Обвинение в убийстве

Гервиц Грегг

С этим человеком опасно связываться – Тим Рэкли, судебный исполнитель, делает свою работу на сто процентов. Но однажды все, во что он верил, разбивается в щепки. Зверски убита его дочь. Судебная система, за принципы которой он боролся, предает его, и Рэкли вынужден беспомощно наблюдать за тем, как убийца выходит на свободу. Устав от собственного бессилия, он оставляет работу, дом, женщину, которую любил, и с головой окунается в водоворот мести, в сумрачный мир между правосудием и законом, попадая в темные коридоры засекреченной организации – «Комитета»…

 

1

Когда Медведь сообщил ему, что Джинни изнасиловали и убили, что ее расчлененное тело нашли в бухте, что потребовалось три пластиковых мешка, чтобы увезти труп с места преступления, и что в данный момент ее останки разложены на столе патологоанатома для дальнейших исследований, первая реакция Тима была неожиданной даже для него самого. Он оцепенел. Он не чувствовал горя: знал по собственному опыту, что горю, чтобы вступить в свои права, нужно время, нужны воспоминания, нужна перспектива. Он ощущал новость как пощечину, как тупую вибрирующую боль от удара по лицу. А еще он чувствовал необъяснимое смущение, хотя кто или что его смутило, сказать не мог. Его рука непроизвольно начала нащупывать «Смит-энд-Вессон», которого дома в 6:37 вечера у него, естественно, не было.

Справа от него упала на колени Дрей. Одной рукой она сжимала дверной косяк, просовывая пальцы между петлями и дверью, словно хотела причинить себе боль. На ее шее под ровным, как лезвие бритвы, краем волос блестели капельки пота.

На секунду все замерло. Тяжелый февральский воздух был напоен дождем. Семь свечей оплывали от сквозняка на покрытом бело-розовой глазурью именинном торте, который Джуди Хартли спрятала в гостиной, чтобы сделать Джинни сюрприз. На вымощенной гравием подъездной дорожке, которую осенью Тим, стоя на четвереньках, сам разровнял совком, ботинки Медведя оставили комки грязи с места преступления. Вид их сводил с ума.

Медведь спросил:

– Может, ты хочешь присесть?

В его глазах Тим видел ту же смесь вины и неловкого сочувствия, которые в подобных ситуациях появлялись у него самого. Тим за это ненавидел Медведя, хотя и понимал, что незаслуженно. Гнев его растаял, оставив ощущение головокружительной пустоты.

Несколько человек в гостиной, уловив смысл того, о чем перешептывались в дверном проеме, почувствовали ужас.

Когда одна из девочек принялась перечислять правила Квиддича из «Гарри Поттера», ее грубо оборвали, а мать другой девочки нагнулась и задула свечи, которые Дрей зажгла, услышав стук в дверь.

– Я думала, что это она. Я только что закончила покрывать глазурью.

Голос Дрей дрогнул. Она согнулась и заплакала. Тим никогда еще не слышал, как она плачет. Где-то в доме одна из одноклассниц Джинни, совершенно сбитая с толку и непонимающая, что происходит, подхватила ее рыдания.

Медведь, хрустя коленками, опустился на корточки, вся его массивная фигура съежилась, а полы форменного пиджака опустились так низко, что казалось, будто это плащ. Желтая выцветшая надпись на нем сообщала, если кому-то это было интересно: «Судебный исполнитель США».

– Дорогая, держись, – сказал он. – Держись.

Огромными ручищами он обхватил ее за плечи – это явно далось ему нелегко – и притянул к себе так, что ее лицо уткнулось ему в грудь. Ее пальцы судорожно сжимали воздух, так что могли бы сломать любой попавший ей под руку предмет.

Медведь сконфуженно поднял голову:

– Вам придется…

Тим протянул руку и погладил жену по голове.

– Я поеду.

Побитый серебристый грузовик Медведя дребезжал, когда его трехфутовые колеса подпрыгивали на колдобинах. Нарастающее чувство ужаса, которое испытывал Тим, было похоже на ощущение человека, наглотавшегося битого стекла.

Мурпарк – двенадцать квадратных миль домов и обсаженных деревьями улиц – располагался в пятидесяти милях к северо-западу от центра Лос-Анджелеса и был известен только тем, что концентрация служителей правопорядка была здесь самой высокой в штате. Он был чем-то вроде загородного клуба для представителей закона, чем-то вроде убежища, куда они возвращались после дежурства и где прятались от преступного города, который изучали и с которым боролись большую часть своего времени, лишь ненадолго проваливаясь в сон. В Мурпарке царила атмосфера телевизионных шоу пятидесятых годов: никаких салонов тату, никаких бомжей, никаких чужаков. Соседями Тима и Дрей по переулку были спецназовец, две семьи агентов ФБР и почтовый инспектор. Кражи со взломом в Мурпарке были делом опасным и бесполезным.

Медведь смотрел прямо перед собой на желтые фонари, бегущие по центру дороги: они неожиданно выплывали из темноты и так же неожиданно в ней растворялись. Он сосредоточился на дороге, радуясь возможности чем-то занять себя.

Тим по одному перебирал оставшиеся вопросы, пытаясь найти такой, который мог бы служить отправной точкой.

– Почему ты… как ты там оказался? Этим случаем должны были заниматься местные власти, а не федеральные.

– В отделении шерифа взяли отпечатки ее руки…

Отпечатки ее руки. Рука. Отдельный орган. Не ее отпечатки. Сквозь одуряющий ужас Тим задался вопросом, в каком именно из трех пластиковых пакетов унесли ее кисть, ее руку, ее туловище… На одном из пальцев Медведя он заметил засохшую грязь.

– …по лицу, наверное, нельзя было установить личность. Господи, Тим, мне так жаль.

Медведь вздохнул так тяжело, что даже сидевший на заднем сиденье Тим ощутил его вздох.

– В общем, Билл Фаулер был в управлении. И опознал труп. – Он замолчал, осознав свой промах, потом сказал по-другому: – Он узнал Джинни. Позвонил мне, потому что знает, как я отношусь к тебе и Дрей.

– Почему он не сообщил ближайшим родственникам? После академии он был первым напарником Дрей. Он только месяц назад приходил к нам на барбекю.

Тим стал говорить громче, в его голосе зазвучали истеричные нотки, и в этом ощущалось отчаянное желание найти виноватого.

Грузовик съехал с дороги и загрохотал вниз по склону так, что они запрыгали на сиденьях.

Тим с трудом выдохнул воздух, пытаясь избавиться от темноты, которая жестоко и методично наполняла его тело со времени разговора на крыльце.

– Я рад, что пришел ты, – его голос казался далеким и выдавал ту борьбу, которую он вел внутри себя, пытаясь обуздать хаос, загнать его в глубь своего сознания. – Улики?

– Четкие отпечатки покрышек, ведущие из бухты. Было довольно грязно. Помощники шерифа этим занимаются. Я не… у меня голова была совсем другим занята. – Щетина на щеках Медведя блестела от засохшего пота, его доброе, со слишком крупными чертами лицо казалось безнадежно усталым.

В июне Тим сфотографировал его с Джинни в Диснейленде, посадив девочку к нему на плечи. Медведь рано осиротел, ни разу не был женат. Рэкли были его суррогатной семьей во всех смыслах этого слова. Тим вместе с Медведем в течение трех лет отлавливал беглых преступников в центре города. Началось это одиннадцать лет назад, когда Тим уволился из рейнджеров. А еще они вместе служили в отряде, приводящем в исполнение приказы об аресте. Этот отряд был ударной силой подразделения: его члены выбили кучу дверей и заметно поубавили двадцатипятитысячную армию преступников, сбежавших из федеральных тюрем и скрывающихся на огромных просторах Лос-Анджелеса, скрутили и отправили обратно в тюрьму всех тех, на кого смогли надеть наручники.

Хотя до пенсии Медведю оставалось еще пятнадцать лет, в последнее время он начал с таким недовольством говорить о дне выхода на заслуженный отдых, как будто тот стремительно приближался. Он даже заочно закончил Школу права Юго-Западной юридической академии Лос-Анджелеса, чтобы было чем заняться после того, как он выйдет в отставку, – правда, два раза завалил выпускной экзамен, но в конце концов выбрался оттуда с дипломом в кармане. Судья Ченс Эндрю, с которым Медведь частенько работал вместе, привел его к присяге в здании Федерального суда в центре Лос-Анджелеса, они с Тимом и Дрей прямо в холле выпили за его успех из одноразовых стаканчиков, и с тех пор лицензия Медведя пылилась в нижнем ящике письменного стола в его кабинете. Он был на девять лет старше Тима, и недавно появившиеся на его лице морщинки выдавали эту разницу в возрасте. У Тима, который пошел в армию в девятнадцать лет, было явное преимущество: он по-юношески легко перенес все невзгоды адаптационного периода и демобилизовался закаленным, но целым и невредимым.

– Отпечатки покрышек, – сказал Тим. – Если этот парень такой рассеянный, что-нибудь обязательно всплывет.

– Да-да, всплывет.

Тим затормозил и свернул на стоянку у едва заметного указателя, надпись на котором гласила: «Окружной морг Вентуры». Он остановил машину перед входом, где стоянка запрещена, швырнул на приборную доску свой значок судебного исполнителя.

Они сидели молча. Тим зажал ладони между коленками.

Медведь выудил из бардачка пинту виски, дважды глотнул, издав булькающий звук, и протянул бутылку Тиму. Тим сделал большой глоток, чувствуя, как виски обжигает горло, прежде чем раствориться в желудке. Он завинтил крышку, потом снова открыл, сделал еще один глоток, потом поставил бутылку на приборную доску, распахнул дверь чуть резче, чем нужно, и через спинку переднего сиденья посмотрел на Медведя.

Сейчас – только сейчас – пришло горе. У Медведя были красные опухшие веки, и Тиму пришло в голову, что он, наверное, по дороге к ним где-нибудь притормозил, посидел в своей машине и поплакал.

На секунду Тиму показалось, что он может окончательно потерять контроль над собой, закричать и, не останавливаясь, орать до бесконечности. Он думал о том, что его ожидает за стеклянными дверьми, и вдруг где-то глубоко внутри (о существовании такой глубины в себе он даже не подозревал) нашел в себе остатки мужества. У него в животе все перевернулось, но он, сделав над собой усилие, сжал зубы.

– Ты готов? – спросил Медведь.

– Нет.

Тим вышел из машины, Медведь двинулся за ним.

Искусственный свет был невыносимо ярким, он отражался от полированной плитки двери и от стальных ящиков с мертвыми телами. В центре комнаты, на столе, накрытый покрывалом голубого больничного оттенка, в ожидании их прихода лежал искалеченный труп.

Патологоанатом, маленький человечек с растрепанными волосами и в круглых очках, еще больше усиливающих сходство с типичным представлением о людях его профессии, нервно теребил висевшую у него на шее маску. Тим пошатнулся, не сводя глаз с голубого покрывала. Тело под ним было неестественно маленьким и непропорциональным. И он почти сразу почувствовал запах. Сквозь резкую смесь запаха металла и дезинфекции пробивался дух земли и еще чего-то отвратительного. У Тима в желудке, словно пытаясь вырваться на свободу, подпрыгнул виски.

Патологоанатом потер руки и спросил предупредительно и с опаской:

– Тимоти Рэкли, отец Вирджинии Рэкли?

– Да.

– Если хотите, э-э, можете пойти в соседнюю комнату, а я подкачу стол к окну, чтобы вы могли ее, э-э, идентифицировать.

– Я хотел бы остаться наедине с телом.

– Дело в том, что экспертиза еще не закончена, так что я не могу…

Тим открыл бумажник и вытащил значок судебного исполнителя. Патологоанатом коротко кивнул и вышел. Люди гораздо больше уважают горе, как, впрочем, и любые другие эмоции, если их носителем становится представитель власти.

Тим повернулся к Медведю:

– Все в порядке, старина.

Медведь несколько секунд вглядывался в лицо Тима. Должно быть, то, что он увидел, успокоило его, потому что он повернулся и вышел, осторожно прикрыв за собой дверь. До Тима донесся едва слышный щелчок.

Перед тем как подойти, Тим внимательно вгляделся в фигуру на столе. Он не знал, какой конец покрывала приподнять. Обычно он имел дело с мешками для трупов, и ему не хотелось отогнуть не тот край покрывала и увидеть больше, чем было необходимо. В силу своей профессии он знал, что от некоторых воспоминаний избавиться невозможно.

Он решил, что патологоанатом, скорее всего, положил Джинни головой к двери, и осторожно потрогал этот край покрывала, на ощупь различив выпуклость носа и впадины глазниц. Тим не знал, вымыли ей лицо или нет, впрочем, он сомневался, что хотел бы этого, а может, предпочел бы увидеть все как есть, чтобы острее почувствовать тот ужас, который она пережила в последние секунды своей жизни.

Он сдернул покрывало и задохнулся, как от удара в солнечное сплетение, но не отвел взгляд, не отошел, не отвернулся. Внутри него яростно билась боль – острая, порождающая ярость; он смотрел на бескровное, разбитое лицо Джинни, пока боль не прошла.

Дрожащей рукой он достал из кармана ручку и этой ручкой убрал изо рта Джинни прядь волос – таких же прямых и светлых, как у Дрей. Эту единственную мелочь он хотел исправить, хотя все ее лицо было в кровоподтеках и ссадинах. Сейчас он бы ни за что до нее не дотронулся, даже если бы захотел. Теперь она уже была уликой.

Единственное, за что он был благодарен судьбе, – что Дрей не придется запомнить Джинни такой.

Он осторожно прикрыл лицо Джинни и вышел. Медведь вскочил с одного из отвратительно зеленых стульев. Подошел патологоанатом, потягивая воду из бумажного стаканчика, который он выудил из автомата в коридоре.

Тим хотел заговорить, но не смог. Когда голос к нему вернулся, он сказал:

– Это она.

 

2

Обратно к Дрей они ехали молча. Пустая бутылка со звоном перекатывалась по приборной доске. Тим нервно прижал ладонь к губам, потом машинально повторил жест.

– Она должна была быть здесь, за углом, у Тесс. Ну, знаешь, такая рыжая, с косичками? Живет в двух кварталах от школы, от нее Джинни уже совсем недалеко до дома. Дрей просила ее зайти туда после школы, чтобы мы могли все приготовить… Чтобы сделать ей сюрприз.

В горле у него возникло рыдание, которое он подавил, сделав над собой усилие.

– Тесс ходит в частную школу. У нас была договоренность с ее мамой. Девочки могли зайти поиграть к ним или к нам, не предупреждая об этом заранее. Никто не волновался за Джинни, никому и в голову не могло прийти, что что-то может случиться. Это Мурпарк, Медведь, – его голос дрогнул, – Мурпарк.

Тим на секунду увидел какой-то просвет между мучительными мыслями. Краткая передышка, во время которой он не чувствовал отчетливой давящей боли, от горького осознания того, что он потерпел фиаско – как отец, как судебный исполнитель, как мужчина: он не смог защитить своего единственного ребенка.

У Медведя зазвонил сотовый. Он ответил – поток слов и цифр, к которому Тим едва прислушивался. Медведь захлопнул крышку телефона и остановился у обочины. Несколько минут Тим сидел, не замечая, что они остановились и что Медведь внимательно смотрит на него. Когда он очнулся, его поразил неожиданно суровый взгляд Медведя. С трудом поборов бессилие, вызванное смертельной усталостью, Тим спросил:

– В чем дело?

– Звонил Фаулер. Они его поймали.

В голове Тима закружился вихрь темных, спутанных в клубок эмоций, крепко приправленных ненавистью.

– Где?

– За Граймс-Кэньон. Примерно в километре отсюда.

– Едем.

– Да там смотреть будет не на что. Только желтая лента ограждения и полный бардак. Мы же не хотим мешать задержанию или затоптать улики на месте преступления. Я подумал, может, я отвезу тебя к Дрей…

– Мы едем.

Медведь взял пустую бутылку, встряхнул ее и положил обратно на приборную доску.

– Я знаю.

Они ехали по длинной, пустынной дороге. Под колесами машины трещал гравий. Дорога, петляя, спускалась в самое сердце маленького каньона. Наконец они увидели покосившийся темный гараж, стоявший в окружении нескольких эвкалиптов среди хозяйственных построек давно сгоревшего дома. Сквозь запачканные окна пробивался один-единственный луч света. Фанера на стенах отошла из-за сырости, дождей и безжалостного времени, дверь начала гнить сразу в нескольких местах. В стороне над зарослями сорняков возвышался белый пикап, тронутый ржавчиной; на его шины и диски колес налипла свежая грязь. Полицейская машина стояла по диагонали на заросшем травой бетонном фундаменте того, что когда-то было домом, и ее фары слегка поблескивали в темноте. Надпись на машине, как и на всех других полицейских машинах района, гласила: «Полиция Мурпарка», хотя все приставы, работавшие с напарником, – как, например, Дрей – служили по контракту и были приписаны к округу Вентура. Рядом была припаркована еще одна машина без опознавательных знаков. Ее фары ярко светились. Без аккомпанемента воющих сирен все происходящее казалось неестественным. Фаулер встретил их у машины. В его зубах была зажата сигарета. Он расстегнул кобуру, потом снова застегнул ее. Детективов на месте преступления не было. Не было ни желтой ленты, натянутой по периметру, ни экспертов-криминалистов.

Тим еще не успел выйти из машины, а Фаулер уже начал рассказывать:

– Гутьерес и Харрисон из отдела убийств нашли отпечатки покрышек на берегу реки. По-моему, это были фирменные заводские шины для «тойоты» 87-го, 88-го и 89-го годов выпуска или для какого-то подобного хлама. Криминалисты нашли на месте преступления отпечатки пальцев… – Тим пошатнулся, и Медведь незаметно поддержал его сзади, – с каплей белой краски. Автомобильной краски. Черт возьми, Гутьерес проверил все «тойоты» в радиусе десяти миль и нашел двадцать семь машин, в точности соответствующих описанию, представляешь? Мы поделили адреса. Этот был третьим. Доказательства весомые. Парень раскололся почти сразу. Таких совпадений просто не бывает, – он выжал из себя короткий смешок, потом побледнел. Его рука опять непроизвольно потянулась к кобуре, он снял пистолет с предохранителя и снова поставил на него.

– Господи, Рэк, мне так жаль. Я просто… Я должен был приехать к тебе, но я хотел поскорее включиться в работу и помочь ребятам найти этого ублюдка.

– Почему место преступления не огорожено? – спросил Тим.

– Мы… ну, он все еще здесь. Он в гараже.

У Тима перехватило дыхание. Его ярость сфокусировалась в одной точке, собралась в клубок, как парашют, который протянули через кольцо для салфетки. Медведь машинально подался вперед, как машина, резко затормозившая на светофоре.

– Но вы ведь уже позвонили в отделение? Сообщили о своей находке?

– Мы позвонили тебе, – Фаулер поддел ногой высохший сорняк. – Знаешь, если бы моя дочка… – он тряхнул головой. – Уж от нас с ребятами он бы живой не ушел.

Он снова снял свою «Беретту» с предохранителя, вынул из кобуры и протянул Тиму.

– За вас с Дрей.

Трое мужчин уставились на пистолет. Несмотря на полную путаницу, царившую у него в голове, Тим неожиданно для самого себя вдруг ясно понял, почему Фаулер позвонил Медведю по сотовому, вместо того чтобы связаться с ним по рации.

Медведь стоял спиной к Фаулеру прямо напротив Тима и смотрел ему в глаза. В каньоне было очень темно, только его глаза блестели во мгле.

– Что ты хочешь сделать, Рэк? – спросил Фаулер. Пальцы Тима на секунду расслабились, потом снова сжались в кулаки. – Как отец? Как представитель закона?

Тим взял пистолет и пошел к гаражу. Медведь и Фаулер не двинулись с места. Через покореженную дверь он услышал звуки, доносившиеся из-за двери, и приглушенные голоса.

Он постучал, чувствуя, как шероховатое дерево царапает кожу.

– Подождите, – голос принадлежал Маку, напарнику Фаулера, еще одному коллеге Дрей по службе. Послышался какой-то шум.

– Отойдите!

Дверь подпрыгнула и со скрипом распахнулась. Мак посторонился, пропуская Тима; для такого крепкого парня подобный жест выглядел весьма театрально. Тим увидел Гутьереса и Харрисона. Они стояли с двух сторон от тощего мужчины, который сидел на изодранном диване. Теперь Тим вспомнил этих детективов. Местные ребята, Дрей работала с ними, когда они еще были патрульными в Мурпарке. В отделе убийств они явно были приписаны к определенной территории, поскольку хорошо знали этот район.

Тим скользнул взглядом по сторонам и увидел гору каких-то тряпок, пропитанных кровью, грязные трусики, явно принадлежавшие какой-нибудь маленькой девочке, – ими была заткнута щель в дальней стене гаража, погнутую ножовку, у которой зубцы затупились от частого использования. Он постарался не задерживать внимание на этих предметах; все это просто не укладывалось в голове.

Тим шагнул вперед, и его ботинки заскользили по закапанному маслом бетону. Мужчина был чисто выбрит, на подбородке виднелись порезы от бритвы. Он сидел сгорбившись, упираясь локтями в коленки, вытянув перед собой руки в наручниках. На его ботинках засохла грязь – такая, как у Медведя. Увидев Тима, детективы отошли в сторону, одергивая свои шерстяные костюмы.

Из-за плеча Тима раздался низкий голос Мака:

– Знакомься, это Роджер Кинделл.

– Видишь его, ты, урод? – сказал Гутьерес. – Это отец той маленькой девочки.

Взгляд мужчины, устремленный на Тима, был абсолютно пустым: в нем не было ни осознания содеянного, ни угрызений совести.

Тим медленно двинулся вперед и остановился лишь тогда, когда его тень упала на лицо Кинделла, заслонив тусклый свет от единственной лампочки, торчавшей под потолком. Кинделл провел языком по губам, потом уткнулся лицом в ладони, обхватив пальцами голову. Он говорил небрежно, растягивая слова и делая упор на гласные в конце слов.

– Я уже сказал вам, что это я. Оставьте меня в покое.

Тим почувствовал, как глухой стук сердца отдается у него в ушах и в горле, но сумел сдержать ярость.

Кинделл не отнимал ладони от лица. Под ногтями у него черными дугами запеклась кровь.

Харрисон хотел заставить его открыть лицо:

– Посмотри на него, я сказал, посмотри на него!

Никакой реакции. Детектив с быстротой молнии набросился на Кинделла, вцепился руками ему в горло и в щеки, а коленом уперся в живот, наклонив его голову назад, чтобы Тим мог видеть его глаза. У Кинделла раздувались ноздри, а во взгляде сквозил вызов.

Гутьерес повернулся к Тиму:

– У меня есть ствол.

Тим взглянул на лодыжку детектива, где оттопыривалась брючина. Это наверняка был пистолет, на котором уже висело убийство, его можно было оставить на месте преступления, вложить в руку мертвому Кинделлу.

Харрисон отпустил Кинделла, толкнув его так, что голова у того свесилась на бок, и сказал Тиму:

– Делай то, что должен.

Мак изо всех сил делал вид, что стоит на страже у широко распахнутой двери гаража. Он вертел головой туда-сюда и пристально вглядывался во тьму, хотя Медведь и Фаулер стояли меньше чем в двадцати ярдах от него и им прекрасно была видна дорога.

Тим бросил взгляд на Гутьереса:

– Оставь нас.

– Ладно, брат, – сказал тот. Он замешкался возле Тима и незаметно сунул ему в руку ключи от наручников: – Мы уже обыскали эту скотину. Только смотри, не оставь на нем синяков или чего-нибудь вроде этого.

Мак сжал плечо Тима, потом вслед за двумя детективами вышел из гаража. Тим протянул руку, схватился за висящую на двери веревку и потянул. Дверь снова скрипнула и со стуком захлопнулась. Кинделл и глазом не моргнул. Он был абсолютно спокоен.

– Ты убил мою дочь? – вопрос слетел с губ Тима прежде, чем он об этом подумал.

В лампочке под потолком раздался какой-то странный гудящий звук. Воздух вокруг Тима сгустился – сырой, с легкой примесью запаха растворителя для краски.

Кинделл вновь посмотрел Тиму в лицо. У него были правильные черты лица и невероятно плоский, вытянутый лоб. Сложенные руки лежали на коленях.

– Ты убил мою дочь? – опять спросил Тим.

После глубокомысленной паузы Кинделл кивнул.

Тим подождал, пока выровняется дыхание.

– Почему?

Ленивые, тягучие интонации, как будто слова звучали в записи в замедленном режиме:

– Потому что она была такая красивая.

Тим снял пистолет с предохранителя. Кинделл издал сдавленное рыдание, из его глаз потекли слезы.

Тим поднял пистолет. Его руки тряслись от ярости, и ему понадобилась пара секунд, чтобы направить дуло в лоб Кинделлу.

Медведь облокотился о свой грузовичок, скрестив на груди мускулистые руки и глядя на четверых мужчин.

– Семью судебного исполнителя лучше не трогать, – сказал Гутьерес, с уважением кивнув Медведю.

Медведь никак не прореагировал на этот кивок.

Фаулер добавил:

– Они совсем распустились. Им на все наплевать.

– Точно. Ничего святого, – поддакнул Гутьерес.

– Как тот парень, который пронес бомбу с нервно-паралитическим газом в детский сад. Иезекииль, или Джедедиа, или как там его.

Харрисон покачал головой.

– Мир окончательно спятил. Окончательно.

– Как Дрей? – спросил Мак. – Она в порядке?

– Она сильная, – отозвался Медведь.

Гутьерес снова вмешался:

– Ей полегчает, когда Рэк принесет ей эту весточку.

– Ты хорошо знаешь Тима? – спросил Медведь.

Детектив замялся:

– Я о нем наслышан.

– Почему бы тебе не называть его по имени, а Рэком он пусть будет для тех, кто его действительно знает?

– Эй, Джовальски, ладно тебе. Тито не имел в виду ничего плохого. Мы же все на одной стороне.

– Разве? – сказал Медведь.

Они молча ждали, то и дело поглядывая на закрытую дверь гаража и ожидая выстрела. Стрекотание сверчков наполняло воздух и било по нервам.

Мак вытер лоб тыльной стороной ладони, хотя ночь была прохладной.

– Интересно, что он там делает.

– Он не станет его убивать, – сказал Медведь.

Все повернулись к Медведю и в изумлении уставились на него. На лице у Фаулера застыла неприятная ухмылка:

– Ты думаешь?

Медведь смущенно поерзал, потом скрестил руки на груди, словно для того, чтобы утвердиться в этой мысли.

– Почему это не будет? – поинтересовался Гутьерес.

Медведь окинул его взглядом, полным откровенного презрения:

– Ну, например, потому, что не захочет всю оставшуюся жизнь быть под колпаком у таких болванов, как вы.

Гутьерес начал было что-то говорить, но, взглянув на сложенные руки Медведя, закрыл рот. Сверчки продолжали пронзительно стрекотать. Мужчины изо всех сил старались не смотреть друг другу в глаза.

– Ладно, черт. Пойду приведу его.

Медведь выпрямился и отошел от своего грузовика. По сравнению с ним даже Мак казался низкого роста. Медведь сделал шаг к гаражу, потом вдруг остановился. Он опустил голову и уставился в грязь под ногами, застыв на одном месте и не двигаясь ни вперед, ни назад.

Тим стоял, не шевелясь, приставив пистолет к голове Кинделла, и был похож на фигурку стрелка, вырезанную из стали. Через несколько секунд «Беретта» начала подрагивать в его руке, глаза заволокло влажной пеленой, и он судорожно вздохнул. Неожиданно для самого себя Тим понял, что не станет убивать Кинделла. Его мысли, потеряв направление, вновь вернулись к дочери, и его вдруг охватила такая всепоглощающая, такая оглушительная печаль, что, казалось, сердце не сможет ее вместить. Печаль явилась неведомо откуда, яростная и сильная; он никогда в жизни еще не сталкивался ни с чем подобным. Он опустил пистолет, согнулся, упершись кулаками в бедра, стал ждать, пока она хоть немного утихнет.

Потом понял, что все еще дышит, и спросил:

– Ты был один?

Кинделл качнул головой: вверх, вниз, вверх.

– Ты просто решил… решил убить ее?

Кинделл нервно моргнул и скованными наручниками кистями закрыл лицо – жест, сильно походивший на движение белки, умывающейся передними лапками.

– Я не должен был ее убивать.

Тим резко выпрямился.

– Что значит «не должен был»?

Молчание.

– С тобой был кто-то еще?

– Он не… – Кинделл замолчал, прикрыв глаза.

– Кто это он? Он не что? Тебе кто-то помог убить мою девочку?

Голос Тима дрожал от ярости и отчаяния:

– Отвечай, черт возьми. Отвечай!

Кинделл не реагировал на вопросы Тима. С закрытыми глазами он был похож на мертвеца.

Дверь с грохотом распахнулась, и поток света выплеснулся на заросшую сорняками землю. Тим толкнул Кинделла в спину, и тот вылетел из гаража. Его руки теперь были скованы наручниками за спиной. Тим быстро нагнал его, дернул цепь, соединявшую наручники, и натянул ее так, что руки Кинделла скрестились. Тот сморщился от боли, но не вскрикнул.

Медведь и остальные молча смотрели на них. Когда Тим подошел совсем близко, Кинделл споткнулся и упал, сильно ударившись о землю. Он издал какой-то лающий звук и скорчился, пытаясь подняться:

– Скотина. Сволочь поганая.

– Придержи язык, – сказал Тим. – Сейчас я твой самый лучший друг.

Медведь со свистом выдохнул воздух и раздул щеки.

– Можно тебя на минутку? – спросил Фаулер с непроницаемым выражением лица.

Тим кивнул и отошел от Медведя и Мака на несколько шагов.

– Он же ублюдок, – прошипел Фаулер.

– Я с этим не спорю.

Фаулер сплюнул прямо в траву.

– Ты что, позволишь таким выродкам спокойно разгуливать по нашему городу?

Тим смотрел ему в глаза до тех пор, пока Фаулер не отвернулся.

– Какого черта, Рэкли? Мы пытались тебе помочь.

Гутьерес большим и указательным пальцами пригладил усы.

– Этот парень убил твою дочь. Неужели ты не хочешь отомстить?

– Я не суд присяжных.

– Бьюсь об заклад, Дрей бы с тобой не согласилась.

– Наверное, ты прав.

– Присяжных можно купить, – сказал Фаулер. – Я не доверяю судам.

– Тогда переезжай в Сьерра-Леоне.

– Послушай, Рэкли…

– Нет, это ты послушай. Здесь идет расследование, которому ты, черт тебя дери, мог запросто помешать своим дурацким желанием со всем разобраться без шума и пыли.

Харрисон пробормотал:

– Но ведь все ясно как Божий день. Никаких сомнений быть не может.

– Он был не один.

Гутьерес процедил сквозь сжатые зубы:

– Это еще что за черт?

– Здесь замешан кто-то еще.

– Он нам ничего не сказал.

– Ну, значит, вы исчерпали запас своих детективных штучек.

Медведь подошел к ним, оставив Кинделла с Маком. Его ботинки еле слышно поскрипывали. Он встал рядом с Тимом, бросив хмурый взгляд на остальных.

– Все в порядке?

– Твой друг пытается запутать дело, в котором нет ничего сложного. – Гутерес взглянул на Тима. – Он слишком эмоционален.

– Откуда ты знаешь, что в деле замешан кто-то еще? – Гутьерес кивнул на Кинделла, все еще лежавшего ничком на земле. – Что он тебе сказал?

– Ничего определенного.

– Ничего определенного, – повторил Харрисон. – Интуиция, да?

Голос Медведя прозвучал так низко, что Тим почувствовал, как он отдается у него в костях:

– Лучше бы ты попридержал свой поганый язык после всего, что ему сегодня пришлось пережить.

Ухмылка мгновенно исчезла с лица Харрисона.

– Мы не убиваем людей без суда. – Тим оглядел троих мужчин. – Вызывайте экспертов. Начинайте расследование. Собирайте улики.

Фаулер качал головой:

– Это просто бред какой-то. Кинделл слышал, о чем мы говорим, и выдумал эту историю.

Гутьерес примирительно махнул рукой:

– Хорошо. Будем действовать по обычной схеме.

– Тебя здесь не было, – сказал Харрисон. – Мы будем придерживаться этой версии событий, что бы ни случилось.

Медведь кашлянул, показывая, как все это ему противно. Они пошли обратно к машинам. Воздух был таким холодным, что изо рта шел пар.

– Тебе повезло, сволочь, в рубашке родился, – сказал Гутьерес Кинделлу, когда тот поднялся на ноги. Затем резко ткнул его в плечо: – Слышишь меня? Я сказал, тебе повезло, сволочь.

– Оставь меня в покое.

Медведь обошел свой грузовик, вскарабкался на водительское место и включил зажигание.

Мак прочистил горло:

– Тим, мне так жаль. Передай Дрей мои соболезнования. Мне действительно жаль.

– Спасибо, Мак. Передам.

Он забрался в грузовик, и они уехали, оставив позади четырех детективов и Кинделла; их силуэты высветились в феерических синих вспышках, а потом погрузились в темноту.

 

3

Медведь прижался к обочине, и Тим уже было хотел выйти из машины, но тот сжал его плечо.

– Я должен был остановить тебя. Должен был вмешаться. Ты был не в том состоянии, когда можно принимать решения.

Он стиснул руками руль.

– Тебе не в чем себя винить, – сказал Тим.

– Я обязан был сделать хоть что-нибудь, а не стоять столбом в то время, как мой напарник убивает какого-то негодяя, пылая справедливым гневом. Ты судебный исполнитель, а не какой-то безмозглый районный полицейский.

– Ребята просто погорячились.

Медведь изо всех сил стукнул ладонями по рулю – редкое для него проявление агрессии…

– Тупые мерзавцы. – Его щеки были мокрыми от слез. – Тупые, тупые мерзавцы. Они не должны были тебя в это втягивать. Они не должны были ставить расследование под угрозу. Неизвестно, что эти идиоты натворили до того, как мы туда приехали, пока охраняли место преступления. Они не искали сообщников, не пытались восстановить картину происшедшего и найти улики. Вряд ли они пытались расставить точки над «i», чтобы прокуратуре легче было выстраивать обвинение. Вряд ли вообще готовились к судебному разбирательству.

– Теперь им придется делать все по закону, после того как мы там побывали.

– Прекрасно. Мало того, что успешное завершение дела накрепко связано с их профессионализмом – или полным его отсутствием, так теперь еще и мы от этого зависим.

Медведь встряхнулся, как собака, только что выбравшаяся из воды:

– Извини. Прости меня. У тебя хватает забот.

Тим выдавил из себя слабую улыбку:

– Пойду-ка посмотрю, как там моя тупая жена, которая служит в местной полиции.

– Черт, я не это имел в виду.

Тим рассмеялся, и через пару секунд Медведь последовал его примеру, хотя оба вытирали слезы, выступившие на глазах от невыносимой боли.

– Хочешь, я… Можно мне войти?

– Нет. Не сейчас.

Машина Медведя все еще стояла у обочины, когда Тим закрыл за собой парадную дверь. Дом был темным и пустым. Тим оставил Дрей с двумя подругами, но когда жена бывала чем-нибудь расстроена, она всегда предпочитала одиночество.

Он прошел через маленькую гостиную в кухню. Все то время, что они прожили в этом доме, Тим неустанно трудился, пытаясь усовершенствовать его внутреннее пространство. Он заменил паркетом ковровое покрытие в коридорах и спальне, снял хрустальные люстры и сделал встроенные в потолок светильники, от которых исходил приятный мягкий свет.

На столе стоял именинный торт Джинни – неразрезанный, с покрытой глазурью верхушкой. Дрей настояла на том, чтобы самой испечь торт, хотя почти не умела готовить. Торт вышел неровным, кривобоким, и видно было, что глазурь наносили несколько раз в тщетных попытках поправить дело. Джуди Хартли – ближайшая соседка, дети которой уже выросли и только что покинули родительский кров, предложила Дрей помочь с тортом, но та отказалась. Она взяла на работе отгул, как делала каждый год в день рождения Джинни, и полная решимости и упорства корпела над кулинарными книгами, которые одолжила у соседей, вынимала из духовки торт за тортом, пока не получился такой, который она сочла приемлемым.

Дрей на кухне не оказалось, хотя дверца шкафа, где хранилось спиртное, была открыта. В шкафу не хватало коллекционной бутылки водки.

Тим, стараясь не шуметь, прошел по коридору к спальне. Аккуратно заправленная кровать была пуста. Он посмотрел в ванной – тоже никого. Тогда он заглянул в комнату Джинни. Дрей сидела в темноте, в ногах у нее стояла бутылка, и мерцающий отблеск света падал на ее лицо. На ковре перед ней лежали сотовый телефон и карманный компьютер. Их дисплеи все еще светились.

Ее лицо казалось крайне изможденным и осунувшимся от горя. Три года назад она засекла пятнадцатилетнего подростка, убегавшего из офиса в Вентуре с кучей портативных компьютеров в руках. Он пытался отстреливаться, и Дрей всадила в него две пули. Но когда она в тот день пришла домой, выражение лица у нее было не такое страшное, как сейчас.

Тим закрыл за собой дверь и сел возле Дрей. Он взял жену за руку; рука была потной и горячей. Дрей не подняла голову, но сжала его пальцы, как будто только и ждала прикосновения.

Тим уставился на кровать Джинни, стоявшую среди россыпи желтых и розовых цветов, едва различимых на обоях.

Он подумал о последних минутах жизни дочери и о том, где мог быть в это время. Он клал свой пистолет в сейф для хранения оружия, когда ее схватили на улице. Ехал в магазин за розовыми свечками, когда началось расчленение.

То, что он не мог представить лицо сообщника Кинделла, было дополнительной пыткой. Еще одна насмешка над его воображаемой способностью контролировать свой мир. От одной мысли о том, что в расчленении участвовали двое, Тима окатывала волна удушливого отвращения. Двое мужчин, расчленяющих ребенка. Он представил себе унылую физиономию Кинделла и задумался о том, отведено ли в аду специальное место для убийц детей. Он немного потешил себя, представляя муки, которые их там ожидают. Тим никогда не был особо религиозен, но эти мысли вдруг возникли из глубин его сознания, скрытых от света разума.

Голос Дрей, спокойный, но хриплый от слез, выдернул его из мрачных раздумий:

– Я была одна весь вечер… сидела с Триной, и Джоан, и чертовой Джуди Хартли… развозила других детей по домам… ждала подтверждения идентификации личности, звонила нашим родственникам, чтобы им не пришлось услышать об этом из… или прочитать в…

Она медленно подняла голову; челка упала ей на глаза. Она сделала еще один глоток из бутылки.

– Фаулер звонил.

– Дрей…

– Почему ты не приехал ко мне?

Он и не подозревал, что в его душе, до краев полной горя, еще осталось место для других чувств, но стыд вдруг нахлынул на него горячей волной.

– Прости.

Чувство разверзшейся между ними пропасти болью отозвалось у него в животе. Он вспомнил, как они полюбили друг друга – поразительно быстро. У обоих было тяжелое детство с чередой горьких разочарований и жестоких уроков, которое полностью отбило у них охоту полагаться на кого бы то ни было. И вот вопреки всему они оказались словно привязаны друг к другу. Они просиживали ночи напролет, разговаривая и обнимаясь; спешили через весь город, чтобы вместе пообедать, потому что они не могли дожить до вечера, ни разу не прикоснувшись друг к другу. Каждая деталь первых месяцев их знакомства с поразительной ясностью высветилась в его памяти – как он в машине держал руль и переключал скорость левой рукой, чтобы правой все время держать ее за руку; тихий звук, который она издавала, когда улыбалась, – будто вот-вот рассмеется от души. Как у нее болели щеки, когда она краснела, услышав комплимент в свой адрес (она говорила, что ощущение похоже на уколы сотни иголок), и ей приходилось с улыбкой на лице массировать щеки кончиками пальцев, пока он в конце концов не начал делать это сам. Как на прошлой неделе он вытащил ее на медленный танец, когда в ночном эфире замурлыкал Элвис; Джинни сказала, что ее тошнит, и ушла в свою комнату.

А сейчас он был в этой комнате с женой и с трудом ощущал ее присутствие сквозь темноту, пропитанную слезами и болью.

Он попытался найти какие-то слова, чтобы восстановить связь между ними:

– Мне позвонили. Мы были всего в трех милях оттуда. Я должен был поехать посмотреть.

– Ты поехал.

Он глубоко вздохнул:

– И он признался.

Она пыталась смягчить тон, но он почувствовал звучавшее в нем раздражение.

– Тим, ты отец жертвы. Тебя незаконно вызвали на место преступления, чтобы ты отомстил за свою дочь, убил этого человека. Объясни мне, как может нам помочь тот факт, что он признался?

Она с глухим стуком опустила бутылку на пол.

– Он схватил нашу дочь и изнасиловал ее. Разодрал ее на куски. А ты пошел к нему, рискуя затоптать улики на месте преступления и поставить под угрозу законность задержания этого подонка, а потом просто отпустил его!

– Я думаю, у него был сообщник.

Ее брови поползли вверх:

– Фаулер ничего об этом не говорил.

– Кинделл сказал, что он не должен был ее убивать, как будто у него с кем-то была предварительная договоренность, какой-то план.

– Он мог просто иметь в виду, что он не собирался ее убивать. Или что он знает, что это противозаконно.

– Может быть. Но потом он начал ссылаться еще на кого-то, сказал: «он», но быстро спохватился и замолчал.

– Так почему Гутьерес и Харрисон не работают над этим?

– Наверное они ничего об этом не знали.

– А сейчас они занимаются этим?

– Надеюсь, что так, это в их интересах.

Дрей вытерла слезы на щеках рукавом водолазки, который натянула на ладонь, как маленькая девочка:

– Значит, место преступления затоптано, и теперь еще оказалось, что убийца мог действовать не один.

– Что-то вроде того.

– Ты даже не злишься.

– Я злюсь, но злость в данном случае бесполезна.

– А что не бесполезно?

– Я пытаюсь понять.

Он не смотрел на нее, но слышал, как она еще раз приложилась к бутылке.

– Ты должен был выдержать давление, ты должен был расставить приоритеты. Ты должен был знать, что тебе нельзя идти туда, Тимми.

– Не называй меня Тимми.

Тим открыл дверь и вышел. Голос Дрей нагнал его в холодном коридоре:

– Как ты можешь быть таким спокойным? Как будто она просто очередная жертва, кто-то, с кем ты даже не был знаком!

Тим остановился в коридоре и какое-то время стоял спиной к открытой двери, потом повернулся и вошел обратно в комнату. Дрей прижимала ладонь ко рту.

Он провел языком по зубам, ожидая, когда дыхание в груди выровняется. Когда он заговорил, его голос звучал тихо, едва слышно:

– Я понимаю, как ты расстроена, как разбита. Я тоже расстроен. Но не смей, черт возьми, слышишь, не смей так говорить!

Дрэй опустила руку, в ее глазах сквозила боль.

– Прости, – сказала она.

Он кивнул и снова вышел.

В спальне Тим набрал код на дверце сейфа с оружием, открыл ее, потом вынул пистолет серии 226, изготовленный специально для полицейских, свой любимый 357-й «Смит-энд-Вессон», здоровенный «Ругер» и две коробки патронов по пятьдесят штук в каждой – девятимиллиметровых и сорок четвертого калибра.

Он вошел в комнату Джинни и обнаружил Дрей в той же позе. Она даже не пошевелилась.

– Мне так жаль, – повторила она.

Он опустился рядом с ней на пол, положил руки к ней на колени и поцеловал в лоб. Лоб был влажный.

– Ничего. Как там говорят про бревно и соринку?

Ее губы сморщились в улыбке:

– В своем глазу бревна не видит, в чужом и соринку найдет.

– Что-то вроде того.

– Тебе нужно пойти пострелять.

Он кивнул:

– Пойдешь со мной?

– Мне нужно еще немного посидеть здесь, в темноте.

Он придвинулся к ней, чтобы снова поцеловать ее в лоб, но она откинула голову назад и поймала его губы своими. Поцелуй был горячий, сухой, пахнущий водкой. Если бы он только мог забраться в ее поцелуй и остаться в нем навсегда.

В гараже стоял серебряный «БМВ» Тима, конфискованный в соответствии с Государственной программой конфискации имущества, и его верстак. Тим бросил свое добро в багажник, дал задний ход и вывел машину из гаража. Он доехал до окраины города, потом свернул на грязное шоссе и проехал по нему еще несколько сотен метров.

Тим припарковал машину на ровном участке грязи и оставил фары включенными, направив их свет вниз – туда, где между двух столбов был протянут кабель. Он вынул связку мишеней – это были разноцветные картонные освежители воздуха, которые вешают в машине, – и закрепил их на кабеле. Потом сел в грязь и зарядил револьверы. В барабаны село по шесть пуль.

Тиму было удобнее целиться левым глазом, хотя он был правшой и носил кобуру на правом бедре. Заплечная кобура в их работе не поощрялась, так как перекрещенный ремень представлял опасность на огневой линии. Тим предпочитал кобуру на бедре: на то, чтобы вытащить кобуру из-под мышки, уходило слишком много времени. Про такую кобуру не зря говорили, что она после себя оставляет вдов. Он начал с пулемета, пристреливаясь на расстоянии в несколько метров, чтобы разогреться. Потом начал отходить все дальше и дальше.

Тим стрелял с поразительной точностью. Стрельбе он научился на специальных тренировках, отточил мастерство в центре подготовки полицейских. Курс включал в себя стрельбу по неожиданно возникающим мишеням, которые нужно было простреливать боевыми патронами сквозь сумятицу мелькающих огней, орущей музыки и диких криков. Обстановка была столь ирреальной, что взрослые мужчины выходили оттуда в слезах.

В морозном воздухе февраля изо рта шел пар, а Тим все стрелял и стрелял. Когда закончились девятимиллиметровые пули, он перешел к 357-му «Смит-энд-Вессону».

Он стоял, наклонившись вперед, расставив ноги на ширину плеч и выставив вперед левую. Пейзаж соответствовал его настроению – бесплодная полоса камней и грязи. Два расплывчатых конуса света от фар пробивались сквозь ночь – крошечные огоньки света в бескрайней темной вселенной. Лишь картонные мишени отражали свет – белые прямоугольники, раскачивающиеся, как фрукты на дереве.

Тим резко опустил правую руку и схватил револьвер. Как только дуло освободилось от кожаной кобуры, он резко выбросил руку вперед, а его левая рука уже была на подходе, в ту же секунду сцепившись с правой в месте ее соприкосновения с прикладом. Он выровнял прицел, и курок лег точно посередине кончика указательного пальца правой руки так, чтобы мог легко перемещаться вверх-вниз, вправо-влево. Тим быстро и ровно надавил на самовзводный курок, револьвер кашлянул, и на лицевой стороне одного из квадратиков освежителя воздуха появилась дыра. Он быстро выстрелил еще пять раз подряд, почти мгновенно выравнивая прицел после каждого выстрела. Дуло револьвера все еще дымилось, когда он большим пальцем подвинул рычаг, освобождая хорошо смазанный барабан, левой рукой нащупал в закрепленной на поясе сумке обойму, а правой отвел револьвер назад, при этом стреляные гильзы градом посыпались в грязь. Плавным движением Тим наклонил револьвер вниз. Шесть новых пуль аккуратно скользнули на место. Он сделал еще шесть заходов, изрешетив освежители воздуха так, что они стали похожи на швейцарский сыр.

Ни о чем не думая, он вновь и вновь повторял доведенную до автоматизма процедуру, рассеивая свой гнев, выплескивая его наружу с каждым точным попаданием. Ярость медленно оставляла его, как стекающая из раковины вода; когда она наконец ушла, он попытался так же выплеснуть оставшееся горе, но понял, что не может. Он перешел от стрельбы с места к отработке стрельбы с поворотом в сторону и стрелял до тех пор, пока у него не заболели запястья и не начали гореть ладони, а потом зарядил «Ругер» длинными тонкими патронами сорок четвертого калибра и стрелял, пока его большой палец не начал кровить.

Он вернулся домой чуть позже двенадцати. Дом был пуст. Единственным следом Дрей была бутылка, причем водки в ней заметно поубавилось.

Тим проехал шесть кварталов до «Маклейна» – не самого лучшего ирландского паба, которым владел отец Мака, и припарковался на стоянке. Кроме нескольких зевак и кучки полицейских возле бильярдных столов в глубине зала, в пабе никого не было. Над полками с разнокалиберными бутылками – антикварный полицейский жезл. Типичный фараонский набор. Бармен, этакий дэнди в накрахмаленной рубашке с манжетами, сосредоточенно вытирал бокалы.

– Извини, друг, мы закрыты.

Тим проигнорировал его слова и прошел в глубь зала к группе мужчин в черном. Мак, Фаулер, Гутьерес, Харрисон и еще человек пять. Дрей стояла возле них, согнувшись, рука вытянута вперед, указательный палец кого-то в чем-то обличает. По какой-то неведомой причине она надела форму, хотя полицейская этика запрещала пить в форменной одежде.

– …посмел поставить моего мужа в такое положение… по крайней мере, ты мог бы оказать любезность мне, своей коллеге, и хотя бы позвонить.

– Мы думали, он справится, – сказал Фаулер.

– Потому что он мужчина?

– Нет, потому что… ну, из-за военной службы.

– Из-за военной службы? А, ну да. Ты хочешь сказать, что у него нет чувств!

Она развернулась, покачиваясь от спиртного, чтобы видеть их глаза.

– Что вы нарыли по сообщникам?

Гутьерес – он стоял к ней ближе всех – вытянул руки в успокаивающем жесте, как политик, маскирующий снисхождение под добродушное желание ободрить электорат:

– Мы работаем над этим. В отличие от твоего мужа мы не думаем, что это такая уж серьезная зацепка.

Фаулер первым заметил приближение Тима, потом его увидели и все остальные – все, кроме Дрей.

– Знаешь, что я тебе скажу? – Дрей нечетко выговаривала слова, – Ты можешь сколько угодно смешивать меня с дерьмом, но если скажешь еще хоть слово про моего мужа, я тебе все зубы пересчитаю.

Бармен вышел из-за стойки и пошел за Тимом, но Мак жестом отозвал его.

– Все в порядке, Денни. Он свой.

– Свой ли? – тихо сказал Гутьерес.

Тим обратился к жене:

– Пошли, Дрей. Я отвезу тебя домой.

Дрей наконец заметила его, сделала шаг и, потеряв равновесие, резко села. Мак поддержал ее за спину; его рука лежала у нее на плече. Остальные окружили их со всех сторон.

Свободной рукой Мак примирительно взмахнул:

– Эй, Тим! Ладно, без обид. Мы подумали, что ей хорошо бы сейчас куда-нибудь выйти, учитывая, что…

– Заткнись, Мак, – Тим не сводил глаз с Дрей. Она опустила лицо в сложенные ладони. Тим нагнулся, и уголки его губ опустились: – Андреа, пожалуйста, пойдем.

Она попыталась встать, но смогла только тяжело облокотиться на стол.

Фаулер взял пустой бокал, поднес его к глазам, как микроскоп, и сквозь него стал разглядывать Тима.

– В следующий раз, когда кто-нибудь будет подставляться ради тебя, отнесись к этому поуважительнее, – у него заплетался язык. – Мы с Тито подставлялись ради тебя, друг.

Мак поднялся. Он шикарно выглядел, не прилагая к этому никаких усилий. Его волосы были взъерошены ровно настолько, насколько нужно, щеки покрыты короткой щетиной. Тиму приходилось прикладывать неизмеримо больше усилий, чтобы поддерживать свою внешность в подобающем виде.

– Послушайте, ребята, у нас у всех был трудный день, – сказал Мак. – Давайте успокоимся.

– Да, давайте не будем донимать нашего героя, – сказал Харрисон.

Гутьерес хмыкнул. Тим перевел на него взгляд. Ободренный взглядами присутствующих и видом стоящих перед ним пустых бокалов, Гутьерес с наглостью уставился на Тима:

– Понял намек, парень? С твоей женой все будет в порядке. Мы о ней позаботимся.

Тим повернулся и пошел к двери. За его спиной раздался шепот:

– …конечно, уйти легче всего…

– …пусть катится…

Тим дошел до двери и закрыл ее на задвижку. Раздался громкий щелчок. В баре наступила полная тишина. Он прошел обратно через весь зал; несколько остававшихся там изрядно подвыпивших посетителей глазели ему вслед.

Он дошел до группки полицейских и встал к ним спиной, повернувшись к стойке бара. Вынул кобуру со «Смит-энд-Вессоном» и положил ее на стойку. За ней последовал бумажник, в котором лежал значок. Пиджак он аккуратно повесил на стул с высокой спинкой и закатал рукава.

Когда он повернулся к полицейским, они уже немного поостыли. Он подошел к Гутьересу:

– Вставай.

Гутьерес откинулся на стуле, пытаясь выглядеть жестким и невозмутимым, хотя ни то ни другое ему не удалось. Тим ждал. Никто не произносил ни слова. Наконец Гутьерес отвел взгляд.

Тим снова надел пиджак, взял пистолет и значок. Он сделал шаг к столу, но Дрей уже поднялась к нему навстречу и тяжело навалилась на него.

Тим обнял ее за талию и повел к двери.

Он раздел ее, как ребенка. Стоя на четвереньках, стянул с нее ботинки. Когда он укрыл ее простыней, она откинула ее, вся мокрая от пота. Он поцеловал ее влажный лоб. Ее голос дрогнул:

– Как он выглядит?

Тим сказал ей.

Потом вытер катившиеся по ее щекам слезинки.

– Расскажи мне, что случилось. Там. Каждую деталь.

Он рассказал, постоянно вытирая ее щеки, с трудом сдерживая собственные слезы.

– Жаль, что ты его не убил.

– Тогда мы никогда не узнали бы правду.

– Но он был бы мертв. Стерт с лица Земли. Уничтожен.

Дрей взяла его за руку и сжала ее обеими руками. Слезы катились по щекам и капали на подушку:

– Я зла. Так зла! На все. На всех.

У него перехватило дыхание.

– Ты ляжешь спать? – спросила она.

– Вряд ли.

Дрей на секунду отключилась, потом открыла глаза:

– Я тоже не собираюсь.

– Пойду посмотрю телевизор. Не хочу ворочаться и мешать тебе. – Тим нежно убрал прядь волос, которая лезла ей в глаза. – Хоть один из нас должен немного поспать.

Она кивнула:

– Хорошо.

Он лежал на диване в гостиной, как в гробу: полностью одетый, скрестив на груди руки. Смотрел в потолок, пытаясь постигнуть новую реальность своей жизни. Он не мог отключиться от мысли о том, сколь огромной была его потеря.

Показывали развлекательную программу, и он слышал механический смех, исходивший от телевизора. «Смех все еще существует, – думал он. – Я должен об этом помнить, я могу просто включить эту маленькую коробку и услышу смех».

Около трех часов утра Дрей разбудила его, карабкаясь к нему на диван, стягивая покрывало. Она взгромоздилась на него и зарылась лицом ему в шею.

– Тимоти Рэкли, – сказала она мягким сонным голосом.

Он нежно погладил ее волосы. Они уснули, слившись в беспокойном объятии.

 

4

Тим открыл глаза и ощутил ужас прежде, чем смог вспомнить причину. Он сел на диване. Дрей была на кухне, оттуда раздавался шум.

Он не просто вспомнил, он заново пережил. Несколько минут сидел на диване, парализованный горем и не способный ни на одно движение. Тим сосредоточился на дыхании. Если он сможет три раза вдохнуть, значит, может вдохнуть и еще три раза, и жизнь будет идти отрезками по три вдоха-выдоха.

В конце концов Тим собрал волю в кулак и нашел в себе силы встать. В свете дня смерть дочери стала реальностью. Смерть жила в доме вместе с ними в пыли на полу, в пустоте потолков, в тихих безответных звуках его шагов мимо ее комнаты.

Приняв обжигающий душ, он оделся и пошел на кухню.

Дрей сидела за столом над чашкой кофе. Ее глаза опухли, а волосы сбились в сторону. Перед ней на столе лежала телефонная трубка.

– Только что разговаривала с окружным прокурором. Похоже, вам не удалось испортить дело Кинделла.

– Хорошо. Это хорошо.

Секунду они испытующе смотрели друг на друга. Она протянула руки, как ребенок, который хочет, чтобы его обняли, и Тим ответил на этот жест, порывисто шагнув в ее объятия. Она пристроила голову у него на животе, он зарылся лицом в ее волосы, а затем опустился на стул рядом с ней.

Под глазами у Дрей были черные круги.

– Чертов ублюдочный кусок дерьма, – сказала она.

– Да.

– Кинделл есть у них в картотеке. Он проходил по трем эпизодам растления малолетних: один с младенцем и два с детьми дошкольного возраста. Всем девочкам было меньше десяти лет. Три раза его ловили за руку. Последний раз судья признал его невменяемым. Ему оплатили полтора года пребывания в Пэттоне, стены с мягкой обивкой и горячую еду, – она говорила быстро, стараясь выплеснуть боль.

– А что с нашим делом?

– В полицейском участке он молчал как рыба – не сказал ни слова, как на него ни давили. Но в его лачуге море улик. Они взяли образцы крови с… с ножовки… – Дрей согнулась пополам.

Тим мягко отвел волосы от ее лица, но рвоты не последовало. Она резко выпрямилась на стуле, вытерла губы, судорожно выдохнула воздух и снова заговорила о деле:

– Окружной прокурор работает с ним, записывает все детали и подробности. Завтра ему предъявят обвинение.

– Еще у нас остается сообщник, которого они должны вычислить.

– Кто-то умеет заметать следы лучше, чем Кинделл.

– Они что-то не поделили или кто-то кого-то надул.

– Или – так, кажется, думает окружной прокурор – Кинделл был один в своем фургоне, Джинни шла к Тесс, и все дело в том, что просто, черт его подери, был самый неподходящий момент.

– Он что, вообще не занимается этой версией?

– Она – прокурор женщина – лично меня заверила, что ее люди изучают такую возможность, но, по-моему, ее это не особо вдохновляет.

– Почему?

– Дело легко выстраивается и в том виде, в каком оно сейчас. И я уверена, что Гутьерес и Харрисон не горят желанием рыть носом землю, проверяя то, что тебе подсказывает интуиция.

Тим вспомнил сухие сорняки у дома Кинделла и мягкую грязь, на которой могли остаться следы или отпечатки покрышек еще одной машины. Он подумал обо всех, включая себя и Медведя, кто побывал там до приезда экспертов-криминалистов, затаптывая улики на месте преступления.

Тим налил себе чашку кофе, сосредоточив все свое внимание на стоящей перед ним задаче, и секунду сидел молча.

– Помнишь пикник, когда ей было четыре? – вдруг спросила Дрей.

– Не надо.

– На ней было то желтое клетчатое платье, что прислала твоя тетя. Над нами пролетел самолет, и она спросила, что это. Ты сказал ей, что это самолет и что в нем летят люди.

– Не надо.

– И тогда она посмотрела вверх, измерила его своим крошечным пухленьким пальчиком и… помнишь, что она сказала? «Не может быть. Они ни за что туда бы не поместились».

У Дрей по щеке скатилась слеза.

В дверь позвонили, и Тим поднялся, ощущая благодарность за то, что прервали этот разговор. На крыльце стояли Мак, Фаулер, Гутьерес, Харрисон и еще несколько ребят, которые были в баре вчера вечером. Все они сняли шляпы, как торговцы, изображающие почтение.

– Э-э, Рэк, мы… – Фаулер с усилием прочистил горло. От него пахло кофе и перегаром. Он спохватился: – А Дрей тоже здесь?

Тим почувствовал, как Дрей на цыпочках подошла и положила голову ему на плечо.

Фаулер кивнул:

– Мы все хотим извиниться. За то, что произошло в баре. И до бара тоже. Эта… ночь далась всем нам очень тяжело, – конечно, я понимаю, не так тяжело, как вам, но мы тоже не привыкли к… Как бы там ни было, мы вели себя не самым лучшим образом, когда у вас с Дрей и без нас проблем хватает, и, э-э, ну…

Гутьерес закончил за него:

– Нам стыдно.

– Теперь, – сказал Харрисон, – мы занимаемся делом вплотную.

– Спасибо. Я оценил.

Они еще немного потоптались, потом по одному вышли вперед, чтобы пожать Тиму руку. Это была глупая формальная церемония, но Тим был тронут.

Полицейские прошли обратно по дорожке, а потом патрульные машины увезли их одного за другим. Тим и Дрей наблюдали за процессией, пока последняя машина не исчезла из виду.

Следующие сорок восемь часов были долгими и мучительными. Звонки родственникам и друзьям, попытки вызволить тело Джинни из рук коронера. Новые подробности дела Кинделла, которое окружной прокурор готовился передать в суд…

Кинделл, который по понятным причинам не просил выпустить его под залог, отказался от подготовительного этапа и потребовал быстрее провести предварительное слушание. Дрей узнала, что защитник подал ходатайство, чтобы добиться признания несостоятельности доказательств. Она подняла шум и позвонила в офис окружного прокурора, но ее заверили в полной бесперспективности подобного ходатайства. Дрей объяснили, что защитник постоянно подает ходатайства просто для профилактики, и даже хорошо, что он так основательно взялся за дело: у него репутация крикуна, а последнее, что им нужно, – это чтобы Кинделл после завершения процесса подал жалобу на неэффективные действия предоставленного государством адвоката.

Тим и Дрей пытались утешить друг друга, обнять, скорбеть вместе, но боль одного лишь усиливалась страданиями другого и ощущением собственной бесполезности, неспособности помочь.

Они начали держаться друг от друга на почтительном расстоянии, как квартиранты. Они часто дремали, но всегда отдельно друг от друга, и редко ели, невзирая на массу различных пластиковых емкостей со всевозможными яствами, поставляемых соседями и друзьями. Когда им все-таки случалось разговориться, это были короткие вежливые фразы – пародия на семейную жизнь. Один только вид Дрей вызывал у Тима острые уколы стыда за то, что он не может сделать для нее больше. Он знал, что в его лице Дрей видела отражение собственного опустошения.

В офисе окружного прокурора их уважительно держали в курсе дела, хотя и проявляли осторожность, не раскрывая деталей. Из бесед с коллегами Дрей умудрялась по кусочкам собирать информацию о ходе расследования Гутьереса и Харрисона и узнала достаточно, чтобы понять, что они отбросили версию о сообщнике.

Мысли Тима с навязчивым постоянством возвращались к гаражу Кинделла. Он вновь и вновь прокручивал в голове все, что видел, – каждую деталь, начиная со скользкого, закапанного маслом пола и заканчивая резким запахом растворителя для краски.

«Я не должен был ее убивать».

«Он не…»

Эти восемь слов открывали бездну сомнений. Боль неведения почти сравнялась по силе с болью утраты. Джинни была мертва, но через что ей пришлось пройти и кто нес за это ответственность? Кинделл сказал достаточно, чтобы удовлетворить детективов и окружного прокурора, но Тим знал, что им еще предстояло узнать, какими были на самом деле последние часы жизни его дочери.

В среду вечером они с Дрей поехали прокатиться на машине. Это был их первый совместный выход со дня смерти Джинни. Они сидели и неловко молчали. Когда, по дороге домой, они проезжали бар Маклейна, Дрей вытянула шею, разглядывая машины на темной стоянке.

– Машина Гутьереса, – пробормотала она.

Тим повернул на стоянку. Дрей взглянула на него, скорее с любопытством, чем с удивлением.

Они нашли Гутьереса в баре, он играл в бильярд с Харрисоном. Гутьерес кивнул, приветствуя Дрей и Тима, потом заговорил мягким тоном, которым теперь с ними разговаривали все:

– Ну как вы, ребята? Держитесь?

– Спасибо, все в порядке. Можно вас на минутку?

– Конечно, Рэк. Не вопрос.

Вслед за Тимом и Дрей детективы вышли из бара на стоянку.

– Ходят слухи, что вы прикрыли версию о сообщнике, – сказал Тим.

– Она не подтвердилась.

– Вы проверили эпизоды, по которым привлекался Кинделл? Тогда у него был сообщник?

– Мы плотно сотрудничаем с окружной прокуратурой, но не нашли никаких доказательств того, что там был кто-то еще. Мы отработали все версии. Вы прекрасно знаете, что мы не можем посвящать в дела следствия родителей жертв.

– Поздновато ты об этом вспомнил, – вставила Дрей.

– Вы не можете быть объективны. Не видите перспективы.

– Как вы нашли тело Джинни? – спросил Тим. – Ведь устье реки – достаточно отдаленный уголок, не так ли?

Харрисон резко выдохнул; в холодном воздухе изо рта у него шел пар:

– Анонимный звонок.

– Мужчина или женщина?

– Послушай, мы не обязаны…

– Это был мужской голос или женский?

Гутьерес сложил руки на груди, раздражение в нем начинало перерастать в злость:

– Мужской.

– Вы отследили его? Записали на пленку?

– Нет, звонок был сделан на номер одного из детективов отделения.

– Не на номер 911? Не к диспетчеру? – спросила Дрей. – Кто мог знать личный номер?

– Кто стремился прикрыть свою задницу, – сказал Тим. – Кто-то, кто опасался быть обвиненным в соучастии или боялся, что его вычислят по звонку. Например, сообщник.

Харрисон сделал шаг вперед, вплотную подойдя к Тиму:

– Слушай-ка, Фокс Малдер, ты себе даже не представляешь, сколько анонимных наводок мы получаем. Это не означает, что парень замешан в убийстве. Это мог быть условно-досрочно освобожденный, испуганный ребенок, который не захотел впутываться в мокрое дело, или бомж, нюхавший клей.

– Точно, у всех бомжей-токсикоманов, подсевших на клей, есть личные номера детективов мурпарского полицейского участка, – заметила Дрей.

– Номер есть в справочнике.

– Бомж с телефонным справочником, – сказал Тим.

– Эй, послушай, ты упустил свой шанс разобраться с этим делом. Мы тебе давали этот шанс. И знаешь что? Ты хотел, чтобы все было честно, по закону. Ладно, хорошо. Мы уважаем твое желание. Но это значит, что теперь ты не контролируешь ситуацию. Вы – родители жертвы и не должны и близко подходить к этому делу, иначе мы обвиним вас в воспрепятствовании следствию. Ваша дочь мертва, и мы поймали подонка, который ее убил. Дело закрыто. Возвращайтесь домой и утешайте друг друга.

– Спасибо, – сказала Дрей, – мы обсудим твое предложение.

Они молча вернулись к машине, забрались внутрь и сели.

– Он прав, – голос Тима звучал мягко и надтреснуто – голос побежденного. – Мы не можем вмешиваться. Мы не можем справедливо и объективно оценить ход расследования. Будем надеяться, что Кинделл струхнет и начнет говорить, чтобы можно было просить о смягчении наказания. Или выдохнется и проболтается. Или что его адвокат выдвинет версию о сообщнике в качестве одной из составляющих защиты. Что-нибудь.

– Я чувствую, что абсолютно бессильна, – прошептала Дрей.

Полицейская машина подъехала к бару и припарковалась на другом конце стоянки. Оттуда вышли Мак и Фаулер и, посмеиваясь, направились в бар.

Тим и Дрей сидели, уставившись на приборную доску, ощущая на лицах соленые брызги окатившей их волны чужого смеха.

Когда Тим в четверг утром зашел на кухню, Дрей подняла глаза, оторвавшись от свежей пачки написанных ею ответов на письма с соболезнованиями. Ее взгляд скользнул по пейджеру в его руке и «Смит-энд-Вессону» на поясе:

– Ты идешь на работу? Уже?

– Я нужен Медведю.

Окрашенный желтый свет, пробивающийся сквозь задернутые шторы, падал на ее лицо:

– Ты мне нужен. С Медведем все будет в порядке.

Зазвонил телефон, но она покачала головой:

– Пресса. Все утро. Они хотят видеть рыдающую мать и стойкого отца. Какую роль ты предпочитаешь?

– Один из наших информаторов сегодня утром дал наводку. Мы планируем задержание. Будет жарко. Я должен быть там.

Один из заслуживающих доверие информаторов Тима и Медведя прослышал о готовящейся сделке, от которой за версту пахло Гэри Хайделом. Команда судебных исполнителей, занимающихся поимкой беглых преступников, на протяжении пяти месяцев охотилась на Хайдела, входящего в список пятнадцати самых опасных преступников, бежавших из-под стражи. После того как суд признал его виновным по одному эпизоду убийства первой степени и по двум эпизодам торговли наркотиками, Хайдел бежал. Два сообщника-испанца на пикапе прижали полицейский седан к дереву, застрелили обоих судебных исполнителей и забрали Хайдела.

Тим знал, что Хайделу скоро понадобятся деньги, и он прибегнет к проверенному способу. Дело, которое тот затеял, было довольно громким и весьма примечательным: он приобрел на Чихуахуа разбавленный кокаин и на мулах перевез его через границу в бутылках от вина. Тем легче Тиму и Медведю было шерстить людей на предмет информации по этому делу, беседуя с ними на улицах и выжимая из них необходимые сведения. В конце концов их усердия были вознаграждены. Если информатор дал Медведю верную наводку, сделка в сорок килограммов кокаина должна была состояться сегодня после обеда или вечером.

– Ты уверен, что готов приступить к работе?

– Я не знаю, что еще могу сделать. Я схожу с ума, – пробормотал Тим.

Дрей опустила глаза. Он знал: она чувствует, как он жаждет вырваться из дома.

– Тогда ты должен идти. Наверное, я просто слишком расстроена, потому что я еще не готова.

– Ты уверена, что все в порядке? Я мог бы позвонить Медведю…

Она покачала головой:

– Помнишь, что ты сказал мне в ту первую страшную ночь? – Она выдавила из себя слабую усмешку. – Хоть один из нас должен немного поспать.

Перед тем как уйти, он на секунду задержался в дверях. Дрей склонилась над письмом. В окно лились лучи утреннего солнца, в их свете кончики ее волос казались золотистыми.

– Я помню все, что с ней связано, – сказал Тим. – Особенно, когда она озорничала. Например, когда она разрисовала карандашами новые обои в гостиной…

Лицо Дрей просветлело:

– А потом это отрицала.

– Как будто это мог сделать я. Или ты. Или когда она нагрела градусник о лампочку, чтобы не ходить в школу…

Она тоже улыбнулась:

– Я вернулась в комнату, а ртутный столбик остановился на ста шести.

– Принцесса-тиран.

– Маленькая негодница, – голос Дрей сорвался в хрип, и она прижала кулак ко рту.

Тим чувствовал, как она борется со слезами, и не поднимал глаз.

– Вот почему я не могу… почему я этого избегаю. Когда мы говорим о ней, это слишком… живо… и это…

– Мне нужно говорить о ней. Я должна помнить.

Тим неопределенно махнул рукой, но даже он сам до конца не понимал, что должен означать этот жест. Его в очередной раз поразила собственная неспособность облечь чувства в слова.

– Она часть нашей жизни, Тим.

Его глаза снова затуманили слезы:

– Уже нет.

Дрей пристально посмотрела на него:

– Иди на работу.

 

5

Тим мчался в центр города к скоплению федеральных и судебных построек. В низкой конструкции из цемента и стекла, смахивающей на правительственное здание, располагался офис подразделения, приводившего в исполнение решения об аресте. Стена его была украшена мозаикой, изображавшей женщин с квадратными головами. Когда Тим брал Джинни с собой на работу, при виде этой картины она в ужасе отворачивалась. Помимо мозаики девочка боялась кинотеатров, людей старше семидесяти лет, цикад и героя мультика Элмера Фадда.

Тим отметился на входе, поднялся по лестнице на второй этаж и пошел по коридору, пол которого был выложен белой плиткой с пестрым рисунком. Уже несколько месяцев администрация обещала, что они переедут в современное соседнее здание, но переезд все откладывался и откладывался. Дискуссии по этому поводу достигли накала страстей популярного ток-шоу, но толку от этого было мало. Бюрократическая махина поворачивалась со скоростью черепахи, мучимой жутким артритом.

Пока Тим пробирался к своему столу, коллеги, бормоча соболезнования, отводили взгляды.

Медведь подлетел к нему мгновенно, заполнив собой узкое пространство между столами. Он был полностью экипирован: баллистический шлем под мышкой, защитные очки на шее, тонкие хлопковые перчатки, портативная рация с переносным микрофоном, две пары матовых черных наручников, связка наручников из жесткого пластика на левом плече, черные ботинки со стальными пластинами, «Беретта» в кобуре на поясе, упаковка баллончиков со слезоточивым газом и запасные магазины, висящие на правом плече, а также мощный гладкоствольный «Ремингтон», которому Медведь не смотря ни на что оставался верен.

Тим, как и все остальные члены отряда, приводящего в исполнение решения об аресте (ОРА), предпочитал винтовку М-5 с опорой на плечо и высоким уровнем прицельной стрельбы. Он считал, что Медведь зря брал «Ремингтон», потому что тот связывал обе руки и делал проблемным проникновение в замкнутое узкое пространство. Но Медведь пристрастился к винтовке еще в юные годы: грохот, который она издавала при выстреле, заставил поволноваться не одного беглого преступника.

ОРА состоял из судебных исполнителей самой высокой квалификации. Когда поступал сигнал, они оставляли свои повседневные обязанности и наносили точечные удары, выкуривая беглых преступников из укрытия. Тиму посчастливилось попасть в ОРА почти сразу же после академии. На второй месяц работы Тима отряд задерживал по пятнадцать беглецов в день, причем каждый раз дело не обходилось без перестрелки. В пятидесяти процентах случаев приходилось выламывать двери, и более чем половина задержанных преступников была вооружена.

– Мы тебя ждем. Внизу. Прямо сейчас. Детали обсудим по дороге.

– Что случилось?

– Информатор стукнул на товарища, который должен перевезти на мулах партию импортного вина и пройти таможенный контроль. Порт назначения: Сан-Диего. Он встречается с парнем, по описанию похожим на Хайдела.

– Где именно?

Золотая звездочка судебного исполнителя на кожаной застежке Медведя сверкала в такт его шагам:

– Отель «Марциа Доме». Пико-и-Палома. Он, скорее всего, оставит наркотики в грузовике на стоянке, в мотеле получит задаток, и его направят в притон, где воду отделят от «вина» и останется чистый кокаин.

– Как вы вычислили место встречи?

– ОЭН. Хайдел, умный ублюдок, менял телефоны чуть не каждый день, но наш информатор сообщил его новый номер сотового, и они вычислили станцию.

В распоряжении ОЭН – отряда электронного наблюдения – был уникальный набор техник для выслеживания беглых преступников. Любой сотовый телефон излучает импульсы особой частоты, указывая сети свое положение в пространстве. Если государственное агентство высокого ранга – такое, как Служба судебных приставов или Агентство национальной безопасности, – хочет задействовать серьезные внешние ресурсы, сотовая система может быть запрограммирована таким образом, чтоб этот импульс накладывался на местную зону действия сотовой связи. Из-за расходов – а отслеживание по номеру сотового телефона требует задействования людей, машин, настройки ручных приборов и спутниковой системы – метод очень дорог плюс проблемы с законностью подобных действий и телекоммуникационной связью на местах. Ясно, что эту технологию используют нечасто, но ради Хайдела они старались изо всех сил.

– «Марциа Доме» – единственный отель в этом квартале, а информатор знал, что встреча состоится в отеле, в девятом номере, – продолжал Медведь. – Предполагалось, что встреча произойдет не раньше шести вечера, но Томас и Фрид прибыли туда двадцать минут назад и сказали, что в комнате уже кто-то есть. Еще двое только что подошли.

– Кто-нибудь из них подходит под описание Хайдела?

– Нет, но они похожи на тех, кто помог ему сбежать. Томас и Фрид ведут наблюдение вместе с экспертами ОЭН. Мы возьмем болванов тепленькими до того, как Элвис покинет здание.

Медведь так шарахнул дверью, что она оставила в стене вмятину. Остальные приставы с завистью смотрели, как друзья выходят из здания.

Внизу их ждал «Монстр» – доисторическая военная машина «скорой помощи» с устаревшим оборудованием. На двух скамейках у противоположных стен помещалось двенадцать человек. Огромные белые буквы на черном фоне гласили: «Полиция. Судебные исполнители США». Надпись почти полностью совпадала с надписью на футболках членов ОРА. На одежде и оборудовании судебных исполнителей слово «полиция» было написано более крупным шрифтом, чем название агентства, – потому что судебный исполнитель вряд ли захочет ждать, пока среднестатистический гражданин вспомнит, что такое судебный исполнитель. А еще потому, что слово «полиция» – это интернациональный код, означающий: «Стреляю лучше тебя!».

Тим вытащил из машины свою экипировку и запрыгнул в «Монстра», сев между Медведем и Брайаном Миллером, старшим судебным исполнителем, отвечающим за ОРА и Кинологический отряд по обнаружению взрывчатых веществ. Лучшая сука Миллера – черный лабрадор – обнюхивала Тима до тех пор, пока Миллер не одернул ее и не усадил рядом с собой.

Тим оглядел остальных полицейских. Он не удивился, увидев двух мексиканцев из их отряда. Зная, что два сообщника Хайдела, убившие судебных исполнителей, были латиноамериканцами, Миллер привлек к операции латиносов, чтобы его не сочли расистом. Кубинский парень по имени Гуеррера заменял их третьего пристава, которому один из застреленных сообщниками Хайдела судебных исполнителей приходился зятем. Миллер принял все меры предосторожности, чтобы обеспечить законность задержания и убедиться в том, что его люди выдержат досмотр, который им после операции устроят СМИ.

На скамейке напротив Тим уловил движение:

– Сделайте мне одолжение: не говорите, как вы сочувствуете мне из-за истории с моей дочерью. Я знаю, что сочувствуете, и очень ценю это.

Машина с грохотом выехала со стоянки и миновала металлическую скульптурную композицию у соседнего здания – четыре огромные человеческие фигуры, выглядевшие так, словно по ним палила та же команда, что уничтожила Бонни и Клайда. Продырявленные мужчины и женщины с квадратными головами оставляли у Тима стойкое ощущение, что правительство должно заниматься составлением бюджета, а не искусством.

Фрэнки Пэлтон потянулся, закинул руку за голову и скорчил гримасу, а Джим Дэнли фыркнул:

– Твоя жена тебя побила?

– Нет, она принесла домой эту чертову книгу, «Кама-сутру» – ну, знаешь, про сексуальные позы…

Тим заметил, что винтовка Гуерреры установлена в боевом положении. Он показал средним и указательным пальцами на свои глаза, потом на курок винтовки. Гуеррера кивнул и переставил ее на безопасный режим.

– …она заставила меня трахаться в позе Коровы, и так весь вечер. Я серьезно! Я думал, что порву связки.

Мэйбек наклонился и начал шарить по полу:

– Черт возьми. Черт!

– В чем дело, Мэйбек? – спросил Миллер.

– Я забыл таран.

– Впереди лежат два тарана и кувалда.

– Но это не мой таран. Я его привез из Сент-Луиса. Он приносит удачу.

Тим повернулся к Миллеру:

– Что у нас есть?

– Томас и Фрид изучают характер местности. ОЭН следят за сигналом с сотового телефона, чтобы убедиться, что он остается на месте. Хайдел, скорее всего, вооружен и крайне опасен. Если четыре пистолета, которые он решил зарегистрировать, что-то значат, то он предпочитает револьверы. Когда мы его возьмем, не говорите ему: «Руки за спину», – у него сзади за пояс джинсов наверняка будет заткнут пистолет. Пусть держит руки за головой. Согласно показаниям свидетелей, двое латиноамериканцев…

– Ты имеешь в виду Хосе и Хосе Б? – спросил Дэнли.

– Хреновы уроды, – сказал Гуеррера. – У них комплекс неполноценности из-за маленьких членов.

– Они достаточно велики, чтобы заткнуть тебе рот.

В голосе Миллера появились угрожающе-сердитые нотки:

– Итак, у двух латиноамериканцев сзади на шее наколот символ какой-то банды, а у одного из них может быть еще и татуировка вокруг бицепса в виде колючей проволоки. Точно мы не знаем, но по нашим расчетам в номере будет четыре человека – Хайдел, два латиноамериканца и Мул. У Хайдела есть подружка – толстая сучка; она плохо говорит по-английски и несколько раз привлекалась за незаконное ношение оружия. Мы не смогли ее прижать в прошлом году, так что она тоже может быть в деле. Хайдел неоднократно заявлял, что обратно в тюрьму он не собирается. Несложно догадаться, что он имел в виду.

Хайделу, как и большинству сбежавших после вынесения приговора преступников, которых они ловили, терять было нечего. Он уже побывал в суде, и суд рассмотрел его дело. Если его поймают, остаток дней он проведет в тюрьме, а это означает, что он и его приятели вряд ли послушно дадут себя скрутить. Опять же судебным исполнителям придется играть по правилам, даже если эти подонки всегда играют против. Подонков не беспокоят указания департамента и забота о случайных свидетелях.

– Работаем по следующей схеме: восемь человек тихо подходят к двери и врываются туда без стука. Никаких световых гранат. Входим обычным порядком через дверь. Полиция Лос-Анджелеса будет держать внешний периметр и даст нам хорошее видимое прикрытие, а на противоположной стороне улицы нас будут прикрывать несколько снайперов. Гуеррера, это не Майами – здесь двери открываются внутрь, а не наружу. Дэнли, помни, ты в Лос-Анджелесе. Входишь в дверь – и сразу назад. Забудь вертикальные бруклинские входы.

– Постарайся на время операции избавиться от своего акцента в стиле Бобби де Ниро, – сказал Пэлтон. – Все равно на это никто не покупается.

Дэнли ткнул себя большим пальцем в грудь:

– Это ты мне?

Тим улыбнулся – впервые за много дней. Он вдруг осознал, что не думал о Джинни почти пять минут – первые пять минут с того дня, как все случилось. Он почувствовал, что эти пять минут – первый проблеск надежды. Может быть, завтра будет уже шесть.

Монстр с визгом свернул с дороги и заехал на стоянку за супермаркетом. Фрид с двумя офицерами полиции подбежали к ним, пересекая стоянку пригнувшись, как под обстрелом. Один из экспертов ОЭН – спутанные волосы, очки с толстыми стеклами – шел прямо за ними, не отрывая глаз от прибора, который держал в руке. Показания слегка мерцающего дисплея информировали, что радиоимпульс от мобильного телефона Хайдела не меняет положения.

Отряд ОРА обменялся приветствиями с полицейскими, и Миллер поблагодарил их за помощь. Они обсудили, где установить периметр. Члены ОРА плотным кольцом окружили Фрида. Тот разложил на капоте стоявшего поблизости «вольво» кусок плотной бумаги, на котором нарисовал грубую схему номера – нельзя было рисковать, ошибившись и на глазах у всех промаршировав в другое помещение.

– Мул только что подкатил на тачке, – сказал Фрид, явно стараясь сленгом замаскировать свое происхождение: Фрид был из богатой семьи, но прекрасное произношение и отточенные формулировки все же выдавали тот факт, что он получил образование в частной школе. – Навороченный джип «эксплорер» 91-го года: хромированная решетка радиатора, подножки, спойлер. Короче, все понты. С виду кажется, что сзади все забито коробками, но стекла тонированные, поэтому мы не можем точно установить, что это коробки с вином. Он там уже минут пять. Два латиноса приехали на «шевроле», и мы думаем, что тот, кто ждет их в номере, приехал на зеленом «мустанге». Мы пробили номера, машина зарегистрирована на Лидию Рамирес, подружку Хайдела, что подтверждает нашу версию.

– Что мы знаем о двери?

– Здание построено примерно в 1920 году, так что, вероятно, это металлическая дверь на деревянной основе. Никакой защитной системы там нет.

Тим огляделся. Пустые бутылки в бумажных пакетах, заросшие сорняками дворы, разбитые окна…

– Они могли сменить двери, когда окрестности совсем опаскудились, а у отеля сменились владельцы.

– Еще раз проверим, не полые ли двери, – обратился Медведь к Мейбеку. – Нам не нужно, чтобы ты опять насквозь пробил тараном гребаную фанеру.

– Расслабься, Джовальски, это случилось всего один раз, полгода назад.

– Одного раза вполне достаточно.

Фрид прочистил горло:

– Здание двухэтажное, девятый номер – на первом этаже в середине коридора. Раздвижные двери из него ведут к маленькому грязному озеру за гостиницей, окно спальни тоже выходит на задний двор. Мы с Томасом будем прикрывать тыл.

Тим выключил звук своей рации, чтобы в суматохе не забыть об этом:

– Из номера есть выход в смежные комнаты?

– Нет.

Адреналин начал пульсировать в венах. Мужчины разделились на подгруппы по два человека; все вместе они напоминали кобылку, бившую копытами в ожидании, когда ее наконец выпустят из стойла.

Миллер закончил разговаривать с офицером полиции и повернулся к своим:

– Ладно, парни. Давайте наперлхарборим ему задницу!

Они прошли по коридору, стараясь не шуметь, сбившись в кучку и прижав к груди винтовки. Миллер с лабрадором возглавляли шествие, Мэйбек с тараном шел сразу же за ним. Тим, как обычно, должен был войти первым, следом за ним – Медведь, его напарник в подгруппе, и лишь потом остальные пары: все в черном, с оружием наперевес, шлемы низко надвинуты на глаза. Немало преступников от страха наложили в штаны, когда к ним неожиданно вламывались такие гости.

Дверь была не из цельной доски, вероятно, полая, с дешевыми петлями из белого металла. Мэйбек положил на нее руку, чувствуя ее вибрацию. Судебные исполнители и двери давно прониклись чувством глубокого взаимного уважения.

Мэйбек занес таран – наступил момент абсолютной тишины. Потом качнул его вниз, ударив по замку. Засов пробил дверную раму, дверь с грохотом ввалилась внутрь. Мэйбек прижался к стене в коридоре, Тим промчался мимо него, врываясь в неизвестность, а за ним – еще семь разгоряченных тел. Все громко кричали:

– Судебные исполнители США!

– На пол! Всем лечь на пол!

– Policia! Policia!

– Руки вверх! Я сказал, руки вверх, уроды!

Мул резко поднял голову: он пересчитывал стодолларовые купюры и складывал их в коричневый бумажный пакет. Рядом с деньгами на покрытом трещинами деревянном столе лежало три сотовых телефона.

Тим увидел справа мужчину без рубашки – на груди слева у него была татуировка: «Хоакин и Летиция», – но сначала решил разобраться с Мулом. Он пихнул его и уложил на пол:

– Руки! Вытяни руки! Так, чтобы я видел!

Тим обыскал Мула, наступил на него и кивнул Медведю. Два судебных исполнителя держали Хоакина, еще четверо стояло у стен, подняв винтовки. Одному из них Медведь передал Мула, а сам вырос у Тима за спиной, шагнув за ним в темный коридор.

– Судебные исполнители США! – крикнул Тим во тьму коридора. – Вы окружены! Выйдите в коридор! Выйдите в коридор!

Двое полицейских ждали у них за спиной, горя желанием попасть в задние комнаты. В коридоре было черно, и оттуда не доносилось ни звука. Никаких выступов или углов, за которыми можно спрятаться и которые опытные бойцы обходят стороной и называют роковыми воронками.

Тим быстро пошел по коридору, остальные сбились в кучу позади. Когда он приблизился к открытой двери, Хайдел и Лидия Рамирес показались в проеме и направили пистолеты в голову Тима. Это было рассчитано идеально по времени; Тим не мог выстрелить в одного, не получив пулю от другого. В тесноте коридора у Медведя не было возможности стрелять с нужного угла.

– Заходи! – цепкая рука Хайдела схватила Тима за рубашку. Медведь выстрелил; его огромные руки сжимали винтовку, как бильярдный кий:

– Немедленно отпусти федерального офицера! Я сказал, отпусти федерального офицера!

Не поднимая винтовку, Тим пальцем сдвинул рычаг, уронив обойму на пол как раз перед тем, как Хайдел втащил его в спальню. Хайдел стукнул Тима об стену и прижал пистолет к его щеке так сильно, что содрал кожу на скуле. На Хайделе была бейсболка, надвинутая на глаза. Сквозь светло-русую щетину проступала бледная кожа. Второй преступник, высокий латиноамериканец с татуировкой в виде змеи вокруг бицепса, выхватил у Тима пистолет, другой рукой вынул у него из кобуры «Смит-энд-Вессон». Он заметил, что в винтовке нет обоймы, и отшвырнул ее в сторону, хотя в патроннике оставался еще один патрон.

Из дальнего конца коридора донеслось несколько выстрелов. Хайдел высунул руку в коридор и стрелял вслепую до тех пор, пока не кончились патроны. Он отбросил разряженный пистолет в сторону, вытащил свой «Ругер», потом поднял «Смит-энд-Вессон» Тима и засунул его в пустую заплечную кобуру – про запас. Ткнул «Ругер» Тиму в лицо.

– Если хоть кто-нибудь из вас, ублюдков, шевельнется, я пристрелю этого парня! – заорал Хайдел. – Давай, детка! Давай!

Его подружка через коридор проскочила в спальню, и Хайдел захлопнул и запер дверь. Невзирая на мучительную боль, которую причинял пистолет, Тим осмотрелся в комнате и заметил запасной выход, соединявший ее с соседним номером. В разведданных была ошибка – смежные помещения все-таки существовали.

Хайдел крикнул через закрытую дверь:

– Если кто-нибудь сюда войдет, я его пристрелю! Я не шучу!

Он в панике повернулся и подтолкнул высокого парня к запасному выходу:

– Пошевеливайся, Карлос!

Карлос распахнул дверь и шагнул внутрь. Еще одна спальня, еще один длинный коридор. Хайдел толкнул Тима вперед, следуя за Карлосом по пятам. У высокого парня за пояс джинсов сзади был заткнут револьвер; его перламутровая рукоятка слегка поблескивала. Тим замедлил шаги и слегка поотстал. Хайдел с подружкой у него за спиной палили по стенам, как полные идиоты.

– Пошевеливайся, скотина! – Лидия толкнула Тима, и он притворился, что падает.

Карлос повернул за угол и исчез из виду.

– Вставай! Вставай, черт тебя подери! – Лидия нависла над лежащим Тимом, ее большая грудь колыхалась под вытянутой мужской футболкой. Хайдел маячил за ней, прикрывая тыл.

Тим встал на четвереньки, потом поднялся. Его пустая кобура болталась на поясе.

– Подними, наконец, эту сволочь и заставь шевелиться! – крикнул Хайдел.

Тим сложил руки на груди; левую руку он держал на бицепсе. Когда Хайдел приставил «Ругер» к его лбу, – а Тим прекрасно знал, что тот так и сделает, – он перехватил его руку, крепко сжав барабан, так что он не мог повернуться, и изо всех сил пнул подружку Хайдела в живот. Она громко охнула и рухнула на пол, продолжая сжимать в руке пистолет.

Хайдел жал на курок, не понимая, что барабан не поворачивается, и все крепче прижимал его ствол ко лбу Тима. Тот правой рукой дотянулся до Хайдела, вытащил свой «Смит-энд-Вессон» из его кобуры, и спокойно выстрелил Хайделу в грудь. Кровь брызнула Тиму в лицо, и Хайдел упал навзничь, вытянув руки вперед и вверх, как ребенок, первый раз завалившийся в сугроб. Тим продолжал сжимать «Ругер», нацеленный ему в голову. Увидев, что Лидия поднялась, он быстро повернулся и выстрелил ей в грудь и лицо еще прежде, чем она успела поднять руку с пистолетом. Она упала, издав булькающий звук; ее тело всколыхнулось.

Тим сунул «Ругер» в кобуру, держа наготове «Смит-энд-Вессон». Бросился по коридору, прижимаясь к стене, и влетел в соседний номер как раз в тот момент, когда Карлос выскочил через раздвижные двери к гостиничному бассейну. За исключением Фрида и Томаса, все снайперы прикрытия находились дальше впереди. Тим вылетел из раздвижных дверей, но Карлос уже скрылся из вида. Томас бежал к Тиму с винтовкой на боку, Фрид прикрывал их сзади.

Не замедляя бега, Томас показал на покачивающуюся створку ворот слева от Тима:

– Давай! Вперед!

Тим бросился за ним в узкую улочку. Клубы дыма поднимались из окна ресторанной кухни, сгущаясь у стены здания. Карлос был уже на середине переулка; он несся на бешеной скорости к маячившей впереди улице с оживленным движением. Тим на полном ходу обогнал Томаса. Карлос выскочил на дорогу и увидел у дальней обочины машину Полицейского департамента Лос-Анджелеса, кучку бомжей и несколько зевак, которых привлекло полицейское оцепление: они орали и размахивали руками. Тим выскочил из переулка как раз в тот момент, когда Карлос остановился. Двое молодых полицейских из оцепления выглядели еще более удивленными, чем Карлос. Тот потянулся за револьвером, заткнутым за пояс джинсов. Тим поднял «Смит-энд-Вессон», прицелился и, выбрав точку между лопатками Карлоса, дважды выстрелил. Последнюю пулю отправил в затылок на случай, если тот носил бронежилет.

Карлос рухнул на тротуар, и из его головы брызнул фонтан, как из упавшего арбуза.

 

6

Когда Тим вернулся в гостиницу, два судебных исполнителя, подняв Хоакина за запястья и лодыжки, лицом вниз выносили его из номера. Он отчаянно сопротивлялся, дергался и пытался укусить их за ноги.

Пять полицейских машин с включенными фарами блокировали территорию. Собралась внушительная толпа; поодаль Тим заметил фургончики тележурналистов – они выспрашивали подробности происшедшего.

Медведь сидел, опершись на стену и держась за ребра. Над ним стояли Миллер и врач. Тим почувствовал, как у него лихорадочно забилось сердце:

– Все в порядке?

Миллер с трагическим видом разжал кулак и показал сплющенную пулю, которую он только что вынул из жилета Медведя. Тим тяжело вздохнул, прислонился к стене и скользнул по ней вниз, плюхнувшись возле Медведя.

– У тебя девять жизней, Медведь.

– Уже осталось семь. Первой я обязан тебе, этой – Кевлару.

Фрид и Томас толкались вокруг джипа, жадно заглядывая внутрь через тонированные стекла. Сквозь пятна пота на футболке Фрида проступали контуры бронежилета.

– Что они делают? – спросил Тим.

– Ждут, когда им перезвонят из прокуратуры, – сказал Миллер. – Прокурорша пытается достать судью, тогда они по телефону получат санкцию на обыск машины.

– Мы берем одного из пятнадцати самых опасных беглых преступников, и это не является причиной, достаточной для обыска этой гребаной машины? – Медведь зашелся в приступе кашля.

– Думаю, что больше не является, – сказал Миллер.

– То есть ты хочешь сказать, что я зря учился в Юридической академии, где нас всему этому обучали?

Тим пожал плечами:

– У нас есть задержанные. У нас есть машина. Никуда это все не денется. Можем спокойно подождать двадцать минут.

Они сидели, глядя на волнующуюся толпу на стоянке и улице за стоянкой. Полицейские помоложе собрались в кружок у дверей девятого номера.

– Через дырку в груди этого подонка можно было кошку пропихнуть.

– Классный выстрел, отпад.

– Рэк подстрелил этого урода, и он сдох на месте.

Несколько человек размашисто били друг другу по рукам. Тим заметил, что Гуеррера крепко сжимает запястья, чтобы унять дрожь в ладонях.

– Так держать, Рэк, – крикнул кто-то. – Пять баллов!

Тим приподнял руку, но взглядом следил за «фордом» начальника службы судебных исполнителей, двигавшимся через полицейское оцепление. Начальник – коренастый и мускулистый мужчина, поднявшийся по служебной лестнице с самой низшей ее ступени, – выскочил из машины и подбежал к ним. Марко Таннино пришел работать в правоохранительные органы в двадцать один год. Прошлой весной благодаря рекомендации сенатора Файнстайна его назначили начальником службы судебных исполнителей. Из девяноста четырех начальников федеральных служб судебных исполнителей большинство получили свою должность, активно участвуя в кампаниях по выборам в сенат, были или детишками богачей, или оказались карьеристами из других федеральных агентств, а один из начальников службы судебных исполнителей Флориды и вовсе был профессиональным клоуном. Таннино же за время своей головокружительной карьеры много раз участвовал в реальных операциях и заслужил свой пост.

Пока Фрид вел его к машине, возле которой толпились полицейские, лицо его хранило сосредоточенное выражение, и он то и дело проводил рукой по шапке полуседых волос.

Миллер сжал плечо Тима:

– Тебе нужен врач?

Тим покачал головой. В воздухе пахло потом и порохом.

Один из офицеров полиции навис над Тимом, открыв свой черный блокнот. Он начал говорить, но Тим оборвал его:

– Мне нечего сказать. Я не буду давать никаких показаний.

Таннино сделал резкий шаг вперед и коленом уперся в полицейского, и тому пришлось подняться, чтобы восстановить равновесие.

– Проваливай, – сказал он. – Займись чем-нибудь полезным.

– Я просто выполняю свою работу.

– Делай это в другом месте.

Полицейский отступил и пошел в отель.

– Как ты? – спросил Таннино. В спортивной куртке, полиэстровых брюках и ботинках с круглыми носами, он был похож на хиппи.

– Порядок. – Тим достал из кобуры «Смит-энд-Вессон», дважды перепроверил, что в барабане нет патронов, и протянул Таннино – не хотел вынуждать его просить об этом. Оружие ему уже не принадлежало, оно было уликой.

– Мы скоро дадим тебе новый.

– Буду рад.

– Давай я вытащу тебя из этого дурдома. Обезьяны из прессы уже стучат по прутьям, так что здесь скоро станет жарко.

– Спасибо, сэр. Я выстрелил…

Таннино поднял руку:

– Не сейчас. Ты знаешь правила. Дашь показания один раз, в письменном виде. Ты сделал свою работу, и сделал ее хорошо. А теперь позаботимся о твоей защите. – Он подал Тиму руку: – Пошли.

Комната была маленькой, а свет – до боли ярким. Тим поерзал на столе, и плотная бумага под ним сморщилась. Медведя и остальных полицейских тоже отвезли в служебную больницу и поместили в отдельные палаты.

Раздался вежливый стук в дверь, и показался Таннино.

– Рэкли, – он внимательно посмотрел на Тима темно-карими глазами. – Доктор сказал, что ты отказался от успокоительного. Почему?

– Меня не нужно успокаивать.

– Психологи готовы к работе. Они всегда рядом, могут поговорить с тобой, с другими ребятами, с кем захочешь.

– Я могу и сам справиться.

– Можешь. Но вдруг тебе это будет нужно.

– У меня не было выбора. Я действовал по инструкции. Они пытались меня убить – я их честно пристрелил, – Тим облизнул губы. – Есть другие вещи, которые меня волнуют. Семейные проблемы.

– Об этом я тоже хотел с тобой поговорить. И о твоей дочери. Знаешь, есть парень, который специализируется на таких вещах. Высококвалифицированный психоаналитик из Калифорнийского университета Лос-Анджелеса…

– Уильям Рейнер.

– Его услуги стоят дорого, но я уверен, что мог бы убедить администрацию…

– Спасибо, мы как-нибудь сами.

– Ладно. Как вы справляетесь?

Тим сжал губы, потом разжал:

– Никак.

Таннино откашлялся и сказал, глядя в пол:

– Я так и думал.

– Нельзя ли…

– Что, сынок?

– Нельзя ли поручить одному из наших парней покопаться в деле моей дочери? Детективы шерифа, которые им занимаются, не… – он запнулся, стараясь не смотреть Таннино в глаза.

– Мы не можем использовать своих людей для решения личных проблем, Рэкли. Ты прекрасно об этом знаешь.

– Да, знаю. Простите. Я могу идти?

– Я хочу, чтобы ты побольше пообщался со СМИ. Три трупа, стрельба в общественном месте – это будет настоящий цирк. Нам нужно все грамотно сделать. Твой адвокат уже едет. Он подскажет, что говорить.

– Хорошо. Спасибо.

– Мне жаль, что поднялась такая шумиха. Даже правильный поступок легко смешать с грязью. Но мы тебя прикроем.

Когда Тим вернулся домой, Дрей лежала в темной гостиной, свернувшись калачиком на диване. Шторы были задернуты – так же, как и утром, когда Тим уходил, и он подумал, открывала она их сегодня вообще или нет. На ней были рваные джинсы и старая водолазка, и, судя по виду, она даже не принимала душ. Рядом с ней стояла чашка с недоеденной кашей, рядом валялись две перевернутые банки из-под кока-колы.

Тим не мог разобрать, спит она или нет, – для этого было слишком темно, но он чувствовал, что она его слышит. Он взглянул на часы на видеоплеере – почти одиннадцать:

– Извини, что так поздно. Я…

– Я знаю. Я смотрела новости. Думаю, ты мог бы найти телефон и позвонить.

– Так сложилось.

Дрей с усилием приподнялась на локтях, и теперь можно было разглядеть ее лицо:

– Как все было?

Он рассказал. Она слушала, задумчиво хмурясь, а затем сказала:

– Иди сюда.

Тим пересек комнату и подошел к ней. Она подвинулась, освобождая место. Ее тело было напряженным и теплым. В прошлом месяце она много тренировалась, и теперь трицепсы выступали на ее руках, как два желвака. Она взъерошила его волосы, потом прижала его голову к своей груди. Тим не стал сопротивляться.

Через несколько минут он поднял голову и поцеловал ее. Они отстранились друг от друга на мгновение, потом снова поцеловались.

Дрей откинула волосы с его лба, пробежала пальцем по тонкому шраму у корней волос, который появился у Тима после того, как под Кандагаром он получил удар прикладом ружья. Он зачесывал волосы на правую сторону, чтобы скрыть шрам; только Дрей могла смотреть на него, не вызывая у Тима чувства неловкости.

– Может быть, мы могли бы, ну, не знаю, например, пойти в спальню? – сказала она.

– Ты пытаешься меня соблазнить?

– Вроде того.

Тим встал и, склонившись над ней, просунул руки под ее плечи и колени. Она издала какой-то странный смешок и обвила его руками за шею. Он притворился, что ему тяжело, застонал и уронил ее обратно на диван:

– Тебе не мешало бы похудеть.

Он хотел пошутить, но вышло грубо. Улыбка на ее лице погасла. Тим опустился на корточки и обхватил ее лицо ладонями, чтобы она могла прочесть в его глазах угрызения совести.

– Пойдем со мной, – сказал он. Они не занимались любовью с тех пор, как умерла Джинни, – шесть дней.

Тим нервничал, как на первом свидании, и думал, как странно в его возрасте чувствовать себя так неуверенно в собственном доме с собственной женой. Она тяжело дышала, и ее шея блестела от пота – картина, запечатлевшаяся в его памяти.

Они пошли в спальню и начали целоваться – изучающее, нежно. Дрей легла на кровать, и он осторожно опустился на нее, но перестал целовать, когда понял, что она плачет. Она нащупала ладонями его плечи и оттолкнула от себя. Он сел на кровати, смущенный, а она схватила простыню и натянула на себя.

– Мне очень жаль. Прости. Я думала, что, может быть, смогу.

– Тебе не за что извиняться. – Тим протянул руку и погладил ее по волосам, но она никак не отреагировала. Он тихо оделся.

– Наверное, мне просто нужно время.

– Может быть, мне вернуться в… – он показал на дверь в коридор, медленно прошел по комнате и на минуту задержался в дверях, но она его не остановила.

Тим спал беспокойным сном, пробиваясь сквозь нагромождение кошмаров, и проснулся весь в поту, проспав не больше часа.

Он не мог довериться компетентности детективов. Он не был согласен с той точкой зрения, которая сложилась по этому делу у окружного прокурора. Он не мог использовать свое служебное положение, не мог обратиться к коллегам и не мог сам расследовать это дело.

Он был в отчаянии.

И его отчаяние достигло такой степени, что он был готов искать помощи в единственном месте, в котором поклялся никогда ее не искать.

Он взглянул на часы – 23:37.

Он оставил Дрей записку на случай, если она проснется, тихо вышел из дома и помчался в Пасадену. Он ехал через чистенькие окрестности, и его сердце билось все сильнее, а волнение возрастало по мере приближения к цели. Он припарковался у края гладкой подъездной дорожки, камни которой идеально были подогнаны друг к другу. Лужайка перед домом была абсолютно ровной, с аккуратными краями.

Тим прошел по дорожке и минуту постоял, отметив про себя, что краска на парадной двери лежит идеально: на ней не было ни единого следа кисточки. Он позвонил в звонок и стал ждать.

Раздался звук размеренных шагов.

Его отец открыл дверь.

– Тимми.

– Отец.

Его отец стоял между дверью и косяком. На нем был дешевый, но хорошо отглаженный серый костюм и, несмотря на поздний час, галстук с плотным узлом, повязанный высоко под горло.

– Как ты? Мы с тобой не говорили с тех пор, как я узнал новость.

Новость. Дело. Рабочий вопрос. Смерть дочери.

– Можно мне войти?

Отец сделал глубокий вдох и на секунду задержал дыхание, всем своим видом показывая, что это создает ему неудобства. Наконец он отошел в сторону и распахнул дверь:

– Если не возражаешь, сними, пожалуйста, ботинки.

Тим сел на диван в гостиной. Отец минуту постоял над ним, скрестив на груди руки:

– Выпьешь?

– Если можно, воды.

Отец нагнулся, взял с кофейного столика подставку для стакана и протянул ее Тиму, потом ушел на кухню.

Тим огляделся. Знакомая комната. На камине стояло несколько рамок, демонстрируя выцветшие от солнца фотографии-образцы, продававшиеся вместе с ними: женщина на пляже, трое детишек в маленьком бассейне, пожилая пара на лужайке на пикнике. Тим не знал, вставлялись ли в эти рамки другие снимки. Он попытался вспомнить, была ли когда-нибудь у них дома фотография его матери, которая поступила очень мудро, уйдя от мужа, когда Тиму было три года.

Джинни была последней Рэкли, на ней род обрывался.

Отец вернулся, дал ему стакан и протянул ладонь. Они наконец пожали друг другу руки.

Тим вдруг понял, что не видел отца с того дня, когда Джинни исполнилось четыре года. Он постарел – под глазами появилась едва заметная сеть морщинок. Тим заметил и неглубокие складки в углах рта, и жесткие седые волоски в бровях. Он увидел в этом напоминание о смерти – в этом случае медленной, но непреклонной и безжалостной.

Ему вдруг пришла в голову мысль, что раньше он не понимал, что такое смерть. Она притягивала его. Он играл в войну, он играл в полицейских и грабителей, он играл в ковбоев и индейцев – в те игры, где смерть была одним из участников. Когда он впервые столкнулся с ней – погибли его друзья из рейнджеров, – он стоял на похоронах в форме и в темных очках и стоически наблюдал за происходящим. Он был мрачен и тверд. Он не скорбел по своим друзьям, не скорбел по-настоящему, потому что они просто опередили его. Первым получить лицензию, первым получить ранение, первым словить пулю и больше не подняться. Но когда он потерял дочь, все изменилось. Смерть больше не казалась притягательной. Когда Джинни умерла, какая-то часть его откололась. Этот ущерб будто сделал его меньше, уязвимее перед лицом ужаса.

Тим почувствовал, что теряет почву под ногами.

Чтобы вернуть себе уверенность, он обратился к теме, которая всегда вызывала в нем вспышку агрессии.

– Ты не жульничал? – спросил он отца.

– Нет. Вел себя кристально честно.

– Никаких фальшивых чеков, никаких несуществующих кредитных карт?

– Никаких. С тех пор действительно прошло четыре года. Офицер по надзору очень мной гордится, даже если мой собственный сын подобных чувств и не испытывает. – Отец для пущей убедительности кивнул и сложил руки. Его ухоженные ногти не вязались с второсортным мошенничеством, ставшим главным делом его жизни.

То, что отец сказал затем, удивило Тима больше, чем все, что он когда-либо от него слышал:

– Я скучаю по Вирджинии.

Тим сделал глоток воды – главным образом для того, чтобы выиграть время:

– Ты не так уж часто с ней встречался.

Тот кивнул, снова слегка наклонив голову, как будто слушал звучащую вдалеке музыку:

– Знаю. Я скучаю по самой идее Вирджинии.

Тим поймал себя на том, что он тупо смотрит на фотографии на каминной полке:

– Она не была простой идеей.

– Я такого и не говорил.

Тим сделал над собой усилие и выдавил:

– Мне нужна помощь.

– Как и всем нам. Деньги?

– Нет. Информация.

Отец торжественно кивнул, как судья, который предвидел это.

– Ты не мог бы порасспросить о Джинни своих парней? У тебя везде знакомые – может, кто-то что-то слышал?

– Насколько я понял из газет, есть подозреваемый, Кинделл.

– Да. Но у меня такое чувство, что есть еще кто-то.

– Почему бы тебе самому не покопаться в этом деле? У тебя есть надежные информаторы, коллеги.

– Использовать служебное положение я не могу. Я никогда не сделаю этого в личных целях.

– А-а, суперэго заговорило! – Отец сделал губки бантиком. – Ты готов привлечь меня и мои сомнительные контакты, но только не свои собственные.

– Я рискую себя скомпрометировать. Но, думаю, если ты наткнешься на что-то серьезное, возьмешь след, мы могли бы рассказать об этом властям.

– Я не очень симпатизирую властям, Тимми.

Тим постарался взять себя в руки. За тридцать три года он выработал в себе привычку справляться с тем состоянием беззащитности и отчаянья, которое появлялось вместе с ожиданием чего-либо от отца.

– Я никогда раньше не приходил к тебе за помощью. Никогда. Не просил помочь с работой, деньгами, личными вопросами. Пожалуйста, помоги мне теперь.

Его отец вздохнул, притворяясь, что огорчен:

– Знаешь, Тимми, в последнее время дела у меня идут не важно, а вокруг меня не так уж много людей, от которых я могу потребовать ответную услугу. Я должен грамотно распорядиться оставшимися услугами.

– Я бы не стал просить, если бы это не было важно.

– Да, но, понимаешь ли, то, что важно для тебя, не обязательно в данный момент важно для меня. Не то чтобы я не хотел тебе помочь, Тимми. Просто у меня есть некоторые приоритеты. Боюсь, у меня сейчас нет никаких лишних знакомых, кто бы мне что-нибудь задолжал.

– Никаких или никаких лишних?

– Никаких лишних, я полагаю.

Тим на несколько секунд так сильно прикусил губы, что боль стала почти невыносимой:

– Я понял.

Отец провел по уголкам губ большим и указательным пальцами, будто приглаживая усы:

– Блюститель порядка пришел к преступнику за помощью. Думаю, это и есть ирония, а, Тимми?

– Наверное, ты прав.

Отец встал, поправляя брюки. Тим тоже поднялся.

– Передай привет Андреа.

– Передам.

В дверях отец вытянул руки, хвастаясь пиджаком:

– Тебе нравится мой новый костюм для церкви, Тимми?

– Не знал, что ты ходишь в церковь.

Он подмигнул:

– Подстраховываю свои сделки у Главного.

 

7

Патологоанатом не обнаружил на теле Джинни никаких существенных улик. Обширный вагинальный разрыв, но без следов спермы. Использовали презерватив – в лаборатории установили его марку. Но в доме Кинделла на месте преступления не было обнаружено ни запакованных, ни использованных презервативов этой марки. На седьмой день судмедэксперт наконец позволил забрать тело. Из-за тяжести причиненных Джинни повреждений у Тима и Дрей не было другого выхода, кроме как похоронить Джинни в закрытом гробу, хотя для них самих это роли не играло.

Они заплатили за похороны, взяв нужную сумму из денег, отложенных на обучение Джинни.

Служба была милосердно короткой. Четверо братьев Дрей появились первыми – здоровенные, как морозильные шкафы, у каждого бутылка бурбона. Они сбились в кучку, как футбольная команда в раздевалке, бросали на Тима обвиняющие взгляды. Медведь одиноко сидел на задней скамье, опустив свою громадную голову. Мак пришел вместе с Фаулером и не упустил ни единой возможности быть рядом с Дрей.

На Дрей было серое пальто поверх черного платья, и она казалась элегантной, несмотря на свой истощенный вид.

Отец Тима пришел поздно – худой, чисто выбритый. Он поцеловал Дрей в щеку и мрачно кивнул Тиму:

– Я очень сочувствую вашей потере.

– Спасибо, – сказал Тим.

Похороны состоялись на кладбище Бардсдейл, на влажном ветру. Грязь, прилипшая к ботинкам Тима, напоминала ему о грязи на ботинках Кинделла. Пятно вины. Тим подумал, есть ли на нем это пятно, из-за того что он не покарал убийцу своей дочери.

Отец ушел с середины церемонии. Тим смотрел, как он одиноко спускается по поросшему травой холму. Его плечи, всегда решительно расправленные, были понуро опущены.

По дороге домой Тим съехал на обочину и положил голову на руль, тяжело дыша. Дрей протянула к нему руку и нежно, понимающе помассировала ему шею.

– Я так хотел дать ей то, чего у меня никогда не было. Надежный дом. Поддержку. Я хотел научить ее уважению к людям и обществу – вещам, которым меня никогда не учили, вещам, в которых я должен был разбираться сам. Теперь ее нет. Я потерял будущее. – Тим порывисто выдохнул: – Какой теперь смысл во всем? Каждое утро вставать на работу и каждый вечер ложиться спать?

Дрей смотрела на него, вытирая слезы:

– Я не знаю.

Они сидели, пока дыхание Тима не выровнялось, потом молча поехали домой.

На крыльце их ждала утренняя газета. На фото на обложке были изображены Мэйбек и Дэнли, размашисто пожимающие друг другу руки в коридоре у номера 9 в отеле «Марциа Доме», в то время как двое полицейских несли на носилках мешок с трупом. Судебные исполнители улыбались, и перчатка Дэнли была испачкана в крови – скорее всего потому, что он только что проверял в номере пульс Хайдела. Заголовок гласил: «Судебные исполнители США празднуют устроенную ими кровавую баню в центре города». Не говоря ни слова, Дрей отнесла газету к забору и выбросила в мусорный ящик.

Посреди ночи спящего на диване Тима разбудил доносившийся сверху плач. Он подошел к спальне и увидел, что дверь заперта. На его осторожный стук Дрей ответила голосом, прерываемым рыданиями:

– Мне просто нужно… немного поплакать одной.

Он вернулся на диван и сел.

В последнее время Тим, уважая свободу Дрей, начал чистить зубы и принимать душ в другой ванной, рядом с гаражом, заходя в спальню лишь для того, чтобы взять чистую одежду. На кофейный столик возле дивана он поставил будильник и настольную лампу. Таннино попросил его несколько дней не выходить на работу, пока все более-менее не уляжется, и Тим все время пытался чем-то себя занять: качал мышцы, что-то по мелочам ремонтировал в доме, вместо того чтобы жалеть себя и упиваться своей ненавистью к Кинделлу.

Они с Дрей ели в разное время, чтобы не пересекаться в кухне, а когда доводилось встретиться, чувствовали себя неловко и не могли смотреть друг другу в глаза. Отсутствие Джинни в доме становилось все заметнее.

Если бы Тим потрудился включить телевизор или прочесть газету, он узнал бы, что перестрелка с Хайделом стала настоящим гвоздем сезона. Время от времени ее вытесняли с передовиц газет отчеты о судебном процессе над Джедедайей Лейном, крайне правом экстремистом, но и история Джинни оказалась на редкость долгоиграющей. Сначала из СМИ поступали редкие звонки, потом они набрали сумасшедший разгон. Скоро Тим мог угадать, звонил уже тот или иной журналист, – судя по тому, насколько резко Дрей клала телефонную трубку. Тим завел разговор о том, чтобы сменить телефонный номер, но Дрей, не желая еще одной перемены, пусть даже совсем незначительной, не дала этого сделать. Слава богу, никто из журналистов не попытался проникнуть в дом.

Перед Комиссией по надзору за правомочностью перестрелок Тим должен был выступить за день до начала предварительных слушаний по делу Кинделла. Он проснулся рано и принял душ. Когда он вошел в спальню, Дрей сидела на кровати, сложив руки на коленях. Они обменялись вежливыми приветствиями – это уже начало входить в привычку.

Тим подошел к своему шкафу. У всех трех его костюмов пуговицы на пиджаках располагались в центре, чтобы не оттопыривался пистолет на бедре. Все ботинки были на шнурках. В том, что в мокасинах крайне неудобно прыгать через перила и решетки ограждений, он убедился на первом же своем задании.

Он быстро оделся, потом сел на кровать напротив Дрей, чтобы надеть ботинки.

– Волнуешься? – спросила она.

Он завязал шнурки и направился к сейфу с оружием, забыв о том, что там нет служебного оружия.

– Да, но больше из-за завтрашних слушаний.

– Он будет там. В одной комнате с нами. – Она помотала головой, в ярости сжав губы. – Что если они пойдут с ним на сделку? Позволят подать апелляцию по иску, просить о помиловании? Или если присяжные не поверят, что это сделал он?

– Этого не случится. Окружной прокурор не позволит ему подать апелляцию, а улик достаточно, чтобы осудить его шесть раз. Все пройдет как надо. Нам гарантированы лучшие места в первом ряду, когда ему будут вводить смертную инъекцию. А потом мы вернемся к нормальной жизни.

– Например?

– Например, найдем в нас самих место для Джинни. Например, постараемся понять, что из всего этого лучше забыть. Например, научимся снова жить в этом доме вместе.

Его голос был мягким и проникновенным. Он видел, что слова действуют на Дрей, пробиваясь сквозь выросшую между ними стену.

– Две недели назад мы были семьей, – сказала Дрей. – Мы действительно были близки, мы были из тех семей, которым все завидуют. Ну те, чей брак не удался. А теперь, когда ты мне больше всего нужен, я тебя совершенно не узнаю. Я и себя не узнаю.

– Я нас тоже не узнаю.

Они смущались и выжидали, глядя куда угодно, только не друг на друга.

Наконец она произнесла:

– Удачи на комиссии.

 

8

Репортеры, подобно стайке голубей, суетились у лестницы суда, тянули провода и устанавливали приборы, и Тим проехал мимо них незамеченным. Подчиненные Таннино и руководители групп выстроились вдоль тихого, устланного ковром коридора в задней части здания, которое походило на библиотеку. Административные офисы располагались дальше по коридору, по пути к ним стоял огромный антикварный сейф, некогда принадлежавший команде судебных исполнителей, сопровождавших почтовые дилижансы. Медведь сидел на стуле в маленькой приемной и флиртовал с ассистенткой Таннино – судя по ее устало-снисходительному виду, не очень удачно. При появлении Тима он быстро встал и вышел в коридор.

– Медведь, через три минуты я должен давать показания.

– Я пытался найти тебя.

– Нам пришлось на время отключить телефоны.

– Я два дня назад заезжал к тебе домой. Дрей сказала, ты уехал пострелять. – Медведь вглядывался в лицо Тима. – Она тебе не говорила про меня?

– Мы в последнее время не часто разговариваем друг с другом.

– Господи Боже, Рэк. Почему? – прорычал Медведь.

Тим подавил вспышку гнева.

– Послушай, мне нужно собраться перед выступлением.

– Поэтому я здесь. На тебя устроили засаду.

– Что ты имеешь в виду?

– Ты в последнее время смотрел новости?

– Нет, Медведь. Я занимался более важными вещами. Например, организацией похорон своей дочери. – Медведь неуклюже отступил назад, и Тим сделал глубокий вдох: – Прости, я не это хотел сказать.

– Публикации были просто отвратительными. Эти фотографии, когда они бьют друг друга по рукам, словно поздравляют с удачей…

– Я видел.

Медведь понизил голос – мимо прошли двое парней в форме Министерства юстиции:

– Они все повернули так, будто член группы захвата выстрелил из винтовки в лицо невинному ребенку. Да еще вдобавок ко всему какой-то мексиканец из Техаса поднял ужасный шум.

– Это просто смешно. Хайдел был белым, а половина наших – латиноамериканцы.

– На фотографии Дэнли и Мэйбек, а они оба белые. В этом деле значение имеет только эта чертова фотография, а не реальные события.

Тим поднял руки – жест, демонстрирующий смирение и покорность:

– Прессу я контролировать не могу.

– Тебе придется не просто давать показания. Тебя прижмут по полной программе, как на настоящем суде.

– Вполне справедливо. Была серьезная перестрелка, поэтому теперь будет разбирательство.

– Послушай, Рэк, история выходит из-под контроля. Будет это дело гражданским или уголовным, я буду тебя представлять. Даже если меня уволят – меня это мало волнует. Я с тобой, я тебя не брошу.

– Я знал, что юрфак сделает тебя параноиком.

– Все очень серьезно, Рэк. Послушай, я знаю, что я просто тупой осел, который несколько раз сходил на вечерние занятия, но я могу представлять твои интересы бесплатно или, если возникнут трудности, нанять настоящего юриста.

– Я ценю твою помощь, Медведь. Спасибо. Все будет в порядке.

Помощница Таннино просунула голову в коридор:

– Они готовы выслушать, пристав Рэкли. – Она исчезла, не сказав Медведю ни слова.

– Пристав Рэкли, – повторил Тим, обеспокоенный ее официальным тоном, и двинулся к приемной. Когда он оглянулся, Медведь все еще смотрел на него.

Большой магнитофон, смахивающий на кирпич, шелестел в центре вытянутого стола. Обитый дешевой тканью стул, предназначавшийся для Тима, не выдерживал никакого сравнения с черными кожаными креслами, которые занимали его оппоненты на противоположной стороне. Тим незаметно подергал рычажок под сиденьем, пытаясь приподнять стул, но это ему не удалось.

С мучительной педантичностью они цеплялись к каждой строчке рапорта Тима о том, как он застрелил Гэри Хайдела и Лидию Рамирес. Парень из Службы внутренних расследований особых хлопот не доставлял, зато женщины из Службы дознания и баллистик из Юридического департамента вели себя просто как бойцовские псы. У Тима на лбу проступил пот, но он не стал его вытирать.

– Вы утверждаете, что выскочили из переулка и увидели, как Карлос Мендес тянется за своим оружием.

– Да.

– Вы произвели предупредительный выстрел?

– Предупредительные выстрелы идут вразрез с правилами нашей службы.

– Так же, как и стрельба по убегающим подозреваемым, пристав Рэкли.

Инспектор Службы внутренних расследований посмотрел на нее с явным раздражением. Тим вспомнил, что его зовут Денис Рид.

– Это был не просто убегающий подозреваемый, Дебора. Он был вооружен и собирался выстрелить.

Она остановила его жестом:

– Вы предупредили мистера Мендеса словесно?

– Мы семь минут словесно предупреждали их. Два человека к тому времени уже были убиты из-за того, что преступники не обращали никакого внимания на наши словесные предупреждения.

– Вы предупредили мистера Мендеса словесно прямо перед тем, как в него выстрелить?

– Нет.

– Почему нет?

– На это у меня не было времени.

– У вас не было времени на то, чтобы сказать хоть что-нибудь?

– По-моему, я только что ответил на этот вопрос.

– Но вам хватило времени на то, чтобы вынуть оружие и произвести три выстрела?

– Последние два можно было не производить.

Рид улыбнулся – ответ Тима ему понравился.

– Давайте я перефразирую свой вопрос. У вас было достаточно времени, чтобы достать оружие и произвести первый выстрел, но недостаточно времени, чтобы еще раз словесно предупредить мистера Мендеса?

– Верно.

Она изобразила сильнейшее замешательство:

– Разве это возможно, пристав Рэкли?

– Я очень быстро достаю оружие, мэм.

– Понятно. Вас тревожило то, что мистер Мендес собирался в вас выстрелить?

– Больше всего меня заботила безопасность других. Мы были на улице, где находилось огромное количество гражданских.

– То есть я могу сделать вывод, что вас не заботило то, что он собирается в вас выстрелить?

– Я думал, что он может выстрелить в кого-нибудь из полицейских впереди меня.

– Думал, – повторил адвокат. – Может выстрелить.

– Именно так. Только я использовал эти слова в другом контексте.

– Нет нужды занимать оборонительную позицию, пристав Рэкли. Мы здесь все на одной стороне.

Женщина пролистала записи, потом нахмурилась, будто что-то заметила:

– В протоколе осмотра места происшествия говорится, что когда осматривали тело, пистолет мистера Мендеса был все еще заткнут за пояс джинсов.

– Мы должны радоваться, что не дали ему возможность вытащить пистолет.

– То есть он не пытался его вытащить?

Тим смотрел, как катушки магнитофона наматывают пленку:

– Я сказал, ему не дали возможность вытащить пистолет. На самом деле он пытался его вытащить.

– У нас есть показания очевидцев относительно этого факта.

– Кроме меня, рядом с ним никого не было.

– Да-да. Со стороны переулка.

– Правильно, – процедил Тим сквозь стиснутые зубы. – Как я уже сказал, он был явной…

– …угрозой для безопасности других людей, – сказала она. Эту дежурную фразу она произнесла пренебрежительно и чуть ли не с издевкой.

Адвокат явно заметил лазейку:

– Давайте поговорим о безопасности других. Вы хорошо прицелились?

Рид поморщился:

– Судя по трупу, я бы сказал, что он прицелился чертовски хорошо.

Адвокат проигнорировал и обратился к Тиму:

– Вы признаете, что в тот момент, когда вы выстрелили, позади Мендеса находились гражданские лица? Чуть ли не целая толпа.

– Да. Именно об этих людях я и заботился. Именно поэтому я решил стрелять на поражение.

– Если бы вы промахнулись, ваша пуля почти наверняка задела бы одного из этих гражданских.

– Весьма спорное утверждение.

– Но если бы вы промахнулись?

– Когда мы обсуждали предстоящую операцию, нам стало ясно, что преступникам терять нечего и что живыми они не сдадутся. Поведение Мендеса с того момента, когда меня взяли в заложники, подтверждает этот факт. Он, так же как Хайдел и Рамирес, готов был убить сколько угодно людей, чтобы избежать собственного ареста. Вероятность того, что я его застрелю, представлялась неизмеримо большей, чем вероятность того, что он никого не убьет, если ему удастся достать оружие.

– Вы все еще не ответили на мой вопрос, пристав Рэкли. – Адвокат скрестил руки на груди. – Что было бы, если бы вы промахнулись?

– Я выбивал двадцать из двадцати во время контрольных проверок, когда еще был рейнджером, и трижды получал триста баллов по стрельбе, когда стал судебным исполнителем. Я бы не промахнулся.

– Браво. Но судебный исполнитель должен учитывать любую возможность.

Рид наклонился вперед и облокотился на стол:

– Тот факт, что он любезно согласился ответить на наши вопросы, не дает вам права делать ему выговор. В любом решении о применении стрельбы на поражение всегда присутствует элемент субъективности. Если бы вы хоть раз в жизни держали в руках пистолет, вы бы это знали.

– Прекрасно, Денис. Говорят, чем сильнее человек раздражается, тем лучше он начинает интерпретировать закон.

Рид показал на него пальцем:

– Следи за собой. Я не позволю тебе урыть хорошего судебного исполнителя. Только не в моем присутствии.

– Поехали дальше, – сказала женщина. – Насколько я понимаю, вас недавно постигло горе?

Тим подождал несколько секунд, потом ответил:

– Да.

– Вашу дочь убили?

– Да. – Несмотря на все попытки сдержаться, в его голосе зазвучал гнев.

– Как вы думаете, это событие могло повлиять на ваши действия во время перестрелки?

Он почувствовал, как его бросило в жар:

– Это «событие» повлияло на каждую секунду моей жизни. Но оно не изменило мою профессиональную способность адекватно оценивать ситуацию.

– Вы не думаете, что могли чувствовать… агрессию или… хотели отомстить?

– Если бы я не тревожился за собственную жизнь и не боялся за жизнь других, я бы сделал все, что в моих силах, чтобы эти преступники остались живы. Все, что в моих силах.

Адвокат снова откинулся в своем кресле и сложил треугольником свои толстые короткие пальцы:

– В самом деле?

Тим встал и крепко уперся ладонями в стол:

– Я судебный исполнитель США. По-вашему, я похож на авантюриста?

– Послушайте…

– Я разговариваю не с вами, мэм. – Тим не сводил с адвоката пристального взгляда, но тот все так же сидел, откинувшись на спинку кресла и сложив руки. Когда стало понятно, что отвечать он не собирается, Тим протянул руку и выключил магнитофон:

– Я ответил на все ваши вопросы. Если вам еще что-нибудь понадобится, можете обратиться к моему представителю.

Уходя, Тим слышал, как Рид начал отчитывать коллег. Когда он проходил мимо помощницы Таннино, та встала:

– Тим, у него посетитель. Тебе нельзя…

Тим постучал в дверь, потом распахнул ее. Таннино сидел за огромным деревянным столом. Напротив него на диване развалился тучный мужчина в темном костюме. Он курил коричневую сигарету.

– Мистер Таннино, мне очень неловко вас перебивать, но мне срочно нужно с Вами поговорить. Всего минуту.

– Конечно. – Провожая мужчину до двери, Таннино перекинулся с ним парой фраз по-итальянски. Он закрыл дверь, помахал рукой в воздухе, разгоняя клубы сигаретного дыма. Покачал головой: – Дипломаты.

Показал на диван:

– Пожалуйста, садись.

Тим сел, хотя делать ему этого не хотелось. Парадная рубашка жала в плечах.

– Я не собираюсь тебе врать, Рэкли. Отзывы прессы о нас нелестные. Да, я понимаю, что ты не размахивал руками, как те болваны, но ты стрелял, а мы оба знаем, что именно тех, кто стреляет, пресса рассматривает под микроскопом. Заслужил ты это или нет, но начальство отнеслось к этому случаю отрицательно. Однако есть и хорошая новость: комиссия по расследованию перестрелок на следующей неделе соберется в штабе и снимет с тебя все обвинения.

– Что-то не похоже, что они собираются меня оправдать. Смахивает на то, что они ищут козла отпущения в ситуации, когда он совсем не нужен.

– Они тебя оправдают. Все письменные показания уже собраны и проверены. А сегодня они просто послали своих, чтобы прощупать тебя, не вынося дело за пределы нашей службы. Нам здесь не нужны федералы, которые будут во все совать свои носы, или какой-нибудь окружной прокурор со стороны, делающий себе имя.

– А плохая новость?

Таннино вздохнул, надувая щеки:

– Мы тебя переведем на какое-то время. Посидишь тихонько в офисе, пока пресса не успокоится. Через пару месяцев снова перейдешь на оперативную работу.

Сначала Тим подумал, что он ослышался:

– Пару месяцев?

– Ничего сложного, будешь заниматься аналитической работой, вместо того чтобы лезть под пули.

– А пока я буду трудиться, используя на полную катушку свои институтские знания, и составлять расписания дежурств… какую информацию обо мне будут сливать пиарщики?

Таннино подошел к стене и начал внимательно изучать висевший на ней шестизарядный «Уокер» сорок четвертого калибра. Из заднего кармана его брюк выглядывала черная пластиковая расческа.

– Информацию о том, что ты, как ответственный человек, решил записаться на курсы где учат контролировать гнев.

– Всего-то?!

– Вот именно. Всего-то. Ничего страшного. Тогда управление сможет поддержать твое решение стрелять на поражение, и все мы снова станем одной большой счастливой семьей.

– Какое отношение это все имеет к Мэйбеку и Дэнли?

– Абсолютно никакого. Это просто общественное мнение. Если ты когда-нибудь дослужишься до моего ранга, тебе придется это понять. Проклятое общество из-за этого козла-фотографа решит, что мы просто шайка жаждущих отморозков. Если мы дадим знать, что тот, кто стрелял, уделяет повышенное внимание методам сдерживания гнева, мы заткнем обществу рот, а канцелярские крысы, которые строят журналистов, смогут спокойно вернуться к своей обычной работе, то есть ничего не делать. – Он состроил гримасу, выражавшую крайнее отвращение. – Система в действии.

Тим встал:

– Я хорошо стрелял.

– Хорошо стрелять – понятие относительное. Я понимаю, тебе тяжело сделать то, что они просят, Рэкли, но у тебя вся карьера впереди.

– Думаю, моя карьера не будет связана со Службой судебных исполнителей США. – Тим отстегнул значок от пояса и положил на стол перед Таннино. Тот в приступе ярости схватил значок и швырнул его в Тима:

– Я не собираюсь принимать твою отставку, черт тебя подери! Что бы ты там ни сделал. Подожди немного, всего несколько недель. Возьми отпуск, не принимай решение сейчас, в таком состоянии. – Он выглядел усталым и старым, и Тим вдруг понял, как ему было больно и тяжело делать то, что он сам всегда презирал и считал трусостью.

– Я не собираюсь этого делать.

Голос Таннино смягчился:

– Я боюсь, что тебе придется это сделать. От остального я тебя защищу. От всего остального.

– Я хорошо стрелял.

Таннино посмотрел ему прямо в глаза:

– Я знаю.

Тим почтительно положил значок на стол Таннино и вышел.

 

9

По дороге домой из полуденного потока машин вынырнула белая «камри» и пристроилась рядом с машиной Тима. Маленькая девочка в желтом платье прижималась лицом к стеклу и корчила рожицы.

Тим задержал на ней взгляд. Девочка прижалась носом к стеклу, вытаращила глаза и высунула язык. Потом стала притворяться, что ковыряет в носу. Ее мать посмотрела на Тима извиняющимся взглядом.

Некоторое время их машины ехали рядом, трогаясь с места и тормозя одновременно. Тим пытался сосредоточиться на дороге, но гримасы девочки и ее яркое платьице притягивали его взгляд. Заметив, что Тим опять на нее смотрит, девочка широко открыла рот, как это умеют только дети. Потом посмотрела на Тима, чтобы увидеть его реакцию, и вдруг выражение ее лица изменилось: улыбка стала гаснуть, а затем и вовсе исчезла, сменившись досадой. Девочка сползла вниз на сиденье, и теперь Тим видел только ее макушку.

К тому времени, как он добрался до дома, на его рубашке проступили пятна пота. Он вошел в дом и повесил пиджак на один из кухонных стульев. Дрей сидела на диване и смотрела новости. Она повернулась, посмотрела на него и сказала:

– О нет.

Тим подошел и сел рядом с ней. Мелисса Июэ, ведущая теленовостей, затронула тему перестрелки, что было неудивительно. В верхнем правом углу экрана появился нарисованный пистолет. Личный логотип Тима. Надпись под картинкой гласила: Кровавая бойня в отеле «Марциа Доме».

– Они хотят пустить слух, что я записался на курсы, где учат контролировать гнев, а потом посадить меня за стол перебирать бумажки, пока буря не уляжется. Это позволит им прикрыть задницы, не беря на себя ответственность меня защищать и не признавая моей вины.

Дрей протянула руку и погладила Тима по щеке:

– Пошли их.

– Я уволился.

– Я рада.

На экране появилась корреспондентка – симпатичная афроамериканка и начала выспрашивать мнение прохожих о перестрелке. Толстый дядька с куцей челкой и в сдвинутой на затылок бейсболке – типичный «человек с улицы» из рекламных роликов – охотно поддержал разговор:

– По-моему, парень, убегающий от копов, вполне заслуживает пули в спину. Продавцы наркотиков – убийцы полицейских, это все знают. Их нужно казнить еще до того, как судья стукнет молотком. Этот парень, судебный исполнитель… я надеюсь, что его оставят в покое.

«Отлично», – подумал Тим.

Женщина с глазами, обведенными ярко-зеленой подводкой, добавила:

– Для наших детей гораздо безопаснее, когда продавцов наркотиков нет на улицах, а уж каким образом полиция их оттуда уберет, меня не волнует.

– Посмотри на них, – сказал Тим. – Они вообще не представляют себе, о чем идет речь.

– По крайней мере, у тебя есть сторонники.

– Такие сторонники опаснее врагов.

– Может, они никудышные ораторы, но у них вроде бы есть представление о справедливости.

– И полное знание закона.

Дрей подвинулась на диване, скрестив руки на груди:

– Ты думаешь, что закон поддерживает справедливость? Ничего подобного. В законе полно щелей и трещин, лазеек и ходов. На свете есть общественное мнение, личные предпочтения и обычный сговор. Посмотри, что произошло с тобой. Это справедливость? Конечно нет, черт возьми! Просто способ очистить чей-то имидж, ради чего тебя и принесли в жертву. Посмотри, как провели расследование смерти Джинни. Мы никогда не узнаем, что произошло на самом деле и кто в этом был замешан.

– Так ты злишься на меня, потому что?..

– Потому что мою дочь убили.

– Нашу дочь.

– У тебя была возможность – уникальная возможность – послужить справедливости. Но вместо этого ты служил закону.

– Справедливость будет восстановлена. Завтра.

– А что, если его не казнят?

– Тогда он до конца своих дней будет гнить в тюрьме.

Дрей покраснела, на ее лице застыло страшное напряжение. Она стукнула кулаком по раскрытой ладони:

– Я хочу, чтобы он сдох.

– А я хочу, чтобы он заговорил. Чтобы он рассказал, что произошло на самом деле, когда его будут допрашивать в суде. Чтобы мы узнали, стоит ли за этим еще кто-то. Кто-то, кто виноват в смерти нашей дочери.

– Если бы ты просто пристрелил его вместо того, чтобы задавать ему вопросы, на нас никогда не свалилось бы все это. Эта неизвестность. Этот ужас. Ужасно не знать, ужасно не думать, что в этом замешан еще кто-то. Кто-то, с кем мы, может быть, знакомы, или кого можем увидеть на улице и никогда не догадаемся, что это он.

Ее лицо сморщилось. Тим подошел, чтобы ее обнять, но она его оттолкнула. Она встала, чтобы уйти обратно в спальню, но задержалась в дверях. Ее голос звучал неровно и хрипло:

– Мне жаль, что ты лишился работы.

Он кивнул.

– Я знаю, для тебя это было больше, чем просто работа.

Рано утром прошел дождь, и после него установилась удушающая влажная жара, насквозь пропитавшая здание суда. Голова Тима гудела от усталости и напряжения. Он всю ночь ворочался на диване, потел, представляя, что будет говорить комиссии, а в коротких паузах этого внутреннего диалога его одолевали и мысли о предстоящих слушаниях. Он вспомнил маленькую девочку в «камри», ее бледные и тонкие руки. Лицо Джинни в морге, когда он отдернул покрывало. Прядь волос, зажатую в уголке рта. Ее ноготь, который нашли на месте преступления, – она потеряла его в отчаянной попытке поцарапать нападавшего или куда-то ползти.

Его собственное сознание становилось для него враждебной, предательской сферой. Та часть его внутреннего «я», с которой он мог мирно сосуществовать, делалась все меньше и меньше.

Дрей сидела рядом с ним, застыв и выпрямившись, положив руки на спинку передней скамьи. Они приехали рано и заняли места в последнем ряду. Когда молодой парень из службы шерифа и плохо одетый государственный защитник ввели Кинделла, он показался Тиму совсем не таким грозным, страшным и отвратительным, каким Тим его помнил. Из-за этого он испытал разочарование. Как и большинство американцев, он любил видеть зло в однозначно порочном, ясно выражающем его сущность обличье.

Окружной прокурор, хорошо сложенная женщина чуть за тридцать, перед началом предварительных слушаний несколько минут посидела с Тимом и Дрей, еще раз выразив им свои соболезнования и заверив, что все будет хорошо. Нет, она не будет говорить о сообщнике, потому что это даст возможность скостить срок Кинделлу.

Несмотря на скромное жеманное имя – Констанция Делейни, – она была очень цепким и жестким обвинителем, у нее за плечами был просто ошеломляющий список блестящих побед. Она хорошо начала, в пух и прах разбив ходатайство защиты о снижении чрезмерно высокой суммы залога, которую потребовало обвинение. Она искусно допросила Фаулера, чтобы представить суду возможную причину передать дело для дальнейшего разбирательства, по возможности не отступая от своей стратегии ни на шаг. Фаулер говорил четко, непохоже было, что его натаскивали для слушаний. Он ничего не сказал о Тиме и Медведе, в его показаниях вообще не было ничего, что потом можно было бы оспорить. Вопрос о том, что эксперты поздновато прибыли на место преступления, не поднимался.

Кинделл сидел выпрямившись, внимательно прислушивался ко всему происходящему и поворачивал голову то в сторону Делейни, то в сторону Фаулера.

События начали активно развиваться только на перекрестном допросе.

– И у вас, конечно же, был ордер на обыск имущества мистера Кинделла? – Государственный защитник подошел поближе к свидетельской трибуне; в руках у него была стопка желтых юридических документов. Делейни, опершись подбородком на кулак, сосредоточенно что-то писала.

– Нет. Мы постучались и представились, спросили его, можем ли мы осмотреть дом. Он в абсолютно ясных выражениях дал согласие на то, чтобы мы обыскали его дом и прилегающую территорию.

– Понятно. И тогда вы обнаружили… – последовала пауза во время которой государственный защитник перебирал свои бумаги, – …ножовку, тряпки с пятнами крови, которая, как позже было установлено, является кровью жертвы, и следы покрышек, рисунок которых совпадал с рисунком следов покрышек, найденных на месте преступления?

– Да.

– Вы обнаружили все эти вещи после того, как он дал свое согласие на обыск имущества?

– Да.

– Без ордера на обыск?

– Я уже сказал…

– Отвечайте просто: да или нет, пожалуйста, мистер Фаулер.

– Да.

– После чего вы его арестовали?

– Да.

– Вы абсолютно уверены, мистер Фаулер, что рассказали мистеру Кинделлу о его правах?

– На все сто процентов.

– Вы сделали это до или после того, как надели на него наручники?

– Думаю, во время этого.

– Вы думаете? – Защитник выронил несколько листов и нагнулся, чтобы их поднять.

– Я рассказал ему о его правах, когда надевал на него наручники.

– То есть в этот момент он стоял к вам спиной?

– Не все время. Я повернул его спиной. Мы обычно надеваем на подозреваемых наручники сзади.

– Угу. – Защитник потыкал карандашом в верхнюю губу. – Мистер Фаулер, вы знаете, что мой клиент глухой?

Рука Делейни выскользнула из-под подбородка и ударила по столу, нарушив идеальную тишину, воцарившуюся в суде. Судья Эверстон, низенькая женщина под семьдесят, с лицом, испещренным морщинами, дернулась под своей черной мантией, как будто ее ударило током. Дрей закрыла рот рукой и так сильно сжала пальцы, что ногти впились в щеку.

Фаулер окаменел:

– Нет. Он не глухой. Он прекрасно слышал все, что мы ему говорили.

У Тима свело живот. Он вспомнил неровный голос Кинделла, ломаный ритм его речи. Кинделл отвечал только тогда, когда к нему обращались напрямую, и только тогда, когда он смотрел на человека, задающего вопрос. У Тима в груди все сжалось от боли, как будто кто-то закрутил тиски.

Защитник повернулся к судье Эверстон:

– Мистер Кинделл потерял слух девять месяцев назад при взрыве на предприятии. В коридоре ждет его лечащий врач, которого я готов вызвать как свидетеля, чтобы подтвердить, что мистер Кинделл официально признан глухим. А вот еще два отчета независимых врачей о состоянии слуха мистера Кинделла, в них говорится, что он страдает двусторонней глухотой. – Подняв папку, он быстро вытряхнул оттуда бумаги, сложил их и передал судье.

В голосе Делейни уже не было обычной уверенности:

– Я протестую, Ваша честь. Эти отчеты являются показаниями с чужих слов.

– Ваша честь, эти отчеты представлены суду окружным медицинским управлением в соответствии с повесткой о явке в суд с документами для представления имеющихся письменных доказательств. Они не подпадают под правило о показаниях с чужих слов, так как являются официальными документами.

Делейни села. Судья Эверстон, сурово нахмурившись, просмотрела документы.

– Мистер Кинделл умеет читать по губам, Ваша честь, но только на самом начальном уровне – его никогда не обучали этому профессионально. Если в момент ареста на него надевали наручники, он был повернут к мистеру Фаулеру спиной и не видел его губ. Мистер Кинделл, таким образом, был лишен самой малейшей, хотя и весьма сомнительной, возможности понять, что ему зачитывают его права. Он сделал признание, не поняв и не узнав до конца своих прав.

Делейни перебила:

– Ваша честь, если офицеры…

Судья Эверстон оборвала ее, махнув рукой:

– Не надо, миссис Делейни. – Она сжала губы, и вокруг рта у нее собрались морщинки.

– Далее защита просит, чтобы все улики, найденные в доме моего подзащитного, не приобщались к делу, так как обыск был проведен с нарушением четвертой поправки.

Голос Дрей, тихий и напряженный, произнес из-под руки, которой она закрывала рот:

– О Боже.

Делейни уже вскочила с места:

– Даже если подзащитный в самом деле глухой, он все равно может дать официальное согласие на обыск, и улики отзывать не нужно.

– Мой клиент глухой, Ваша честь. Каким же образом он мог дать осознанное и добровольное согласие на обыск, просьбу о котором он даже не слышал?

Кинделл повернулся и вытянул шею, чтобы видеть Тима и Дрей. Его улыбка не была злорадной – скорее это была довольная улыбка ребенка, которому разрешили оставить себе то, что он только что украл.

– Миссис Делейни, какие еще у вас есть вещественные доказательства, связывающие мистера Кинделла с местом преступления и самим преступлением? – Костлявый палец судьи Эверстон появился откуда-то из складок ее черного одеяния, указывая на Кинделла с плохо скрытым презрением.

– Помимо тех, что мы нашли там, где он живет? – Ноздри Делейни затрепетали, ее лицо и шея покрылись красными пятнами. – Никаких, Ваша честь.

С губ судьи Эверстон сорвалось что-то, сильно смахивающее на «черт возьми». Она сверкнула глазами на государственного защитника.

– Объявляю перерыв на полчаса. – Она вышла, забрав с собой отчеты о состоянии слуха Кинделла. Казалось, она даже не заметила, что половина зала забыла встать.

Дрей нагнулась, как будто ее вот-вот вырвет, и прижала локти к животу. Тим был так ошеломлен, что у него в ушах стоял звон и он ничего не видел вокруг себя.

Тиму и Дрей показалось, что перерыв длится вечность. Делейни время от времени поглядывала на них, нервно постукивая ручкой по блокноту. Тим сидел, онемев, пока не зашел секретарь суда и не призвал всех к порядку.

Судья Эверстон села на скамейку, приподняв полы мантии. Она несколько секунд изучала какие-то бумаги, словно собираясь с духом. Когда она заговорила, тон у нее был мрачный, и Тим сразу понял, что сейчас она сообщит плохую новость.

– Иногда бывает, что наша система с ее заботой о защите прав отдельного человека будто бы ополчается против нас. Бывает, что цель оправдывают довольно грязные средства, и мы должны закрыть глаза и проглотить эту горькую пилюлю, хотя знаем, что она убьет маленькую частичку нашего организма, чтобы спасти наше здоровье. Это как раз такой случай. Это одна из тех жертв, которые мы приносим, чтобы быть свободными. Это несправедливая жертва, и ее приносит несчастное меньшинство. – Она с сожалением кивнула в сторону Тима и Дрей. – Я не могу с чистой совестью допустить к рассмотрению улики, которые наверняка будут отозваны при апелляции. Так как отчеты врачей неоспоримо подтверждают полную глухоту мистера Кинделла, мне трудно поверить, что глухой человек, никогда не учившийся читать по губам, мог понять права, которые ему были зачитаны, или смысл устного согласия, которое его попросили дать. С огромным огорчением я удовлетворяю ходатайство об отзыве улик, связанных с так называемым признанием, и всех вещественных доказательств, которые были найдены в доме мистера Кинделла.

Делейни, покачиваясь, встала. Ее голос слегка дрожал:

– Ваша честь, в свете решений суда о том, что признание и улики не имеют законной силы, народ не может продолжать слушание дела.

Тихим, полным отвращения голосом Эверстон произнесла:

– Дело закрыто.

Кинделл широко ухмыльнулся и поднял руки, чтобы с него удобнее было снять наручники.

 

10

Дождь пошел снова и, когда начало темнеть, припустил вовсю, барабаня по перегородкам и пальмовым листьям на заднем дворе. Время от времени окна дребезжали от ударов грома. Тим сидел на диване, уставившись в темный экран телевизора, в котором отражались только капли дождя, стекавшие по раздвижным стеклянным дверям. За его спиной Дрей за кухонным столом нервно разбирала, подрезала и вставляла в альбом фотографии Джинни.

Сделав едва заметное движение большим пальцем, Тим нажал кнопку на пульте, и экран загорелся. В левом углу возник Уильям Рейнер, вездесущий социальный психолог окружной службы. Он давал в прямом эфире интервью популярной ведущей Мелиссе Йюэ. Рейнер сидел скрестив ноги. Его седые с серебряным отливом волосы и красиво подстриженные белые усы дополняли образ слегка старомодного, но приятного человека. На книжных полках за его спиной рядами стояли экземпляры его последней книги-расследования, ставшей бестселлером, – «Когда закон бессилен». Превосходный артист, Рейнер был критиком из разряда тех, кто утверждает, что люди прилетели на Землю с Марса. У него было равное количество врагов и почитателей.

– …сокрушительное чувство бессилия, когда такие, как Роджер Кинделл, не получают справедливого наказания. Как вы знаете, такие дела затрагивают во мне глубоко личную струну. Когда моего сына убили, а его убийцу выпустили на свободу, я впал в жуткую депрессию.

Йюэ посмотрела на него с деланным сочувствием.

– Именно тогда я начал заниматься проблемой, которой занимаюсь до сих пор, – продолжал Рейнер. – Я обсуждал эту тему с различными людьми, спрашивал их, что они думают о недостатках законодательства и о том, как эти недостатки подрывают его эффективность и справедливость. К сожалению, легких решений нет. Но я знаю, что когда закон не срабатывает, это ставит под угрозу саму структуру нашего общества. Если мы потеряем веру в то, что полиция и суд свершат правосудие, во что еще нам остается верить?

Тим нажал кнопку, и экран телевизора погас. Несколько минут он сидел молча, потом снова включил его. Йюэ переключилась на Делейни. Та выглядела взволнованной, что было совершенно ей не свойственно. Тим снова нажал на кнопку и начал смотреть, как тени от дождевых капель играют на погасшем экране.

– Как могло случиться, что Делейни не знала, что парень глухой? – сказала Дрей. – Это же невозможно не заметить.

– Она работала с материалами его старого дела. Тогда он не был глухим.

Раздался очередной яростный щелчок ножниц, и полоска бумаги, трепеща и колыхаясь, упала на пол:

– Его арестовывали четыре раза. Тебе не кажется, что он знает свои права? Да он просто эксперт по своим правам. И почему Фаулер не подождал ордера? Да что я говорю – конечно, он не стал ждать ордера. Он не позаботился о том, чтобы точно зачитать Кинделлу его права, или о том, чтобы получить его согласие на обыск. Он не думал, что Кинделл доживет до суда. – Она со стуком положила ножницы на стол. – Черт бы подрал судью. Она могла что-то сделать. Она не должна была оставлять все как есть.

Тим сидел отвернувшись от нее:

– Правильно. Потому что конституция избирательна.

– Тимми, не будь самодовольным и заносчивым.

– Не называй меня Тимми. – Он положил пульт на кофейный столик. – Ладно тебе, Дрей, этот спор непродуктивен.

– Непродуктивен? – Она усмехнулась. – У меня есть право день-два побыть непродуктивной, тебе не кажется?

– Но мне сейчас не очень хочется попадать под прицел.

– Тогда оставь меня в покое.

Он был рад, что так и не повернулся к ней и она не могла видеть его лицо.

– Я не хотел…

– Если ты пошел к Кинделлу той ночью, тогда ты должен был его убить. Убить, когда была возможность это сделать.

– Если ты так мною недовольна, почему бы тебе не пойти и не убить его?

– Потому что я не могу этого сделать. Я буду первой подозреваемой. Тебе же Фаулер принес это дело на блюдечке с голубой каемочкой. Оружие, место преступления. Суешь ему в руку пистолет, утверждаешь, что дело дошло до попытки убийства, и все. Никаких призрачных сообщников, которыми ты нас замучил, и никакого Кинделла на всю оставшуюся жизнь. – Она захлопнула альбом. – Правосудие торжествует.

Голос Тима прозвучал спокойно и ровно:

– Может быть, если бы ты забрала Джинни из школы, у тебя не было бы чувства вины, которые ты переносишь на других.

Он не видел, что она собирается его ударить, пока ее кулак не сбил его с дивана. Дрей налетела на него и стала яростно молотить. Он отшвырнул ее, перекатился на спину и встал на ноги, но она вскочила с дивана и замахнулась на него. Тим перехватил ее запястье левой рукой, правой схватив за локоть. По инерции она врезалась в книжный шкаф. На них дождем посыпались книги и рамки от картин, что-то разбилось.

Дрей быстро вскочила на ноги и снова бросилась на него. Она дралась, как хорошо обученный полицейский, что было вполне естественным, хотя мысль об этом никогда не приходила ему в голову. Он схватил ее за оба запястья, чтобы не покалечить. Они качнулись назад, Тим ударился о стену и пробил ее лопаткой, но продолжал держать Дрей. Он оттеснил ее назад и, сделав подножку, положил ее на пол на спину. Она отчаянно сопротивлялась и кричала, когда он лег на нее. Его бедра сжались, чтобы защитить пах; он держал головой ее голову, чтобы она не могла укусить его за лицо или ударить его лбом по лбу. Он действовал абсолютно бесстрастно – голая стратегия, против которой у слепой ярости не было ни единого шанса.

Дрей дергалась из стороны в сторону и ругалась как сапожник, но он не отпускал ее, повторяя как заклинание ее имя, мягко уговаривая успокоиться, дышать глубже и перестать драться. Лицо Дрей горело, и было мокрым от пота и слез.

Буря за окном утихла, оставив после себя лишь дождь. Прошло пять минут, а может быть, и двадцать. Наконец, убедившись в том, что ее гнев себя исчерпал, он отпустил ее. Дрей встала. Он осторожно потрогал кожу вокруг глаза, припухшего от ее удара. Тяжело дыша, они смотрели друг на друга посреди битого стекла и упавших книг.

В дверь позвонили. Потом еще раз.

– Я открою, – сказал Тим. Не спуская глаз с Дрей, он, пятясь, дошел до двери и открыл ее.

Мак и Фаулер стояли на крыльце, скрестив на груди руки. На Маке была форменная шапка Фаулера, которая явно была ему маловата и торчала на макушке, как тюбетейка, на Фаулере – шапка Мака, поля которой наезжали ему на глаза, настолько она была велика. Старый трюк, преследующий цель рассмешить дерущихся, когда полицейских вызывают на домашние разборки.

Увидев, что никто не смеется, Фаулер сдвинул шапку назад.

– К нам поступила жалоба от вашего соседа Хартли. Вы что, ребята, дубасите друг друга?

– Да, – Дрей вытерла кровь с носа. – Я выигрываю по очкам.

– Но сейчас у нас все под контролем, – сказал Тим. – Спасибо, что заглянули. – Он хотел было закрыть дверь, но Фаулер поставил в проем ногу, а Мак заглянул Тиму за спину и посмотрел на Дрей:

– С тобой все в порядке?

Она устало махнула рукой:

– Просто супер.

– Я серьезно, Дрей. Ты в порядке?

– Да.

– Мы не хотим составлять протокол. Мы можем уйти и быть уверенными, что вы не начнете все снова?

– Да, – сказала Дрей. – Конечно.

– Хорошо. – Фаулер перевел взгляд на Тима. – Я знаю, у тебя сейчас хреновый период в жизни, но не заставляй нас сюда возвращаться.

– Мы не шутим, Рэк. Если мы услышим из этого дома хотя бы один вскрик, я тебя лично оттащу в полицейский участок.

Тим закрыл дверь.

– Я не виновата в том, что не забрала ее. – Голос Дрей сорвался: – Черт тебя возьми, не смей, слышишь, не смей сваливать все на меня. Никто не мог предугадать, что так получится.

– Ты права. Прости.

Она снова вытерла нос; на рукаве водолазки осталось темное пятно крови. Потом прошла мимо него и вышла через переднюю дверь. Стоя под дождем, она повернулась к нему лицом. Ее волосы прилипли к щекам, подбородок был испачкан кровью, а глаза поблескивали зеленым:

– Я все равно люблю тебя, Тимоти.

Она так сильно хлопнула дверью, что со стены упала картина, и рамка раскололась.

Через разгромленную гостиную он прошел обратно на кухню, схватил стул и поставил его так, чтобы видеть дождь. Буря принялась бушевать с новой силой. По двору носились пальмовые листья. На лужайке лежал велосипед Джинни, одно из колес крутилось от ветра. Ржавый скрип был слышен даже сквозь шум дождя. Тим подумал, что это похоже на плач по его прошлой жизни, которая заключалась в том, что он строил песочные замки, пытаясь придать хоть какую-то форму хаосу. Теперь у него не было дочери, что оправдывало бы его будущее. Не было профессии, которая помогла бы держаться на плаву. Не было жены. Ужасная несправедливость этих потерь поразила его. Он старался выполнять все условия своего контракта с миром и все-таки оказался в абсолютном одиночестве.

Тим спрятал лицо в ладони.

В дверь позвонили.

Он почувствовал огромное облегчение.

– Андреа.

Бегом пронесся по гостиной, чуть не упал, поскользнувшись на книге.

Распахнул парадную дверь. На крыльце увидел темную мужскую фигуру. Человек едва незаметно сутулился – признак преклонного возраста или начинающейся болезни. Молния, сверкнув вдалеке, осветила его, но из-под шляпы были видны только губы и подбородок. Раздался удар грома, и Тим почувствовал, как вибрация рассекла воздух.

– Кто вы такой?

Мужчина поднял глаза. Вода струйками стекала с изогнутых полей виниловой шляпы.

– Ответ.

 

11

– Я не охотник до шутников, доброжелателей и зевак, – произнес Тим. – Выбирайте, что вам больше нравится: скорбящий отец или кровожадный судебный исполнитель. Теперь вы все видели. Отправляйтесь обратно на вашу радиостанцию, в ваш клуб или в вашу церковь и честно скажите, что пытались выполнить свой долг.

Он собрался было закрыть дверь, но мужчина поднял свой сморщенный от старости кулак и кашлянул в него. В этом жесте была такая бесконечная хрупкость, что Тим застыл.

Мужчина сказал:

– Я разделяю ваше презрение к людям подобного сорта. И к некоторым другим тоже.

Лил дождь, и ветер трепал его одежду, но мужчина оставался неподвижным. Тим знал, что должен закрыть дверь, но внутри него шевельнулось что-то сродни любопытству, что заставило его сказать:

– Не хотите зайти и обсохнуть перед тем, как отправитесь дальше?

Мужчина кивнул и вошел в дом вслед за Тимом, перешагивая через упавшие книги и картины. Тим сел на диван. Гость – на стоявший перед ним стул, любимое место Тима. Он снял шляпу, свернул ее в трубочку, как газету, и держал ее двумя руками.

Его лицо отражало возраст и острый ум. Яркие голубые глаза контрастировали с резкими чертами лица. Тим решил, что ему под шестьдесят.

– Ну?

– Ах да. Зачем я здесь? Я здесь, чтобы задать вам вопрос. – Он перестал тереть руки и поднял глаза. – Вы хотели бы на десять минут остаться один на один с Роджером Кинделлом?

– Как вас зовут?

– Сейчас это неважно.

– Не знаю, в какие игры вы играете, но я судебный исполнитель США…

– Бывший судебный исполнитель. И это к делу не относится. Это совершенно абстрактный разговор. Вы не замышляете преступление и не заказываете его кому-то. Вопрос чисто гипотетический. У меня нет ни желания, ни возможностей сделать то, о чем мы говорим.

– Не надо пудрить мне мозги. Вы зря теряете время.

– Роджер Кинделл. Десять минут.

– По-моему, вам лучше уйти.

– Десять минут наедине с Кинделлом. Подумайте. Ваш брак разваливается…

– Откуда вам это известно?

Мужчина взглянул на стопку постельного белья на диване.

– Вы потеряли работу…

– И сколько времени вы за мной следите?

– А человека, который убил вашу дочь, выпустили на свободу. Предположим, вы могли бы до него добраться. До Роджера Кинделла. Что бы вы сделали?

Тим почувствовал, как у него внутри что-то щелкнуло, и гнев выплеснулся наружу:

– Что сделал? Думаю, я бил бы его до тех пор, пока его лицо не превратилось бы в месиво. Но я не какой-нибудь любитель уличного правосудия и не какой-нибудь мстительный судебный исполнитель, который не видит дальше дула своего пистолета. Я хочу узнать, что случилось с моей дочерью, а не просто мстить. Я устал смотреть, как люди, которые должны защищать закон, топчут права личности, в то время как уроды и ублюдки прячутся за этими правами. Я просто в ярости оттого, что вижу, как система, за которую я боролся всю жизнь, разваливается на глазах, и оттого, что знаю: альтернативы этой системе не существует. И я устал от любителей подглядывать, подслушивать и критиковать, как это делаете вы!

Мужчина не то чтобы улыбнулся, но выражение его лица изменилось: похоже, ему понравился ответ Тима. Он положил на кофейный столик визитку и двумя пальцами подтолкнул ее к Тиму, как фишку в покере. Тим взял ее, и мужчина поднялся с места. На визитке не было имени, только адрес, напечатанный простым черным шрифтом.

Тим положил визитку на стол:

– Что это?

– Если вы заинтересованы, приходите по этому адресу завтра в шесть вечера.

Мужчина направился к двери. Тим поспешил его догнать:

– Если я заинтересован в чем?

– В том, чтобы обрести права.

– Это что, какие-то психологические занятия типа «помоги себе сам»? Или какая-нибудь секта?

– Господи, нет. – Посетитель кашлянул в белый платок, и, когда он опустил руку, Тим заметил на ткани пятна крови. Мужчина быстро сунул платок обратно в карман. Уже взявшись за ручку входной двери, он повернулся к Тиму и протянул ему руку. – Мне было очень приятно с вами познакомиться, мистер Рэкли.

Тим не подал ему руки, и мужчина, пожав плечами, вышел под дождь и быстро растворился в дымке.

Тим, как мог, прибрался в гостиной: поставил книги на полки, закрепил скобами сломанную рамку: склеил и заложил дырки в стене деревянными панелями, подогнав их по размеру. Спина у него гудела после драки с Дрей, поэтому он несколько минут повисел вниз головой на турнике в гараже, как летучая мышь, скрестив руки на груди и жалея о том, что перед глазами не панорама города, а закапанный маслом пол. Потом размял спину, вернулся в дом и убрал пылесосом разбитое стекло. На визитку на кофейном столике он старался не обращать внимания, но мысль о ней прочно засела у него в голове.

Наконец Тим вернулся к столику, посмотрел на визитку, разорвал ее пополам и выбросил в мусорное ведро. Погасил свет и сидел, глядя на дождь, льющийся на задний двор, который превращал их ухоженный сад в грязное болото, разбрасывал по лужайке листья и скапливался в черных лужах.

Дрей не обратила на него никакого внимания, когда несколько часов спустя вернулась домой. Он не повернулся; он даже не был уверен, видит ли она его в темноте. Ее шаги, удаляющиеся по коридору, звучали тяжело и нетвердо.

Тим посидел еще несколько минут, потом поднялся и вытащил из мусорного ведра порванную визитку.

 

12

Тим резко затормозил. Большой дом в стиле тюдор, смахивающий на особняк, высился за коваными воротами. Рядом с гаражом Тим заметил грузовичок-«тойоту», «Линкольн» и «Краун Вик», припаркованные рядом с «лексусом» и «мерседесом». Три трубы гордо возвышались над домом, из двух шел дым, и сквозь задернутые шторы окон нижнего этажа пробивался свет. Шикарные тачки уже стояли, когда Тим в последний раз проезжал мимо этого дома несколько часов назад, но машины попроще прибыли недавно.

Проверка показала, что дом принадлежит некоему Спенсеру Трасту, однако дальнейшие поиски ничего не дали. Тим знал, что раскопать что-то про Трастов практически невозможно, потому что они нигде не проходят по компьютеру, а бумажная документация бывает только у адвокатов да бухгалтеров. Информатор Тима из спецслужб сказал, что более подробную информацию сможет предоставить только завтра.

Тим повернул за угол и поехал по кварталу. Хэнкок-Парк, гнездо консервативных богачей, живущих на юге Голливуда. Огромные дома, которые таяли в сумерках, в основной своей массе были построены в двадцатые годы богатыми протестантами англо-саксонского происхождения и вероисповедания – этакими стопроцентными американцами. Несмотря на кирпичные почтовые ящики и степенный английский вид, дома все же наводили на мысль о смелости и, как ни странно, свободе духа – как монашка, курящая сигарету.

Тим снова подъехал к дому и свернул на подъездную дорожку. Он нажал кнопку звонка, и огромные ворота открылись. Припарковав машину за воротами – на случай, если придется спешно ретироваться, – Тим повесил на плечо сумку и подошел к входной двери.

Он поднял молоток в виде медного кролика и отпустил его. Приглушенные звуки беседы внутри смолкли.

Дверь распахнулась. Перед ним стоял Уильям Рейнер. Тим постарался скрыть удивление: на Рейнере был дорогой, сшитый на заказ костюм, очень похожий на тот, в который он был одет во вчерашней телепередаче. В руке у него, судя по запаху, был джин-тоник.

– Мистер Рэкли, я так рад, что вы пришли. – Он протянул руку. – Уильям Рейнер.

Тим оттолкнул его руку и костяшками пальцев постучал по груди и животу Рейнера, проверяя, нет ли у него под рубашкой микрофона.

Рейнер с интересом смотрел на него:

– Прекрасно, прекрасно. Мы ценим осторожность. – Он сделал шаг в сторону и приоткрыл дверь, но Тим не сдвинулся с места. – Да ладно вам, мистер Рэкли. Мы же пригласили вас не для того, чтобы избить.

Тим осторожно вошел в холл. Рейнер прошел в соседнюю комнату. Тим последовал за ним.

Пятеро мужчин, включая Рейнера, и одна женщина ждали его в красивых креслах и на кожаном диване. Двое близнецов, под сорок, с темно-голубыми глазами и густыми светлыми усами, выделялись крепкими фигурами с мощной грудной клеткой и бугрящимися мышцами, покрытыми светлыми, с рыжиной волосами.

На диване сидел худой мужчина в очках с невероятно толстыми стеклами. У него были мягкие черты лица, как у тряпичной куклы, а его безвкусная рубашка, блестящая лысина и заостренная голова шли вразрез с элегантным стилем комнаты. У него был крохотный подбородок и очень тонкий нос. Он поднял хрупкую руку и поправил очки, подсаживая их на отсутствующую переносицу. Рядом с ним сидел вчерашний вечерний посетитель.

В одном из кресел, стоявших прямо напротив Тима и идеально сочетающихся с камином, устроилась женщина. Она была привлекательной и строгой; тонкая кофта на пуговицах демонстрировала стройную женственную фигуру, а очки выглядели так, словно их сняли с секретарши пятидесятых годов. Волосы она аккуратно уложила в высокую прическу и заколола двумя черными шпильками. Она была самой младшей в группе, по виду ей нельзя было дать больше двадцати восьми.

Вокруг них от пола до потолка поднимались книжные шкафы. Книги были расставлены по темам: собрания сочинений, публикации на юридические темы, социологические журналы, психологические тесты. Когда Тим увидел ряды книг, которые написал сам Рейнер, он понял, что интервью с Рейнером транслировалось отсюда. Заголовки книг напоминали названия сериалов восьмидесятых: «Ужасная потеря», «Несостоявшаяся месть», «Над пропастью».

Дальний угол занимал письменный стол медового оттенка; на нем стояла скульптура, изображавшая Правосудие. Эта пропагандистская дешевка выглядела беднее остальной обстановки – ее явно поставили специально для телевизионных съемок. Или специально для Тима.

Женщина улыбнулась:

– Что у вас с глазом?

– Упал с лестницы. – Тим поставил свою сумку на персидский ковер. – Я бы хотел заметить, что я ни на что не соглашался и пришел на встречу, о которой ничего не знаю. Я ясно выражаюсь?

Рейнер закрыл дверь, и женщина сказала:

– Прежде всего мы хотели бы выразить вам свои соболезнования в связи с тем, что случилось с вашей дочкой. – Ее голос звучал искренне, и казалось, что к нему примешивается воспоминание о каком-то личном горе. При других обстоятельствах Тим, возможно, счел бы это трогательным.

Мужчина, в котором Тим узнал вчерашнего посетителя, поднялся с кресла:

– Я знал, что вы придете, мистер Рэкли. – Он пересек комнату и пожал Тиму руку. – Франклин Дюмон.

Тим прощупал его, чтобы убедиться, что на нем нет микрофона. Дюмон кивнул остальным, и все мужчины расстегнули или подняли рубашки, показывая, что у них ничего нет. Женщина последовала их примеру, задрав кофту и белую блузку и демонстрируя кружевной лифчик. Она спокойно встретила взгляд Тима; на ее губах играла легкая улыбка.

Тим достал из сумки прибор, распознающий радиоволны, и обошел комнату по периметру, проверяя, нет ли в стенах микрофонов. Особенно внимательно он осмотрел розетки и старинные часы у окна. Все с интересом наблюдали за ним.

Прибор не подал никаких сигналов. Рейнер с легкой ухмылкой посмотрел на Тима:

– Вы закончили?

Тим не ответил, и Рейнер кивнул близнецам. Один из них быстрым движением снял часы с запястья Тима и бросил их брату. Тот порылся в кармане рубашки, достал миниатюрную отвертку, снял крышку часов, пинцетом вынул из них крохотный микрофон и положил его к себе в карман.

Мужчина в яркой рубашке заговорил высоким голосом, плохо выговаривая слова:

– Я выключил сигнал микрофона, когда вы въехали в ворота, поэтому сейчас вы его не нашли.

– Сколько времени вы меня слушаете?

– Со дня похорон вашей дочери.

– Мы приносим свои извинения за вмешательство в вашу частную жизнь, – сказал Дюмон, – но мы должны были во всем убедиться.

Они слушали его во время комиссии по перестрелкам, во время его ссоры с Таннино и во время драки с Дрей вчера вечером. Тим постарался сдержаться и сосредоточиться на разговоре:

– Убедиться в чем?

– Почему бы вам не присесть?

Тим остался неподвижным:

– Кто вы и зачем за мной следили?

Близнец последний раз повернул отвертку и швырнул часы обратно Тиму. Тот поймал их прямо у себя перед лицом.

– Я полагаю, вы знаете Уильяма Рейнера, – сказал Дюмон. – Социальный психолог, эксперт по психологии и юриспруденции и печально известный ученый-культуролог.

Рейнер поднял стакан с комедийной торжественностью:

– Предпочитаю, чтобы меня называли знаменитым ученым-культорологом.

– Его ассистентка и протеже Дженна Аненберг. Я сержант полицейского управления Бостона в отставке. Эти двое, Роберт и Митчелл Мастерсон, бывшие детективы из Детройта и члены отряда по выполнению спецзаданий. Роберт был одним из лучших снайперов спецназначения, а Митчелл работал в отделе, занимающемся взрывчатыми веществами.

Агрессивное поведение и острые черты лица Роберта напомнили Тиму инструктора отряда «зеленых беретов», учившего их рукопашному бою. У него Тим научился бить головой по лицу, а еще удару кулаком в пах, резкому и очень сильному, рассчитанному таким образом, чтоб он совпадал с движением противника и от этого был еще более сокрушительным. Этот удар ломал кости таза как стеклянную тарелку. Инструктор утверждал, что если бить правильно, так, чтобы удар пришелся по верхушке лобковой кости, можно напрочь оторвать член.

Однако Роберт и его брат были опасны не потому, что дышали злобой, а потому, что от них исходило бесстрашие, которое Тим научился распознавать за годы учебы и боев.

Тем временем Дюмон продолжал:

– А это Эдди Дейвис, известный также под кличкой Аист. Бывший агент ФБР, специалист по прослушке.

Низкий мужчина неуклюже помахал рукой и снова засунул ее в диванные подушки.

Дюмон встал за спиной у Тима, и тому пришлось повернуться, чтобы не упускать его из виду:

– А это, уважаемые члены Комитета, Тимоти Рэкли, бывший сержант взвода рейнджеров. Его военная подготовка – Школа ближнего боя, Школа ночного передвижения, Школа поведения при захвате в плен, Парашютная школа, Школа искусства прыжков, Школа ориентирования на местности, Школа военно-морского флота, Школа снайперов, Школа видео- и аудиозаписи, Школа аквалангистов, Школа ведения боя в условиях города, Школа ведения боя в горах, Школа ведения боя в джунглях. Я не забыл назвать еще какие-нибудь из ваших школ?

– Ну разве что парочку. – Тим заметил висящее на дальней стене антикварное зеркало и подошел к нему, по пути прихватив со стола нож для бумаги.

– Вы их нам назовете?

Тим прижал кончик ножа к зеркалу. Между ним и отражением был промежуток. Значит, все нормально: одностороннее зеркало не показало бы никакого промежутка. Тим положил нож обратно на стол:

– Я всегда полагал, что люди сильно переоценивают звания.

Роберт, который теперь поднялся и стоял, прислонившись к книжному шкафу и скрестив руки, фыркнул. Такой тип людей был знаком Тиму еще со времен работы рейнджером: компетентные, сильные и преданные тому, что они считали своими идеалами, они не боялись вести себя подло, если того требовали обстоятельства.

Дюмон повернулся к остальным и продолжал:

– За три года службы судебным исполнителем мистер Рэкли три раза побеждал в рейтинге качества работы, получил две награды «За отличную службу» и медаль «За отвагу» за спасение жизни товарища, судебного исполнителя, некоего Медведя – мистера Джорджа Джовальски. В позапрошлом сентябре мистер Рэкли пробил стену притона и вынес тело раненого мистера Джовальски, подставляясь под пули. Не так ли, мистер Рэкли?

– Это голливудская версия.

– Почему вы не остались служить в армейском спецназе? – спросил Дюмон.

– Я хотел проводить больше времени с… – Тим прикусил губу.

Рейнер начал что-то говорить, но Тим вытянул руку:

– Послушайте меня внимательно. Я уйду, если вы мне не скажете, зачем я здесь. Прямо сейчас.

Мужчины и Аненберг обменялись взглядами. Дюмон тяжело опустился в кресло. Рейнер снял пиджак, под которым оказалась элегантная рубашка с расклешенными рукавами и золотыми запонками. Он повесил пиджак на спинку стула и встал перед Тимом, взбалтывая лед в стакане.

– У нас у всех здесь есть нечто общее, мистер Рэкли. У всех нас были любимые люди, которые стали жертвами преступников, и эти преступники смогли уйти от правосудия из-за дыр в законодательстве. Процедурные изъяны, неудачное стечение обстоятельств, проблемы с ордером. В нашей стране суды не всегда функционируют нормально. Они приперты к стенке, они задыхаются от законов и новых прецедентных прав. Поэтому мы создали Комитет, который должен действовать в соответствии с юридическими правилами. Нашим критерием будет Конституция Соединенных Штатов и Уголовный кодекс штата Калифорния. Мы будем рассматривать только случаи, когда преступник должен был быть приговорен к смертной казни, но избежал ее в силу каких-то формальностей. Комитет берет на себя функции судьи, присяжных и палача. Мы все – судьи и присяжные. – Его брови сдвинулись, образуя тонкую линию. – Мы хотели бы, чтобы вы были палачом.

Чтобы подняться с кресла, Дюмону пришлось опереться на обе руки. Он направился к коллекции бутылок на полке за письменным столом:

– Я могу предложить вам выпить, мистер Рэкли? Видит бог, мне лично выпить просто необходимо.

Тим переводил взгляд с одного лица на другое в поисках хоть какого-то намека на то, что это розыгрыш.

– Это не шутка? – Его замечание больше походило на утверждение, чем на вопрос.

– Если бы это было шуткой, то шуткой весьма и весьма изощренной, влекущей за собой огромную потерю времени, – проворчал Рейнер. – Должен сказать, что ни у кого из нас нет лишнего времени.

Тиканье старинных часов нервировало Тима.

– Итак, мистер Рэкли, – произнес Дюмон, – что скажете?

– По-моему, вы насмотрелись фильмов про Грязного Гарри. – Тим бросил индикатор радиоволн в сумку и застегнул ее. – Я не хочу иметь ничего общего с судом Линча.

– Суды Линча противозаконны. Мы же являемся дополнением к закону. – Аненберг положила ногу на ногу и сложила руки на коленях. Ее голос был успокаивающим, в нем слышалась интонация профессионального диктора: – Понимаете, мистер Рэкли, мы можем заботиться только о фактах. Нам не нужно думать о формальностях, мешающих правосудию. Судам обычно приходится выносить постановления, не соответствующие фактам. Они вынуждены предотвращать незаконные или неподобающие действия властей в будущем. Они знают, что если хоть раз не будут выполнены требования к ордеру или не зачитаны права, это может создать прецедент и даст государству возможность действовать без оглядки на права отдельного человека. И это законная и неотложная забота. – Она развела руками. – Для них.

– Конституционные гарантии будут соблюдаться, – сказал Дюмон. – Мы с ними в конфликт не вступаем. Мы – не государство.

– Вы по собственному опыту знаете, насколько трудновыполнимой стала четвертая поправка, касающаяся обыска и захвата, – подхватил Рейнер. – Дошло до того, что стремление полиции добросовестно выполнять свои обязанности ни к чему не приводят. И речь здесь идет не о бесчестных полицейских и не о трусливых, зашоренных судьях. Речь о таких женщинах и мужчинах, как мы с вами, – с чистой совестью и уравновешенным характером, стремящихся поддержать систему.

Наконец в разговор вступил Роберт, размахивая руками от возмущения:

– Честный полицейский не может одного выстрела сделать без последующего расследования его действий и комиссии по перестрелкам…

– Вдобавок еще и заведут гражданское или уголовное дело, – добавил Митчелл.

– Мы следуем не букве, а духу закона. – Рейнер указал на фигуру Правосудия с завязанными глазами на столе.

Тим заметил, насколько тщательно продумано все это представление. Богатая обстановка, чтобы произвести впечатление, четкая и логичная речь, ясная аргументация – почти его собственная манера выражаться. Выступающие не перебивали друг друга. И, несмотря на искусные маневры, проявили осмотрительность и добропорядочность. Тим ощущал себя покупателем, которого раздражает болтовня продавца, но все еще интересует машина.

– Вы не суд присяжных, состоящий из обычных граждан, – сказал Тим.

– Правильно, – ответил Рейнер. – Мы суд присяжных, состоящий из умных, проницательных людей.

– Но у вашей системы тоже есть недостатки.

– А разве что-то бывает без недостатков? Вопрос в том, что у нас их меньше.

Тим ничего не ответил.

– Почему бы вам не присесть, мистер Рэкли? – предложила Аненберг, но Тим не двинулся с места.

– Вы проводите собственные расследования?

– В этом прелесть нашей системы, – сказал Рейнер. – Мы занимаемся только теми делами, которые уже рассматривались в суде, – случаи, когда подозреваемых отпустили в силу процедурных формальностей. У этих дел обычно есть исчерпывающие доказательства в материалах дела и протоколах заседаний.

– А если нет?

– Если нет, то мы их не трогаем. Мы осознаем, что ограничены в средствах – у нас нет возможности заниматься расследованием и сбором улик.

– Как вы достаете материалы дела и протоколы слушаний?

– Протоколы слушаний – открытые документы. А у меня есть несколько судей, близких друзей, которые посылают мне нужные материалы. Им нравится, что я упоминаю их имена в списке благодарностей в моих книгах. – Он ногтем смахнул что-то невидимое с одной из запонок и самоуверенно ухмыльнулся. – Нельзя недооценивать тщеславие. К тому же у нас есть некие договоренности с временными сотрудниками – работниками отдела корреспонденции, клерками и другими подобными служащими в офисах окружного прокурора и государственного защитника, которые невозможно проследить.

– Почему вас интересуют только случаи со смертным приговором?

– Потому что наши возможности ограничены. Мы можем привести в исполнение смертный приговор, но не более того.

Аненберг сказала:

– Дополнительное преимущество нашей системы в том, что мы исправляем все связанные со смертной казнью предрассудки. Большинство из тех, кого посылают на электрический стул, – представители ущемленных в привилегиях меньшинств, которые не могут позволить себе хорошего адвоката.

– …В то время как мы признаем равные права всех подсудимых, в том числе и для осужденных на смертную казнь, – добавил Митчелл.

– Мистер Рэкли, вы знаете, какое преимущество законного наказания обычно недооценивают? – снисходительно спросил Рейнер. – Оно избавляет жертвы и их семьи от моральных обязательств возмездия, и обществу не дают погрязнуть в наследственной вражде. Но когда происходит сбой, все сразу ощущают недовольство. Вы ведь хотите, чтобы в деле вашей дочери восторжествовала справедливость? И всегда будете этого хотеть – поверьте мне. Это как фантомная боль в ампутированной ноге.

Тим приблизился к Рейнеру ровно настолько, чтобы это воспринималось как агрессия. Роберт оторвался от стены, на которую опирался, но Дюмон из другого конца комнаты, еле заметно взмахнув рукой, приказал ему не вмешиваться. Тим заметил все это, а также то, что Рейнер не проявил ни малейшего признака страха.

Тим широким жестом обвел комнату:

– Вы собрали их всех в ходе своей работы?

– Да. В ходе моих исследований я провожу широкий анализ темы. Это помогло мне определить, кто откликнется на мои идеи.

– И вы заинтересовались мной, когда убили мою дочь.

– Дело Вирджинии привлекло наше внимание, – сказала Аненберг.

То, что она назвала Джинни полным именем, впечатлило Тима. Эта мелкая деталь, показывающая, что она понимает его состояние, делала правдоподобным утверждение Рейнера, что каждый из присутствующих потерял близкого человека.

– Нам трудно было найти подходящих людей, – сказал Рейнер. – В вас есть очень редкое сочетание профессионализма и моральных норм. Обычно мы рассматриваем кандидатов, чья жизнь омрачена какой-то личной трагедией – скажем, чьих любимых убили или изнасиловали выродки, которые избежали наказания вследствие несовершенства судебной системы и вернулись обратно на улицы города. И когда история Джинни попала в выпуски новостей, мы подумали: вот тот, кто разделяет нашу боль.

– Конечно же, мы не знали, что Кинделл снова выйдет сухим из воды, – сказала Аненберг, – но когда это случилось, утвердились в своем решении связаться с вами.

– Мы надеялись привлечь вас в нашу команду в качестве судебного исполнителя, поскольку у вас были возможности и доступ к информации, – признался Рейнер. – Нас разочаровала ваша отставка.

– Я бы никогда не сделал ничего такого, что шло бы вразрез с законом. И сейчас не сделаю.

Роберт нахмурился:

– Даже после того, как он вас предал?

– Да. – Тим повернулся к Рейнеру. – Расскажите мне, как это началось. Откуда возникла эта… идея.

– Около трех лет назад я встретил Франклина. Это было в Бостоне на конференции, посвященной праву и психологии. Мы были в одинаковом положении: я потерял сына, Франклин – жену, и мы сразу же ощутили родство душ. Так появилась идея Комитета. Однако мы решили бросить эту затею, посчитав, что разговоры так и останутся только теорией. Конференция кончилась, и я вернулся в Лос-Анджелес. Через несколько недель у меня была одна из ночей… Вы знаете, о каких ночах я говорю, не правда ли, мистер Рэкли? Ночь, когда горе и месть начинают жить собственной жизнью. Они становятся явными, осязаемыми… – глаза Рейнера затуманились. – Я позвонил Франклину, и мы вернулись к идее Комитета. В моем распоряжении были возможности выбора членов Комитета. В своих исследованиях я искал офицеров, работавших в правоохранительных органах, обычно с высоким индексом интеллекта, которые уважали власть и политику, но умели думать самостоятельно. А Франклин мог осторожно все проверить, войти с кандидатом в контакт, ввести его в наш круг. – На лице Рейнера появилась чуть заметная довольная улыбка: – Ваши колебания, мистер Рэкли, утверждают нас во мнении, что вы достойны войти в Комитет.

– А что если я буду не согласен с вердиктом?

– Тогда мы бросим это дело и двинемся дальше. В Комитете имеет силу только единогласный вердикт. Если кто-нибудь из нас почувствует недовольство, у него есть право вето.

– Здесь весь Комитет?

– Вы будете седьмым и последним его членом, – сказал Дюмон. – Если решите присоединиться.

– А из каких источников финансируется это предприятие?

Рейнер приподнял в ухмылке усы:

– Книги хорошо меня обеспечивают.

– Теперь мы хотели бы кое-что прояснить, – сказала Аненберг. – Мы не применяем жестокие или необычные наказания. Казнь должна быть быстрой и безболезненной.

– Я не любитель пыток, – произнес Тим.

Накрашенный рот Аненберг слегка скривился в усмешке – первая трещина в ледяном фасаде. Все, казалось, были довольны. На несколько секунд в кабинете воцарилось молчание.

Тим спросил:

– А что ваши личные дела?

– Убийца жены Франклина исчез сразу же после того, как его оправдали, – сказал Рейнер. – Последний раз его видели в Аргентине. Человек, убивший мать Аиста, сидит в тюрьме за более позднее преступление. Убийцу сестры Роберта и Митчелла застрелили, но к делу это не имеет отношения. А убийцу матери Дженны забили до смерти в бандитской разборке больше десяти лет назад. Вот состояние наших, как вы выразились, личных дел.

– А человек, который убил вашего сына?

В глазах Рейнера появилась горечь:

– Он все еще на свободе. Убийца моего сына разгуливал по улицам Нью-Йорка, когда я слышал о нем в последний раз.

– Бьюсь об заклад, вы ждете не дождетесь, когда сможете проголосовать за его виновность.

– На самом деле, я бы не стал трогать свое собственное дело. – Рейнер, казалось, заметил недоверие на лице Тима. – Это не служба мести. Я никогда не смог бы быть объективным. Однако…

– Что?

– Мы собираемся предоставить такую возможность вам. Я выбрал дело Кинделла. Оно будет седьмым и последним делом Комитета, которое мы должны рассмотреть в первую фазу его развития.

Тим почувствовал, как кровь бросилась ему в голову. Он кивнул на остальных:

– А как насчет их дел?

Рейнер покачал головой:

– Из всех личных дел мы рассмотрим только ваше.

– С чего вдруг такая честь?

– Это единственное дело, в точности соответствующее нашему профилю. Преступление совершено в Лос-Анджелесе, процесс сорван из-за процедурного нарушения.

– Лос-Анджелес удобен с оперативной точки зрения, – сказал Дюмон. – Мы можем комфортно себя чувствовать, занимаясь делами в этом районе. У нас здесь самые сильные связи.

– Мы с Митчем провели тут много времени, – подхватил Роберт. – Вам известна вся эта рутина. Информаторы в нужных местах, телефонные линии, адреса фирм, где можно взять напрокат машину, пути отхода…

– У вас должны быть информаторы и хорошие связи в Детройте, – предположил Тим.

– Там нас знают. А в Лос-Дьяволесе человек – никто, пока не станет кем-то.

– Если мы туда сунемся, то попадем в зону действия других судебных исполнителей, и нас тут же раскроют, – сказал Дюмон. – Не говоря уже о том, что мы наследили. Авиабилеты, отели….. – Его глаза блеснули. – Мы не любим оставлять следы.

– Есть и другая причина, – сказал Тим. – Дело Джинни – это пряник, которым вы можете помахать у меня перед носом, вот почему это «седьмое и последнее дело».

Рейнер, казалось, был доволен: Тим говорил с ним на одном языке.

– Вы правы. Нет нужды притворяться. Нам нужна своего рода гарантия. Мы хотим убедиться, что вы не уйдете, что вы преданы делу. Мы здесь не только для того, чтобы помочь вам, но и ради общественного блага.

– А что, если я решу, что другие казни не оправданы?

– Тогда голосуйте против всех шести, и перейдем к Кинделлу.

– Почему вы уверены, что я не сделаю именно так?

Дюмон откинул голову назад:

– Мы знаем, что вы будете вести себя честно.

– А если вы не будете так же честны, справедливы и компетентны, когда мы будем рассматривать дело Кинделла, – сказала Аненберг, – я лично проголосую против его казни. Вы не сможете навязать нам решение о его виновности.

Дюмон продолжил:

– Это выгодно и вам – до последнего откладывать рассмотрение дела Кинделла.

– С чего вы взяли?

– Если бы первым было дело Кинделла, вы оказались бы первым подозреваемым.

– Но если мы вынесем решение о его казни после двух-трех других громких дел, от вас будет отведено подозрение.

Тим секунду помолчал, размышляя.

– Нам известна ваша версия насчет сообщника, – произнес Рейнер. – Будьте уверены, я смогу получить информацию, к которой у вас нет доступа. Записи государственного защитника, сделанные во время его разговоров с Кинделлом, материалы журналистского расследования, может быть, даже полицейские файлы. Мы докопаемся до самой сути.

Тим пристально смотрел на Рейнера. Несмотря на антипатию к этому человеку, он чувствовал, что между ними существует связь, – может быть, потому, что Рейнер тоже был отцом, потерявшим ребенка, и всерьез воспринял версию Тима о сообщнике.

Наконец Тим прошел к одному из кресел и сел.

– Мне просто нужно знать, кто убил мою дочь. И почему ее убили.

Он услышал, как беззащитно и жалостливо прозвучали эти слова, словно вознесенная к небу молитва о несовершенстве мира. К его глазам подступили слезы. Сразу же вслед за этим последовал взрыв презрения к самому себе за то, что он выставил свои чувства напоказ. Еще в детстве отец вдолбил ему в голову: «Никогда не выдавай ничего личного – это обернется против тебя».

– Мы понимаем, – сказал Дюмон.

Роберт добавил:

– Вы сможете не только добиться своей личной цели найти убийцу – или убийц – вашей дочери, но и решить более глобальные правовые вопросы…

– Почему вы выбрали Лос-Анджелес? – спросил Тим.

– Потому, что в этом городе напрочь отсутствует всякое представление об ответственности, – сказал Рейнер. – Известно, что решения лос-анджелесских судов определяются теми, кто предложит большую цену. Правосудие здесь вершится не судом, а сборами театральных касс и хорошо подмазанной прессой.

– Джей Симпсон, убивший свою жену, только что купил дом во Флориде за полмиллиона долларов, – усмехнулся Митчелл. – Убийцы полицейских и наркодилеры заключают рекордные сделки. Проститутки выходят замуж за важных персон. У Лос-Анджелеса нет совести. Нет разума. Нет правосудия.

– Здешним полицейским, – воскликнул Роберт с неожиданной горячностью, – на все плевать. Здесь так много убийств и столько равнодушия! Этот город просто сжирает людей!

– Мы хотим, чтобы казни послужили предотвращению преступлений, – добавил Рейнер, – поэтому все должно быть выполнено на высшем уровне.

– Так вот что это такое? – Тим обвел глазами комнату. – Грандиозный эксперимент. Социология в действии. Вы собираетесь привнести правосудие в большой город?

– Ничего грандиозного, – покачала головой Аненберг. – Не доказано, что смертная казнь может предотвратить преступления.

– Просто ее никто никогда не рассматривал с этой точки зрения! – Митчелл вскочил. – Суды безопасны, а благодаря возможности подать апелляцию в их постановлениях недостает пугающей неотвратимости. Преступники не боятся суда, но они должны знать о том, что ночью кто-то может неожиданно прийти за ними. Я знаю, что в нашем плане есть определенные сложности, но убийцы и насильники должны осознавать, что есть другие силы, перед которыми им придется ответить. Они могут выскользнуть через лазейку в законодательстве, но там их будем ждать мы.

Аненберг положила руку на колено.

– Я думаю, что нам не следует ждать глобального влияния на социум. Мы действуем как известковый раствор в щелях закона, не больше и не меньше. Мы не спасаем мир, но в некоторых случаях помогаем торжеству правосудия.

Роберт со стуком поставил стакан:

– Мы с Митчем хотели сказать, что мы здесь, чтобы восстановить справедливость! И пусть до подонков дойдут слухи, что в городе появился новый шериф!

– К тому же это лучше, чем хныкать и строить памятники, – добавил Митчелл.

Дюмон повернулся к Тиму; в его глазах не было и следа прежней иронии:

– Близнецы и Аист будут вашей оперативной группой. Они обеспечат вам поддержку. Используйте их, как считаете нужным, или не используйте вообще.

Теперь Тим понял, откуда появилась враждебность, которую он заметил в близнецах с самого начала.

– Почему я должен ими руководить?

– Нам недостает оперативных навыков, которые есть у человека с вашим уникальным сочетанием профессионализма и боевого опыта. Мы не настолько искусны в… э-э… приведении казней в исполнение.

Рейнер сказал:

– Нам нужен главный исполнитель, чрезвычайно уравновешенный и хладнокровный. Нужно все умело организовать, чтобы не возникало перестрелок с правоохранительными органами.

Дюмон налил себе еще один стакан.

– Я уверен, вы понимаете, что есть куча причин, по которым все может пойти наперекосяк. И, если это случится, нам нужен человек, который в случае неприятностей не потеряет голову и не будет сразу хвататься за пистолет. Аист отнюдь не тактик…

Аист улыбнулся улыбкой плоской и широкой, как кусок арбуза.

– …А Роб и Митч хорошие полицейские – такие же, каким был я, когда энергия била из меня ключом. – В улыбке Дюмона ощущалась какая-то грусть, за ней явно что-то скрывалось – возможно, носовой платок со следами крови. Он уважительно кивнул Тиму:

– Но нас не учили убивать, и мы не ОМОН, сохраняющий спокойствие под огнем.

– А что вы будете делать, если кто-то нарушит все правила? Ведь у вас нет никакого контролирующего органа.

Рейнер поднял руку в успокаивающем жесте:

– Это одна из наших основных забот. Чтобы этого не произошло, у нас практикуется политика нетерпимости.

– Само собой разумеется, наш договор существует исключительно в устной форме, – кивнула Аненберг, – поскольку мы не хотим оставлять никаких изобличающих нас документов. И этот договор включает в себя пункт о самороспуске.

– Пункт о самороспуске?

– Говоря юридическим языком, пункт о самороспуске устанавливает заранее оговоренные и четко сформулированные действия на тот случай, если договор будет нарушен. Он вступает в силу в тот самый момент, когда один из членов Комитета нарушит любое из наших правил.

– И каковы эти заранее оговоренные действия?

– Пункт о самороспуске требует, чтобы Комитет был немедленно распущен. Оставшаяся документация – хотя мы и приложим все усилия, чтобы свести ее к минимуму, – будет уничтожена. Никакой иной деятельности, кроме сокрытия вылезших концов, Комитет больше вести не будет, – лицо Рейнера стало суровым. – Это и есть нулевая терпимость.

– А если кто-то захочет уйти?

– Пусть себе идет с Богом. Мы полагаем, что все происходящее останется между нами, так как одинаково изобличает любого из нас.

Аненберг добавила:

– Комитет отправится в короткий отпуск, пока мы не найдем подходящей замены.

Тим откинулся назад в кресле так, чтобы чувствовать, как пистолет прижимается к его спине.

– А если я не захочу вступать в Комитет?

– Мы будем надеяться, что как человек, потерявший дочь, вы поймете нас и позволите нам заниматься своим делом, – сказал Рейнер. – Если вы решите обратиться к властям, то имейте в виду, что никаких улик вы здесь не найдете. Мы будем все отрицать. А сказать, что слово каждого из нас имеет определенный вес в юридических кругах, – значит не сказать ничего.

Все вдруг посмотрели на Тима. Тиканье старинных часов подчеркивало воцарившееся молчание. Аненберг подошла к письменному столу, повернула ключ и достала из среднего ящика коробку темного вишневого дерева. Наклонив ее, она открыла крышку, под которой оказался блестящий 357-й армейский «Смит-энд-Вессон», утопленный в мягкой обивке. Она закрыла коробку и поставила ее на стол.

Рейнер понизил голос; казалось, он обращается только к Тиму:

– Когда люди переживают такое… предательство, как то, которое устроили вам в суде, они справляются с этим предательством по-разному. Кто-то начинает злиться, кто-то впадает в депрессию, некоторые приходят к Богу. – Одна из его бровей приподнялась, почти исчезнув под линией волос. – Что сделаете вы, мистер Рэкли?

Тим решил, что на сегодня он уже получил свою порцию вопросов, поэтому посмотрел на Дюмона:

– Как вы относитесь к тому, чтобы отойти на второй план? В оперативном смысле?

Беспокойство Дюмона и Роберта дало ему понять, что эту тему не раз обсуждали.

Аист пожал плечами и поправил очки:

– Никаких проблем.

– Они будут работать, – сказал Дюмон.

– Я спрашиваю не об этом.

– Они понимают, что группе необходим высококлассный оперативник, и мирятся с этим. – Голос Дюмона стал резким, и Тим на мгновение увидел перед собой жесткого бостонского полицейского.

Он взглянул сначала на Митчелла, потом на Роберта:

– Это правда?

Митчелл смотрел в сторону, изучая стену. Роберт улыбнулся, сверкнув роскошными зубами, но его голос прозвучал неискренне, будто резанул скальпелем:

– Вы босс.

Тим повернулся обратно к Дюмону:

– Позвоните мне, когда они будут согласны.

Дюмон подошел к нему, шаркая подошвами по ковру.

– Мы хотели бы получить ответ сейчас.

– Мы должны получить ответ сейчас, – сказал Роберт. – Нечего тут думать.

– Это не членство в тренажерном клубе, – отрезал Тим.

– Наше предложение аннулируется, как только вы выйдете за эту дверь, – сказал Рейнер.

– Так я переговоры не веду.

Митчелл процедил:

– Таковы наши условия.

– Хорошо.

Рейнер догнал Тима на улице, возле ворот:

– Мистер Рэкли, мистер Рэкли!

Лицо Рейнера покраснело, изо рта шел пар, а рубашка выбилась из под брюк. За пределами своего царства, он выглядел не таким самодовольным.

– Приношу свои извинения. Я иногда бываю… немного жестким. Мы просто очень хотим начать работу. Вы наш самый лучший вариант. Наш единственный вариант. Если вы не согласитесь вступить в Комитет, нам придется снова начинать поиски, а это долгий процесс. Подумайте еще, если вам нужно для этого время.

– Именно это я и собираюсь сделать.

Тим выехал на улицу и взглянул в зеркало заднего вида: Рейнер все еще стоял перед домом, глядя ему вслед.

 

13

Свернув в глухой переулок, Тим увидел Дюмона, который стоял, облокотившись о припаркованный «Линкольн», как поджидающий пассажиров шофер. Тим остановился возле него и опустил стекло.

Дюмон подмигнул:

– Трогай!

Тим оглянулся по сторонам – не видно ли кого-нибудь из соседей – и сказал:

– Сам трогай!

Дюмон кивком указал на заднее сиденье:

– Почему бы тебе со мной не прокатиться?

– Почему бы тебе не отвалить с моей улицы?

– Я хотел извиниться.

– За хамство?

– Господи Боже, конечно нет! За то, что недооценил тебя. В моем возрасте я должен был быть умнее.

Тим усмехнулся и Дюмон снова кивнул головой:

– Давай, запрыгивай.

– А почему бы тебе не прокатиться со мной?

– Справедливо.

Втиснувшись на пассажирское сиденье, Дюмон достал «Ремингтон» из кобуры на бедре и маленький пистолет из кобуры на лодыжке и положил их в средний ящик:

– Чтобы ты мог слушать, не отвлекаясь.

Тим проехал несколько кварталов, завернул на заброшенную автостоянку за старой школой Джинни и выключил фары. Дюмон дернулся, пытаясь сдержать приступ кашля. Тим уставился в ветровое стекло, делая вид, что ничего не заметил.

– Это та школа, где трое подростков устроили вечеринку со стрельбой?

– Нет, – сказал Тим. – Это в другом районе, школа для старшеклассников к югу от центра города.

– Дети стреляют в детей. – Дюмон покачал головой, фыркнул и снова покачал головой.

Какое-то время они молча разглядывали темное здание.

– Когда становишься старше, – начал Дюмон, – начинаешь по-другому смотреть на мир. Идеализм не исчезает, но уменьшается. Ты начинаешь думать: черт, может быть, жизнь – это то, чем мы ее делаем, и, может, наша задача – просто сделать это место лучше. Может быть, это все старческий бред. Может быть, прав был поэт, который сказал: «Если бы молодость знала, если бы старость могла».

– Я не читаю поэзию.

– Да. Я тоже не читаю. Это жена… – Его яркие голубые глаза светились в темноте. Поразительно голубые глаза – голубые, как глаза новорожденных. Он наклонил голову и занялся заусенцем; кожа грубыми складками собралась у него под подбородком. Он напоминал старого льва:

– Видишь ли, Тим… можно мне называть тебя Тимом?

– Конечно.

– Для того чтобы во всем находить смысл, изменять к лучшему, нужно быть высокоморальным человеком. Честным и справедливым. В тебе есть и то и другое.

– А как насчет остальных?

– Рейнер бывает тщеславен и глуп. Тщеславие его оглупляет. Но он блестяще разбирается в людях и ситуациях.

– А Роберт?

– А что Роберт?

– Он кажется немного… непоследовательным.

– Он прекрасный оперативник. Преданный, даже чересчур. Бывает, что он выходит за рамки, но всегда вовремя останавливается.

– По-моему, он и его брат не особенно горят желанием играть вторую скрипку.

– Им нужно у тебя учиться, Тим. Просто они этого еще не знают. Они думали, что их оперативных навыков будет вполне достаточно, и не видели в тебе никакой необходимости, но я, Рейнер и Аненберг дали понять, что не собираемся предоставлять им свободу действий. Нам нужно, чтобы работа шла не просто хорошо, а безупречно, и ты единственный кандидат, у которого есть все, чтобы обеспечить такую работу.

– Как вы это определили?

Губы Дюмона сложились в гримасу раздражения:

– Рейнер нашел тебя после смерти Джинни: он собирал информацию обо всех подходящих представителях правоохранительных органов Лос-Анджелеса, составлял психологические портреты и занимался всей этой научной дребеденью. Как только он тебя выбрал, ребята приступили к работе и начали собирать о тебе сведения. Чем больше мы узнавали, тем больше нам это нравилось.

– Кто скажет им, что они поступают ко мне в подчинение?

– Я скажу.

– Они тебя боятся.

– Нет. Уважают. Ну, может, слегка побаиваются. Я встретил их сразу же после того, как погибла их сестра, и помог им справиться с горем. Ты помогаешь кому-то, и он никогда об этом не забывает. Всегда тебе благодарен. И, может быть, уважает тебя чуть больше, чем ты того заслуживаешь. Они не такие, как ты, и даже не такие, как я. Им нужно, чтобы их кто-то направлял. Я их далеко от себя не отпускаю, постоянно за ними присматриваю.

– Звучит как поговорка, которая советует держать врагов на расстоянии вытянутой руки.

– Это преувеличение, – сказал Дюмон. – Они хорошие парни. Им нужен лидер. Новый лидер.

– Это не та роль, которую я хочу играть.

– Я знаю. Поэтому я и выбрал тебя. – Дюмон тяжело и совсем не театрально вздохнул. – Никто из них не понимает, что для тебя вступление в Комитет будет жертвой, а не облегчением. Тебе придется отречься от своих ценностей и добропорядочности. Твоими противниками станут люди и организации, которые ты всегда ценил.

Он протянул руку и постучал двумя узловатыми пальцами по груди Тима:

– А хуже всего то, что ты будешь чувствовать себя лицемером. Но ты поймешь, что действовал напрямую и получил реальные результаты. Трудно быть первопроходцем, стоя на трибуне, даже если эта трибуна платиновая, серебряная или сделана из креста, на котором распяли Господа.

Тиму вдруг пришло в голову, что в уважении, которое Дюмон внушал так легко и естественно, скрывалась глубокая нравственная подоплека.

– Когда кого-то грабят, насилуют, убивают, жертвой становится общество, – продолжал Дюмон. – Общество имеет право на свою позицию. Мы представляем наше общество. Мы можем стать его голосом. То, чего ты хочешь добиться, можно попытаться сделать здесь. – Он вдруг тепло улыбнулся. – Об этом, по крайней мере, стоит подумать.

– Ты что, черт тебя возьми, совсем спятил? – Дрей облокотилась на стол, цвет ее глаз был глубоким, как у кошки, загнанной в угол.

– Не знаю. Может быть. – Тим откинулся на стуле, скрестив руки на груди.

Снаружи бушевал ветер, отчего тускло освещенная кухня казалась маленьким тихим убежищем.

– Ты поговорил об этом с Медведем?

– Конечно нет! Я ни с кем не собираюсь об этом говорить.

– Тогда почему ты говоришь это мне?

– Потому что ты моя жена.

Дрей схватила его за руку:

– Тогда послушай меня. Эти люди играют на твоем горе. Как секта. Не позволяй им решать за тебя. Принимай решения сам.

– Я именно это и делаю. Принимаю решения сам. Но я бы хотел, чтобы в этом был какой-то элемент порядка. Закона.

– Нет. Закон – это то, чему служили мы. Та гордость, с которой ты рассказывал, что значит быть судебным исполнителем, была просто заразна. Меня восхищало, что ты говорил об этом как о призвании, словно был священником. Судебные исполнители, у которых нет скрытых целей, в отличие от агентов ФБР или ЦРУ, которые следят за осуществлением закона. Которые защищают конституционные права отдельного человека. Благодаря им не закрывают клиники, где делают аборты. Провожают чернокожих первоклассников в школу в Новом Орлеане, где были отмечены случаи расовой дискриминации… Я поверить не могу, что ты, который поклялся поддерживать и защищать суды, можешь думать о таком!

– Я больше не судебный исполнитель.

– Может быть, нет, но этот Комитет… У него нет никаких сдерживающих факторов. Если тебе нужно найти какой-то выход для ярости – на Кинделла, на Джинни, на себя, – я могу это понять. Но сделай что-нибудь настоящее. Пойди застрели Кинделла. Зачем городить вокруг этого такой… огород?

– Это не огород. Это правосудие. И порядок.

На лице Дрей появилось раздражение, которого Тим научился бояться:

– Тим, не покупайся на соломенную мораль и дешевые речи. – Она закусила губу. – Значит, если информация о сообщнике не подтвердится и вы решите дело не в пользу Кинделла, ты сможешь его убить.

– Это будет справедливо. Его дело рассмотрит суд – суд, который сфокусируется только на его вине, а не на процедуре. А если мы найдем доказательства, что в деле был замешан сообщник, я всегда смогу подвести Кинделла и его сообщника под суд. Тем более что здесь нельзя применять статью о том, что за одно преступление не судят дважды, потому что Кинделл так и не дошел до суда. Дело не в том, чтобы его убить, а в том, чтобы разобраться в убийстве Джинни.

– И откуда же возьмутся доказательства?

– У меня будет доступ к отчетам государственного защитника и окружного прокурора. А Кинделл, скорее всего, поделился со своим защитником тем, что произошло той ночью.

– Почему просто не пойти к самому государственному защитнику?

– Государственный защитник никогда не выдаст мне конфиденциальную информацию. А Рейнер может по внутренним каналам достать эти документы.

– Я уже немножко прощупала дело. Анонимный звонок в день смерти Джинни принял Пике – судебный исполнитель, дежуривший в тот вечер. И он сказал, что у звонившего был взволнованный и даже расстроенный голос. Он готов поклясться, что это не был сообщник или кто-нибудь, кто мог быть в этом замешан. Это всего лишь его догадка, но Пике смышленый парень.

– Он что-нибудь сказал насчет голоса?

– Ничего, что могло бы помочь. Ну, взрослый мужчина. Никакого акцента, шепелявости или чего-то в этом роде. Все вполне могло быть тем, чем казалось.

– А могло быть хорошо разыгранным представлением. – Только после того, как его окатила волна разочарования, он понял, как сильно цеплялся за версию о сообщнике:

– Хотя, может быть, я ошибся и это действительно сделал один Кинделл.

Дрей глубоко вдохнула и задержала дыхание:

– Я пытаюсь получить возможность поболтать с Кинделлом.

– Брось, Дрей. Разговор с Кинделлом только насторожит его сообщника – если таковой, конечно, имеется. Он заметет следы или исчезнет. В результате ты навлечешь на себя какие-нибудь санкции. Единственное, что нам может помочь, – что никто не знает, что мы копаем это дело.

– Ты прав. Плюс к этому, если вы, идиоты, его убьете, я буду основной подозреваемой, если кто-нибудь узнает, что я к нему ходила. – Она переплела пальцы и вытянула руки. – Я заказала расшифровки записей с предыдущих предварительных слушаний Кинделла.

– Как ты это сделала?

– Как обычный гражданин. Это открытые записи. Естественно, стенограф не печатает стенограммы самих судебных слушаний, если по делу не подают апелляцию, но мне должно хватить записей предварительных слушаний.

– Когда можно посмотреть записи?

– Завтра. Судебные клерки не особенно торопятся, если это не официальный запрос.

– Мир несовершенен, Дрей. Но, может быть, Комитет будет ближе к истине, чем судебная система. Может быть, он станет голосом справедливости.

– Ты хочешь посвятить свою жизнь ненависти?

– Я делаю это не из ненависти. На самом деле все совсем наоборот.

Она с силой забарабанила пальцами по столу. У нее были маленькие, женственные руки; ее изящные ногти напоминали о девочке, которой она была до того, как начала качать мускулы и записалась в академию. Тим познакомился с ней, когда она уже была судебным исполнителем. Сначала был День благодарения с ее семьей, когда ее старшие братья с гордостью и какой-то молчаливой опаской показывали ему выпускной альбом Дрей; он едва узнал ее: на фотографии она была похожа на эльфа. Сейчас она стала крупнее и сильнее и в ней появилась жесткая сексуальность. Первый раз, когда они вместе пошли на стрельбище, Тим смотрел на нее из тени навеса и думал, уже не в первый раз, что она появилась из грез какого-нибудь напичканного комиксами юнца.

Ее крепко сжатые губы потрескались, но сохранили идеальную форму. Он понял, что не хочет, чтобы они высохли от рыданий. Он знал, что любит ее глубокой любовью. Он рассказал ей о предложении Рейнера, потому что она была единственной, кому он мог доверять. Это доверие, которое он растил в себе восемь лет их семейной жизни, оставалось, несмотря ни на какие обстоятельства, отчужденность или разлуку.

– Иди сюда, – сказал он.

Она встала и медленно протиснулась вдоль стола. Тим отодвинул стул назад, она села к нему на колени, и он наклонился вперед, прижавшись лицом к полоске кожи сзади над воротом ее растянутой футболки. Он ощутил тепло ее тела.

– Я знаю, что ты чувствуешь. Я чувствую то же самое.

Дрей посмотрела на него поверх плеча:

– Мы можем потерять еще больше.

На Тима вдруг навалилась усталость.

– Я не хочу больше спать на диване, Дрей. Этим мы друг другу не поможем.

Она резко встала и сделала несколько шагов по кухне:

– Я знаю. Просто меня все это… злит. Когда я прохожу мимо ванной, я вижу ее на табуретке чистящей зубы. А на заднем дворе я вижу, как она пытается распутать бумажного змея, которого мы купили ей в Лагуне. И каждый раз мне становится так больно; мне нужно кого-то обвинить. Я не хочу, чтобы мы продолжали терзать друг друга.

Тим поднялся. Его захлестывало детское желание кричать, вопить, рыдать, умолять… Вместо этого он сказал:

– Я понимаю. – У него перехватывало горло, и это мешало ему говорить. – Тогда мы не должны вот так сидеть здесь, если постоянно раним друг друга по мелочам.

– Но какая-то часть меня говорит, что должны. Может быть, это как раз то, что нам нужно. Выплеснуть все наружу. Ссориться и кричать до тех пор, пока наша вина не уйдет и не останемся просто… мы.

Он читал в ее глазах, что она просто пытается убедить себя в этом.

– Я не могу так, – произнес он. – Только не с тобой.

– Я тоже не могу. – Она покачала головой. Стул скрипнул: она снова села. Опустила голову и вздохнула. – Если ты решил закончить с этими людьми, тебе понадобится безопасный дом. Я в это впутываться не собираюсь.

– Да. Я не хочу, чтобы они следили за тобой и за домом. Не хочу ни на секунду подвергать тебя риску.

Она снова вздохнула и погладила его по щеке:

– И к чему нас это приводит?

– В любом случае нам нужно немного пожить порознь.

По ее щеке скатилась слеза:

– Угу.

– Я соберу свои вещи.

– Не навсегда. Это не навсегда.

– На какое-то время, чтобы мы успели перевести дух. И стали прежними.

– И чтобы ты смог убить кого-нибудь. – Он попытался поймать ее взгляд, но она смотрела в сторону.

Он собрался за двадцать минут и удивился, как мало вещей скопил за годы. Какая-то одежда, несколько туалетных принадлежностей. Дрей молча ходила за ним из комнаты в комнату, как собака.

Он остановился на пороге комнаты Джинни со стопкой рубашек на руке. Уезжать из дома, в котором выросла его убитая дочь, казалось нечестным, и он боялся того, что мог повлечь за собой этот поступок.

Пока он складывал вещи в машину, Дрей наблюдала за ним, стоя босиком на крыльце и ежась от холода. Аромат барбекю из соседнего дома, очень домашний, с дымком, витал в воздухе. Он закончил сборы, подошел и поцеловал ее.

– Куда ты едешь? – спросила она.

– Пока не знаю. – Он с трудом прочистил горло. – На нашем счету в банке чуть больше двадцати тысяч. Возможно, пять тысяч мне придется снять. Но не волнуйся, я не буду трогать остальное, пока мы не решим, что делать дальше.

– Конечно. Как хочешь.

Он сел в машину и закрыл дверь. Часы на приборной доске показывали 12:01. Дрей постучала в окно. Она вся дрожала.

Он опустил стекло.

– Черт возьми, Тимоти. – Теперь она плакала, не таясь. – Черт возьми.

Она нагнулась, и они снова поцеловались.

Он поднял стекло, включил задний ход и выехал на улицу. И только повернув за угол, вспомнил, что сегодня День святого Валентина.

 

14

Тим ждал в машине с пачкой стодолларовых купюр на коленях. Управляющий прошаркал в четырехэтажное здание на углу, со связкой ключей на кольце, похожей на те, что носят тюремщики, и со стаканчиком дымящегося кофе. В рамках программы по омоложению центра города дома эконом-класса подремонтировали, и теперь район Маленького Токио стал пристанищем для художников, наркоманов и прочего люда, балансирующего на грани нищеты и рассудка. Тим мог спокойно заплатить наличными, никто бы этому не удивился. А поскольку все удобства были включены в арендную плату, оставалось меньше бумажных следов.

Номера Тим взял с разбитой в лепешку тачки во дворе пункта приема металлолома Дага Кея. За годы службы ему не раз удавалось проследить путь угнанных машин в мастерскую Кея, и он делал это так хорошо, что теперь мог за небольшую плату рассчитывать на одолжение, если запахнет жареным. Бывший владелец сменил резину, и теперь на машине стояли покрышки популярной марки «Файерстоун» – ничего особого, что можно было бы легко отследить.

В кармане рубашки лежал новый сотовый телефон. Тим только что взял его напрокат в магазине в конце улицы, где продавец с трудом говорил по-английски. Он выложил солидный залог и заплатил двести долларов наличными за месяц безлимитных местных разговоров, поэтому владелец магазина не особенно внимательно разглядывал фальшивую фамилию, которой Тим подписал контракт. Тим заблокировал международные звонки и поставил антиопределитель номера.

Он трусцой пересек улицу с охапкой одежды, и скользнул в парадную дверь. Управляющий – гей, чьи пристрастия выдавала серьга в правом ухе, раньше явно питал актерские амбиции – это было видно по его осанке и манерному поведению. Он возился с замком, стараясь не пролить кофе и не уронить пачку писем, зажатую между локтем и складкой жира на боку. Наконец он нашел нужный ключ, распахнул коленом дверь, свалил почту на стол и, задыхаясь, упал в офисное кресло с вылезшей набивкой, словно только что покорил северный склон Эвереста.

Когда Тим вошел, он смог выдавить из себя улыбку, потом убавил звук телевизора, занимавшего половину его письменного стола.

– Обожаю реальные криминальные истории, – произнес управляющий театральным шепотом, глядя на светящийся экран.

Обшарпанную комнату – по всей вероятности, бывшую каморку уборщика – оживляло несколько фотографий в рамках: зубастой Линды Эванс, горестно-серьезного Джона Риттера, еще нескольких актеров, которых Тим не знал, но которые были когда-то звездами, судя по огромному количеству в автографах восклицательных знаков и избитых призывов следовать своим мечтам и оставаться верным самому себе. Все фотографии были адресованы Джошуа.

Тим пристроил на сумку, перекинутую через плечо, ворох рубашек, которые держал в руках. Из заднего кармана высовывался провод ноутбука.

– Я видел объявление, что у вас есть свободные квартиры.

– Свободные квартиры? Ну да. Вы так официально это сказали.

Джошуа улыбнулся, и Тим понял, что тот пользуется блеском для губ.

– Я могу сдать вам однокомнатную квартиру на четвертом этаже за четыреста двадцать пять долларов в месяц. Честно говоря, ее стоило бы освежить, новый коврик положить или даже пару ковриков… Давайте остановимся на четырехстах долларах. – Он шутливо погрозил пальцем Тиму. – Но больше я цену не сброшу.

– Прекрасно.

Тим поставил на пол вещи, отсчитал тысячу двести долларов и положил на стол:

– Я полагаю, этого достаточно. Первый и последний месяцы и залог. Справедливо?

– Справедливее быть не может. Я соберу документы, займемся этим позже.

Пока Тим собирал свои пожитки, Джошуа выскользнул из-за стола:

– Я покажу вам квартиру.

– Ключа будет вполне достаточно. Почему-то мне кажется, что там нет сложной техники, которая требовала бы подробного инструктажа.

– Нет, нет, ничего такого. – Джошуа поднял голову: – А что случилось с вашим глазом?

– Наткнулся на дверь.

Джошуа благосклонно улыбнулся Тиму, потом схватил с доски ключи и протянул их через стол:

– Ваша квартира 407.

– Спасибо.

Управляющий откинулся назад, стукнув спинкой кресла по рамке с фотографией Джона Риттера, и она покривилась. Он быстро ее поправил и замер в смущении. Банка крема для бритья выпала из расстегнутой сумки Тима и покатилась по полу. Нагруженный вещами, Тим даже не пытался ее поднять.

Джошуа грустно улыбнулся:

– Так не должно было получиться, не правда ли?

– Да, – сказал Тим. – Не должно было.

Ключ подошел к одноцилиндровому замку с круглой ручкой. Задвижки не было, но Тим не возражал, потому что дверь была из цельного дерева со стальной рамой.

В квадратной комнатке оказалось только одно большое окно, которое выходило на площадку пожарной лестницы, вывеску с яркими красно-желтыми иероглифами и оживленную улицу. За исключением нескольких проплешин ковер был в удивительно хорошем состоянии. А в отгороженной кухне с отбитой зеленой плиткой Тим обнаружил узкий холодильник. В целом квартира была пустоватой и немного угрюмой, но чистой. Тим повесил свои рубашки в кладовку и бросил сумку на пол. Вынул из-за пояса пистолет и положил его на стойку в кухне, потом достал из сумки маленький ящик с инструментами.

В несколько поворотов дрели он вынул весь дверной замок. Потом убрал старый цилиндр и заменил его цилиндром Медеко. Его он тоже нарыл во дворе пункта приема металлолома. Тим предпочитал замки Медеко, потому что у них было шесть реверсивных механизмов с неравными интервалами и угловатые прорези с разной глубиной ключей. Вскрыть технически невозможно. От нового замка был только один ключ, который Тим положил себе в карман.

Потом он подсоединил ноутбук к сотовому телефону и вышел в Интернет. Он не собирался пользоваться домашним телефоном, чтобы не засвечиваться. Тим не удивился, увидев, что его пароль на сайте Министерства юстиции больше не работает. Он в любом случае не стал бы часто пользоваться этим сайтом, потому что это внимательно отслеживали и записывали. Вместо этого он набрал фамилию Рейнера в Google.

Пройдясь по ссылкам, он узнал, что Рейнер вырос в Лос-Анджелесе, учился в Принстоне и получил степень доктора психологических наук в Калифорнийском университете в Лос-Анджелесе. Он участвовал в нескольких нашумевших экспериментах. В одном из экспериментов, по изучению групповой динамики, который он проводил со студентами Калифорнийского университета во время весенних каникул 1978 года, он разделил группу на заложников и захватчиков. Псевдозахватчики так сильно вжились в роль, что начали оскорблять заложников, эмоционально и физически, и эксперимент прекратили, чтобы предотвратить драку.

Сына Рейнера, Спенсера, убили в 1986 году, тело сбросили с Пятого шоссе. Агенты ФБР, прослушивая телефон-автомат на стоянке грузовиков во время операции по выслеживанию мафии, случайно записали звонок свидетеля – водителя грузовика Вилли Маккейба, который в панике позвонил своему брату, описал убийство и спросил, сообщать ли ему в полицию о том, что он видел. Ордер на прослушивание, естественно, не распространялся на Маккейба, и эти показания в суде рассматривать не стали.

Тиму пришло в голову, что у Рейнера была сильная дополнительная мотивация не фокусироваться на Маккейбе – то, что убийца его сына разгуливал на свободе, давало ему больше материала для исследований и значительно увеличивало популярность его книг. К тому же Рейнер был публичной фигурой, и его связь с Маккейбом была общеизвестной.

После того как дело Маккейба закрыли, Рейнер сосредоточился на юридических аспектах социальной психологии. Один из журналистов даже назвал его экспертом по конституции. Рейнер и его жена, как и большинство пар, потерявших ребенка, разошлись в первый год после смерти сына. Тим не мог не заметить, как сильно его беспокоило то, что они с Дрей могут увеличить процент подобных разводов.

После смерти сына Рейнер добился признания, опубликовав свой первый бестселлер – исследование по социальной психологии, по структуре напоминающее книгу из серии «Помоги себе сам». В журнале «Психология сегодня» Тим нашел обзор этой книги.

Потом Тим зашел на сайт Бостона и проверил Франклина Дюмона. Он не удивился, узнав, что за тридцать один год работы Дюмон был очень способным детективом, затем сержантом. Дюмон стал чем-то вроде местной легенды: благодаря ему статистика арестов отдела по расследованию особо тяжких преступлений была идеальной. Он ушел в отставку после того, как однажды вечером вернулся домой и нашел свою жену избитой и задушенной. Оказалось, что ее убийца только что вышел из тюрьмы после пятнадцатилетней отсидки. Когда Дюмон его арестовывал, у того в багажнике была еще живая пятилетняя девочка. Пребывание в тюрьме, как это часто бывает с преступниками, дало ему время для вынашивания планов мести.

В архивах одной из детройтских газет оказалось несколько статей, в которых упоминались братья Мастерсон. Братья были первоклассными специалистами и хорошими оперативниками, но пресса особо ими не интересовалась до того момента, как тело их сестры было найдено на пирсе Санта-Моники. Она переехала в Лос-Анджелес всего за несколько недель до гибели. В своих интервью Роберт и Митчелл прямо говорили, что полиция Санта-Моники некомпетентно провела расследование. После того как ее убийцу отпустили, а дело закрыли из-за того, что улики были дискредитированы небрежной процедурой ареста, ответы братьев на вопросы прессы стали еще более едкими, а их нетерпимость по отношению к Лос-Анджелесу возросла.

Новый всплеск газетной шумихи последовал через несколько месяцев, когда они отсудили 2 миллиона долларов у таблоида, опубликовавшего полученные незаконным путем фотографии с места преступления.

Тим позвонил своим знакомым в шести разных государственных агентствах и каждого из них попросил проверить одного из членов Комитета. Биографии оказались кристально чистыми: не были в розыске, не подвергались аресту, не обвинялись в уголовных преступлениях, никто не проходил ни по какому делу. Тим развеселился, когда узнал, что Аненберг арестовывали в старших классах за хранение марихуаны. Зато Аиста за его техническое мастерство приняли в ФБР несмотря на то, что он не сдал спортивные нормативы. Пошатнувшееся здоровье вынудило его в возрасте тридцати шести лет уйти в отставку. Приятель из разведки сказал Тиму, что на протяжении последних десяти лет в налоговых декларациях Рейнера стояли семизначные цифры.

Никто, кроме Тима, в настоящее время не состоял в браке – это значительно облегчало дело. Дюмон, Аист и близнецы на сегодняшний день не были зарегистрированы ни по какому адресу. Тима это не удивило. Как и он сам, они наверняка окопались в каком-нибудь надежном, безопасном месте.

В мебельном магазине в конце улицы, где вещи продавались со скидкой, Тим купил матрас, маленький шкаф и письменный стол. Сын владельца магазина помог ему выгрузить мебель из грузовика и затащить ее наверх. Парень двигался осторожно, было видно, что он недавно повредил плечо, и Тим щедро дал ему на чай. Потом он купил еще несколько необходимых вещей – простыни, кастрюли, девятнадцатидюймовый телевизор – и распаковал то немногое, что привез с собой.

Просматривая колонку некрологов в «Лос-Анджелес таймс», Тим нашел сообщение о смерти белого мужчины тридцати шести лет, умершего от рака поджелудочной железы. Том Альтман. Вот имя, с которым Тим мог жить. Он проверил фамилию по телефонной книге, которую занял у Джошуа, и нашел адрес в западной части Лос-Анджелеса. По пути остановился у хозяйственного магазина и купил прочные перчатки и дождевик с длинными рукавами.

Однако все это ему не понадобилось. Дом был пуст, а мусорные ящики, укрывшиеся во дворике за воротами, – не особо грязными. Под использованным кофейным фильтром он нашел стопку медицинских счетов. Номер медицинской страховки Альтмана был крупным шрифтом напечатан на каждом бланке. Под двухнедельным запасом медицинских счетов обнаружились счета за свет, газ, воду, телефон и несколько отмененных чеков. По пути в Банк Лос-Анджелеса Тим остановился у почты и взял бланк смены адреса.

Женщина в банке была очень любезной. Когда он сказал, что забыл водительские права, она заверила его, что номера социальной страховки и текущих счетов вполне достаточно. Чувствуя благодарность к Альтману за то, что он был так внимателен и оставил солидный кредит на счету, Тим ушел с бумагами, подтверждающими его новые чековые и сберегательные вклады, и оформленной в срочном порядке электронной картой, которая заменила карту «VISA».

Утром он все это отвез в Паркер, штат Аризона, что недалеко от границы с Калифорнией. Там он представил свои документы сварливому клерку Управления автомобильным транспортом, объяснив, что потерял калифорнийские водительские права, но собирается получать аризонские, потому что проводит лето в Фениксе.

На закате Тим сидел на полу своей новой квартиры, глядя, как мигают за окном неоновые огни, отбрасывая блики на потолок. Он настроился на какофонию новых ощущений – звуков, проникающих сквозь тонкие стены, разговоров на иностранных языках, ползущей из кухни вони от накопившихся за день отходов. Он скучал по своему простому, удобному дому в Мурпарке, он скучал по жене и дочери. Его первая ночь в этом месте лишь подтвердила, что ничего уже не будет, как прежде. Он сидел в этой маленькой темной комнате, ничем не связанный с внешним миром, лишенный необходимости оставить в нем хоть какой-нибудь след.

Он смотрел на вещи, которые купил – матрас, письменный стол, шкаф. В них не было комфорта; они были просто вещами. Он подумал о мягкости, которую женщина могла привнести в эту комнату, подтверждая идею о том, что с пространством нужно сосуществовать, а не просто пребывать в нем.

Он вспомнил истерики, которые Джинни могла закатить на просмотре мультиков, и чувство радостного предвкушения, какое бывает перед свиданием, когда он мог улизнуть с работы пораньше, чтобы забрать ее из школы. Он вдруг понял, каким серым и безжизненным стал его мир без ее улыбок во весь рот, скандалов, от которых дрожал пол, конфет и одежды кричащих цветов. Теперь в жизни остались лишь умеренность, сдержанность и приглушенные тона.

Тим не знал, сможет ли он жить в мире, который так легко переносил ее отсутствие.

Он моргнул, и на его ресницах нависли слезы.

Вдруг он осознал, что держит в руках трубку и набирает домашний номер.

Дрей ответила на середине первого же гудка:

– Алло! Алло!

– Это я.

– Я думала, ты позвонишь вчера вечером.

– Прости. Я только что разобрался с делами.

– Где ты?

– В центре.

Он услышал, как она вздохнула:

– Господи. – На линии что-то прогудело, потом еще раз.

Они помолчали. Тим два раза открывал рот, но не мог решить, что сказать. Наконец он спросил:

– Ты в порядке?

– Не совсем. А ты?

– Не совсем.

– Где я могу тебя найти, если ты мне понадобишься?

– Вот мой новый номер сотового. Запомни его и никому не давай: 3234711213. Я буду на связи двадцать четыре часа в сутки семь дней в неделю, Дрей. Я в десяти галактиках от тебя.

Ему показалось, что она прижала трубку к щеке. Интересно, какое у нее сейчас выражение лица.

– Я уже поговорила кое с кем из друзей. Но Медведю мы должны сказать вместе. Я подумала, мы можем пригласить его завтра. Домой. В час нормально?

– Хорошо.

– Тимоти? Я, э-э… я…

– Знаю. Я тоже.

Она повесила трубку. Тим прижал телефон к губам. Он сидел в вялом оцепенении, не меняя позы, почти двадцать минут.

Затем встал и включил телевизор, чтобы прогнать одиночество. Знакомый голос Мелиссы Йюэ наполнил комнату:

«Сегодня освободили Джедедайю Лейна, так называемого газового террориста. Он предстал перед судом по обвинению в распылении нервно-паралитического газа в Бюро переписи населения, унесшем восемьдесят шесть жизней. Нападение на Бюро переписи населения было самым крупным террористическим актом на территории США с 11 сентября и самым крупным террористическим актом, совершенным американским гражданином со времен нападения Тимоти Маквея на правительственное здание в Оклахоме. Несмотря на выходки Лейна в зале суда, присяжные его оправдали. Прокурор заявил, что Лейну повезло потому, что многие из собранных улик были признаны недействительными. Заявление Лейна после процесса вызвало бурю гнева в обществе.»

На экране возник кадр, где Лейна вели через толпу репортеров, протягивающих к нему камеры и микрофоны:

«Я не говорю, что я это сделал, но если бы я это сделал, то только ради того, чтобы утвердить права нации».

На экране снова появилось лицо Йюэ, на котором читалось нескрываемое отвращение:

«Смотрите нас в среду в девять вечера. В это время мы будем транслировать интервью в прямом эфире с этой неоднозначной личностью.

Теперь о связанных с этим событием новостях. Продолжаются работы по возведению памятника жертвам нападения на Бюро переписи населения. Это металлическая скульптура, изображающая дерево, каждая ветка которого символизирует погибшего взрослого, а каждый лист – погибшего ребенка, созданная знаменитым африканским художником Наязом Гарти. Памятник, установленный на Моньюмент-Хилл, будет освещаться ночью».

В кадре возник рисунок архитектора: дерево, возвышающееся над федеральным парком, из ствола льется свет, проникая наружу через мириады дырочек в металлическом корпусе. Рождественское дерево надежды. Очень яркое и броское – в духе Лос-Анджелеса.

«Гарти, во время суда открыто выступавший против смертного приговора, приходится дядей восьмилетнему Дэмиону Латреллу, одному из семнадцати детей, погибших от нервно-паралитического газа».

На экране появилась фотография мальчика в школьной форме, с неестественной улыбкой.

Тим выключил телевизор и взял пистолет с кухонной стойки. Стук закрывшейся двери разнесся по пустому коридору.

Он припарковался на углу возле дома Рейнера. Резные железные ворота скорее создавали видимость безопасности. Тим легко перелез через них, поставив ногу в выемку, которую сделали, чтобы не трогать сук древнего дуба. На задней двери стоял самый обычный замок, который Тим легко открыл при помощи отмычки. Он осторожно спустился вниз по лестнице, не вынимая заткнутый за пояс пистолет. Рядом с лестницей был внушительных размеров конференц-зал с кожаными креслами, какие бывают только у банкиров.

Тим отправился наверх.

Он включил фонарик в массивном металлическом корпусе, и резкий луч света упал на два бугра на кровати Рейнера. Этот фонарь он использовал не столько для того, чтобы осветить, сколько для того, чтобы запугать. Тим бесшумно пододвинул стул и сел на его спинку, поставив ноги на плюшевое сиденье.

Один из бугров задвигался. Рейнер закрылся ладонью от света и прищурился. Дорогие простыни сползли с его груди. Он в панике пошарил в тумбочке и дрожащей рукой наставил на Тима пистолет.

Тим выключил фонарик. Несколько секунд они молчали, потом Рейнер протянул руку и включил лампу, осветив тумбочку с телефоном с хитрым прибором для записи телефонных разговоров – до этого Тим видел такие только у секретных агентов.

– Господи, вы меня до смерти напугали. Я думал, вы позвоните.

Тим посмотрел на записывающее устройство, установленное для того, чтобы засечь его звонок, когда он согласится с их условиями. Если бы Тим начал им мешать, Рейнер мог отредактировать запись, как ему вздумается, и подбросить ее кому надо.

При звуке голоса Рейнера фигура на кровати возле него зашевелилась, и из-за простыней показалось еще одно знакомое Тиму лицо – сонное и припухшее, с прямыми темными волосами, нависшими на глаза. Но если Рейнер был красный как рак, она ни в малейшей степени не выглядела ни испуганной, ни смущенной – скорее даже немного довольной, что не удивило Тима, судя по тому, что он о ней знал. Рейнер все еще был в шоке, он сжимал пистолет двумя руками, как садовый шланг.

– Вот мои условия, – сказал Тим. – Первое: если мне что-то не понравится – сделке конец и я ухожу. Второе: я полностью контролирую операцию. Если кто-нибудь начнет гнать волну, я оставляю за собой право поставить его на место. Третье: прекратите целиться мне в голову. – Он подождал, пока Рейнер опустит пистолет. – Четвертое: вы должны уважать мою частную жизнь. Пятое: я взял пистолет, которым вы меня дразнили в тот вечер, и он останется у меня. Шестое: первое собрание Комитета состоится в вашем конференц-зале завтра вечером, в восемь часов. Сообщите остальным.

Он соскользнул со стула.

– Я мог… я мог вас застрелить, – пробормотал Рейнер.

Тим подошел к изножью кровати и разжал кулак. Шесть пуль высыпались на плед.

Идя обратно вниз по лестнице, он не мог сдержать улыбки.

 

15

Въехать на подъездную дорожку дома было все равно что вернуться в уют и комфорт. Тим припарковал машину и минутку посидел, любуясь черепицей, которую он сам, ряд за рядом, клал на крышу, и брусчаткой без единого изъяна, которую уложил заново после прошлогоднего землетрясения. Его сосед Тед Хартли в фирменной ветровке ФБР, поднял руку в молчаливом приветствии, и Тим, махнув ему в ответ, почувствовал себя законченным лгуном.

Он вышел из машины, прошел по дорожке и позвонил в свою собственную дверь. Странное ощущение.

Голос Дрей прозвучал раньше, чем она открыла дверь:

– Медведь, ты рано. Я хотела…

Она распахнула дверь и попыталась скрыть огорчение:

– Что ты делаешь, Тимоти? Последние восемь лет ты заходил в дом через гараж.

Он не знал, куда деть глаза:

– Извини. Я растерялся.

Она отступила назад. На ней была спортивная форма – скорее всего, она только что закончила послеобеденную тренировку. Это означало, что в три она пойдет на инструктаж:

– Очень хорошо, мистер Рэкли. Не будете ли вы так любезны войти? – Она быстрым шагом отправилась на кухню. Как только она скрылась из вида, он аккуратно сложил в стопку газетные страницы, разбросанные по дивану.

– Я могу предложить вам выпить, мистер Рэкли?

– Дрей. Я все понял. И… да, пожалуйста, воды.

Она внесла стакан на тарелке, которую держала, как поднос для коктейлей; через руку было перекинуто кухонное полотенце, как у заправской официантки. Оба засмеялись, но улыбки быстро потухли. Тим потер руки.

Дрей протянула ему воду и села напротив него в огромное кресло:

– Я получила расшифровки слушаний Кинделла. Они толстенные – я полночи не спала.

– Ну и?

– Ничего интересного, но оба преступления по растлению малолетних он совершил с сообщниками. В какой-то мере это подтверждает твою версию.

– А что сообщники?

– Оба в тюрьме. Они не пытались выкрутиться и не просили о психиатрической экспертизе. Оба раза именно они занимались организацией шоу, а потом смотрели. Оба конторские служащие; один из них был бухгалтером. Кинделл – извращенец, но не организатор, способный спланировать все в деталях.

– То есть у нас есть сообщник, который просто хотел повеселиться, но Кинделл слишком далеко зашел. – Услышав собственные слова, Тим ощутил приступ тошноты.

– Точно. Этим объясняется, почему у парня был такой расстроенный голос, когда он делал анонимный звонок. Он хотел увидеть шоу, а не убийство.

– Сторонник морали.

– Звонок детективу вписывается в образ того, кто это спланировал.

Подняв глаза, Тим увидел грустное лицо Дрей:

– Я знаю, мы договорились, что поживем отдельно, но на остальное я не согласна. Игра в прятки, секретный номер телефона, переезд… Мы хлебнули всего этого, когда ты был рейнджером.

– Мы живем отдельно не потому, что я в чем-то участвую. Мы спасаем наш брак, берем тайм-аут.

По тому, как она сжала губы, он понял, что прав. Она была едва заметно накрашена – как обычно в выходные. Тим одновременно обрадовался и расстроился – больше всего потому, что точно знал: она сотрет косметику, перед тем как отправиться в участок.

– Я одна в этом доме. – Она задрожала, как от озноба. – И тишина. И ночи.

– Скоро станет легче, – мягко сказал он. – Ты к этому привыкнешь.

– А что, если я не захочу?

– Не захочешь чего?

– Привыкать жить без тебя. И… – Она подобрала под себя ноги. – Может быть, я не хочу привыкать к тому, что Джинни больше нет. Часть меня хочет постоянно чувствовать адскую боль, потому что это, по крайней мере, держит при мне Джинни. Если боль утихнет, что у меня останется? Вчера ночью я не могла заснуть, потому что не могла вспомнить, какого цвета ее школьная обувь. Эти глупые кеды, которые она так хотела. И я поднялась в четыре утра и рылась в ее шкафу, в ее вещах. – Она сжала губы. – Красные. Они были красные. Когда-нибудь я этого не вспомню. А потом не вспомню ее любимый мультфильм и какого размера брючки она носила. Когда-нибудь я не смогу вспомнить, какие у нее были глаза, когда она улыбалась, и тогда у меня ничего не останется.

Раздался звонок в дверь. Дрей отвела взгляд от Тима и пошла открывать. Медведь сгреб ее в объятия. Она постучала по его груди:

– Как твой бок?

– Ничего. Вы двое… – Медведь неловко повернулся к Тиму, и тот приготовился, что его, как обычно, похлопают по спине, что по звуку напоминало пальбу из пушки. Но Медведь грубо толкнул его:

– Где ты был, черт возьми? Я вчера оставил два сообщения.

– У нас… у нас были кое-какие проблемы.

Медведь вздрогнул всем телом.

– О нет.

Он плюхнулся в кресло, и Дрей пришлось сесть на диван рядом с Тимом. Они нервно сплели пальцы, потом разжали руки. Медведь смотрел на них с ужасом.

– Мы… расстаемся, Медведь. Ненадолго.

Медведь побледнел:

– Да вы что, вашу мать. – Он хлопнул себя по колену и уставился на них задумчивым взглядом.

– Я вас оставил на несколько дней, и вот до чего дошло. Они расстаются. Прекрасно. Просто прекрасно. – Он встал, потом снова сел. – В этом доме есть что-нибудь выпить?

– Нет, – сказала Дрей. – У нас… у нас все кончилось.

– Ладно. Ладно. Может быть, вы объясните мне, что это значит – расстаемся? Я никогда этого не понимал. Вы или женаты, или разведены. Что значит расстаемся?

– Послушай, Медведь, когда теряешь ребенка…

– Не забивай меня статистикой, Дрей. Мне наплевать на статистику. Ты, Дрей, и ты, Тим, вы мои друзья, и вы ладите лучше, чем все супружеские пары, которые я когда-либо видел. – От волнения он тяжело дышал. – Если вы думаете, что не нужны друг другу, вы просто ненормальные.

– Медведь, – сказал Тим. – Успокойся.

– Я не собираюсь…

– Ус-по-койся.

– Хорошо. Кто я такой, чтобы говорить вам, что делать? Я думаю, вы, ребята, знаете, что вам нужно.

Тим набрал в легкие побольше воздуха и сказал:

– Такие вещи, как с Джинни, все меняют. Ты чувствуешь, что в жизни появилась трещина или разлом, и хочешь его заровнять, но не можешь этого сделать. Стараешься и так и сяк – все тщетно. И чем больше ты над этим бьешься, тем больше становится разлом. И ты, не желая того, разрушаешь все, что у тебя до этого было. – Он бросил быстрый взгляд на Дрей. – До этого у вас было нечто – скажем, красивая вещь. И вы не хотите видеть ее оскверненной. И, может быть, лучше уйти, пока хоть в ней еще осталась чистота. Потому что нет сил видеть, как она…

Дрей впилась зубами в кулак. Тим поднялся и коснулся ее мягких светлых волос и дотронулся до щеки.

Когда он шел к машине, его плечи болели, как будто только что сбросил с них какой-то неимоверно тяжелый груз.

Тиму, в общем-то, делать было нечего, кроме как сидеть и ждать назначенной на восемь часов встречи. Устроившись за шатким письменным столом, всматриваясь в улицу, и все больше и больше утопая в бесконечном лабиринте горя.

…Роды с кесаревым сечением и сложным послеоперационным периодом на три недели уложили Дрей в постель. Именно Тиму приходилось вставать по ночам, чтобы укачать Джинни или приготовить ей бутылочку. Именно он объяснил Джинни, когда ей было три года, что за окном не монстр, а дерево. Именно он провел воспитательную беседу с детсадовским хулиганом, обидевшим Джинни.

Он сделал мир безопасным для нее. Он научил ее доверять.

А как раз этого он не должен был делать.

Каждый раз, когда он думал, что приспособился к горю, оно наносило ему новые удары; оно накрывало его с головой.

Через сорок пять минут Тим буквально вытолкал себя на пробежку. Не привыкший к смогу и выхлопным газам, он добежал только до угла улицы и остановился, согнувшись пополам и тяжело дыша – как шахтер, выкуривающий в день по три пачки сигарет. Дома Тим с облегчением принял душ, а потом отправился к Рейнеру. Он чувствовал, что Комитет может дать ему что-то, что было необходимо ему, как воздух.

Дать ему цель.

Рейнер снова надел личину благонравного и сдержанного человека – ни намека на ночное вторжение. Тепло встретив Тима, он провел его в конференц-зал, где уже ждали остальные. Аненберг сидела в кресле, положив ногу на ногу, в строгой темно-синей, но слишком короткой юбке.

Аист в очередной гавайской рубашке, на этот раз сине-зеленой, поднялся поприветствовать Тима. Его рука была влажной и отекшей, рукопожатие – слабым.

– Я хочу поприветствовать вас в Комитете, мистер Рэкли.

Митчелл сидел откинувшись в большом кожаном кресле и положив ноги в кроссовках на край мраморной столешницы. Роберт точно в такой же позе сидел напротив и казался зеркальным отражением брата.

Дюмон подошел и со странной гордостью посмотрел на Тима. На какую-то долю секунды Тиму показалось, что тот собирается его обнять, и он почувствовал облегчение, когда Дюмон протянул ему руку и сказал:

– Я знал, что могу рассчитывать на тебя, Тим.

Две бумагорезки стояли по обе стороны двери, как часовые.

В баре стояли два графина с водой и комплект стаканов.

Взгляд Тима переместился на стол, где были расставлены фотографии в рамках: старый черно-белый снимок женщины с популярной в семидесятые прической – перед стулом Дюмона, фото потрясающей блондинки в самом расцвете юности, сидящей верхом на лошади – перед Митчеллом и Робертом. Тим двигался вокруг стола, пока не дошел до своего кресла. Из тонкой серебряной рамки на него смотрела Джинни. У нее была глуповатая, чуть смущенная улыбка. Фотография, где она во втором классе, та, что печатали в «Лос-Анджелес таймс». Видеть Джинни в этой незнакомой обстановке было неприятно. Тим взял снимок в руки и некоторое время рассматривал его так, будто никогда не видел.

– Мы позволили себе эту вольность, – сказал Дюмон.

Тим подумал о Кинделле, просыпающемся каждое утро в обшарпанном гараже со следами крови Джинни. Он подумал о том, что хотел бы на десять минут остаться с ним наедине, и о следах, которые останутся после этого на стенах.

– …фотографии полезно иметь под рукой. Они помогают сосредоточиться на главном. – Взгляд Роберта вернулся к фотографии Джинни, его лицо смягчилось – первая трещина в каменном фасаде.

– Мы сочувствуем тебе, – сказал Митчелл. – Это ужасно.

– Спасибо.

Рейнер обратился к Дюмону:

– Не пора ли привести его к присяге?

Дюмон смущенно прочистил горло и начал читать текст, напечатанный на желтом юридическом бланке. Клятва была кратким изложением пунктов, которые они обсуждали два дня назад в библиотеке Рейнера. Тим вслед за Дюмоном повторил каждый пункт, в том числе пункт о самороспуске, потом сел и придвинул кресло к столу:

– К делу.

Бумагорезка, сотрясаясь, поглотила листок Дюмона. Дюмон отдернул руки от щели:

– Ненасытная тварь.

Рейнер снял со стены портрет сына; за ним оказался сейф с электронным замком на круглой панели и встроенной сверху задвижки, позволявшей класть вещи в сейф, не открывая дверцу.

Заслонив собой сейф, Рейнер набрал код, потянул за стальную ручку и сделал шаг в сторону. Дверца открылась, и все увидели в сейфе солидную стопку папок.

По Тиму словно прошел разряд тока, и его сердце лихорадочно забилось.

Одна из этих папок была посвящена Кинделлу.

Рейнер жестом показал на открытый сейф:

– Здесь самые нашумевшие дела за последние пять лет. Я уже собираю материалы для следующей фазы, но пока мы остановимся на семи. Выносить документы из этой комнаты нельзя. На каждой папке магниевая полоска, так что, если сюда заявятся представители власти, я могу бросить зажженную спичку через задвижку сейфа и никаких улик не останется. Сейф выдерживает температуру до 350 градусов, он может гореть в течение часа без всяких последствий и будет удерживать пламя, пока все внутри не сгорит. Если же кто-нибудь попробует ломать замок, ручка отломится.

Аненберг сказала:

– Перед тем как мы начнем, позвольте объяснить процедуру… Перед Вашим приходом, Тим, мы с Франклином предложили установить порядок проведения встреч, и члены Комитета одобрили идею. Я в общих чертах обрисую, как мы будем рассматривать каждое дело. Сначала обсудим, какое преступление совершил подозреваемый. Рейнер и Дюмон будут руководить дискуссией. Так как мы не можем притворяться, что относимся к делу непредвзято, мы в общих чертах обговорим обстоятельства и перечислим основные аргументы. Если появится вероятность вынесения обвинительного приговора, мы вернемся назад и пройдемся по всем материалам с самого начала. Уильям смог достать материалы и из офиса окружного прокурора, и из офиса государственного защитника, так что у нас есть доступ ко всем данным с момента обнаружения факта преступления.

Тим оторвал взгляд от нижней папки в сейфе и постарался сконцентрироваться на словах Аненберг.

– Мы пройдемся по полицейскому расследованию, потом по протоколам допросов из офиса окружного прокурора и из офиса государственного защитника, и познакомимся со всеми фактами, которые изучали обе стороны. После этого мы перейдем к отчетам экспертов, а затем рассмотрим доказательства, которые приводились в суде, включая показания очевидцев. До того как мы проголосуем, все члены Комитета просмотрят каждый документ – не важно, сколько времени это займет.

– Спасибо, Дженна. – Рейнер коротко кивнул – как отец, гордящийся тем, что его дочка играет на пианино. Он достал из сейфа верхнюю папку, сел и положил на нее руку:

– Мы начнем с Томаса Черного Медведя.

– С садовника, который в прошлом году убил в Голливуде семью Хиллс? – спросил Тим.

– Предположительно, мистер Рэкли. – Аненберг постучала карандашом по дужке своих очков.

– Отстань от него, Дженна, – сказал Роберт. Он сидел рядом с Тимом; от него пахло бурбоном и сигаретами.

– Какие доказательства? – спросил Тим.

План места преступления и отчеты об уликах были пущены вокруг стола. В то утро свидетель видел Черного Медведя. Во дворе перед домом потерпевших: он выкорчевывал засохший сикамор. У Черного Медведя не было алиби на двухчасовой промежуток, в течение которого были совершены преступления. Он говорил, что сидел дома и смотрел телевизор – сомнительное заявление, так как детективы обнаружили, что телевизор был сломан. Мотив был неясен; из дома ничего не пропало, следов на трупах жертв, указывающих на то, что убийца был извращенцем или сексуальным маньяком, не оказалось. Родители и двое детей – одиннадцати и тринадцати лет – были убиты выстрелом в голову, как будто их казнили.

После допросов с пристрастием Черный Медведь подписал признание.

– По-моему, дело пахнет наркотиками, – сказал Роберт, листая документы. – Его отец колумбиец.

– У Черного Медведя богатая биография в смысле задержаний, но ни одного обвинения, имеющего отношение к наркотикам или нападениям, – заметил Дюмон. – Все по мелочам. Угнанные машины, кражи со взломом, пьянство в общественных местах.

– Пьянство в общественных местах? – Роберт не сводил глаз с Аненберг. – Чертовы индейцы.

Аист, перед которым лежал отчет экспертизы, уже исписал несколько листов, но потом остановился и начал разминать кисть, которую свело судорогой. В руке у него как по волшебству появилась таблетка, он проглотил ее, не запивая, и продолжил писать.

– Чем он отделался?

– Все обвинение строилось на его показаниях, – сказал Рейнер. – Их признали недействительными, когда выяснилось, что он неграмотный и почти не говорит по-английски.

Дюмон добавил:

– Они мариновали его три часа, и в конце концов он подписал признание. Защита заявила, что он был измучен и не понимал, что делает.

– Интересно, включали они обогреватели? – спросил Роберт. – Мы так делали. Оставляли их жариться градусах при восьмидесяти пяти.

– Или кофе, – добавил Митчелл. – Литры кофе без перерыва на душ.

Аист положил на стол пухлые руки:

– В заключении экспертов ничего убедительного.

Аненберг спросила:

– Ни отпечатков пальцев, ни ДНК?

– Ни на нем самом, ни на его вещах не было обнаружено пятен крови. Возле дома нашли несколько отпечатков, но это ничего не значит, потому что он был их садовником. Ни волокон ткани, ни следов в дом.

– После суда он исчез, – сказал Митчелл. – Вряд ли это говорит о его невиновности.

– Но вряд ли доказывает вину, – отрезала Аненберг.

Тим просмотрел фотографии членов семьи. Мать засняли, когда она стояла в саду, согнувшись в талии, смеясь. Красивые, хорошо обрисованные черты лица, густые волосы забраны назад в хвост.

Тим по столу перекинул фотографию Роберту и ждал его реакции, предвкушая, что он прокомментирует ее внешность. Но когда Роберт поднял фотографию, выражение его лица смягчилось и на нем отразились горе и нежность – столь искренние, что Тим почувствовал острый укол совести.

Они просмотрели остальные бумаги из папки, а потом, по распоряжению Аненберг, в деталях проанализировали все дело с самого начала, комментируя документы и споря о доказательствах. Наконец они проголосовали: пять голосов за то, что подозреваемый невиновен, два – Роберт и Митчелл – за то, что виновен.

Тим испытал нечто, напоминающее облегчение.

Рейнер положил папку обратно в сейф. Роберт демонстративно вздохнул и громко зашуршал бумагами.

Тим посмотрел на часы: почти полночь.

– Следующее дело. – Рейнер открыл огромную папку, набитую листами бумаги и газетными статьями, и объявил:

– Дело, с которым, я уверен, мы все знакомы. Джедедайя Лейн.

– Парень, который пронес чемодан с нервно-паралитическим газом в Бюро переписи населения в центре города. И знаете, где он его оставил? – глаза Роберта горели яростью. – Возле электропроводки на первом этаже. Восемьдесят шесть смертей. Включая кучку второклассников, пришедших на экскурсию.

Дюмон пролистал протокол задержания:

– ФБР получило ордер на обыск его дома после того, как к ним пришел сосед и сообщил, что в то утро видел Лейна возле дома с похожим металлическим чемоданом.

– Этого было достаточно, чтобы получить ордер на обыск? – спросила Аненберг.

– И этого, и того, что Лейн состоял в нескольких экстремистских организациях. Судья выдал ордер, но не разрешил обыскивать его дом ночью. Но дело в том, что у следователей было других важных дел по горло. Им пришлось связаться с парнем из группы экстремистов из Анахайма, который собирал заряды для гранатомета М-16. Когда они в конце концов явились к дому Лейна, на их стук никто не ответил. Дверь была заблокирована изнутри двумя досками. Когда полицейские тараном открыли дверь, они свалили стол и среди прочих вещей, сломали часы. Знаете, какое время они показывали? – Дюмон захлопнул папку. – Девятнадцать ноль три.

Митчелл поморщился:

– Три минуты.

– Точно. Право на дневной осмотр заканчивается ровно в девятнадцать.

– Глупо, – пробормотал Аист. – Почему они не подождали до утра?

– Они вообще не проверили ордер. Наверное, подумали, что он стандартный. Не забывайте, у них этих ордеров была целая куча.

– Что они нашли? – спросил Тим.

– Карты, схемы, диаграммы, записи, контейнеры с остатками нервно-паралитического газа. Лабораторное оборудование, необходимое для того, чтобы создавать химическое оружие.

– И эти улики аннулировали?

– Все до единой. Прокурор пытался вылезти на основе показаний очевидца и нескольких пробирок, найденных позднее в машине Лейна, но этого оказалось недостаточно.

– После оправдания ему несколько раз угрожали смертью, поэтому он ушел в подполье, – сказал Дюмон. – Его дружки-экстремисты поселили его в безопасном месте.

– Тогда он, скорее всего, на каком-нибудь ранчо отсиживался за спинами кучки экстремистски настроенных придурков, – сказал Митчелл. – У этих ребят боеприпасов хватает.

– Было подано множество гражданских исков, но так как человека нельзя держать под арестом на основании гражданских обвинений, опасаются, что Лейн просто может, спасая свою задницу, свалить на секретную территорию где-нибудь в пустыне, как Усама Бен Ладен.

– Ну нет, Лейн планирует снова выйти на поверхность. – Рейнер щелкнул пультом, и экран телевизора замерцал и ожил. Лейн в накрахмаленной, застегнутой на все пуговицы рубашке и отутюженных брюках, в окружении толпы телохранителей, беседовал с кучкой репортеров на лужайке возле дома. Его волосы были по-армейски коротко подстрижены и аккуратно зачесаны на пробор.

«Кто бы ни совершил этот террористический акт против тоталитарной социалистической политики правительства, этот человек патриот и герой, – говорил Лейн. – Я бы гордился, если бы сам распылил нервно-паралитический газ, потому что, сделав это, я бы выступил за американскую свободу и независимость. Известно, что перепись населения использовалась Гитлером для облав на граждан; один из таких списков привел его к власти. Кровь восьмидесяти шести государственных служащих спасет бесчисленные жизни и защитит американский образ жизни. Я не говорю, что был замешан в этом, но могу сказать, что подобные действия не противоречат моей миссии как гражданина этой нации перед лицом Бога».

Лейн помолчал, потом вздернул подбородок: «Если хотите знать больше, смотрите мое интервью в среду вечером».

Рейнер выключил телевизор.

– Он упустил тот факт, что семнадцать из тех восьмидесяти шести «государственных служащих» были детьми младше девяти лет, – заметил Тим.

Роберт сказал:

– Если этот ублюдок залег на дно, мы, по крайней мере, знаем, когда и где его можно найти.

– Для человека, утверждающего, что он ненавидит предвзятую прессу левого толка, он многовато времени проводит на экране, – сказал Дюмон.

Рейнер положил руку на грудь и слегка поклонился, смиренная улыбка тронула его губы:

– Виновен.

– Лейн продал права на свою книгу за четверть миллионов долларов, и, думаю, несколько студий уже бьются за право на телевизионный сериал, – сказал Дюмон. – Поэтому в интервью он будет выступать в роли эксперта.

В течение еще нескольких часов они обсуждали дело. К тому времени, как заседание закончилось, утреннее солнце уже потихоньку ползло по паркету.

Голосование на этот раз прошло намного спокойнее.

 

16

Аист ерзал на водительском сиденье взятого напрокат фургона, глядя на здание телестудии. Ради операции под прикрытием он надел не такую яркую рубашку, но Тим все равно был недоволен тем, что кричащая тряпка видна из окна. Аист дергался из стороны в сторону, протирал циферблат своих часов и согнутым пальцем то и дело поправлял очки. Он дышал ртом, и от него пахло картофельными чипсами. Тим подумал о том, как его угораздило оказаться здесь с этим лысым шепелявящим человеком в попугайской рубашке.

Они смотрели на пятнадцатиэтажное здание, возвышающееся грудой бетона и стекла над суетливой Беверли-Хиллз. Мойщик окон висел на тросах на высоте; его силуэт четко вырисовывался на фоне искрящегося солнечного света, отражавшегося от стекол. В огромном окне первого этажа множество плазменных телевизоров транслировали ток-шоу, которое шло по телеканалу.

– На входе новые ворота-металлоискатели, – сказал Аист. – Они явно хотят превратить это место в территорию высоких технологий. Датчики контроля, инфракрасные сенсоры, ручные металлоискатели у охранников.

– Сегодня все помешаны на конфиденциальности и боятся попасть в газеты. Си-Эн-Эн все становится известно раньше, чем армейской разведке.

– Что такое Си-Эн-Эн? – спросил Аист.

Тим посмотрел на него, пытаясь понять, шутит он или нет:

– Новостной канал.

Когда они проезжали мимо здания, Тим вытер со лба пот:

– Послушайте, Аист…

– Ничего не значит.

– Что, простите?

– Моя кличка ничего не значит. По крайней мере, ничего интересного. Все спрашивают, все хотят услышать историю, но никакой истории за этим нет. Однажды в третьем или в четвертом классе какой-то ребенок на игровой площадке сказал, что я похож на аиста. Наверное, он хотел, чтобы это прозвучало обидно, но я вовсе не думаю, что смахиваю на аиста, – я имею в виду, что я действительно похож на аиста, – поэтому я воспринял это замечание как нечто нейтральное. Имя ко мне прилипло. Вот и все.

– Я не это собирался спросить.

– О-о-о. – Аист постучал ладонями по мягкой обивке руля. – Ну ладно. Это называется синдром Стиклера.

В его голосе послышались звенящие нотки, и он забормотал заученным голосом:

– Заболевание соединительных тканей. Поражает ткани вокруг костей, сердца, глаз и ушей. Среди всего прочего болезнь может вызывать близорукость, астигматизм, катаракту, глаукому, частичную потерю слуха, глухоту, искривление позвоночника, горб, уплощение переносицы, волчью пасть, пролапс сердечного клапана, сильнейший артрит. Как видите, у меня относительно легкая форма. Я не могу печатать, не могу тасовать карты, у меня чудовищная близорукость, но я мог бы быть прикованным к инвалидному креслу, так что мне не на что жаловаться. Ваше любопытство удовлетворено, мистер Рэкли?

– Вообще-то, – сказал Тим, – я просто хотел попросить немного уменьшить мощность обогревателя.

Аист издал отрывистый звук, протянул руку и повернул переключатель.

– Конечно.

Они закончили объезжать квартал и вернулись к телестудии. Тим заметил девушку-курьера на велосипеде, остановившуюся на углу здания. В корзине у руля у нее была сумка с названием завода по производству чизкейков.

– Притормозите, – сказал Тим.

Девушка показала пропуск толстому охраннику, который лениво поводил вокруг нее металлоискателем. Он нажал на кнопку, и ворота поднялись вверх. Девушка заехала внутрь, нацепила переднее колесо на стойку у служебного лифта, сняла сиденье с рамы и сунула его под мышку. Перед тем как охранник опустил ворота, Тим увидел, как она набрала код на панели с цифрами возле лифта. С улицы панель не было видно: ее закрывала широкая металлическая рама, и когда девушка дотронулись до кнопок, ее рука скрылась за рамой по самое запястье.

Аист затормозил у аптеки, в витрине которой были выставлены инвалидное кресло и ряд алюминиевых костылей.

– Как вы думаете, у курьеров пропуска простые или электронные?

– Бьюсь об заклад, что простые, – сказал Аист. – Электронные выдаются только тем, кто занимает высокую должность, и уж никак не посыльным. Корпорации очень строго за этим следят. Если кто-то заявляет о пропаже электронной карты, ее тут же аннулируют.

– Ладно. Забудьте о них. Если я дам вам образец обычного пропуска, вы сможете изготовить подделку?

Аист фыркнул и небрежно махнул рукой:

– Я собрал микрофон, который помещался в колпачок ручки и улавливал шепот на расстоянии сотни ярдов. Думаю, с пропуском я справлюсь.

Тим кивнул в сторону ворот гаража:

– Стойка для велосипедов прямо за контрольным пунктом, возле служебного лифта.

– Это из-за закона о зонах, действующего в Беверли-Хиллз, – они не хотят забивать тротуары. – Аист кинул таблетку в рот и проглотил ее не запивая. – Если хотите пронести пистолет, он должен быть в разобранном виде. Пистолеты ведь почти все из пластика. Только дуло из металла, но можно взять с собой цепочку для ключей, а остальное засуньте в трусы. В ударнике слишком мало металла, чтобы металлоискатель его засек. – Он с любопытством рассматривал Тима, ожидая подтверждения.

Вместо этого Тим сказал:

– Нам нужно повнимательнее посмотреть на эту цифровую панель.

Аист показал на узкую улицу, идущую параллельно северной стороне здания:

– Ее будет прекрасно видно через окно с той стороны.

– Давайте проедем мимо и посмотрим.

Аист отъехал от обочины и покатил вниз по улице. Действительно, там было окно, но его загораживал старый грузовик.

Через сотню метров Аист снова затормозил.

– Грузовик загораживает окно, а тротуар узкий. Заглянуть внутрь можно, прижавшись лицом к стеклу, но это будет слишком заметно, – сказал Тим.

– Тогда подождем, пока грузовик уедет.

– На этой улице парковка только по разрешениям – здесь не нужно следить за счетчиком. У грузовика есть разрешение, свисает с зеркала заднего вида. На передних колесах куча листьев, налипших во время последнего дождя, а он шел четыре дня назад. Бьюсь об заклад, эта старая развалюха стоит тут уже давно.

– Я заставлю ее подвинуться.

– Как?

Аист усмехнулся:

– Заставлю, и все.

– Даже если грузовик сдвинется с места, а мы будем наблюдать за окном в бинокль, панель мы все равно не увидим – курьер заслонит ее, когда будет набирать код.

Аист сжал губы:

– Позвольте мне этим заняться.

– Займитесь еще и телефонной линией охраны. Слушайте все разговоры – я хочу, чтобы вы следили за развитием событий. – Тим уже просил Рейнера разузнать по своим каналам в СМИ, как охраняется студия, но ведь чем больше задействуешь источников информации, тем лучше.

– Сколько минут до эфира?

Тим посмотрел на свои часы:

– Семь.

Аист вытащил из кармана пузырек, снял свои огромные очки и закапал капли в глаза. Когда он снова надел очки, то напоминал испуганную черепаху. Тим ощутил жалость.

– Вы очень переживали, когда убили вашу мать? – спросил он.

Аист пожал плечами:

– Я научился не ждать от жизни многого. А если не ждешь, что все будет хорошо, меньше расстраиваешься, когда что-то идет не так.

– Тогда зачем вы это делаете?

– Честно? Из-за денег. Хорошая добавка к моей пенсии. Возможно, вам это покажется ужасным, но у меня в жизни ничего нет, кроме денег. У меня никогда не было друзей. Я никогда не играл в бейсбол. Я никогда не занимался сексом. Я просто аутсайдер, заглядывающий в жизнь, которую я вижу в фильмах и рекламе. Через некоторое время я прекратил смотреть телевизор. Я читаю в основном старые книги. Время от времени беру напрокат черно-белые фильмы, когда не могу заснуть. У меня проблемы со сном. Из-за дыхания… – Он снова снял очки и потер глаза. – Есть вполне реальный шанс, что я когда-нибудь ослепну. Мне нужны лишние деньги, чтобы покупать книги, путешествовать, смотреть на мир. Разные океаны. Снег в Арктике. В прошлом году в мае я пролетел над Большим каньоном на вертолете, и это было божественно. – Он легонько постучал по груди кончиками пальцев. – Конечно, мне не следовало этого делать, из-за сердца, но это мое единственное удовольствие. – Очки снова съехали на нос, и его черепашьи глаза, моргая, уставились на Тима. – Я люблю деньги. Я не становлюсь от этого плохим человеком.

– Нет, не становитесь.

Они с минуту просидели в неловком молчании.

– Простите, мистер Рэкли. У меня нечасто бывает возможность поговорить с людьми.

– Наверное, нам пора ехать.

Тим дотянулся до заднего сиденья и взял два магнитных логотипа размером с крышку мусорного бака. Он вышел из машины и прикрепил по одному логотипу с каждой стороны фургона. Надпись на логотипах гласила: «Мытье тонированных стекол».

По узкой улочке Аист проехал обратно мимо гаража и обогнул фасад телестудии. Часы Тима показывали 1:00. Именно в этот момент Роберт вышел из служебной двери персонала в западной части здания. Из карманов его униформы торчали тряпки, бейсболка сдвинулась набекрень.

Он дошел до фургона – Тим уже открывал боковую дверь – и запрыгнул внутрь, когда Аист нажал на газ. Они молча проехали несколько кварталов. Аист остановил фургон на безлюдной улице, прямо за припаркованной машиной Тима.

Роберт кашлянул в кулак, потом плюнул из окна. Он вытащил сигарету из смятой пачки, которую извлек из кармана рубашки, и щелкнул крышкой зажигалки «Зиппо» с нарисованным на ней американским флагом:

– Не возражаете?

– Возражаем, – сказал Аист.

Роберт зажег сигарету и выпустил струю дыма в сторону водительского сиденья, увенчав голову недовольного Аиста дымным венком. Аист попытался сдержать кашель. Тим повернулся к Роберту:

– Четвертый и десятый этажи пустые, правильно?

– Да, пустые. Компьютерщики, которые их арендовали, повторили судьбу динозавров.

– Там сохранились инфракрасные датчики?

– Ими утыканы оба этажа. Днем они не работают – некого засекать. Разве что пройдет парень из обслуги или грузчик. Но, я думаю, после пяти-шести часов они раскаляются докрасна.

– Завтра, перед тем как мы опять тебя забросим туда мыть окна, мы найдем способ, как проскользнуть внутрь. Может быть, под видом парня из обслуги. Мне надо, чтобы эти датчики плохо работали. Аист?

– Я уже имел с ними дело. Я подберу подходящие кусочки зеркала. Роберт может вставить их завтра в рабочие часы, пока датчики деактивированы. Когда они включатся вечером, зеркала отразят инфракрасные лучи обратно на датчики, и вы сможете пройти по коридору в стиле линди хоп.

– Линди хоп?

– Это быстрый танец, разновидность свинга, мистер Рэкли. Назван в честь Чарльза Линдберга.

Аист кинул Роберту крошечную плоскую камеру, которую тот засунул в карман футболки. Потом он вылез из машины, забрался во второй фургон, припаркованный у обочины, и уехал.

Роберт переодевался на заднем сиденье, натягивая пару джинсов:

– Странноватый парень, – сказал он, кивнув головой в сторону отъезжающего фургона. – Хороший оперативник, но пойти попить пивка с таким парнем не захочешь.

– Он ничего. Немного вялый, но, я думаю, ему пришлось нелегко.

Роберт положил карандаш за ухо и сунул камеру в газету.

– Зачем ты его отослал? Какая разница, если он услышит? – спросил Роберт.

– Рассказывай о результатах разведки.

Роберт уставился на него, потом резко втянул воздух, и кончик сигареты загорелся красным огоньком:

– Ты не ответил на мой вопрос.

– Я не обязан отвечать на твои вопросы.

– Послушай, я делал все, что ты просил, как солдатик. Теперь я ни хрена тебе не скажу, пока ты не объяснишь, что у тебя за план.

– Отлично. Тогда я уезжаю прямо сейчас, а ты сам объяснишь Дюмону и Рейнеру мое отсутствие и проведешь операцию.

Роберт откинулся назад и стряхнул в окно пепел с сигареты, стукнув по ней большим пальцем. Его движения были напряженными. Тим не верил в его хладнокровие, равно как и в хладнокровие других членов группы, – операция была слишком рискованной, и в ходе ее могли пострадать люди, поэтому он предпочитал давать каждому конкретное задание.

Наконец Роберт сказал:

– Может, тебе стоит проявить немного уважения? У меня есть то, что тебе нужно. Даже больше того.

– Ну так расскажи.

Роберт выдохнул струйку дыма в направлении Тима и начал рассказывать:

– Конструкция стальная, стены бетонные, сверху покрытые слоем штукатурки. Потолки держатся на металлических балках и металлических же столбах, по двенадцать столбов на каждом этаже. Полы представляют собой бетонные плиты, сверху покрытые слоем полировки. Крыша из фанеры и битума, в нее встроено двенадцать сплит-систем с вентиляторами и пятнадцать прожекторов с металлическими решетками. Электроприборы и котельная находятся на первом этаже в зоне обслуживающего персонала. Электричество поступает в здание с юго-восточного угла, идет в главный распределитель, а оттуда направляется к нужным участкам. Провода в чулане в беспорядке – там путаницы больше, чем в чековой книжке у ниггера.

– Мило, – сказал Тим, но Роберт продолжал:

– На каждом этаже в среднем пять распределительных щитов от двухсот до трехсот ампер. Аварийное питание обеспечивается батареей, но есть и два высокомощных генератора. Пожарная сигнализация расположена в северо-восточной части каждого этажа, контролируется при помощи телефонной линии. Многочисленные устройства оповещения о дыме и пламени, огнетушители, пожарные шланги на лестничных клетках. Лифт спускается вниз в подземный гараж – я думаю, они привезут туда Лейна в бронированной машине. Здание очень хорошо защищено – снаружи никаких окон во внутренние комнаты, так что со снайпером мы пролетаем. Окна не открываются. Мусоропровод расположен справа от служебного лифта каждого этажа. Двери на лестничную клетку металлические, открываются от себя и оборудованы магнитными защелками. Выключатели слева от каждой двери с внутренней стороны. Лестничная клетка изолирована, доступа с этажа на этаж нет – если туда попадешь, придется спускаться до первого этажа. Двери на лестничной клетке с одноцилиндровыми замками, с ручками, закрываются автоматически и выходят на нечетных этажах в заднюю кухню, на четных – в конференц-зал. Запись интервью обычно проходит на третьем этаже, но они – умные, уроды! – строят копию декораций на одиннадцатом. Изменение места, секретная мера предосторожности.

Тим мысленно взял на заметку: это нужно проверить.

– Сегодня они начали устанавливать металлоискатели на нескольких этажах, думаю, для того, чтобы быть во всеоружии, когда приедет Лейн. Во внутренние комнаты можно войти, только предъявив электронный пропуск, к тому же перед комнатами для интервью расположены будки охраны. И еще на седьмом этаже есть брюнетка с задницей, как у Дженнифер Лопес.

– Ладно. Хорошая работа.

– Мог не говорить. – Роберт выпрыгнул из машины и захлопнул за собой дверь.

Митчелл как раз уходил из дома Рейнера, когда Тим въехал в ворота. Митчелл проигнорировал его и забрался в свой грузовик. Уже дал задний ход, когда Тим кулаком постучал по двери. Митчелл нажал на тормоза.

– Что?

Тим вынул карандаш из-за уха и показал на ластик:

– Можешь сделать взрывное устройство такого размера?

– Зачем?

– Чтобы спрятать в маленьком предмете.

– Например, в часах?

– Точно.

Митчелл поджал губы:

– Это будет нелегко. Придется сделать особенно крохотный детонатор. И нам понадобится очень чувствительная взрывчатка вроде гремучей ртути или ДДНТ.

– И электронный механизм, приводящий взрывчатку в действие.

– Да, но с этим будут проблемы. Места маловато, особенно если вставлять взрывчатку в механизм часов. Я сомневаюсь, что смогу поместить там что-то, что ловит сигнал с любого расстояния. Может быть, смогу накинуть пару сотен метров с помощью пульта.

– Этого будет вполне достаточно. И заряд не должен быть направленным. Взрыв не должен зацепить никого из оказавшихся поблизости людей.

Митчелл сжал зубы:

– Ты думаешь?

Он снова завел грузовик, и Тиму пришлось отойти, чтобы тот не проехал по его ноге.

Тим поехал в тир Мурпарка, чтобы пострелять из нового оружия. «Смит-энд-Вессон» лег ему в руку как родной.

После тира он по привычке проехал несколько кварталов до их с Дрей дома, потом опомнился и повернул назад. Он хотел проехать через парк, куда водил Джинни гулять, но его тут же прошиб холодный пот. Тогда он двинулся в объезд, по длинной дороге, ведущей к гаражу Кинделла. Новый пистолет уютно разместился в старой кобуре на бедре. Он вынул «Смит-энд-Вессон» и прижал к ноге, чувствуя его даже сквозь джинсы.

Гневаться было намного легче.

Добравшись до своего нового жилища, он принял душ, почистил пистолет, вытянулся на кровати и наконец-то проверил автоответчик на сотовом. За последние пару часов два сообщения, оба от Дрей.

Первое было полным разочарования: «Я копала со всех сторон по версии с сообщником. В конце концов, нашла номер телефона и позвонила детективам из Полицейского управления Лос-Анджелеса, которые занимались предыдущими делами Кинделла. Они были очень внимательны, слышали о Джинни… Подробностей не рассказали, но просмотрели свои записи и заверили меня, что никаких секретов и подвохов там не было. Они сказали: почти все есть в расшифровках слушаний, которые я уже читала. Я сыграла на чувстве вины Гутьереса и Харрисона, довольно сильно на них надавила, и они еще раз связались с Кинделлом. Сказали, что он ничего не говорит – адвокат ему объяснил, что от тюрьмы его может спасти только то, что он будет держать рот на замке. От него мы ничего не добьемся. Никогда. – Глубокий вздох. – Я надеюсь, что у тебя дела лучше, чем у меня».

Грусть, которая была в ее голосе в первом сообщении, сменилась раздражением во втором, так как Тим ей не перезвонил. Он попробовал сначала позвонить ей в офис, потом домой и в конце концов оставил расплывчатое сообщение, сказав, что со своей стороны ему сообщить нечего и что лучше подождать и поговорить, когда они останутся наедине. Когда он слышал ее голос, даже в записи, крючок тоски еще глубже вонзался ему в сердце.

Он сменил Роберта в четыре. Тот выскользнул из кофейни, оставив на столе между страницами газеты папку, полную записей и чертежей. Тим просмотрел ее: расписание движения, время, когда выносили мусор, места, где располагались охранники… Отрицать профессионализм Роберта было невозможно.

Тим потягивал кофе и смотрел, кто и когда выходил из каких выходов. Незадолго до пяти он пересек улицу, пройдя мимо огромного окна с телевизорами, и вошел в здание. Холл напоминал большую мраморную пещеру с гротескными подсвечниками в стиле барокко – непонятно, почему выбрали стиль именно этой эпохи, учитывая, как телестудия выглядела снаружи. Внутри возле самых дверей охранник бросил небрежный взгляд на водительские права Тима (спасибо, Том Альтман, покойся с миром). Западная стена представляла собой огромный экран, составленный из шестнадцати сдвинутых вместе телевизоров. Ни боковых дверей, ни открытых лестниц, ни колонн, за которыми можно спрятаться. В нескольких десятках метров от вращающейся двери посетителей встречал внушительный отряд охраны. В каждом углу потолка Тим заметил камеры. Он подошел к охраннику с нервной улыбкой:

– Привет, я, э-э, я хотел бы заполнить анкету о поиске работы. Ну, знаете, в обслуживание или что-нибудь вроде того.

– Извините, сэр, но сейчас мы никого не нанимаем. Может быть, вам стоит попробовать Эй-Би-Си. Я слышал, у них есть вакансии.

Тим на секунду наклонился и оперся на стойку, рассматривая бело-голубые экраны, за которыми наблюдал охранник. Камеры были повернуты к югу, фиксируя всех, кто входил в здание. Тим запомнил, какие места не просматриваются:

– В любом случае, спасибо.

– Никаких проблем, сэр.

Тим повернулся и вышел. Вся охранная оптика снаружи ограничивалась камерами, которые снимали людей, выходящих из телестудии. Не поднимая головы, Тим протолкнулся сквозь дверь и вышел на тротуар.

Новую позицию он занял у окна в индийском ресторанчике, рядом с магазином «Лекарства и сопутствующие медицинские товары Липсона», жевал копченую говядину и записывал, в какой последовательности гаснет свет в окнах офисов на одиннадцатом этаже.

 

17

Он продолжал наблюдать в течение следующих сорока восьми часов – бесконечная череда кофе и судорог в ногах. Недовольство Лейном в обществе продолжало расти. Предстоящее интервью рекламировалось почти круглосуточно, не только на телевидении, но и по радио; реклама красовалась даже на автобусах и такси.

Казалось, весь город ждет, затаив дыхание.

Тим наблюдал за всем этим цирком со смешанным чувством восхищения и тревоги. Планы охраны, о которых они узнавали из прослушки Аиста и источников Рейнера, постоянно менялись. Юридический отдел телеканала начал делать заявления о том, что интервью не дадут в прямом эфире, поскольку в целях безопасности интервью Лейна надо записать, не сообщая заранее о времени его проведения. Потом начали говорить, что Лейн хочет перенести встречу в секретное место для его собственной безопасности и спокойствия, но Йюэ это, естественно, не понравилось, учитывая биографию Лейна и его печально известную ненависть к журналистам. Выдвинув как один из аргументов финансовую выгоду, служба безопасности запретила выездные съемки. Лейн, в свою очередь, добился от канала обещания, что интервью пойдет вживую, чтобы редактор и монтаж не извратили смысл его проповеди. Отдел маркетинга и сама Йюэ с радостью на это согласились.

Следующая свара, как и следовало ожидать, произошла из-за того, что Полицейский департамент Лос-Анджелеса, телеканал и телохранители Лейна сцепились по вопросам охраны, начиная с безопасности работников и мирных граждан и заканчивая защитой персонала. Естественно, что Полицейский департамент запретил половине команды Лейна входить в здание, а людей, нанятых Лейном на замену, тут же начали проверять.

Во вторник вечером Тим сидел на пассажирском сиденье фургона, припаркованного на узкой улочке с северной стороны здания телестудии, глядя на освещенное окно, через которое были бы прекрасно видны служебный лифт и панель с кнопками, если бы доисторический грузовик не оставался все там же. Это приводило его в ярость. Последний курьер обычно приезжал между 19:57 и 20:01; часы Тима показывали 18:45.

На коленях он держал пачку фотографий, на каждой из них был изображен работник канала, а на обратной стороне написано его имя – обычные карточки, которые используют в работе оперативники.

Напевая мелодию из «Шоу Роя Роджерса», Аист продолжал возиться с чем-то, напоминавшим параболический микрофон, прикрепленный к маленькому калькулятору. Он прикрутил какие-то проводки, потом взял банку красной краски с пульверизатором.

– Что вы делаете? – спросил Тим в пятый раз.

Аист соскользнул с водительского места. Он поковылял через улицу, согнувшись в три погибели, – должно быть, считал, что это сделает его незаметным, но на самом деле стал похож на горбуна, мучающегося запором. Он исчез за старым грузовиком, но через несколько секунд появился, нагнулся и распылил краску на бортик тротуара, окрасив его в огненно-красный цвет. Потом потрусил обратно к фургону, запрыгнул внутрь и сел, пытаясь отдышаться. Через минуту он достал из кармана сотовый телефон (вчера Дюмон привез им всем одинаковые мобильники, чтобы они были в одной сети), открыл его, набрал 411 и попросил Фредо Тоуинга.

Он говорил на октаву ниже, чем обычно:

– Здравствуйте. Это охранник телестудии, что на углу Уилшир и Роксбери. У меня здесь грузовик, припаркованный в красной зоне. Нам его нужно убрать как можно скорее. Да, хорошо. Спасибо.

Он закрыл телефон и откинулся на сиденье, довольный собой.

– Хорошая идея, но даже если грузовик передвинут, мы все равно не сможем сквозь спину курьера увидеть, какой код он набирает, – сказал Тим.

Аист поднял конусообразный прибор, с которым возился до этого:

– Вот почему я принес Бетти.

– Бетти?

– Бетти направит луч лазера на окно. Этот луч может засечь любую вибрацию стекла.

Тим покачал головой, все еще не понимая.

– Каждая цифра на кнопочной панели издает особую частоту. Эти частоты вызовут вибрацию оконного стекла, почти незаметную, если смотреть невооруженным глазом. Бетти прочитает эти вибрации и переведет их обратно в цифры.

– А как насчет остальных, более сильных вибраций?

– Сейчас довольно тихо, – сказал Аист. – Восемь вечера, ворота не поднимают, загрузка в гараже не производится.

Тим показал на прибор:

– И вы… вы его сами сконструировали?

– Ее. И я придумал компьютерную программу, которую она использует. – Аист фыркнул, и его очки сползли с переносицы. – Меня не брали в ФБР из-за того, что я не мог выжать штангу со скамейки нужное количество раз.

Через двадцать минут приехал эвакуатор и увез грузовик, оставив окно свободным. Курьер приехал раньше, чем ожидалось, в 19:53, но Аист успел направить Бетти на стекло перед тем, как курьер набрал код на кнопочной панели. К тому времени, как за ним закрылась дверь служебного лифта, маленький экран Бетти выдал код: 78564.

Аист погладил ее поверхность и что-то ей прошептал.

– Должен сказать, Аист, это впечатляет.

Аист включил мотор и отъехал от бортика:

– Если бы я задался целью впечатлить вас, мистер Рэкли, я бы привез Донну.

Рейнер втащил Тима внутрь, как только тот открыл дверь:

– Очень хорошо, что вы вернулись. Заходите, у нас есть записи, которые вы просили.

Тим вошел в конференц-зал. Митчелл оторвался от своей работы и резко поднял голову. Его волосы торчали во все стороны; ему явно нужно было постричься. Согнувшись над телефонной книгой, он возился со взрывным устройством. Оно лежало на желтой обложке, и его крошечные детали были разложены рядом, как электронные внутренности. Бормоча что-то себе под нос, Митчелл тыкал в них кончиком отвертки. По полу были разбросаны листки бумаги, покрытые каракулями.

Роберт и Аист все еще вели наблюдение, но все остальные были здесь.

Аненберг приподняла бровь, приветствуя Тима. Она показала карандашом на стопку записей:

– Здесь все. Смотрите на здоровье.

– Спасибо.

Дюмон бросил Тиму пульт. Тим щелкнул кнопкой и включил видео-интервью Мелиссы Йюэ с Арнольдом Шварценеггером, в котором он говорил о своих планах баллотироваться на пост мэра.

Сотовый Тима завибрировал. Он посмотрел, кто звонит, и не ответил – ради безопасности Дрей он не хотел, чтобы кто-нибудь услышал, как он с ней разговаривает.

Но Аненберг обратила внимание на выражение, мелькнувшее у него на лице.

– Проблемы на домашнем фронте?

Тим промолчал и щелчком пульта пустил запись в замедленном темпе. Смех Арни в режиме восьми кадров в секунду делал его похожим на человека, который пытается что-то проглотить. Он стукнул по колену, повернул голову, демонстрируя на щеке порез от бритвы и часть загорелого уха.

Митчелл внимательно смотрел на экран, пытаясь понять, что ищет Тим.

Рейнер пригладил усы большим и указательным пальцами:

– Теперь, когда мы сделали всю черную работу, почему бы вам не посвятить нас в свой план? Сейчас мы ничего не знаем. Как мы вообще поймем, что что-то происходит?

– О, поверьте мне, – сказал Тим, не сводя глаз с экрана, – вы поймете, когда это случится.

Сидя в машине, припаркованной на подъездной дорожке, Тим смотрел на табличку с номером дома, прибитую под фонарем возле парадной двери: 96775. Несколько лет назад он на стене сделал отметки карандашом перед тем, как прибить к ней цифры, используя линейку-треугольник, чтобы высчитать наклон. От девятки отлетел нижний гвоздь, и она перевернулась; теперь это была кривая шестерка.

Он снова прослушал последнее сообщение Дрей на своем сотовом: «Не думай, что можешь исчезнуть и таким образом все решить. Так как я не знаю, где ты живешь, и не могу зайти к тебе поговорить, я пока подожду. Приезжай, давай поговорим. Я снова работаю полный день, так что сначала позвони, чтобы убедиться, что я дома».

Едва прикрытая гневом боль, звучавшая в ее голосе, точно соответствовала его настроению. Одна часть сообщения особенно засела у него в голове: «Я пока подожду». Пока что? Пока она не придет его искать? Из-за секретности операции он перестал поддерживать с ней контакт в самое трудное для нее время. Ничего удивительного, что его отчужденность вызывала у нее негодование.

Он снял обручальное кольцо с пальца и сквозь него посмотрел на дом. Без кольца его рука была как будто голой, и он сразу же надел его обратно.

Тим дважды позвонил в звонок. Ответа не последовало. Он улизнул от обязанностей в Комитете, чтобы приехать сюда. Глядя на пустой дом, он вдруг понял, как сильно скучал по жене и какая огромная дыра образовалась в его жизни и сердце.

Тим вошел через гараж и побродил по дому, не зная точно, что ищет. Он поглазел на баночки с косметикой, выставленные на полочке в ванной комнате. Сидя на кровати, взял подушку и вдохнул ее запах – лосьон и кондиционер для волос. Подкрасил деревянную панель, которую вставил в стену гостиной. Нашел в гараже молоток и исправил номер дома, вернув девятку в нужное положение и легонько постукивая по гвоздю до тех пор, пока тот полностью не вошел в железо. Когда он вернулся на кухню, его голова гудела.

Тим оставил Дрей записку на холодильнике. Написал, что любит ее. Он уже почти дошел до двери, но вернулся и оставил еще одну на зеркале в ванной.

 

18

«Меня зовут Джед. Используя мое полное имя – Джедедай – левая пресса, контролируемая правительством, пытается дистанцировать меня от средних американцев и представить фанатиком». На экранах семнадцати телевизоров на первом этаже телестудии семнадцать Джедов Лейнов сложили семнадцать пар рук и откинулись в семнадцати плюшевых креслах. Восемнадцатый экран показывал толпу – множество лиц, на которых застыло выражение порочного любопытства.

Тим катил впереди себя велосипед, раздвигая толпу и проталкиваясь мимо зевак и пикетчиков, приклеившихся к огромному окну. Мелисса Йюэ отвела Лейна в студию, чтобы разогреть его до того, как он выйдет в эфир. В качестве рекламного трюка канал решил транслировать этот разговор перед толпой, собравшейся у здания.

Шум голосов утих, и стало слышно, что говорит Лейн, но толпа продолжала излучать презрение и негодование. Люди в темно-синей форме попадались на глаза через равные интервалы. В холле охрана телеканала дотошно проверяла пропуска, после чего посетители и служащие проходили через двойной металлоискатель – как в аэропорту.

Крошечный детонатор был встроен у Тима под сиденьем велосипеда. Пульт управления он приладил к правой педали, замаскировав под отражатель. Сам он надел очки, отпустил короткую бороду и усы и подложил кусок резины под нижнюю губу, чтобы изменить форму подбородка. На плече у него болталась курьерская сумка, на шее на золотой цепочке висел крест. Он завернул за угол и направился к гаражу. Резким движением руки открыл часы: 20:31.

Он разглядел в толпе на другой стороне улицы плакат Роберта: «Фанатик, убийца детей». Что-то было не так – сигналом к началу операции должен был служить перевернутый плакат с надписью вверх ногами. Роберт пел и ходил по кругу вместе с цепочкой пикетчиков, но Тим заметил, как напряглись мощные мышцы его шеи.

Роберт развернул плакат в сторону гаража. Сразу же после того, как вошла толпа телохранителей Лейна, два новых охранника заступили на пост. Один подтолкнул курьера к спуску, другой отставил его велосипед в сторону. Они пропустили Тима, но велосипед оставили снаружи, невзирая на его протесты.

План «А» отпадал.

Тим вышел на улицу и пересек дорогу, прислонил велосипед к мусорному баку и снял с него приборы. Секунду стоял не шевелясь; мысли вихрем проносились у него в голове. На земле возле мусорки лежал выброшенный разовый гостевой пропуск, датированный сегодняшним числом. Он разгладил его о бедро. Джозеф Купер. Это подойдет. В конце концов, охранники менялись, и это давало столько же возможностей, сколько и ограничений. Закинув сумку на плечо, он пошел вниз по улице и завернул в аптеку. Продавец шуршал коробками в подсобке:

– Подойду через минуту!

Через две минуты Тим выехал из аптеки в инвалидном кресле, еще недавно стоявшем в витрине. Его сумка висела на спинке кресла, а велосипедные перчатки, над которыми он вчера вечером поработал ленточно-шлифовальным станком, чтобы придать им поношенный вид, прекрасно дополняли этот маскарад: должен же бедный инвалид защищать руки, чтобы не повредить их о быстро крутящиеся колеса. К тому же они обеспечивали отсутствие отпечатков пальцев.

Тим прогромыхал по мощеному переходу и направился прямо к новым охранникам, протягивая гостевой пропуск. Один из них поднял мясистую руку, как это делают постовые.

– Эй, ребята, консультирую редакторов на одиннадцатом этаже. Хотел зайти через главный вход, но они сказали, что сегодня мне придется пройти здесь. Не могли меня пропустить через металлоискатель с этой малышкой, – Тим любовно постучал по боку своего инвалидного кресла, – но сказали, что вы можете меня прощупать ручным детектором.

Бросив на своего коллегу смущенный взгляд, охранник помахал детектором вокруг Тима, но прибор от всего этого металла зашелся в истерике. Тим держал руки на колесах, пряча детонатор и пульт, заткнутые за обода. Другой охранник обыскал сумку Тима, порывшись в одежде, будто замешивал тесто. Их неловкость и явная боязнь обидеть его были Тиму на руку – они даже не спросили его, зачем ему столько одежды.

Слушая яростное пиканье детектора, он застенчиво улыбнулся:

– Бывает, ты бы, друг, видел меня в аэропорту. Там чуть национальную гвардию не позвали. – Он подмигнул охраннику. – Если не возражаете, закатите меня по подъему.

К чести сказать, охранник сначала его обыскал, причем очень профессионально, пройдясь по его спине и ногам. Он даже вынул у Тима из кармана серебряный доллар и внимательно его изучил перед тем, как отдать обратно. Лайкровая велосипедная рубашка обтягивала грудь Тима, и он чувствовал, как тонкий слой пота покрывает тело – так бывало, когда Тим пахал на тренировках и по долгу службы высаживал двери.

Наконец охранник кивнул и толкнул Тима вверх по подъему:

– Код лифта – первые пять цифр вашего кода доступа на этаж. Они вам это сказали?

– Да. Спасибо, брат. – Тим аккуратно проехал к служебному лифту, набрал код, который им выдала Бетти, и заставил себя улыбнуться охранникам, пока ждал лифта. Он чуть-чуть расслабился, когда раздалось пиканье и двери открылись. Задержав дыхание, он заехал внутрь и глубоко вздохнул только тогда, когда двери лифта закрылись.

Лифт был типичным – стены из сетки, высокий потолок, люк на засове. Монитор в правом углу направлен вниз. «…Всю эту гадость, которую нам оставил разгребать режим Гора-Клинтона, – говорил на экране Лейн; его нога в ботинке стояла на краю стола. – Они свергли и разрушили наши институты».

Тим нажал на кнопку десятого этажа, потом вынул из-за обода детонатор и пульт, а из-под сиденья – плоские магниты. Инвалидное кресло аккуратно складывалось, и он прислонил его к стене. Потом стянул свою лайкровую рубашку и надел невзрачную синюю рубашку на пуговицах, вынул из сумки еще одну рубашку – в упаковке химчистки.

Он вышел на пустой десятый этаж и спустил сложенное инвалидное кресло и сумку в мусоропровод. Когда лифт закрывался, он вытащил из кармана серебряный доллар и, зажав его между указательным и средним пальцем, сунул между дверьми. Он снова посмотрел на часы: 20:37. Лифт нельзя будет использовать до тех пор, пока последняя смена охранников не поднимется на шестой этаж где-то около 21:15. Он должен быть свободен на случай, если произойдет что-нибудь непредвиденное.

Перекинув рубашку из химчистки через плечо, он высунул голову в коридор. Инфракрасные датчики движения на потолке, и никаких слепых мест. Если бы Роберт не вырубил датчики, как обещал, они бы засекли Тима, завыла бы сирена. Глубоко вздохнув, он вышел в коридор. Зеленые крохотные точки в верхней части приборов горели все тем же ровным светом – никаких признаков того, что они обнаружили движение.

Первая дверь, встретившаяся на его пути, открывалась от себя, как и доложил Роберт. Тим вынул из кармана стопку магнитов и отлепил верхний – тонкий серебряный магнит размером с пластинку жвачки; на цыпочках подошел к двери и нащупал магнитную защелку. Он просовывал магнит между двумя половинками магнитной защелки до тех пор, пока не почувствовал тягу; магнит лег на место, накрыв собой верхнюю часть защелки.

Тим толкнул дверь и зашел внутрь, взглянув на магнит, чтобы убедиться, что не задел его и не сбил. Он прошел из холла в огромную комнату с частично снятыми перегородками, они высились в темноте, как кладбище слонов, реквием по лопнувшей компьютерной фирме. На пути ему попалось всего пять дверей; оставшиеся магниты он заткнул в принтер.

Наконец он добрался до двери на лестничную площадку и прижался к ней, прислушиваясь, не раздаются ли шаги Сьюзи-иди-по-лестнице – секретарши, помешанной на пеших прогулках с одиннадцатого этажа. 20:42. Она опаздывала на встречу со своим психоаналитиком, офис которого располагался в пяти кварталах отсюда; сегодня после обеда она позвонила и подтвердила встречу. Тим ждал, затаив дыхание и делая вид, что спокоен. В 20:49 нужно успеть проскочить мимо Крейга Макмануса, который шел по коридору с запада на восток, направляясь в свой офис, чтобы ответить на срочный факс, который Аист должен был ему подкинуть. К 20:45 Тим подумал, что Сьюзи-иди-по-лестнице либо отменила встречу, решив остаться, чтобы посмотреть интервью Лейна, либо поехала на лифте.

Небрежно насвистывая, он открыл дверь на лестничную клетку и шагнул на площадку десятого этажа. Дверь за ним захлопнулась. Словно по команде дверь этажом выше распахнулась, и он услышал мягкие шаги – кто-то спускался по лестнице. Тим взялся за перила и высоко поднял на плече рубашку из химчистки, так, что она закрыла ему пол-лица.

Сьюзи пронеслась мимо – размытое пятно кудрей и нейлона:

– Привет! Пока!

Тим пробормотал приветствие и пошел дальше. К тому времени, как он дошел до площадки одиннадцатого этажа, он успел вынуть провод из упаковки с рубашкой, раскрутить его и согнуть так, что на конце образовался крючок. Тим просунул провод в узкую щель под дверью и поворачивал его до тех пор, пока не почувствовал, что он зацепился за ручку двери с внутренней стороны. Тим потянул за провод, раздался щелчок. Он открыл дверь и вошел в пустую кухню.

Телевизор на стойке показывал Мелиссу Йюэ, наклонившуюся над Лейном, в то время как техник цеплял микрофон ему к рубашке:

– Просто расслабьтесь и смотрите на меня, а не на камеру. Через несколько минут мы дадим вам наушник, чтобы продюсер мог разговаривать с вами во время эфира.

Несколько лбов из охраны Лейна стояли сзади. Они изо всех сил старались выглядеть суровыми и игнорировать камеру, хотя им это плохо удавалось. Энергичная ассистентка толкала их из кадра, и они неуклюже переминались с ноги на ногу, слушая ее указания, – как коровы под надзором пастушьей собаки.

Тим согнул провод и сунул его и рубашку в мусорное ведро возле раковины. Потом вынул из заднего кармана маленький пакетик, пластиковый наушник и зубную нить, открыл наушник, засунул внутрь крошечный детонатор и снова захлопнул наушник. Бросив наушник в пакетик, он заклеил его, обвязал зубной нитью и проглотил пакетик, держась за конец зубной нити. Зубная нить натянулась, и пакетик остановился на середине горла. Он подождал, пока утихнет рвотный рефлекс, и протянул зубную нить между двумя коренными зубами. Вынул из холодильника две маленькие бутылки с водой, засунул их в задние карманы и вышел в коридор. 20:46.

Застывший полицейский и усталый охранник неподвижно сидели на стульях перед металлоискателем, который вел в главные коридоры. Тим кивнул и прошел через металлоискатель. Раздался громкий писк.

– У вас есть с собой сотовый телефон, ключи?

Тим покачал головой.

Охранник встал со стула и обвел Тима ручным металлоискателем. Когда он дошел до горла, снова раздался громкий писк. Охранник уставился на золотой крест, болтающийся на адамовом яблоке Тима, перевел взгляд на полицейского и махнул Тиму, чтобы тот проходил.

Тим завернул в мужской туалет и зашел в кабинку. Освободил зубную нить, зажатую между зубами, потянул за нее и вытащил пакетик, который легко выскользнул из горла. Тим вынул из него наушник, бросил его в карман и спустил пакетик в унитаз. Обратно в коридор он вышел ровно в 20:49.

Крейг Макманус, демонстрируя в улыбке все свои зубы, шествовал по коридору с коллегой. Он взглянул на свой пейджер и отпустил шутку про монашек на велосипедах. Тим, точно рассчитав момент, опустил голову, делая вид, что смотрит на часы, и задел Макмануса.

– Упс. Извини, Крейг. – Тим продолжал идти, не замедляя шаг и не поворачиваясь, а его руки быстро отстегнули электронный пропуск Крейга, прикрепленный к его плетеному брючному ремню, и заменили его на поддельный. Коридор был совершенно пуст, если не считать трех телевизоров, свисавших с потолка. Тим дошел до закрытых двойных дверей в конце коридора и приложил к панели пропуск Макмануса. Красный огонек сменился зеленым, и он шагнул в святая святых.

Здесь, в комнате для интервью, недоступной для камер безопасности и мойщиков окон, Тим был абсолютно свободен. Лейн и Йюэ сидели за огромным столом, стилист Чарли Роуз и ассистенты суетились вокруг. Большие электронные часы отсчитывали время: до эфира оставалось меньше пяти минут. Охранник в маленькой будке справа от Тима жевал пончик, обсыпанный сахарной пудрой. Тим протянул ему пропуск, и охранник бросил на него беглый взгляд, оставив сахарный отпечаток большого пальца на мрачной фотографии Тима.

Техник в наушниках суетился над контрольной панелью; кабель и провода уходили под складной стол сбоку от него. Тим направился к нему, вынув из кармана бутылку с водой.

– Кто посылал за водой? – спросил Тим.

Техник, отвечавший за звук, отмахнулся от него, едва подняв голову. Тим заметил на столе открытый металлический чемодан, несколько приборов, в том числе и наушник Лейна, лежали внутри на серой подкладке. Тим сообразил, что люди Лейна, имеющие большой опыт по части охраны, принесли свое оборудование.

– Тогда я оставлю воду здесь.

Еще один взмах руки, на этот раз сердитый.

Ставя бутылки на стол, Тим подменил наушник.

– Эфир через две минуты, – крикнул кто-то.

– Дайте рассеянное освещение, – завопила Июэ, – а то из-за вас у меня на лице поры будут, как рытвины на дороге!

Один из телохранителей Лейна, с татуировкой в виде орла, прошел мимо Тима, направляясь к металлическому чемодану. Уже идя к двери, Тим жестом показал охраннику, чтобы тот стер сахарную пудру с подбородка. Снова выйдя в коридор, он слышал, как Июэ выкрикивает команды в микрофон: ее голос отражался от стен и визжал из мониторов над его головой. Заставка телеканала возвестила начало передачи, даруя зданию блаженную передышку от визга ведущей.

Когда Тим дошел до лифта, оборудованного телевизором, Июэ в прямом эфире выводила медовым голосом:

– …казалось, они не выказывали никаких угрызений совести по поводу погибших детей, мужчин и женщин… – Она слегка морщила лоб, изображая искреннее замешательство.

Тим стоял рядом с дверью лифта, куда не доставала камера наблюдения. Кабина была металлической, и в ней не было зеркал, за отражением в которых могла бы следить вторая камера.

– …Эти люди работали на фашистскую, тираническую идею. Перепись населения – это удар по принципам индивидуализма, акт насилия против свободной и независимой конституционной республики, за установление которой борются люди вроде меня. Список наших граждан, доступный каждому, кто пороется в архиве государственных документов…

Тут Лейн фыркнул, сунув пальцы в свою клочковатую бороду:

– Вы думаете, у наших отцов-основателей было это на уме? Что мы делаем? Что мы за нация? Где мы живем? В стране идет война – на случай, если вы не заметили, и перепись – это очередная победа наших так называемых лидеров. Они начинают полномасштабное наступление на американский суверенитет и права граждан, данные Богом, а не пожалованные правительством.

– Данные переписи недоступны другим ветвям власти, мистер Лейн.

– Вы знали, мисс Йюэ, что списки переписи были использованы в 1942 году, чтобы вычислить американцев японского происхождения и бросить их в концентрационные лагеря?

Улыбка ведущей блеснула, как прожектор, но задержка в сотую долю секунды свидетельствовала о том, что ее застали врасплох. Тим не мог сдержать ухмылки: один ноль в пользу плохого парня.

Большим пальцем он нащупал в кармане серебристый пульт, гладкий, как фонарик, с единственной черной кнопкой.

Лейн продолжал сыпать перлами:

– …Демократия – это четыре волка и одна овца, решающие, что будет на обед. Свобода – это овца с пистолетом, которая послала волков куда подальше. Правительство, вгрызаясь в нас, покушается на нас, на наши права. Эта атака на Бюро переписи была попыткой восстановить справедливость.

Двери лифта открылись, выпуская Тима в холл. Все сотрудники канала, начиная от охранников и заканчивая буфетчиками, собрались вместе и смотрели интервью на огромном экране на западной стене. Одна женщина стояла, замерев на месте, и соломинка в пакете с соком застыла в нескольких сантиметрах от ее разинутого рта. Четверо полицейских в форме наблюдали за происходящим в холле; кроме того, судя по сумкам, пристегнутым к поясам, здесь было много полицейских под прикрытием.

Тим прошел путем, который мысленно себе наметил, держась на границе поля зрения видео.

Голос Лейна отражался от мраморного пола и голых стен:

– Перепись – это механизм экспансии государства. В этой стране сегодня на уплату налогов идет больший процент наших доходов, чем когда-то платили крепостные.

– У крепостных не было доходов, – пискнула Йюэ.

Лейн даже не потрудился услышать ее:

– А федеральный банк – это еще более тяжкое преступление нашего правительства.

На лице Йюэ появилось фирменное решительное выражение:

– Вы здесь чего только не говорили, но так и не ответили на мой первый вопрос. Вам вообще жалко, что семнадцать маленьких мальчиков и девочек погибли, что мертвы шестьдесят девять мужчин и женщин?

На лице Лейна появилась кривая улыбка:

– Дерево свободы нужно время от времени поливать кровью тиранов.

Тим пересек холл, засунув руку в карман и держа большой палец на кнопке пульта.

– Патриоты и тираны, – пробормотал он. Прижав подбородок к груди, он подошел к вращающейся двери. Быстрый поворот – и Тим уже был на улице.

Толпа снаружи приливала и отливала. К курткам были приколоты красные ленточки. Кто-то негодующе бормотал. Мужчина в пушистой шапке-ушанке смотрел интервью, открыв рот, и его щеки блестели от слез. Тим отсчитывал шаги: четыре… пять… шесть…

На семнадцати экранах появилось семнадцать крупных планов Мелиссы Йюэ. Ее рот был крепко сжат, а глаза блестели.

– Вы так и не ответили на мой вопрос, мистер Лейн.

На тихой улице в двух кварталах от телестудии фургон без опознавательных знаков причалил к обочине. Тим положил большой палец на кнопку пульта. Рядом с ним женщина тихо плакала на груди у мужчины.

Казалось, Лейн почувствовал неожиданный прилив энергии. Его тело напряглось. Он наклонился вперед, и семнадцать изображений повторили это движение в унисон. Лейн ткнул пальцем в стол.

– Ладно, сука. Жалею ли я, что они умерли? Нет. Нет, если благодаря этому…

Тим нажал на кнопку, и голова Джедедайи Лейна разлетелась на мелкие кусочки.

 

19

Воздух в конференц-зале был, казалось, наэлектризован. Роберт и Митчелл вышагивали с двух сторон от стола, в то время как Аист сидел между Рейнером и Аненберг и, греясь в почти невыносимой жаре камина, пытался справиться с судорогой в левой руке.

Рукава тонкого черного свитера Аненберг были закатаны до локтей, но кончики ее воротничка торчали идеально ровно. Тим несколько раз поймал на себе ее изучающий взгляд.

Дюмон стоял, по-отцовски положив руку на плечо Тима. Тим не возражал. В другой руке Дюмон держал пульт. Он нажал на кнопку, и на экране появилось лицо Лейна.

Эпизод шел в замедленном режиме. Сначала глаза Лейна вылезли из орбит. Потом его голова надулась, как шарик, и разорвалась. Челюсть снесло одним куском, а череп раскрошился, и его части начали медленно осыпаться вниз, причем Лейн продолжал сидеть в кресле, галстук был туго затянут под воротничком, а один палец яростно вдавлен в стол.

Камера быстро сделала полный круг, поймав ползущих техников, парней из охраны и Мелиссу Йюэ, которая смотрела на все это с выражением неподдельного изумления. Склизкий кусок чего-то серого налип ей на лицо, прямо под густо накрашенным глазом.

Дюмон остановил пленку. Аненберг сделала резкий вдох, ее грудь дернулась, а губы приоткрылись, но она быстро справилась с собой, и на ее лице снова воцарилось обычное выражение а-ля «я все это уже видела». Рейнер побледнел, а на его скулах выступили красные пятна.

Роберт прошел мимо Митчелла, и они хлопнули друг другу по рукам:

– Гений, мать его.

Лицо Митчелла раскраснелось от возбуждения:

– Потрясающе! Я и забыл, что взрыв в наружных слуховых органах может создать огромное внутричерепное давление и спокойно вскрыть черепушку.

Роберт подошел к Тиму и сжал его в крепком объятии.

Тим отступил на шаг назад:

– Что дальше? Победные объятия, а потом мы польем Рейнера лимонадом из сифона?

Его реплика потерялась в общем гуле; однако Дюмон ее заметил и пристально посмотрел на Тима своими печальными голубыми глазами.

Рейнер пробежался по каналам. Везде передавали последние новости:

– …возможно, из соперничающей экстремистской организации или агент ФБР…

Аист поднял руки, как бродячий проповедник:

– Началось!

– Это привлечет общественное внимание, – сказал Рейнер, – и усилит страх возмездия.

– Нас уже заметили, так что теперь мы можем попридержать коней и наносить не столь громкие удары, – добавил Дюмон, – все и так будут знать, что это наших рук дело.

Человек с улицы – мужчина с бородкой в дутой куртке – говорил репортеру за кадром:

– Послушай, друг, нормальный ход. Ублюдок, улизнувший от закона по какому-то… – следующие два слова были стерты – …получил наказание, которого заслуживал. Я отец троих детей, и я не хочу, чтобы по улицам разгуливал парень вроде этого. – Теперь он наклонился к камере и стал похож на строгую мамашу. – Эй, послушайте, кто бы ни замочил эту сволочь, – отличная работа, парни. – Он показал два больших пальца, и камеру выключили.

– Ну, – подметила Аненберг, – теперь у нас есть моральное право.

– Не надо снобизма, Дженна, – сказал Рейнер. – Мы хотим не просто услышать слова поддержки от судей и скользких репортеров.

– Да, от скользких репортеров, которых мы так ненавидим.

Рейнер проигнорировал этот укол.

– К нашей следующей встрече я подготовлю полный отчет по прессе – скажем, в пятницу вечером.

Тим взглянул на портрет, за которым был сейф и лежала папка с делом Кинделла. Рейнер проследил за его взглядом и подмигнул:

– Два дела мы отработали. Осталось пять.

– Вы, ребята, – произнес Дюмон, – можете собой гордиться.

– Да, – кивнул Тим.

Роберт и Митчелл ждали его у «тойоты». Проходя мимо, Тим обратил внимание на чистые кружочки на грязных задних номерах прямо вокруг болтов. Это означало, что номера недавно сменили. Роберт поймал руку Тима, пожал ее, и Тиму показалось, что ему сейчас вырвут плечо.

– Поехали освежимся, – предложил Роберт.

Аист минуту постоял, словно ожидая, что его тоже пригласят, потом забрался в свой фургон и уехал.

– Давай, – подхватил Митчелл. – Надо пропустить стаканчик после операции – это традиция, которую мы не должны нарушать.

Роберт вытащил из машины телефонный справочник, поднял его и отпустил руки. Справочник упал, раскрывшись на разделе: «Магазины спиртных напитков».

Роберт посторонился, и Тим, поколебавшись, скользнул на переднее сиденье. Братья залезли в машину с обеих сторон от него и захлопнули двери.

Тим сидел съежившись – могучие плечи Мастерсонов зажимали его с обеих сторон – и с облегчением думал; какое счастье, что Роберт и Митчелл – по крайней мере, формально – на его стороне.

Митчелл остановился у магазина спиртных напитков и зашел внутрь. Через несколько минут он появился с большим коричневым пакетом, бросил его на заднее сиденье, снял черную куртку, сунул пачку Кэмела за рукав белой футболки и забрался обратно в машину.

– Ты сделал классную бомбу, – сказал Тим.

Митчелл не сводил глаз с дороги:

– Я кое-что в этом понимаю.

Он гнал на предельной скорости к центру города. Когда он свернул с Темпл, Тим понял, куда они едут. Они приехали к огромным металлическим воротам, единственному отверстию в заборе, окружавшем Моньюмент-Хилл. Поверх забора параллельно шли три провода, издавая легкое гудение. Митчелл опустил стекло, вынул из бардачка электронную карточку и, высунув ее из окна, поднес к контрольной панели на столбе. Карточка издала серию хлюпающих звуков, пока искала подходящую частоту, потом загремели внутренние засовы и ворота открылись.

Митчелл постучал картой по бедру:

– Ключи от города. Маленький подарок от Аиста.

Они оставили позади асфальтированную дорогу и покатили вверх по разбитой грязной тропинке. Трехсотметровый силуэт Мемориала разрывал пурпурно-черное небо у них над головой.

Когда Митчелл припарковал машину, ни он, ни Роберт не сделали попыток выйти. Здесь царила мертвая тишина, только ветер со свистом обдувал памятник.

– Ты здорово поработал, – медленно произнес Роберт. – Но мы любим, когда нас держат в курсе.

Роберт бросил Митчеллу на колени телефонную книгу:

– Покажи нашему другу свой трюк. – Он кивнул на Тима. – Тебе это понравится. Давай, Митч. Покажи нам.

На лице Митча появилось слегка недовольное выражение. Он взял телефонную книгу и поставил ее на кончики своих пальцев. Потом схватил ее обеими руками, сжал пальцы, и справочник согнулся. По обложке прошла трещина – тонкая белая полоска на желтом фоне. Дыхание Митчелла стало тяжелее, мускулы на предплечьях вздулись и стали четко очерченными и твердыми, как горные хребты.

Митчелл издал звук, похожий на рычание, – и книга с тихим шуршанием разломилась. Он бросил два куска телефонного справочника на приборную доску и вытерся футболкой, затем помассировал одно предплечье, другое. Веснушчатые и покрытые светлыми волосками, его предплечья были почти такой же толщины, как бицепсы Тима.

– Берегитесь, дамы, – сказал Тим. Его рубашка прилипла к спине, но он заставил свой голос звучать небрежно, будто шоу его совсем не впечатлило. – Ну, а теперь, когда демонстрация талантов закончена, что скажете, если мы выпьем и разойдемся по домам?

Последовала напряженная пауза, потом Митчелл улыбнулся. Роберт последовал его примеру. Они вылезли из машины, при этом грузовик крякнул от облегчения, и встали на вершине холма.

Концепция Наяза Гарти – металлическое дерево, каждый лист которого символизировал убитого ребенка, – прежде казалась Тиму чересчур помпезной и безвкусно-абстрактной, но теперь он должен был признать, что скульптура находила в нем отклик. Каркас памятника был практически готов, его на две трети покрывали металлические листы. Деревянные леса скрывали скульптуру; памятник выныривал из них, странный и загадочный, как темная сущность, проглядывающая из-под ровных прямоугольников.

Половина цитаты была высечена на плоском краю внушительной глыбы: «И листья дерева были для».

Слева от памятника дремал огромный выключенный прожектор – такие дают сигнальный луч высотой в полтора километра и используются на кинопремьерах и продажах крутых машин. Тим едва мог различить маленький затвор на полом стволе дерева, по которому будет скользить луч прожектора, освещая его тысячами огоньков.

Тим вытащил из сумки три бутылки. Одну он протянул Митчеллу, другую Роберту, но тот покачал головой.

– Я не могу, – порылся в сумке и вытащил бутылку безалкогольного пива.

Митчелл зажег две сигареты, дал одну Роберту, и они курили, стоя бок о бок. В лице Митчелла, хоть и не таком суровом, как у Роберта, были проницательность и понимание, которых Тим раньше не замечал. Братья стояли рядом, но Митчелл стоял распрямив плечи, а Роберт слегка наклонился к нему со смутным намеком на уважение.

Роберт поднял свое безалкогольное пиво, и три бутылки торжественно звякнули.

– Светящееся дерево – это хорошо, но не решает дела, – заявил он. – Я тебе скажу, что такое хороший памятник. Когда на каждой ветке висит виновный, но так и не осужденный урод. Вот какой памятник мы должны поставить этим жертвам.

– И полить дерево кровью возмездия, – сказал Митчелл.

Он и его брат рассмеялись над дешевой поэтичностью этой фразы.

Близнецы, стоящие по обе стороны от Тима, вызывали у него приступ клаустрофобии не только из-за того, что были слишком большими и стояли чересчур близко; его дезориентировало их сходство. Митчелл сел прямо на грязь. Роберт и Тим последовали его примеру.

– Тяжело видеть, как скоты правят бал: ни укоров совести, ни сомнений, ни…

– Ответственности, – подхватил Митчелл.

– Да. Когда погибла сестра, я решил, что больше ни под кого не лягу, и вот теперь я стою, хотя и не за то, за что стоял раньше. Я для себя принял решение, и оно правильное. И знаете, что? Я ни секунды не буду мучиться из-за ублюдков, которых мы казним. Ни секунды, мать их. Парни вроде нас должны оставаться твердыми. Не поддаваться сучкам вроде Аненберг. – Роберт закинул голову назад и выпустил в небо струю дыма. Его куртка на локтях была покрыта пятнышками грязи. – Я теперь лучше понимаю, что нужно делать. Как будто мы застряли в этом… этом…

– …лабиринте, и мы будем в полном дерьме, если выберемся, или нас утопят в дерьме, если не выберемся.

– Говорят, что худшие циники – это разочаровавшиеся идеалисты, – сказал Тим.

Митчелл допил свое пиво и открыл еще одну бутылку:

– Ты думаешь, что мы циники?

– Я не знаю, кто вы.

Поднялся ветер, подхватывая россыпи красной пыли с земли, и леса застонали.

– Мы дождаться не могли, когда это начнется, – сказал Роберт. – Ожидание убивает. Ты узнаешь, что твою сестренку зверски убили, а потом…

– …увязаешь…

– …в никчемности и бездеятельности. Ждешь расследования, ждешь результатов экспертизы, ждешь первого судебного заседания, все ждешь и ждешь, – Роберт покачал головой.

– А теперь, – сказал Митчелл, – нам не надо больше ждать.

Тим молчал, размышляя над всем этим.

– Позволь нам в следующий раз сделать больше, – сказал Митчелл. – Мы справимся. Мы оправдаем твое доверие.

Тим подумал, что тактика запугивания с помощью телефонного справочника не возымела действия, поэтому они перешли к плану «Б»: пытаются снискать его расположение. Он ответил:

– Посмотрим.

– Мы тоже хотим участвовать в казни. Ты не можешь нам в этом отказать. Мы не позволим нам в этом отказывать. – Роберт смотрел Тиму в глаза. – Мы можем помочь тебе с делом Кинделла. Мы с Митчем можем навестить его до того, как проголосуем. Пересчитать ему ребра, сломать руки, отбить яйца. Мы выбьем из него любые ответы, какие захочешь.

– Мы должны вести себя с точностью до наоборот, – в голосе Тима зазвучал гнев. – Это не операция под девизом «Сделаем любой ценой». Казнь не должна быть поспешным и беззаконным актом. Да вы вообще не понимаете, в чем суть дела. И вы еще удивляетесь, что я не хочу допускать вас к операции.

К удивлению Тима, ни один из братьев на него не разозлился. Роберт ковырял землю палочкой:

– Ты прав. Просто случай с твоей маленькой дочкой, случай с Вирджинией… – его лицо исказила полуусмешка-полугримаса, – выбил нас из колеи. Это разбило мне сердце.

Слова Роберта были абсолютно искренними – в них не было и тени напора, который Тим ощущал до сих пор. Это сочувствие так сильно его поразило, что гнев тут же исчез, оставив только горе.

Лицо Роберта было каменным – то ли от гнева, то ли от затянувшегося, как рана, горя.

– Я видел ее фотографию по телевизору – ту, где она в костюме тыквы, который был ей слишком велик и все время спадал.

– Хэллоуин-2001. – Тим говорил так тихо, что его слова едва можно было различить. – Моя жена хотела сшить костюм сама, но у нее с этим плохо.

– Она была потрясающим ребенком, – сказал Роберт с почти агрессивной убежденностью.

Тим вдруг понял, что братья не просто оправдывали свое желание убивать, но что они восприняли дело Джинни как личное несчастье – так же, как воспринимали все дела Комитета. Тим не мог отрицать, что чувствовал к ним некую благодарность. Он наконец понял Дюмона, который говорил о них с ноткой симпатии. Они скорбели как животные, которым причинили боль. Может быть, они скорбели именно так, как Дюмон и Тим хотели бы скорбеть сами.

– У нее был такой вид… Боже, – продолжал Роберт, – как раз на такой вид, наверное, и ведутся эти ублюдки! Она была слишком чиста, чтобы долго пробыть на этой гребаной планете. – Он допил пиво и отшвырнул бутылку. Она разбилась о стопку металлических листов. – У Бет Энн тоже был такой вид.

Он опустил лицо и замер, зажмурившись. Митчелл наклонился, обнял брата за шею и притянул его к себе.

Роберт вздернул голову. Его глаза были красными, но слез в них не было – только ярость.

Митчелл откинулся назад, опершись на согнутые в локтях руки; его лицо было едва различимо в темноте:

– Среднестатистическое изнасилование длится четыре часа, – сказал он. – Бет Энн не повезло.

Дальше они пили молча.

Митчелл оставил Тима у машины. Тим ехал осторожно, следя за светофорами и соблюдая скоростной режим. Радио раскалилось от разговоров о сегодняшнем происшествии. По выражению лиц других водителей Тим догадывался, кто из них слушает новости по радио, и ему казалось, что город будто ощутил прилив адреналина, впитав в себя то, что осталось после бури, вызванной смертью Лейна. Близость к смерти обостряет чувства.

Джошуа пробирался через холл с картинной рамой. Когда Тим вошел, он остановился и поставил раму на пол. В его крошечном офисе, как всегда, мерцал свет телевизора.

– Подождите, подождите! – крикнул он вслед Тиму. – У меня тут для вас документы. – Он прислонил раму к стене, скрылся в офисе и появился с договором об аренде, составленном на имя Тома Альтмана.

– Вы слышали про парня, которому взорвали голову?

– Да, что-то такое говорили по радио.

– Он был из правых. – Джошуа прикрыл рот рукой, переходя на театральный шепот: – Один готов, осталось еще пятьдесят миллионов.

Тим прошел к себе. Ему понадобилось десять минут, чтобы ликвидировать свою недавно отросшую бороду.

Он открыл окно, сел на полу, скрестив ноги, и стал думать о том, что вот ему тридцать три года и что у него есть в жизни? Матрас, стол, пистолет, пули. Машина с фальшивыми номерами, которая раньше принадлежала наркодилеру.

Он снова почистил пистолет, хотя тот и так был чистый. Смазал его, отполировал, просовывая щеточку в каждую дырку барабана. Каждое движение щетки сопровождалось словом, описывающим то, что он мог бы сделать с Кинделлом в гараже. Убить. Пришить. Казнить. Принести в жертву. Стереть с лица земли. Прикончить.

Казнь Лейна не просто исправила юридическую оплошность. Она на одно дело приблизила его к Кинделлу. И к тайне смерти Джинни.

Дрей не звонила с тех пор, как он побывал в их доме, и от этого он чувствовал боль. К тому же это значило, что у нее нет новой информации по делу. Он позвонил ей и наткнулся на автоответчик. Перезвонил еще раз – просто для того, чтобы услышать ее голос, потом повесил трубку.

Он сам не понял, как набрал номер Медведя.

– Черт возьми, где ты был, Рэк?

– Решал свои проблемы.

– Решай быстрее. Дрей не в восторге от твоего исчезновения. И я тоже.

– Как она? – Только теперь Тим понял, зачем он позвонил Медведю.

– Спроси ее сам. Раз уж мы об этом заговорили, какой у тебя номер телефона?

– У меня пока еще нет нового телефона. – Тим подошел к открытому окну. – Я звоню из автомата. Все еще ищу, где можно осесть.

– Давай увидимся.

– Сейчас не самый лучший…

– Послушай, либо ты согласишься со мной встретиться, либо я вычислю, где носит твою задницу. Ты знаешь, что я это сделаю. Что выберешь?

Легкая головная боль начинала сжимать Тиму виски.

– Ладно, – сказал Медведь. – «Ямаширо», ранний ужин. Завтра в пять тридцать.

Он повесил трубку, не дожидаясь ответа Тима.

Тим разложил матрас и лег. Когда он заснул, ему снилась Джинни. Она смеялась, крошечными пальчиками прикрывая свои детские, с большими промежутками зубы, и Тим не мог понять, почему она это делает.

 

20

«Ямаширо», японский ресторан, располагался на вершине холма в Восточном Голливуде. С рекламного плаката на боку здания сквозь миазмы смога и выхлопных газов смотрела огромными глазищами Бритни Спирс.

Года два назад Тим и Медведь поймали беглого преступника, который во время ограбления ювелирного магазина, ранил жену Коса Нагуры, и управляющий ресторана в знак благодарности умолял их ужинать в его заведении бесплатно. Несмотря на то что они ощущали некоторый дискомфорт из-за роскошного антуража и блюд из сырой рыбы, они старались хотя бы раз в месяц бывать здесь, чтобы его не обидеть. Кроме того, напитки тут были хорошие, с вершины холма открывался самый захватывающий во всем Лос-Анджелесе вид, а здание – точная копия величественного киотского дворца – обладало определенной мистической привлекательностью.

Коса по обыкновению усадил Тима за лучший столик на юго-восточной стороне, откуда открывался панорамный вид на окутанный смогом Лос-Анджелес – город, который так ненавидели Мастерсоны, который жаждал денег и славы, который потворствовал жадности и жестокости.

В ожидании Медведя Тим водил соломинкой в стакане воды, прокручивая в голове все те глупости, которые он собирался сказать. Пара, сидевшая слева от него, держалась за руки. Тим почувствовал, что ему до скрежета зубов хочется быть сейчас со своей женой.

Появился Медведь – Тим видел, как его крупная фигура в серых полиэстеровых брюках и слегка помятом блейзере протиснулась в ресторан из внутреннего дворика. Тим поднялся, и они обнялись. Медведь похлопал его по спине.

– Я не знаю, как мне это сказать, поэтому скажу прямо. Если ты не сделаешь хоть что-нибудь, Дрей решит, что ей и без тебя хорошо.

– Что ты имеешь в виду?

– Пока ты пропадаешь, Дрей копается в деле Джинни, куда-то ходит, встречается с друзьями. Все это она делает одна. Ты уверен, что хочешь, чтобы так все и было?

– Конечно не хочу. Но мы не знаем, как делать это вместе.

– Не похоже, что ты особенно стараешься. У тебя что, роман?

Тим постарался сохранить спокойствие:

– Медведь, я понимаю, что ты пытаешься помочь, но это…

– Что, не мое дело? Дай-ка я тебе скажу, что мое дело. Ты не будешь больше мучить свою жену. Дрей вынесла достаточно.

– Медведь, у меня никого нет.

– Я говорю с Дрей каждый день. И я слышу, как ее трясет, когда она произносит твое имя, – как будто она не доверяет тому, что ты делаешь. Плюс, если бы ты ей не изменял, я думаю, ей вряд ли понадобился…

– Понадобился?..

– Мак. У нее было несколько жутких ночей. Мак у нее ночевал… ничего такого, просто на диване, чтобы за ней присмотреть.

– Мак? – Тим разломил деревянные палочки и резко смахнул обломки. – Почему она тебе не позвонила?

– Потому, что я все еще твой напарник. А Мак один из ее ребят. И это, черт возьми, неправильный вопрос. Правильный вопрос: почему она не позвонила тебе?

– Что ты ей сказал?

– Что, ты думаешь, я мог ей сказать? Что она вела себя как полная идиотка, что должна была проглотить свою гордость и позвонить тебе, так же как и ты должен был проглотить свою гордость и позвонить ей. – Медведь не обращал внимания на взгляды из-за соседних столиков. Он с отвращением тряхнул головой. – Вы оба упрямые и злые и умрете в одиночестве.

Тим пытался сломать оставшиеся у него в руках половинки палочек:

– Мы решили, что нам нужно немного передохнуть. Мы увязли друг в друге.

– Ты что, и правда целых пять дней ее не видел?

Тим почувствовал, как у него вспыхнули щеки. Он отпил воду и впился зубами в ломтик лимона:

– Это не значит, что я ее не люблю.

Подошел официант, и Медведь быстро сделал заказ для обоих, не заглядывая в меню, назвав креветки, проваренные в сакэ, крабовые лепешки и мидии со специями. Похоже, он приходил сюда чаще, чем Тим. Возможно, водил сюда девушек.

Когда официант ушел, Медведь уставился на Тима виноватым взглядом:

– Послушай, я просто хочу сказать, что ты должен ей позвонить. Вы нужны друг другу. Она не виновата, что хочет, чтобы кто-то был рядом в такой момент, даже если это Мак, который спит на диване. И раз уж мы об этом заговорили, когда ты вернешься на работу?

Тим поднял глаза:

– Я не вернусь, Медведь. Ты это прекрасно знаешь.

– Таннино не может понять, почему тебя не найти. Он два раза на этой неделе тягал меня к себе в кабинет и ясно дал понять, что не принял твою отставку.

– У него нет выбора.

– Что ты делаешь, Рэк? Что ты задумал?

– Ничего. Просто разбираюсь с проблемами.

В первый раз в жизни Тим видел у Медведя такой взгляд:

– Ты не можешь подвести меня как своего напарника. И ты не можешь подвести организацию, которой служишь. – Медведь откинулся назад, скрестив руки на груди. – У тебя что-то на уме. Не знаю что, но узнаю, если захочу.

– Ты слишком бурно реагируешь. Ничего не происходит.

– По-моему, ты сказал, что у тебя нет телефона. – Голос Медведя стал жестким, требовательным. – Тогда что это у тебя за бугор в кармане, который я почувствовал, когда ты меня обнял?

Тим прихватил с собой сотовые телефоны, чтобы не оставлять их без присмотра в машине. Непростительная оплошность.

– Купил сегодня утром. 3234711213. Никому не давай этот номер.

– К чему все эти шпионские игры?

– После той перестрелки пресса за мной охотится, поэтому мне лучше залечь на дно.

– Правда? Ничего такого в последнее время не замечал. Все сейчас с ума посходили из-за убийства Лейна. Ты слышал, как они это провернули? Это явно сделал профессионал, – он покачал головой.

Тим пожал плечами:

– Одним уродом меньше.

Медведь наморщил лоб.

Тим опустил глаза, теребя соломинку. Его охватило какое-то смутное чувство, и через секунду он понял, что это стыд. Он бросил соломинку и опустил руки на колени.

Медведь указал на него палочкой:

– Не позволяй смерти Джинни сожрать тебя. Не позволяй замарать себя. И так достаточно дряни. Ты последний человек, от которого этого можно ожидать.

Официант принес заказ.

Тим стоял на светофоре на перекрестке, когда мимо прошествовала похоронная процессия. Впереди торжественно ехал катафалк, за ним следовал конвой вымытых дождем машин – «тойоты» и «хонды» и обязательный кортеж спецмашин. Подчинившись внезапному порыву, Тим пристроился за последней машиной и поехал к кладбищу Мемориал-Парк. Он припарковался за полтора квартала от кладбища. К тому времени, как он прошел через главные ворота и миновал поросший травой холм, церемония уже давно началась.

Он издали наблюдал за крохотными фигурами в черном и сером. Солнце пробилось сквозь смог, и Тим надел темные очки. Один из мужчин – должно быть, вдовец – бросил в открытую могилу лопату камней и грязи, и, несмотря на расстояние, Тим услышал, как они застучали по невидимой крышке гроба. Мужчина упал на одно колено, и два молодых человека быстро выступили вперед, чтобы помочь ему подняться. Он встал; комок грязи свисал с его брючины, хлопающей на ветру.

Стая ворон расселась на высоком сикаморе. Тим подождал несколько минут, но они не улетели; в конце концов, он отвернулся и по зеленому склону направился к машине.

 

21

– …сегодня работает в круглосуточном режиме вещания с последними новостями и опросами населения. В «Хардболле» у Криса Метьюса были Дершовиц, двое сенаторов и мэр Хан, в режиме круглого стола. А особенно жаркие споры разгорелись в «Донахью» вчера утром в рубрике: «Убийство Лейна: терроризм или правосудие?»

Рейнер перебирал стопку бумаг, остальные сидели за столом, ожидая окончания обзора прессы. Роберт и Митчелл, скрестив ноги так, что у каждого кроссовка одной ноги лежала на колене другой, удобно устроились друг против друга. Их позы выражали скуку, у них появилось что-то общее с Аненберг. Аист слушал внимательно – Тим заметил, что когда он сосредотачивался, то начинал чаще моргать. Дюмон, неподвижный как статуя, внимал всему этому с молчаливым терпением.

Рейнер наконец добрался до последней страницы своего отчета:

– Запись казни ходит по Интернету, эту тему бурно обсуждают в огромном количестве чатов. Активистка движения за семейные ценности, которая сегодня после обеда была у Опры, выразила тревогу относительно того, какое влияние эта пленка оказала на детей.

– А теперь главная новость, – сказал Дюмон. – Я узнал из надежных источников, что Полицейский департамент Лос-Анджелеса нашел некоторое количество нервно-паралитического газа, подготовленного для распыления, в багажнике машины Лейна. В чемодане на пассажирском сиденье обнаружили схемы системы кондиционирования телестудии, на которых трубы маркированы в зависимости от легкости доступа. Вполне вероятно, что Лейн собирался оставить небольшой подарочек левому каналу, контролируемому правительством.

– Почему этой информации не дали широкую огласку?

– Потому что она показывает, какие бакланы работают в полиции Лос-Анджелеса. Еще одной трагедии удалось избежать только благодаря слепой удаче.

– И нам, – добавил Роберт.

Рейнер пригладил свои усы:

– Общественность ничего об этом не знает, но опросы в нашу пользу с подавляющим перевесом.

– Мы делали это не ради опросов, – сказал Тим, но Рейнер, казалось, его не слышал.

За последние два дня в трех утренних ток-шоу опросы телезрителей проводились на одну и ту же тему: было ли убийство Лейна желательным событием? Ответ «да» дали семьдесят шесть, семьдесят два и шестьдесят шесть процентов. Прохожие на улицах почти поровну разделились на тех, кто одобряет это событие, и тех, кто им возмущен. Абсолютное меньшинство негативно относится к таким вещам вне зависимости от того, кто оказался жертвой. А один вообще назвал все это «порнографией».

– Откуда ты это берешь? – спросил Митчелл. – Не заметил, чтобы ты смотрел телевизор двадцать четыре часа в сутки семь дней в неделю.

– Мне два раза в сутки присылают отчеты СМИ.

Аненберг провела руками по бедрам, расправляя юбку. На ней была длинная полосатая мужская рубашка с хорошо накрахмаленными манжетами, что, как ни странно, делало ее еще более женственной, и свитер с широким горлом, завязанным под шеей петлей в ковбойском стиле.

– Студенты-выпускники. Рабочие лошадки. Их даже дрессировать не надо.

– Моя интуиция говорит, что пока еще никто не составил о нас определенного мнения, – сказал Рейнер. – Так что на этом этапе я бы хотел поднять вопрос, о котором, я уверен, все мы задумывались. Должны ли мы предать нашу позицию гласности?

– Конечно нет, – сказал Дюмон. – Слишком большой риск.

– Мы хотим получить от смерти Лейна больше, чем просто общественное признание. Может быть, объяснить, как мы пришли к такому решению, будет более эффективным.

– Я думаю, что не сделать этого – просто трусость, – кивнула Аненберг. – Ни одна ответственная структура, ни один орган, который я уважаю и которому доверяю, не совершает тайных казней. Это публичный акт. Я предлагаю издать что-то вроде коммюнике, в котором говорится, почему мы сочли его виновным: «Мы, граждане, которые взяли на себя следующие полномочия, приняли решение на основании следующих доказательств…»

– В этой стране мы не отдаем обвиняемого толпе, – запротестовал Дюмон. – Наши судьи и присяжные не просят общественной поддержки. Они выносят решения.

– Любой документ такого рода может нас выдать, – добавил Тим.

– Нет, – произнес Аист. – Нельзя делать заявление. Слишком большой риск.

– Безответственно оставить публику без объяснений, – возразил Рейнер. – Иначе это будет чем-то вроде суда Линча.

Дюмон сказал:

– В казни Лейна основными слагаемыми были сдержанность, точность и осторожность. Общественность сможет понять, что это казнь, а не самосуд.

Рейнер настаивал:

– Коммюнике все прояснит.

– Мы пытаемся заставить общественность вступить в полный смысла диалог. Как общество относится к преступникам, которые ускользают от возмездия из-за прорех в законодательстве? Нужно ли вносить поправки в эту систему? Была ли казнь Лейна попыткой установить справедливость?

– Да, – сказал Роберт.

Тим почувствовал знакомый импульс: услышав безапелляционное «да» Роберта, он тут же захотел сказать «нет».

– Мы и так это знаем. Любой, кто посмотрит запись, поймет. Мне этого достаточно, – вмешался Митчелл. – А те, кто не понимают сейчас, поймут после следующей казни. Мы не должны выдавать себя.

– На тебя наверняка будет большой спрос в ток-шоу, – сказал Дюмон Рейнеру. – И если захочешь, ты всегда сможешь повернуть беседу в нужное русло, никого не выдав. Но мы не будем себя раскрывать на этой стадии. Мы можем вернуться к этому вопросу позже.

Рейнер мотнул головой: он уступал.

До сих пор Тим считал, что главный здесь Рейнер, но сейчас ему стало очевидно, что всем заправляет Дюмон. Когда говорил Рейнер, остальные слушали; когда говорил Дюмон, все затыкались.

– Мы будем голосовать? – спросил Роберт. – Я пришел сюда не за тем, чтобы говорить о коммюнике и Опре, черт ее дери!

Дюмон махнул ладонью – жест одновременно успокаивающий и твердый. Роберт замолчал и ухмыльнулся брату, стараясь сохранить лицо. Рейнер открыл сейф и достал еще одну папку. Она со стуком упала на стол.

– Мик Доббинс.

– Маньяк Микки? – Роберт бросил взгляд на Аненберг. – Он из другой весовой категории – не так нашумел.

Дюмон держал перед собой папку как книгу псалмов:

– Сторож в детском саду «Венеция». Проходил обвиняемым по восьми эпизодам растления малолетних, в одном случае с убийством. До тех пор его любили и дети, и персонал. – Он передал Тиму отчеты детективов. – Индекс интеллекта шестьдесят шесть.

– А это автоматически исключает возможность смертной казни? – спросил Тим.

Аненберг покачала головой:

– Две независимые психиатрические экспертизы не смогли вынести заключение об отсталости в развитии. Полагаю, это не сводится только к уровню интеллекта, к уровню развития функций мозга и тому подобному.

Остальные бумаги поделили и пустили вокруг стола.

– Семь девочек в возрасте четырех-пяти лет заявили, что он занимался с ними развратными вещами, – сказал Дюмон.

– Как? – спросил Тим.

– Прикосновение к гениталиям и анальному отверстию. Проникновение пальцами. Одна девочка заявила, что ее мучили ручкой.

– Половой акт?

– Нет. – Дюмон полистал страницы, изучая результаты экспертизы.

– Почему это преступление отнесено к разряду особо тяжких? – спросила Аненберг.

– Пэгги Нолл была доставлена в больницу с высокой температурой и ознобом. По всей видимости, это была инфекция мочевого пузыря. К тому времени, как Пэгги госпитализировали, она перешла в почечную инфекцию. Девочка умерла от… – он открыл больничный отчет – …обширного заражения мочевых путей.

– Ее проверяли на изнасилование?

– Нет. Нолл не заявляла о домогательствах. Только после ее смерти семь девочек рассказали, что с ними и Нолл занимались развратными вещами, датируя случай с Нолл несколькими днями до ее болезни. Окружной прокурор начал копать все заново и нашел нескольких свидетелей-экспертов, которые сказали, что если надругательство – особенно анально-вагинальное – случилось в это время, оно могло стать наиболее вероятной причиной заражения мочевого пузыря.

– Чем отделался Доббинс? – спросил Аист.

– Присяжные признали его виновным, но судья закрыл дело за недостаточностью улик.

– Сейчас суды присяжных ликвидируют, – с отвращением сказал Роберт.

– В деле явно не хватало улик, – продолжил Дюмон. – В медицинских отчетах Нолл – ничего. Обыск квартиры Доббинса тоже ничего не дал. Детектив, расследовавший дело, заметил в ванной стопку порнографических фильмов. Несколько номеров журнала «На грани закона».

– Я хорошо знаю этот журнал, – сказала Аненберг.

Шесть пар глаз уставились на нее. Митчелл выглядел раздраженным; у одного Тима на губах играла полуулыбка.

– Порнография ни хрена не значит, – сказал Роберт. – Что еще? Как насчет медицинских отчетов по другим девочкам?

Аист поднял руку; его глаза блестели сквозь очки. Он уставился на листок:

– Медицинские отчеты неубедительны. Ни разрывов, ни ссадин, ни синяков, ни кровотечений, ни повреждений, вызванных проникновением.

– Но ведь проникновение было только пальцем. Это вызывает меньше повреждений.

– На пятилетней девочке все равно было бы заметно, – возразила Аненберг.

– Через какое время после предполагаемого надругательства обследовали девочек? – спросил Тим.

Аист перевернул страницу:

– Через две недели.

– Все могло зажить.

– Особенно если это поверхностные разрывы или небольшие синяки, – добавил Митчелл.

– Значит, дело основывалось на показаниях девочек? Есть записи допросов?

Рейнер вытащил из чемодана две пленки.

– Я получил их несколько недель тому назад.

Он пересек комнату и сунул одну из пленок в плеер, спрятанный в темном углу кабинета.

– Мы с окружным прокурором, который занимался этим делом, вместе были в «Плюще». – Заметив недоумение на лицах, он пояснил: – Моя трапезная в Принстоне.

Качество записи было плохим; изображение дергалось, а освещение оставляло на предметах желтые и белые пятна. Маленькая девочка сидела на пластиковом стуле, поставив пятки башмаков на его край и подтянув коленки к подбородку.

Ее собеседница – предположительно социальный работник – сидела на низкой табуретке, лицом к девочке.

– …и он тебя потрогал?

Девочка обняла ноги, сцепив руки на середине голеней:

– Да.

– Хорошо, ты прекрасно справляешься, Лиза. Он трогал тебя где-нибудь, где ты не хотела, чтобы он трогал?

– Нет.

Социальная работница нахмурилась. Ее голос был мягким и успокаивающим:

– Ты уверена, что не боишься отвечать, дорогая?

Лиза положила подбородок на колени.

– Не боюсь.

– Хорошо. Тогда я спрошу тебя снова… – Спокойные тягучие фразы: – Он трогал тебя где-нибудь внизу?

Тихий-тихий голосок, почти неразличимый:

– Да…

Лицо женщины смягчилось:

– Где? Ты можешь показать на этих куклах? – Две куклы с блестящими полиэстеровыми гениталиями, почти мгновенно появились из сумки.

Лиза внимательно посмотрела на них, потом протянула руку и взяла их. Она поставила их так, как будто они держались за руки, потом подняла глаза на женщину.

– Хорошо… что было потом?

Лиза пододвинула кукол друг к другу, изобразив объятие.

– Хорошо… а после этого?

Лиза задумчиво пожевала жвачку, потом положила руку куклы-мужчины на грудь куклы-женщины.

– Очень хорошо, Лиза. Очень хорошо. Вот так Пэгги тоже трогали?

Лиза торжественно кивнула.

Рейнер казался взволнованным. Он обменялся взглядами с Аненберг, но та покачала головой – пленка не произвела на нее впечатления.

– Давайте посмотрим остальные интервью, – сказал он.

Они прошлись по всем шести интервью. Когда последняя девочка в слезах закончила рассказ, Рейнер остановил пленку:

– Неудивительно, что судья отклонил вердикт.

– О чем ты говоришь? – воскликнул Роберт. – Каждая из девочек сказала, что над ней надругались. Они даже показали это на куклах.

– Социальная работница задавала наводящие вопросы, Роб, – сказал Дюмон. – Дети впечатлительны. Они склонны говорить то, что от них ждут.

– В каком месте вопросы были наводящими?

– Во-первых, не было никаких общих вопросов, – сказала Аненберг. – Например, «что произошло?» Социальная работница подсказывала то, что хотела услышать. Таким образом «Он тебя трогал ниже пояса?» превращалось в «Где он тебя трогал ниже пояса?» И она вознаграждала их за правильные ответы – улыбалась, подбадривала.

– И хмурилась, когда слышала то, что ей не нравилось, – добавил Рейнер. – Если девочка давала «неправильный» ответ, ее подвергали повторному допросу – пока она не исправит ответ.

Тим просматривал папку с фотокопиями отчетов детективов:

– Девочки были из одного круга. Родители знали друг друга. После первого обвинения были встречи между семьями, беседы в школе. Перекрестное опыление. Свидетели работали не с чистого листа.

– А что насчет кукол? – спросил Митчелл.

– Все то же самое, – сказал Рейнер. – Помимо того, что анатомически правильные куклы не рекомендуется использовать при допросах очень маленьких детей.

Митчелл поднял глаза от протокола судебного разбирательства:

– Кого волнуют куклы? Согласно этому документу, парень признался.

– Признание было убедительно поставлено под сомнение защитой, – Рейнер подошел к плееру и включил запись.

Комната для допросов. Холодный свет. Мик Доббинс, сгорбившись, сидел на металлическом складном стуле. Два детектива его обрабатывали. Несмотря на крепкую фигуру и широкие плечи, его поведение скорее было свойственно подростку. Руки расслабленно висели меж расставленных коленей, шнурок на левой кроссовке развязался, стопа была повернута набок.

Детективы включили яркий свет; один из них все время стоял вне поля зрения, за спиной Доббинса. Доббинс держал голову опущенной, но пытался следить за детективами, нервно таращась сквозь слипшиеся от пота вихры волос. Его низко посаженные уши оттопыривались, как ручки кофейных чашек.

– Так ты любишь девочек? – спросил детектив.

– Да. Девочек. Девочек и мальчиков. – Когда Доббинс говорил, его легкая заторможенность сразу же становилась очевидной.

– Ты очень любишь девочек, верно? – Детектив поднял ногу, резко поставил ее на кончик металлического стула, видневшийся между ногами Доббинса. Затем наклонился вперед, так что его лицо оказалось в нескольких сантиметрах от лба Доббинса:

– Я задал тебе вопрос. Расскажи мне о них. Расскажи мне о девочках. Ты их любишь? Ты любишь девочек?

– Да-а-а. Я люблю девочек.

– Ты любишь их трогать?

Доббинс вытер нос тыльной стороной ладони резким расстроенным жестом. Он забормотал себе под нос:

– Шоколад, ваниль, скалистая дорога…

Детектив щелкнул пальцами перед лицом Доббинса:

– Ты любишь их трогать?

– Я обнимаю девочек. Девочек и мальчиков.

– Ты любишь трогать девочек?

– Да.

– Что да?

– Я люблю трогать девочек. Я…

– Ты – что?

Доббинс дернулся от резкости тона детектива. Он зажмурил глаза:

– Клубника, мокко, миндаль, фу…

– Ты – что, Мик? Ты – что?

– Я… э… э… я иногда ласкаю их, когда они расстроены.

– Ты ласкаешь их, и они расстраиваются?

Доббинс почесал голову над ухом, потом понюхал свои пальцы:

– Да.

– Так случилось и с Нолл? Да?

Доббинс сжался от назойливого голоса:

– Я думаю да. Да.

Два раза пролистав папку, Рейнер остановил запись:

– Это весь фрагмент.

– Это не признание, – сказал Тим.

– Слабовато, – согласился Митчелл. – Я согласен, что это не признание, но я не думаю, что здесь нужно признание. Я думаю, других доказательств достаточно.

– Каких доказательств? – спросила Аненберг. – Семь впечатлительных маленьких девочек? Девочка, умершая от инфекции, которая так и не была окончательно увязана с надругательством, которое, кроме всего прочего, так никто и не доказал?

– Позвольте-ка мне это прояснить, – вмешался Роберт. – У нас есть семь маленьких девочек, каждая из которых признает, что над ней надругался недоразвитый сторож. Они на куклах показывают те гадости, которые этот извращенец учинил. Каждая из них говорит, что он надругался над их подругой, которая теперь мертва из-за инфекции, которая у нее развилась в результате этого надругательства. На пленке он говорит, что любит ласкать и обнимать маленьких девочек. Вы не думаете, что дело ясное как день?

– Нет, – сказал Тим. – Я так не думаю.

Роберт повернулся:

– Аист?

Сутулые плечи Аиста поднялись и упали:

– Мне все равно.

– Если ты собираешься остаться в этой комнате, – обратился к нему Тим, – лучше, чтобы тебе было не все равно.

– Прекрасно. Я думаю, что, скорее всего, он это сделал.

– Франклин?

Дюмон пожал плечами:

– У нас недостаточно улик, к тому же нет признаков вагинального или анального повреждения хотя бы у одной из девочек, и ничего конкретного, увязывающего инфекцию мочевого пузыря с надругательством.

– У Доббинса нет криминального прошлого, – сказала Аненберг. – Ни уголовных преступлений, ни неподобающего поведения.

– Это просто значит, что до этого он не попадался. – Митчелл тяжело засопел; он был раздражен. – Почему бы нам не провести предварительное голосование?

Аненберг, приподняв бровь, посмотрела на Рейнера, и он кивнул.

Голосование закончилось с результатом четыре голоса против трех в пользу того, что Доббинс невиновен.

Аист, как всегда, казался безразличным, но Роберт и Митчелл с трудом сдерживались, стараясь не выдать свое разочарование.

– Мы здесь для того, чтобы прижать подонка, – сказал Митчелл. – Если мы не начнем действовать, другой возможности исправить ситуацию не будет.

– Начать действовать – не всегда правильное решение, – заметил Тим.

Роберт не сводил глаз с фотографии покойной сестры:

– Скажи это семи маленьким девочкам, над которыми надругались, и родителям их умершей подружки.

– Семи маленьким девочкам, которые говорили, что над ними надругались, – поправила Аненберг.

– Слушай, сука…

Дюмон качнулся вперед в своем кресле:

– Роб!

– Ты думаешь, что знаешь на все правильный ответ. Но ты на своих высоких каблуках даже на настоящую улицу не выходила, так что, черт тебя дери, не говори мне, что ты чего-то в этом понимаешь!

– Роберт!

– Пока не встретишься с подонками, не поймешь. – Роберт мотнул головой в сторону телевизора. – От этого ублюдка просто несет виновностью.

Дюмон привстал со стула, упершись руками в стол:

– Твое обоняние не является критерием для нашего голосования. Ты или принимаешь участие в обсуждении, или можешь валить обратно в Детройт.

В комнате вдруг все застыло – и стакан Рейнера на полпути к его рту, и Аненберг вполоборота в кресле.

Глаза Дюмона горели гневом:

– Ты меня понял?

Лицо Митчелла вытянулось:

– Послушай, Франклин, я не думаю…

Рука Дюмона взлетела вверх – жест постового, указывающего направление, – и Митчелл застыл.

Лицо Роберта смягчилось, и под взглядом Дюмона он опустил голову.

– Черт, я не хотел.

– Так не начинай. Ты меня понял? Ты меня понял?

– Да, – Роберт поднял голову, но не мог заставить себя посмотреть на Дюмона. – Я не хотел. Моча в голову ударила.

– Моче в голове не место. Извинись перед мисс Аненберг.

– Послушай, – сказала Аненберг, – это совсем не обязательно.

– А по-моему, обязательно. – Дюмон не сводил глаз с Роберта.

Тот повернулся к Аненберг.

– Приношу свои извинения.

Она нервно рассмеялась:

– Не бери в голову.

За столом воцарилось молчание.

– Почему бы нам не сделать небольшой перерыв перед тем, как мы приступим к следующему делу? – предложил Рейнер.

Тим стоял на заднем дворе Рейнера, глядя на изысканный сад.

Он услышал, как дверь распахнулась, потом захлопнулась, и почувствовал легкий цитрусовый запах духов, когда Аненберг была еще в нескольких шагах от него.

– Огонька не найдется?

Ее рука обвила его сбоку и скользнула в передний карман его куртки. Он сжал ее запястье и отвел руку:

– Я не курю.

Она усмехнулась:

– Расслабься, Рэкли. Копы – не мой типаж.

Ее гладкие волосы казались шелковыми. Аненберг была полной противоположностью Дрей – изящная, темноволосая, кокетливая, – и будила в Тиме дискомфорт. Он повернулся к темным массивам сада. Ряды кустарника вились зигзагом, уходя вдаль, чтобы раствориться в темноте.

Аненберг вынула сигарету, сунула ее в рот и похлопала себя по карманам.

– Куда ты смотришь?

– В темноту.

– Ты строишь из себя мистера-загадку, так? Все время в раздумьях, молчаливый, сильный. Думаю, это дает тебе ощущение дистанции и покоя.

– Ты меня раскусила.

– Я бы не рискнула зайти так далеко. – Она положила руки на бедра, пристально глядя на него, и сказала:

– Спасибо, что вступился за меня.

– Я просто высказывал свою точку зрения.

– Роберт бывает довольно агрессивен.

– Согласен.

– Тебя это злит?

– Еще как. – Тим бросил взгляд на освещенные окна дома. Дюмон, Аист и Роберт ждали у стола в конференц-зале, Рейнер на кухне вытаскивал бутылку воды из холодильника. Появился Митчелл, Рейнер притянул его к себе, положил руку ему на плечо и что-то зашептал на ухо. Тим снова посмотрел на Дюмона и задал себе вопрос, знает ли он, что Рейнер и Митчелл секретничают через две комнаты от него.

– Дюмон может держать его в узде. Его и Митчелла.

– Знаешь, – ее взгляд убежал в сторону, – я думаю, что это здорово – правосудие, которое можно контролировать. Это смело. Это утешает. Но для меня правосудие – как вера в Бога. Я лезу со своей статистикой и нравоучениями, потому что знаю правила.

Тим издал звук, изображающий задумчивость, но не ответил. Он жевал свою щеку, разглядывая темные силуэты кустов.

Она стояла рядом с ним, глядя на сад, как будто пыталась понять, на что он смотрит:

– Роберт прав в одном: я далека от улиц, как от Луны, но я рада, что я по эту стороны жизни. Обсуждаю, рассматриваю, анализирую. Я бы никогда не смогла делать то, что делаешь ты. Риск, опасность, мужество. – Она легонько хлопнула его по руке. – Ты смеешься надо мной? Почему?

– Дело не в мужестве. И я вовсе не испытываю удовольствия от опасности.

– Зачем же тогда ты это делаешь? Защищаешь закон. Рискуешь жизнью.

Тим на секунду задумался:

– Ну, может, мы делаем это, потому как боимся, что больше никто этого делать не захочет.

Она вынула изо рта незажженную сигарету и сунула ее обратно в пачку:

– Не все из вас. – Она пошла обратно к дому.

Поднялся ветер. Он был холодный, сырой, пронизывающий до костей, и Тим засунул руки в карманы. Пальцы наткнулись на листок бумаги. Он вынул его, не понимая, что это. Номер телефона и адрес, написанный женской рукой.

Он повернулся, но Аненберг уже скрылась в доме. Через минуту он последовал за ней.

Все шестеро сидели, ожидая возвращения Тима. Точно в центре перед Рейнером, как тарелка с ужином, лежала черная папка.

«Четвертая, – подумал Тим. – Потом еще две, и дело Кинделла».

Погруженный в блаженную отрешенность, Аист делал самолетики из чистых листов бумаги и напевал себе под нос песню из какого-то старого фильма. Дюмон сидел, откинувшись в кресле; стакан с бурбоном стоял у него на колене.

Рейнер наклонился вперед и положил руку на папку:

– Бузани Дебуфьер.

Дюмон скорчил гримасу:

– Дебуфьер – мерзкий сантеро.

Тим опустился в кресло:

– Сантеро?

– Священник вуду. В основном они кубинцы, но у Дебуфьера кровь наполовину гаитянская.

Заунывное пение Аиста начинало раздражать.

– Да заткнешься ты наконец, черт возьми? – сказал Роберт.

Аист замолчал, суставом подтолкнул свои очки обратно на переносицу, моргая:

– Я что, пел вслух?!

Тим протянул руку и взял фотографию Дебуфьера. Мужчина с бритой головой недовольно смотрел на него, белки глаз выделялись на фоне черной кожи. Тим спросил:

– В чем суть?

Дюмон открыл папку и полистал отчет с места преступления:

– Ритуальное жертвоприношение Эйми Кейес, семнадцатилетней девушки. Ее обезглавленное тело нашли в переулке. На ней была пестрая одежда, кровавый обрубок шеи намазан солью, медом и маслом. Верхний позвонок отсутствовал. Эксперт по ритуальным преступлениям Полицейского департамента Лос-Анджелеса решил, что эти детали соответствуют обряду жертвоприношения «Сантериа».

– Они приносят людей в жертву? – округлил глаза Аист.

– Только в фильмах про Джеймса Бонда, – Аненберг потянулась к отчету судмедэксперта. – Сантеро в основном убивают птиц и овец. Даже на Кубе. В колледже я проводила по ним антропологическое исследование.

– Эксперт по ритуальным преступлениям заявил, что, судя по особенностям данного жертвоприношения, Дебуфьер, скорее всего, полагал, что жертва одержима злым духом.

– В желудке обнаружены листья подсолнуха и кокос. – Аненберг подняла взгляд. – Трапеза перед смертью. Если жертва ее съест, значит, боги одобряют жертвоприношение.

– Уверен, для нее это было слабым утешением, – заметил Рейнер.

Аист зевнул и помахал рукой у себя перед ртом:

– Простите, я обычно в это время уже сплю.

Роберт толкнул по столу фотографии с места преступления:

– Это тебя разбудит.

– Что связывает Дебуфьера с преступлением? – спросил Тим. – Помимо того факта, что он священник вуду?

Дюмон бросил Тиму показания очевидцев:

– Два свидетеля. Первая, Джулия Пацетти, была лучшей подругой Кейес. Девушки вместе ходили в кино за несколько дней до смерти Кейес. После фильма Пацетти пошла в туалет, а Кейес осталась ждать ее в холле. Когда Пацетти вернулась, Кейес сказала ей, что Дебуфьер только что к ней подошел и пригласил прокатиться. Когда девушки вышли на стоянку, Дебуфьер ждал ее в черном «шевроле». Он увидел, что Кейес не одна, и уехал, но перед этим Пацетти успела хорошо его рассмотреть.

– Лысый гаитянин ростом под два метра, – хмыкнул Митчелл. – Да уж, фигура заметная.

– Второй свидетель?

– Девушка. Возвращаясь с вечеринки, она видела, как мужчина, подходящий под описание Дебуфьера, стянул тело Кейес с заднего сиденья «шевроле» и уволок в переулок.

Аненберг присвистнула:

– Я бы сказала, это изобличающая улика.

– Она пробежала несколько кварталов, потом позвонила 911. – Дюмон сверился с отчетом. – Это было в три семнадцать утра. Имея на руках описание внешности подозреваемого и его машины, полицейские добрались до Дебуфьера еще до рассвета. Они нашли его возле дома, он чистил отбеливателем заднее сиденье «шевроле».

– В доме что-нибудь нашли?

– Алтарь, чаши и шкуры животных. На полу подвала были пятна крови, позже выяснили, что это кровь животных.

– Я могу посмотреть отчеты о биографиях свидетелей? – попросил Тим.

Рейнер запустил их по столу, и Тим листал, пока другие говорили. Ни один из свидетелей в прошлом не совершал уголовных преступлений и не нарушал общественного порядка – ничего, что могло бы уличить их в даче ложных показаний.

– …не настаивал на залоге. Но судья, зная, что у Дебуфьера нет денег, просто постановил забрать у него паспорт и назначил залог в тысячу долларов, – говорил Дюмон. – Представители американской ассоциации «В защиту религии» прошли маршем по городу, заявляя, что Дебуфьера мучают, и заплатили залог. Через день оба свидетеля были найдены заколотыми в шею – еще один ритуальный обряд сантеро. А если свидетели мертвы, их показания становится доказательствами, основанными на слухах. Дело закрыли.

Рейнер задумчиво протянул:

– Очень, очень грустно, когда сама система дает мотивацию для совершения убийства.

Тим подумал, что оценка Рейнера не вполне соответствует действительности, но предпочел не комментировать это замечание и снова углубился в записи. Тщательный просмотр оставшихся бумаг не дал никаких оснований полагать, что Дебуфьер невиновен.

Голосование Комитета закончилось с результатом семь-ноль.

 

22

Тим припарковался более чем в километре от усыпанной гравием дорожки, которая вела к гаражу Кинделла. Воздух был резким, с легкой примесью гари и пепла от пожара, случившегося здесь давным-давно и выжегшего подчистую дом, которому и принадлежал гараж. Тим пошел по гравию. Пистолет он прижал к боку; указательный палец лежал вдоль дула за предохранителем. Накренившийся почтовый ящик высился над земляным валом. Пришла ночь и словно укутала все плотным покрывалом, сгладила углы, притупила звуки.

Тим удивился, не увидев свет в окне. Может быть, Кинделл слинял после суда и поселился в темном углу другого города, унеся с собой все воспоминания о той ночи?

Луна была почти полной, ее неровная окружность виднелась сквозь голые ветки эвкалиптов. Тим бесшумно приблизился к дому и застыл, услышав внутри стук. Кто-то ходил. Тим подумал было, что в гараж залез кто-то, но потом услышал, как Кинделл матерится себе под нос, и замер.

Дверь гаража с грохотом распахнулась. Кинделл, спотыкаясь, вышел наружу, дергая незастегнутый спальный мешок, который обернул вокруг себя, как тогу, и тряся гаснущим фонариком.

Тим стоял на самом виду, в нескольких десятках метров от Кинделла. Его скрывала только темнота.

Яростно тряся фонариком, Кинделл открыл покрытую ржавчиной электрическую панель с пробками и начал шуровать внутри. Его вторая рука, сжимавшая края спального мешка на талии, казалась тонкой и нереально бледной.

– Черт возьми, черт возьми, черт возьми. – Кинделл захлопнул крышку панели, стукнул по ней и несколько минут постоял – дрожащий, несчастный, неподвижный, словно парализованный безысходностью. Наконец он потащился внутрь; конец спального мешка волочился за ним, как шлейф платья. Неприятности Кинделла, какими бы незначительными они ни были, пробудили в Тиме чувство невыразимого удовольствия.

Он подождал, пока закроется дверь гаража, и прокрался к окну. Кинделл лежал на диване, свернувшись внутри спального мешка в позе зародыша. Его глаза были закрыты, он дышал глубоко и ровно.

Кинделл разорвал на куски драгоценное тело Джинни и теперь спокойно спал. Правда о последних часах ее жизни была спрятана в его сознании. Ее мольбы, панический страх, крики…

Тим встал в удобную позу, обеими руками взял пистолет и прицелился Кинделлу в голову прямо над ухом. Его палец скользнул вниз, обвил предохранитель и застыл на курке. Он почувствовал, как на него снисходит спокойствие, которое он всегда ощущал перед выстрелом. Тим постоял, глядя сквозь кружок прицела, как голова Кинделла едва заметно поднимается и опускается.

Он мысленно увидел себя со стороны. Фигура, скрытая темнотой; пистолет, нацеленный в грязное окно. В детстве Тим держался за веру – за то единственное, что возвышало человека над плотью и костями. С надеждой и слепой уверенностью он боролся против принципов своего отца – год за годом, изо всех сил. И вот теперь он стоит здесь, охваченный порывом ярости, готовый удовлетворить желание любой ценой. Сын своего отца.

Тим опустил пистолет и пошел прочь. Огромная ответственность, которую решил взвалить на себя Комитет, поражала его. Решать, кто опасен для общества, выносить справедливые приговоры, стать гласом народа – все это требовало непогрешимости. Они должны были действовать согласно закону.

Он поклялся соблюдать этот принцип даже после того, как на стол ляжет последняя папка из сейфа Рейнера, даже после того, как он прочтет бумаги, в которых описаны подробности расчленения тела его дочери. Если он не будет чтить этот принцип – значит, он не лучше, чем Роберт, или Митчелл, или его отец, продающий одиноким вдовам фальшивые, давно выкупленные другими места на кладбище.

Что-то прошелестело в зарослях сорняков. Еще не повернув головы, он успел вскинуть пистолет и прицелиться. Из темноты появилась фигура Дрей, одетая в черные джинсы, черную водолазку и джинсовую куртку. Она подошла, не обращая внимания на направленный на нее пистолет, и села рядом с ним. Еще один призрак в ночи. Сунув руки в карман куртки, она кивнула головой на пистолет, потом на гараж:

– Жалеешь?

– Каждую секунду.

– Видела в новостях дело твоих рук. Ты создаешь большую шумиху, – шепнула Дрей.

– Наша цель – приносить радость, – отшутился он старым рекламным слоганом.

– Смешно. Никогда бы не подумала, что уличное правосудие – твой стиль.

– Не мой. Но мой прежний стиль сочли несостоятельным.

– Ну и как тебе в новом амплуа?

– Немного жмет в плечах, но я надеюсь, что приноровлюсь.

– Ты подгоняешь костюм под себя, а не наоборот. Не замечал?

Он протянул руку и нежно погладил ее по спине. Она даже не пыталась спрятать пистолет, торчавший под водолазкой.

– Что ты здесь делаешь? – спросил Тим.

– Держу руку на пульсе. Люблю быть в курсе событий.

В гараже вспыхнул тусклый фонарик, и тишину нарушил яростный стук.

– Что, черт возьми, там происходит?

– Я переадресовала его почту на несуществующий почтовый адрес. Узнала номера его кредитной карточки, счетов за телефон, газ и свет и отменила все платежи. Это несерьезно и мелко, но мне от этого легче.

Тим протянул кулак, и они ударили друг друга по костяшкам. Так они делали только вне дома, в основном после удачно проведенных операций или игры в софтболл. Дрей легонько прижалась к нему, касаясь его бедра и локтя. Он коснулся губами ее макушки, вдохнул аромат волос. Они немного посидели молча.

– У тебя есть что-нибудь новое по делу? – спросил Тим.

Она покачала головой.

– Я в последнее время особо не копала. Ты добрался до папки с делом?

– Нет, это будет, к сожалению, еще не скоро.

– То есть нам придется ждать. – Ее лицо сморщилось. – Это убивает меня. Ожидание. Рыть носом землю, чтобы узнать что-то еще более ужасное или, может, вообще ничего не узнать.

Несколько секунд они смотрели на гараж. Тим закусил губу.

– Я слышал, Мак ошивается у нас дома.

Она отодвинулась.

– Дом был пуст и полон призраков.

– Ты пытаешься сделать мне больно, Дрей?

– А что, получается?

– Да. Ты не ответила на мой вопрос.

– Веришь ты или нет, но все, что со мной происходит, не имеет к тебе никакого отношения. Мак спит на диване, потому что сейчас я боюсь темноты, как маленькая девочка. Я знаю, что выгляжу жалко, но тебя нет рядом.

– Мака к тебе тянет, Дрей. Всегда тянуло.

– А меня к Маку не тянет. Он просто друг. Не больше. – Она взяла Тима за руку. Ее левая рука была все так же засунута в карман.

Внезапный ужас сжал ему внутренности:

– Вынь руку из кармана, Дрей.

Она нехотя вынула руку. На пальце не было обручального кольца. Глубоко в груди Тима вспыхнула боль и со скоростью шаровой молнии начала распространяться по телу. Он отвернулся.

Губы Дрей еле заметно подрагивали – признак нарастающего гнева, горя и ненависти к себе самой: тройной коктейль, к которому Тим в последнее время привык. Ее лицо, мрачное и жалкое, было совсем не похоже на то, какое он знал.

– Мне кажется, Тимоти, что я тебе больше не нужна.

– Это не правда. – Он заговорил громче.

– Мне слишком тяжело его носить. Я смотрела на него каждое утро, когда просыпалась, и всегда чувствовала благодарность. – В темноте Дрей казалась маленькой и хрупкой. Она обвила руками колени; так же делала Джинни, когда смотрела телевизор. – А сейчас оно только напоминает мне о том, что тебя нет.

Он выдернул из земли сорняк и швырнул его в сторону.

– Я должен с этим разобраться. Добраться до этой папки. Я не могу этого делать, пока живу дома, у всех на виду. В этом случае я слишком сильно рискую. Ты слишком сильно рискуешь. Я должен защитить Джинни хотя бы после смерти, чтобы люди, которые это сделали… – он поднял руку, увидел, что она дрожит, и положил ее обратно на колено, изо всех сил сжав ладонь в кулак.

– Тимоти. – Ее голос был умоляющим. Она потянулась к нему, но отдернула руку.

– Прости, – сказал он. – Я давно не называл ее по имени.

– Знаешь, нет ничего страшного в том, чтобы плакать.

Тим несколько раз дернул головой, изображая кивки:

– Да.

Дрей встала и отряхнула руки:

– Я не хочу быть без тебя. Я не хочу, чтобы тебя не было в моей жизни. Но я понимаю, что ты должен это сделать. Для себя, для нас. Думаю, нам нужно просто ждать, держаться и надеяться, что то, что есть между нами, не исчезнет.

Он не мог отвести глаз от ее руки, от пальца, на котором не было кольца, и пропасть, образовавшаяся у него в душе, продолжала расти.

В траве застрекотали кузнечики.

Дрей повернулась и направилась к дороге.

На обратном пути Тим остановил машину. Он сидел, держа руки на руле, и думал о своей квартире, ее пустоте и аскетизме, понимая, как плохо он подготовлен к одиночеству после семи лет семейной жизни. Он вытащил из кармана адрес Аненберг и начал вглядываться в клочок.

Голос Аненберг вовсе не был сонным, хотя часы показывали четыре часа утра.

– Да?

– Это Тим. Тим Рэкли.

– Имя и фамилия. Как скромно. Я в 303-й.

Тяжелая стеклянная дверь издала громкий гудок, и Тим открыл ее. На третий этаж поднялся на лифте. Ковер в коридоре был чистым, но слегка потертым. Он легонько постучал в дверь, услышал мягкие шаги, звук двух открывающихся замков и снятой цепочки. Дверь распахнулась. На Аненберг была футболка до бедер. Одной рукой она держала за ошейник родезийского риджбека, в другой был маленький «Ругер», которым она почесывала ногу.

– Нужно смотреть в глазок. Даже если ты только что кому-то открыла парадную дверь.

– Я посмотрела.

Он знал, что она врет. Собака вышла вперед и ткнулась мокрым носом в ладонь Тиму.

– Вообще-то Бостон ненавидит людей.

– Бостон?

– Он мне достался от бывшего бойфренда, придурка из Гарварда.

Она повернулась и мимо крохотной кухоньки, маленького обеденного стола и дивана, стоящего перед телевизором, двинулась в огромную студию. Два комода отделяли место для сна – большую кровать, стоящую под единственным окном в комнате. Она щелкнула пальцами, Бостон протопал к круглой подстилке и лег. Пистолет она сунула в верхний ящик правого комода.

Между ними было несколько шагов и потертый коврик на полу. Они посмотрели друг на друга. Скрестив руки, она сняла футболку. Ее прекрасное стройное тело не нуждалось в тренажерах и аэробике. Небольшая упругая грудь вздымалась над плоским животом. В ее взгляде сквозила мудрая практичность. Это было похоже на какой-то печальный ритуал.

Взгляд Тима смущенно метнулся к единственной салфетке на обеденном столе. Он с поразительной ясностью осознал, что смерть и горе коснулись ее так же, как и их всех.

– Боюсь, ты неправильно меня поняла. Я не могу… – Его рука описала в воздухе что-то вроде дуги. – Я женат.

– Тогда почему ты здесь, Рэкли? – Она вытащила сигарету из пачки на ночном столике и зажгла ее.

– Хочу попросить об одолжении.

– Я предлагала тебе его, ты не заметил? – Она подмигнула, и он улыбнулся ей в ответ. Аненберг затушила только что зажженную сигарету о свечку на комоде, откинулась на кровать и укрылась одеялом, и в этом жесте не было ни смущения, ни неловкости.

– Я хочу, чтобы ты достала записи государственного защитника из папки Кинделла. В качестве жеста доброй воли. Я знаю, что у тебя есть к ним доступ. Слишком тяжело ждать без…

– Я не могу нарушать правила. Подними этот вопрос на встрече, и мы проголосуем.

– Мы оба знаем, что Рейнер никогда на это не пойдет.

Она ни на секунду не сводила с него глаз; на какой-то момент ему показалось, что они смотрят прямо друг в друга. Он знал, что страдание делает его уязвимым, но ничего не мог поделать.

– Пожалуйста.

– Я посмотрю, что смогу сделать, но ничего не обещаю. – Протянув руку, она включила лампу возле кровати. – Иди сюда.

Тим подошел и сел на край кровати. Она обвила рукой его талию и тянула к себе до тех пор, пока его спина не коснулась резной спинки кровати. Потом подняла его руку и положила так, чтобы она ей не мешала. Довольная, она прижалась к нему, положив голову на грудь.

– Удобно? – спросил он.

Она положила руку ему на живот, и он был поражен тем, насколько хрупкое у нее запястье.

– Ты ее любишь, да?

– Очень.

– Я никогда никого не любила. Мой психоаналитик говорит, что это результат утраты. Ну, знаешь, моя мама. Мне было пятнадцать, самое начало полового созревания. Это все связано, смерть и секс. Страх интимности и все такое. Наверное, поэтому мне нравится быть с Рейнером. Он обо мне заботится и не особо затрагивает мои чувства.

– Как ее убили? Твою мать?

– Изнасилование и убийство в номере мотеля. Было очень много газетных статей и похотливых спекуляций. Я пришла домой из школы, а мой папа сидел на кухне и ждал меня. От его одежды пахло формалином – он был в морге у судмедэксперта. Я и сейчас чувствую этот запах… – Она содрогнулась.

Тим погладил ее волосы, и они оказались еще более гладкими и мягкими, чем он себе представлял.

– Он выглядел совершенно раздавленным, мой папа. Просто… поверженным.

– Что было дальше?

– Они поймали того парня через несколько недель. Присяжные – в основном бедняки из южных штатов и безработные – все были абсолютно некомпетентными. Они вынесли вердикт «невиновен». Доказательства были столь очевидны, что газеты напрямую говорили о подкупе. Но может, никакого подкупа и не было. Не дыра в законодательстве, а санкционированная коррупция. – Она издала глубокий горловой звук, выражая отвращение. – Говорят, что лучше освободить сто виновных, чем казнить одного невиновного. Сколько еще будет существовать эта глупая сентенция? Пока сто виновных не совершат еще сто убийств? Тысячу убийств?

– Нет. Это имеет смысл только тогда, когда этот один невиновный – ты.

Она едва заметно усмехнулась:

– Я знаю. Я это знаю – просто не всегда это чувствую. – Она прижалась лицом к его груди. Он продолжал слушать, поглаживая ее волосы. – Отец был торговцем недвижимостью, но служил в артиллерийской части в Корее, и несколько его бывших сослуживцев стали полицейскими. Однажды ночью отец и несколько его дружков скрутили того парня и прокатили его до склада в Анакостии. Я не знаю деталей, но мне известно, что когда его нашли, пришлось снимать отпечатки пальцев, чтобы идентифицировать труп, потому что от зубов ничего не осталось.

Тим вспомнил слова Рейнера о том, что убийца ее матери погиб в драке, и задался вопросом, знал ли тот правду. Это зависело от того, насколько близки были Рейнер и Аненберг.

– Я помню, как папа пришел в ту ночь домой и рассказал мне о том, что сделал. Он сел на край моей кровати и разбудил меня. От него пахло травой, суставы на кистях были разбиты, он дрожал. Он рассказал мне. А я ничего не почувствовала. До сих пор ничего не чувствую. – Ее голос теперь стал тише. – Может быть, я просто по-другому устроена. Или у меня нет этого гена совести. Может быть, когда я приду к вратам рая, меня туда не пустят.

Аненберг подняла к Тиму лицо. Сжала губы, собираясь с мужеством, чтобы что-то спросить. Ее голос задрожал, когда она наконец сказала:

– Ты останешься со мной, пока я не засну?

Он кивнул, и ее лицо расслабилось. Она снова к нему прижалась, и вскоре ее дыхание выровнялось. Он сидел, ощущая ее тепло у себя на груди, и гладил ее волосы. Через двадцать минут Тим осторожно встал с постели и выскользнул так тихо, что Бостон даже не поднял головы.

 

23

Когда Тим подъехал к дому, где жил Дюмон, было около семи утра. Тяжеловесный комплекс являл собой пример плохой архитектуры 70-х годов. Только что взошедшее солнце излучало бледный соломенный свет.

Когда Дюмон вызвал его по сотовому в такую рань, Тим удивился. Он удивился еще больше, когда Дюмон дал ему свой домашний адрес вместо того, чтобы назначить встречу на нейтральной территории. Если бы Тим не испытывал доверия к Дюмону, он бы решил, что его ждет засада.

Тим прошел по асфальтовой дорожке вдоль здания. Раздался свист: Дюмон ждал его за пыльной дверью подъезда. Они пожали друг другу руки, Дюмон улыбнулся дежурной улыбкой и отошел в сторону, пропуская Тима вперед.

Он занимал квартиру на первом этаже с одной спальней, пахнущей старым ковром. В книжном шкафу из ламината и на письменном столе лежали награды, почетные знаки и несколько пистолетов в коробках под стеклом. Дюмон величественно обвел рукой интерьер:

– Могу я предложить тебе что-нибудь выпить?

Тим рассмеялся:

– Спасибо, не надо.

Дюмон жестом указал Тиму на диван, потом опустился в пыльное коричневое кресло. Под глазами у него залегли глубокие тени.

Тим поднял руки и уронил обратно на колени:

– Итак?

– Вообще-то у меня не было особой причины звать тебя сюда. Я просто хотел тебя видеть. – Дюмон поднял платок и закашлялся, и Тим снова заметил на ткани бледные пятна крови.

– Ты в порядке? Хочешь, принесу воды?

Дюмон махнул рукой:

– Все в порядке. Я привык. – Он положил платок на колени. – Раньше, когда я был в первый раз женат, я по выходным работал на стройке. За эту работу не так уж много платили, но мы с женой тогда только поженились. Дополнительные деньги, понимаешь? Мне поручили раскачивать кувалду, сбивать штукатурку в этих старых домах в Чарльзтауне. Потолки… – Он снова закашлялся, и его палец задрожал в воздухе, указывая на потолок. – Асбест. Конечно, мы тогда этого не знали. – Его взгляд стал задумчивым. – Жаль, что я не знал тебя раньше. Роб и Митч – черт, эти двое мне как сыновья. Сыновья, которых посылаешь в мир, молясь Богу о том, чтобы они со всем справились. И они справлялись. Они были бы мне действительно хорошими сыновьями. Если бы не ты. Я мало тебя знаю, но полагаю, что ты был бы сыном, которому хочется передать что-то, если у тебя в жизни есть то, что стоит передать.

– Это серьезный комплимент.

– Да-да.

– Я тоже был рад с тобой познакомиться. Наша… дружба… – «Дружба» казалось странным определением тому, что их связывало. – Как бы там ни было, я очень рад, что ты на капитанском мостике.

Дюмон кивнул, задумчиво нахмурившись.

– Я полагаю, кто-то должен это делать.

Они немного посидели, с трудом вынося неловкое молчание.

– Ну, – сказал Дюмон, – спасибо, что зашел.

 

24

Телефон противно запиликал, выдернув Тима из дневного сна, в который он, в конце концов, погрузился. Он перекатился по матрасу и взял трубку.

Прокуренный голос Роберта был слишком громким:

– Этот ублюдок не выходил из дома с тех пор, как мы вчера вечером сюда приехали. Все время мотается по подвалу, где нашли всю эту вудуистскую хрень.

Тим с силой потер глаза.

– А-га.

– Его дом возле одежного района в центре города. Ты далеко оттуда?

– Примерно в получасе езды, – соврал Тим.

– Хорошо. В-общем, Аист поставил его телефон на прослушку. Только что звонила мать Дебуфьера, напомнила этому ослу о ланче. В полдень в Эль-Комао. Знаешь, где это?

– Кубинский ресторанчик на Пико рядом с федеральным зданием?

– Точно. Так что он рванет туда минут через двадцать. Я подумал, ты захочешь подъехать, прошвырнуться вместе с нами по дому. Митч принесет немного взрывчатки на всякий случай.

– Я ясно дал понять, что вы только наблюдаете.

– Я знаю, знаю, но у нас у всех появилось ощущение, что ублюдок не вылезает из норы. Мы просто подумали, что не повредит иметь немного взрывчатки под рукой на случай, если подвернется…

Голос Митчелла в трубке сказал:

– …такая.

– …возможность. Это может быть наш единственный шанс.

– Ни в коем случае. Вы начали наблюдение только вчера. Все, что мы сделаем сегодня, – это осмотрим квартиру, чтобы знать, как там все расположено.

– Ладно, хорошо. Тогда мы просто оглядимся. Ублюдок на Лейнард-стрит, 14132. Да, Рэкли. Как ты узнаешь, где нас найти?

– Я вас найду, – сказал Тим.

– Мы вписались в этот район, как пантера в джунгли, мой друг. Мы в…

– Дай-ка я угадаю. В фургоне обслуживания с тонированными задними стеклами.

Долгое молчание.

– Скоро увидимся. – Тим повесил трубку, сунул пистолет за пояс, схватил телефон и направился к двери, но, схватившись за ручку, остановился, вернулся назад и взял пару черных кожаных перчаток из сумки возле матраса. Это были особые перчатки; по всей длине пальцев в них был вшит свинец, и они позволяли развить мощность в целую лошадиную силу при простом ударе кулаком. Тим сунул перчатки в спустился по лестнице к машине.

Он припарковался у обочины, не доезжая полутора километров до дома Дебуфьера. По обе стороны улицы шли магазины одежды – вытянутые помещения, втиснутые в одинаковые конструкции, как клавиши пианино. У многих магазинчиков двери поднимались, как на складе, выставляя содержимое на всеобщее обозрение. Молодой парень рылся в куче спортивных рубашек высотой по грудь. В воздухе пахло конфетами и горелыми мексиканскими лепешками.

Мимо прошел молодой человек с кустистой бородой; на руке у него висели футболки. Он поймал взгляд Тима и показал ему образец. На футболке была изображена голова Джедедайи Лейна в момент взрыва под заголовком «Терроризм взрывается».

Тим посмотрел на часы и с облегчением увидел, что десять минут, которые нужно было куда-то деть, чтобы вовремя подъехать к дому Дебуфьера, уже прошли.

Он припарковался в нескольких кварталах. Дома с облупившейся штукатуркой прятались за дешевыми металлическими заборами. Вдоль обочин по обеим сторонам улицы стояли ржавые машины; там было и несколько фургонов обслуживания. Надписи на них были самыми разнообразными: «Стекольные работы Армандо», «Промышленная чистка Фредди», «Чистка ковров Мартинеса Броса»…

Дом Дебуфьера на северной стороне улицы был выше, чем соседние дома. Деревянное строение выглядело отвратительно и, казалось, не принадлежало ни к одному из существующих архитектурных стилей. Оно находилось довольно далеко от дороги, за лужайкой, которая давно превратилась в месиво.

У большинства припаркованных автомобилей обслуживания были тонированные боковые стекла. Тим перешел на северную сторону улицы – оттуда было удобнее рассматривать содержимое фургонов. «Промышленная чистка Фредди» привлекла его внимание: судя по низкой посадке, внутри было либо тяжелое оборудование, либо несколько взрослых мужчин.

Тим подошел к фургону, притворяясь, что шарит по карманам в поисках ключей, и остановился у водительской двери. Щелчок замков сказал ему, что он угадал правильно. Тим скользнул на сиденье и сделал вид, что настраивает радио, хотя в соседних дворах никого не было. В фургоне пахло потом и несвежим кофе.

– Неплохо, ребята.

Смятая квитанция из агентства аренды машин «Ван Мэн» была заткнута в подстаканник, рядом со стаканом дешевого кофе. Тим мог только рассмотреть имя на верхней строчке, написанное неверным почерком Аиста: «Дэниэл Данн».

Дэнни Данн. Подходящий псевдоним.

Раздраженный голос Роберта раздался из-за его плеча:

– Как, черт возьми, ты нас нашел?

– По запаху. – Тим вынул из заднего кармана перчатки и надел их. – Вы поменяли машину?

– Так точно, сэр, – сказал Аист. – Сегодня я первым делом взял фургон.

– Где машина, в которой вы сидели вчера вечером?

Снова хриплый голос Роберта:

– Я смотался и вернул ее, потом покатил сюда. Расслабься, все чисто.

– Хорошо.

– Дебуфьер уехал на ланч раньше времени, так что можно приступать. – Кто-то постучал Тиму по плечу набором ключей, он взял их и завел фургон.

– У его дома две стоянки, сзади на улице есть еще одна. Прокатись по кварталу и припаркуйся – там намного тише.

– В заборе есть дыра, – сказал Аист.

– Где Митчелл?

– Он встретит нас в пять у задней двери.

Тим покатил по кварталу.

– Хорошая машина. Тихая. Обычная. Незаметная.

– Я рад, что вы довольны моим выбором, мистер Рэкли. – В голосе Аиста звучала гордость, почти ликование. – Первый фургон, который мне дали, я вернул из-за характерного стука.

Тим остановился в нескольких метрах от треугольной дыры в заборе. На улице царила мертвая тишина. Он вылез и открыл задние двери. Аист и Роберт, надев перчатки, выпрыгнули из машины, обмахиваясь рубашками. Роберт тут же полез сквозь дырку в заборе. Аист повесил на плечо черную сумку, пошатываясь под ее весом. Тим захлопнул задние двери, забрал сумку и протолкнул его в дырку.

Митчелл и Роберт сидели, пригнувшись, у задней двери. Митчелл скользнул взглядом по бугорку в кармане Тима и в ярости вскочил…

– Выключи сотовый. Сейчас же.

Тим и Аист застыли. Тим спросил:

– У тебя что, здесь электронное взрывное устройство?

– Точно.

Тим понял, почему Роберт не предложил поддерживать сотовую связь, когда они зайдут. Большинство сотовых телефонов, отвечая на вызов, издают радиосигнал, предшествующий звонку. В результате, еще до того как телефон издаст хотя бы звук, может возникнуть импульс, достаточный для того, чтобы сработало взрывное устройство.

Взгляд Тима перекинулся на пластинку взрывчатки у ног Митчелла, рулон пентеритритететранитрата, название которого было чертовски трудно произнести, зато легко рвать и резать. Вспомогательная жвачка к взрывчатке, Си-4, противного оливкового цвета, высовывалась из сумки Митчелла.

– Вы что, не способны следовать инструкциям? Я абсолютно ясно дал понять, что вы только наблюдаете.

– Да мы ничего больше и не делали. Просто у меня случайно оказалась с собой сумка…

– Мы об этом позже поговорим. – Тим кивнул на дверь: – Какова ситуация?

Митчелл скорчился у ручки двери:

– Непростой замок. С защитной задвижкой. Трюк с кредитной карточкой не пройдет.

Аист подбоченился, потом нетерпеливо махнул Митчеллу рукой:

– Подвинься.

Поправив очки, он наклонился вперед, чтобы поближе взглянуть на замок. Аист поднес к нему лицо почти вплотную, как хищник, вдыхающий запах жертвы. Он говорил нараспев – так девочки разговаривают с любимой куклой:

– Замок с ограниченным доступом ключа и реверсивным механизмом с усиленными задвижками. Ну разве ты не прелесть? Да, ты прелесть.

Тим, Роберт и Митчелл смотрели на него изумленно. Аист попятился, не отрывая пытливого взгляда от замка, и протянул назад руку, словно подзывая официанта. Его пухлые пальцы щелкнули:

– Сумку.

Тим подтолкнул сумку ему к ногам. Аист пошарил в ней рукой и извлек банку смазки с распылителем, вставил в него тонкую трубку и направил струю на цилиндр:

– Мы только смажем тебя, ладно? Это облегчит нам жизнь.

Потом он взял инструмент, похожий на электродрель, сунул кончик в замок и включил, стараясь найти правильный угол и прижимая ухо к двери. Он закусил нижнюю губу и, казалось, забыл обо всем на свете.

– Ну же, дорогая. Откройся для меня.

Раздался щелчок, и рука Аиста с молниеносной быстротой метнулась к ручке.

Он посмотрел на остальных с удовлетворенной и слегка усталой ухмылкой. Тим был почти уверен, что сейчас он зажжет сигарету. Однако улыбка исчезла с лица Аиста, он наклонился вперед и уперся плечом в дверь.

– Подожди, – начал Тим. – Что, если там сиг…

Аист распахнул дверь.

От пронзительного писка сигнализации у Тима пересохло во рту, но Аист спокойно подошел к кнопочной панели на стене и набрал код. Писк прекратился.

Они вошли, подняв пистолеты и прислушиваясь, нет ли где-нибудь признаков движения. У Митчелла и Роберта были одинаковые полуавтоматические кольты 45-го калибра, которые нужно взвести, прежде чем сделаешь первый выстрел. Револьверы стреляли при легком нажатии на курок, были крутыми и мощными, как и сами братья.

– Откуда ты узнал код? – прошептал Тим.

– Я его не знал. У любой компании, занимающейся установкой сигнализации, есть свой код переустановки. – Аист показал на эмблему на кнопочной панели. – Это компания Айрн-Форс – 30201.

– Так просто?

– Так точно, сэр.

Они прошли через маленькую комнатку, в которой стояла сломанная стиральная машина, и через кухню. Тарелки с остатками еды и отсыревшие коробки. Линолеум горчично-желтого цвета, отходящий по краям. Бесконечные пустые бутылки из-под рома и тонкий слой крошек, покрывающий стойку.

Легкое металлическое, почти музыкальное эхо прозвучало где-то в доме. Тим резко поднял ладонь. Остальные застыли на месте.

– Вы это слышали?

– Нет, не слышали, – сказал Аист.

– Может, это трубы.

– Давайте шевелитесь, – сказал Тим тихо. – Аист, на улицу. Постучишь два раза, если он вернется раньше.

– Он действительно ушел раньше времени.

– Поэтому ты будешь сторожить. – Тим подождал, пока Аист выберется наружу. – Проверьте, нет ли кого-нибудь в доме. Встречаемся здесь через две минуты. Я пойду наверх.

– Послушай, – сказал Роберт, не утруждая себя переходом на шепот, – мы следили за домом всю ночь и все утро. Здесь никого больше…

– Делайте, как я сказал, – бросил Тим. Он исчез в проходе, направляясь в переднюю часть дома, прошел по нескольким комнатам, забитым всякой ерундой – коробками календарей, перевернутыми столами, кучами кирпичей. В начале лестницы висел кусок яркой ткани; Дебуфьер, наверное, купил его в одежном ряду. Тим обыскал верхние комнаты. Все зеркала были задрапированы кусками яркой ткани. Дебуфьер либо воображал себя вампиром, либо боялся собственного отражения. Судя по фотографии в деле, Тим поставил бы на последнее. Все комнаты оказались пустыми; хозяйская спальня была, наверное, внизу. На полу образовался толстый слой пыли, Тиму пришлось позаботиться о том, чтобы не оставить следов.

Роберт и Митчелл ждали Тима на кухне.

Часы Тима показывали 12:43.

– Чисто?

– Кроме двери подвала, – сказал Митчелл. – Стальная дверь в стальной раме. Заперта.

– Через минуту мы попросим Аиста ею заняться. – Тим засунул свой пистолет за пояс. – Давайте все повнимательнее посмотрим на первом этаже. Сконцентрируемся на деталях, чтобы потом мы смогли нарисовать полный план дома.

Опять этот звук, металлический стон. В этот раз сомнений не было. Тим почувствовал, как у него сжался желудок. Он шагнул туда, откуда шел этот звук; близнецы шли вплотную за ним.

Тим повернул за угол, в задний коридор, который упирался в ванную, и оказался прямо перед огромной стальной дверью подвала. Было похоже, что ее установили недавно. Тим легонько постучал по ней костяшками пальцев – чертовски прочная и толстая. Нагнувшись, он прижался ухом к холодной стали, но ничего не услышал, кроме тихого гудения водонагревателя. В коридоре царила тьма: цветастые розовые занавески на единственном окне, выходящем на боковой двор, были задернуты.

– Роберт, приведи Аиста. Скажи ему, что я хочу войти в подвал.

12:49. Если Дебуфьер уехал рано, его не было уже час. До ресторана ему добираться, как минимум, десять минут, так что, вероятнее всего, он будет дома через десять-пятнадцать минут, в зависимости от того, насколько сильно он не любил проводить время со своей матерью. Пока Тим напряженно ждал, Митчелл схватился за дверь, расставив пальцы и вжимая их в сталь, как будто она могла поддаться под его натиском.

Аист вернулся с Робертом, еле-еле передвигаясь под весом своей сумки. Он со стуком опустил сумку на пол, взглянул на большой засов дверного замка и почтительно заявил:

– Это «Медико-Джи-3». С ней мне не совладать.

Очередной слабый звук, на это раз горловой, высокий, донесся из-за двери. По следам пота на лбу Митчелла Тим заметил, что его этот звук тоже нервирует.

Под мышками на футболке Роберта расплылись темные пятна от пота:

– Может быть, это какая-нибудь вудуистская фигня. Привязанная овца или еще что-нибудь в этом роде.

– Я могу взорвать дверь, – предложил Митчелл.

– Ни в коем случае.

– Я хочу знать, что там. В этом подвале они нашли сектантскую хреновину, когда обыскивали дом.

Губы Аиста расплылись в улыбке:

– Я могу выпустить Донну, чтобы она посмотрела.

Роберт и Митчелл одновременно нахмурили лбы:

– Донну?

– Доставай, – сказал Тим. – Чем бы она ни была.

– Кем бы она ни была. – Аист вытащил прибор размером с коробку из-под обуви с черной, покрытой пластиком палочкой и жидкокристаллическим монитором размером с листок из блокнота. На конце палочки – гибкой оптической мини-камеры – была линза. Аист щелкнул кнопкой, и на экране в бледно-голубом свете появились их вытянутые лица.

– Ну и что особенного, – фыркнул Роберт. – Это заглядыватель – мы все такими пользовались. Он не пролезет под дверь. Зазор недостаточно велик.

– Это не Донна. – Аист извлек маленький чемоданчик из сумки и любовно его открыл. Внутри был поразительно тонкий черный провод, который заканчивался плоской, как вафля, прямоугольной головкой.

– Вот это Донна.

Он снял палочку заглядывателя и на его место привинтил Донну, прервавшись на секунду, чтобы помассировать шишку на пораженной артритом руке. Головка легко скользнула под дверь, и они увидели крупным планом мертвую мышь, лежащую на растрескавшейся верхней ступеньке. Экран погас, затем снова зажегся.

– Давай, детка, – Аист бросил на остальных извиняющийся взгляд.

– Дальше мы сами, – сказал Тим. – Оставь ее нам и иди обратно на пост. Помни сигнал – двойное постукивание.

– Но…

– Сейчас же, Аист. Мы без прикрытия.

Грустно взглянув на Донну, Аист взвалил на плечо сумку и удалился. Его шаги были такими тихими, что, когда он повернул за угол, казалось, что он растворился в воздухе.

Роберт и Митчелл топтались вокруг Тима, а Тим поворачивал провод, стараясь расположить невидимые линзы под правильным углом. Они видели подвал в головокружительных ракурсах; линза качалась взад и вперед. Экран снова погас.

– Черт возьми, Донна, давай! – Тим смутился, поняв, что только что обратился с просьбой к прибору. Экран снова зажегся, и он поймал себя на мысли, что, может быть, Аист в чем-то прав. Он представил, как он и Аист идут на свидание с одинаковыми вертикальными пылесосами. Внезапно на дисплее появилась четкая картинка подвала.

Ступеньки – их было около десяти – вели вниз, в холодную бетонную коробку комнаты. Повсюду были разбросаны кубки и барабаны, виднелись ручейки красного и белого порошка. Помимо горок оплавившегося воска здесь было множество горящих свечей, отражавшихся в зеркале, прислоненном к стене. В середине комнаты стоял холодильник с морозильной камерой наверху. По полу были разбросаны перья. На единственном хлипком столе стояло несколько свечей, лежали две обезглавленные птицы и неуместная точилка для карандашей. Тим подумал, что сложно представить Дебуфьера сидящим здесь над воскресным кроссвордом.

Роберт резко выдохнул. Снова прозвучал тот же приглушенный звук – теперь стало ясно, что это стон. Рука Тима дернулась, на экране появилась внутренняя сторона двери с толстым стальным засовом, продетым сквозь крючки, с обеих сторон закрепленные болтами. Такую дверь не вышибить.

Оставив Донну Митчеллу, Тим встал, разочарованный. Потом чуть-чуть отодвинул липкую розовую занавеску, выглянул в боковой двор и увидел Аиста, распластавшегося у дальнего забора на полпути к фургону. Он явно от кого-то прятался.

Тим отлетел от окна.

– Уходим, уходим! – Он выдернул Донну из-под двери и зажал прибор под мышкой, как футбольный мячик. Митчелл бежал за Робертом по коридору с сумкой на плече – им лучше было уйти через кухню и заднюю дверь.

Тим бежал за близнецами и оказался в кухне в тот самый момент, когда силуэт Дебуфьера показался в окне задней двери. Яростным жестом Тим приказал отходить, но в замке уже повернулся ключ. Роберт и Митчелл забились в чулан, а Тим скорчился под кухонным столом за секунду до того, как Дебуфьер распахнул дверь и вошел внутрь.

Пустая бутылка из-под рома, которую Тим сбил плечом, накренилась, но он подхватил ее и держал, выгнув спину. Ворчание наполнило кухню: Дебуфьер возился с сигнализацией – скорее всего, решил посмотреть, почему она не отключилась. Потом он пересек кухню, и его огромные ноги в черных мокасинах остановились в тридцати сантиметрах от головы Тима. Пачка писем со стуком упала на стол.

Тим увидел руку Дебуфьера, а в ней – кто бы мог подумать? – коробку карандашей. Дебуфьер скрылся из вида. Тим услышал, как открылась, потом закрылась огромная дверь. Задвижка защелкнулась, и Тим скорее почувствовал, чем услышал, как тот спускается в подвал.

Тим выкатился из-под стола как раз тогда, когда Роберт и Митчелл появились из чулана.

– Сваливаем, – прошипел Роберт.

Тим еще не успел повернуться, когда сквозь половицы донесся звук – на этот раз отчетливый. Это был явно человеческий стон. Все трое замерли.

Тим хотел сказать: «Мы уходим», – эти слова уже почти сорвались у него с губ, но тут же растаяли. Роберт и Митчелл молча двинулись за ним в глубь дома.

Тим вынул Донну и просунул ее под дверь. Дебуфьер стоял спиной к двери, слегка ссутулившись, и его огромные плечи шевелились от каких-то невидимых движений. Зеркало он закрыл черной тканью, на голову повязал белый носовой платок. Жужжание. Пауза. Жужжание. Пауза.

Тим едва успел понять, что он точит карандаши, когда снова раздался слабый человеческий голос:

– Нет, о Господи, Господи, нет!

Все трое застыли, но на маленьком экране больше никого не было видно. Тим покачал прибором, обводя объективом весь подвал, но он был пуст, только перья теперь поднялись в воздух и витали вокруг Дебуфьера. Все сидели на четвереньках у маленького экрана, как слепые, уронившие монетку.

Дебуфьер повернулся; на его лице виднелись полоски белого порошка. Проверив остроту карандаша подушечкой своего огромного пальца, он подошел к холодильнику, распахнул дверцу морозилки, и они увидели голову женщины, которая была вставлена в дырку, вырезанную в перегородке между холодильником и морозилкой. Она смотрела на комнату, и ее рот был растянут в крике. Живая. Темные от пота волосы прилипли ко лбу, а лицо покрывало множество точек, оказавшихся открытыми ранами.

Дебуфьер захлопнул верхнюю дверцу, заглушив пронзительные крики, и открыл дверь холодильника. Тело женщины, втиснутое в нижнее отделение, дрожащее и обнаженное, тоже было испещрено мелкими ранками. Она судорожно сжала пальцы ног.

Дебуфьер нагнулся и дотронулся до ее шеи острым концом карандаша. Он навалился на карандаш всей массой своего огромного тела. Раздался душераздирающий крик.

Роберт встал в полный рост. У него дрожали руки. Он вытащил пистолет и направил его на замок, но прежде чем Тим успел отреагировать, Митчелл схватил его за запястье и сказал хриплым шепотом:

– Нет. Пулей его не откроешь.

Пот крупными каплями стекал с висков Роберта:

– Мы не уйдем отсюда.

– Нет, – кивнул Тим. – Не уйдем.

Он повернулся и щелкнул пальцами, его голос перешел в громкий шепот:

– Десятисекундный инструктаж, парни. Сосредоточьтесь. Я звоню 911. Мы взрываем дверь. Нейтрализуем Дебуфьера, но стараемся оставить его в живых. Обеспечиваем безопасность жертвы. Потом думаем о собственном положении.

Митчелл покопался в сумке со взрывчаткой и вытащил нож. Вслед за ним как по волшебству появилось взрывное устройство. Митчелл зажал его зубами, вытащил пластину взрывчатки и покатал ее между ладоней. Он работал быстро и профессионально.

Перед тем как включить сотовый, Тим вышел в кухню, чтобы волну не поймал Митчелл. Натянув футболку на трубку, он произнес скрипучим голосом:

– Срочно нужна «скорая» по адресу Лейнард-стрит, 14132. В подвале. Повторяю: в подвале. Пожалуйста, срочно вышлите «скорую». – Он захлопнул телефон, выключил его и вернулся обратно.

Крик достиг невероятной высоты, стал тоненьким и дрожащим.

– Господи, о Господи, пожалуйста, прекратите!

Роберт переминался с ноги на ногу, словно приплясывая на горячих углях. Его лицо раскраснелось от ярости и возбуждения:

– Давай, давай, давай, давай…

Пока Тим тянул по коридору провода, Митчелл собрал взрывное устройство и прилепил его к двери. Преследуемые криками женщины, Роберт и Митчелл вслед за Тимом пошли по коридору. Митчелл сжимал в кулаке пульт. Тим передал ему концы проводов.

Роберт тяжело дышал, его ноздри трепетали:

– Ну же, ну же, ну же…

Тиму пришлось говорить в полный голос – его заглушали крики женщины:

– Теперь слушайте. Нужно все сделать правильно. Я войду в дверь пер…

– Пожалуйста! Пожалуйста! О Господи, пожалуйста!

Роберт выхватил провода у Митчелла и прикрепил их к батарейке. У Тима осталось время только для того, чтобы открыть рот, иначе легкие могли разорваться от взрыва. Дом подпрыгнул, пыль от штукатурки наполнила воздух. Роберт уже был на ногах и бежал по ступенькам с пистолетом наготове.

– Черт! – В ушах у Тима звенело. Он бросился за Робертом, но тот исчез в тумане пыли. Тим услышал хлопки выстрелов и изо всех сил налег плечом на распоротую дверь с неровными краями. Митчелл следовал за ним по пятам.

Роберт пронесся по лестнице, не касаясь ступенек и подняв пистолет. Дебуфьер широко распахнул дверь холодильника и спрятался за ней, пользуясь ею как щитом. Кусок штукатурки, отлетевший от взрыва, упал на ступеньку, и Роберт споткнулся. Дебуфьер вскочил, проворный, как кошка, и набросился на Роберта. Они сплелись в бесформенный ком напряженных мускулов. Тело Роберта закрывало Дебуфьера, и Тим не мог выстрелить. Тим продолжал спускаться, когда Дебуфьер добрался до Роберта, который так и не успел встать на ноги, выбил у него пистолет, обхватил его огромными ручищами и швырнул в Тима.

Плечо Роберта угодило в бедро Тима, и тот колесом прокатился по последним ступенькам лестницы. Пистолет со стуком отлетел в сторону, ударившись о бетон. Плечо и бедро Тима мгновенно онемели. Он попытался встать на ноги, но приземлился на колени. Толстая нога Дебуфьера появилась в поле его зрения, и он сильно и резко ударил его в коленку, намереваясь сломать ногу, но попал по бедру. Дебуфьер взвыл. Его кулак поднялся, и Тим почувствовал страшный удар по голове и увидел яркую вспышку света. Он услышал, как ботинки Митчелла простучали по лестнице у него за спиной, и взлетел в воздух. Руки Дебуфьера сжимали плечи Тима, его ноги болтались в воздухе – марионетка под безжалостным взглядом кукольника.

Тим двинул ему головой в подбородок и с удовлетворением услышал треск. Сжимавшие его руки расслабились – всего на мгновение, и Тим почувствовал под ногами землю. Когда голова Дебуфьера вернулась назад, Тим повернулся и, в лучших традициях «зеленых беретов», нанес Дебуфьеру сильный и быстрый удар в пах. Свинец в его перчатке, казалось, тянул вперед кулак, придавая ему сокрушительную силу. Его костяшки впечатались в тазовую кость Дебуфьера, наступила секунда идеального равновесия и тишины, а потом мир снова ожил: Роберт вопил, из металлической коробки холодильника доносились пронзительные крики, трещали кости Дебуфьера, возвещая о том, что его таз раздроблен.

Животный рев Дебуфьера отразился от бетонных стен и вернулся в середину комнаты, многократно усилившись. За полуоткрытой дверцей холодильника на секунду показалось лицо до смерти испуганной жертвы. Дебуфьер стоял согнувшись, одно колено было на полу. А веки так широко раскрылись, что были видны полоски белков над зрачками.

Митчелл прогрохотал по последним нескольким ступенькам, но Роберт уже нашел свой пистолет и стоял в полной боевой готовности, прищурив один глаз.

Дебуфьер поднял руку:

– Нет, – сказал он.

Пуля оторвала его указательный палец и исчезла в голове сквозь появившуюся дырку на переносице. Его тело рухнуло, стукнувшись о бетон, и кровавая лужица начала растекаться под головой с неспешностью густого масла.

Роберт выпустил еще две пули в кровавое месиво его головы.

– Черт возьми, Роберт. – Тим прохромал к холодильнику и распахнул дверцу. Лицо женщины смотрело на него в ужасе; сломанные кусочки грифеля виднелись в некоторых из ран. Он увидел дырки в боках холодильника, которые Дебуфьер просверлил для вентиляции. Вокруг шеи у женщины был закреплен пояс, плотно затянутый под подбородком, чтобы она не могла выбраться из дыры. Один ее глаз был проколот; из него вытекала мутная жидкость и скапливалась на нижнем веке.

Она плакала:

– О нет! Теперь он не один. О Господи, я не могу больше.

– Мы пришли сюда, чтобы вам помочь. – Тим протянул руку к ремню, но она закричала и повернула голову к его руке, щелкая зубами. Митчелл и Роберт стояли за спиной Тима и молчали.

– Я вас не трону. Я судебный… – Тим остановился, сообразив, что его присутствие здесь незаконно. – Я освобожу вас и помогу вам.

Ее лицо расслабилось; на лбу появились складки. Она плакала голосом, без слез. Тим медленно дотянулся до ремня и, видя, что она не пытается сделать движение в его сторону, ослабил его.

Роберт и Митчелл открыли нижнюю дверь. Женщина снова закричала, но они быстро вынули ее из холодильника и положили на пол. От ее тела шел запах гноя, пота и человеческого мяса. Она лежала на полу, ее руки дергались, ноги дрожали; она начала глубоко и громко стонать.

Роберт, спотыкаясь, отошел в угол и прислонился к стене. Он плакал, и слезы прокладывали себе дорожки через пыль от штукатурки, собравшуюся у него на щеках.

Соседи, наверное, уже заявили о взрыве и стрельбе, и полицейские машины вместе со «скорыми», вероятнее всего, были уже в пути.

Митчелл обеими руками нежно держал голову женщины, пытаясь пригладить ее жесткие волосы:

– Мы убили его. Мы убили подонка, который сделал это с вами.

У нее начались судороги, ее руки и ноги стучали по бетону, и Митчеллу пришлось придерживать ее голову, чтобы она не ударилась об пол. Но судороги так же быстро прекратились, тело женщины обмякло – все, кроме правой ноги, которая продолжала выворачиваться, царапая бетон сломанным ногтем. Митчелл встал возле нее на четвереньках, пытаясь нащупать пульс на шее. Он надавил костяшками в ее грудную кость и, не ощутив ответной реакции, начал массаж сердца.

Голова женщины слегка покачивалась от его движений; ее целый глаз, белый и блестящий, как фарфоровое яйцо, смотрел вверх. Рядом стоял на коленях Тим, готовый помочь, хотя он знал каким-то шестым чувством, которое, должно быть, приобрел во время пребывания на минных полях и в вертолетах эвакуации, что ее уже не оживить.

Митчелл прекратил массаж; мышцы на его руках вздулись. Он встал, сцепил пальцы.

– Она умерла. Я подгоню фургон к забору. – Он повернулся и пошел вверх по ступенькам.

Роберт подбежал к женщине:

– Нет! Давай, Рэкли, теперь ты. Давай!

Тим покорно склонился над женщиной, но ее рот под его губами оставался холодным и пустым. Ее жесткое, как доска, тело поднималось и опускалось, как картон, который вдавливают в ковер. Ее губы посинели. Тим снова проверил пульс на сонной артерии – ответ отрицательный.

Лицо Роберта было влажным от пота и размазанных слез.

Тим поднялся, убрал пистолет и легонько похлопал Роберта по плечу:

– Давай выметаться.

Роберт вытер рот:

– Я ее не оставлю.

Тим положил ему руку на предплечье, но тот ее сбросил. До них донесся вой далекой сирены.

– Мы больше ничего не можем сделать, – сказал Тим. – Мы уходим. Роберт. Роберт. Роберт.

– Пошли.

Роберт поднялся, как ребенок, делающий то, что ему велят, и двинулся вверх по ступенькам.

Голова женщины была запрокинута на бетонном полу, рот широко открыт. Тим мягко закрыл его, перешагнул через тело Дебуфьера и направился вверх по лестнице. Митчелл мудро убрал от искореженной металлической двери все приборы. Когда Тим вышел на задний двор, он услышал, как к дому подъезжают полицейские машины. Прямо у дырки в заборе его ждал фургон. Дверь открылась, и Тим шагнул внутрь.

Близнецы сидели сзади, прислонившись спиной к стенке фургона. Лицо Роберта раскраснелось. Рубашка Митчелла была пропитана кровью. Тим захлопнул дверь, и они отъехали от обочины.

– Если еще раз прыгнешь в пекло, – сказал Тим, – я тебя пристрелю.

Роберт не шелохнулся.

Аист, белый, как полотно, сидел на телефонном справочнике, чтобы видеть дорогу из-за приборной доски. Он бросил взгляд через плечо:

– Простите. Я не… Не мог зайти. Я был слишком напуган. – Сморщившись, он схватился за сердце, смяв рубашку. – Я подогнал машину и ждал, что вы подадите сигнал или что кто-нибудь выйдет. – Он пошарил в карманах, вытащил голубую таблетку и проглотил ее.

– Ты был молодцом, – кивнул Тим. – Ты выполнял приказ.

Роберт вцепился в свои потные космы; волосы клочками торчали у него между пальцев:

– Мы могли попасть туда раньше.

– Нет, – возразил Митчелл.

– Мы могли… могли бы раньше свернуть наблюдение. И пойти туда вчера вечером. Она была там. Была там все это время.

– Не играй в игру «если бы да кабы», – сказал Митчелл. – В нее невозможно выиграть. Это все равно что биться головой о стену.

Роберт наклонился вперед, потом откинул голову назад, стукнувшись о стенку фургона так сильно, что в металле образовалась вмятина. Он сказал сдавленным голосом:

– Боже, о Боже. Она была так похожа на Бет Энн. – Он нагнулся и уронил голову на кулак.

 

25

Тим въехал в ворота Рейнера. Он не удивился, увидев «лексус» Аненберг. Ворота зажужжали и закрылись. Роберт вылез из фургона и потащился к дому; за ним плелся Аист, бледный и осунувшийся. Митчелл шагал за ними. Тим направился к дому, замыкая колонну. Пастушеская собака, ведущая стадо к каменному крыльцу. Еще до того, как они подошли к дому, Рейнер распахнул дверь. Его глаза были опухшими. За ним на цыпочках стояла Аненберг.

Казалось, Рейнер даже не заметил, что группа приближающихся людей напоминает ходячие трупы. Он заговорил, но голос его сорвался, и ему пришлось прочистить горло и начать заново:

– Франклин в больнице. У него был удар.

Они сидели, развалившись на креслах и диванах, как будто боялись оказаться рядом друг с другом. Тим и Рейнер начали говорить, выдавая информацию плоскими, невыразительными фразами.

Роберт поспешил заглотнуть несколько порций бурбона. Аист через соломинку тянул молоко.

Аненберг то и дело смотрела на влажное пятно на рубашке Митчелла.

Роберт покачал головой, его глаза затуманились от горя:

– Не могу поверить, что у старика удар.

Тим подумал о своей утренней встрече с Дюмоном – на тихой квартире, пропахшей старым ковром.

Рейнер сидел, наклонившись вперед: темно-серый клетчатый костюм, золотые запонки в манжетах. Тонкая полоска его усов казалась фальшивой:

– Я узнал об этом и позвонил в больницу. Сестра не дала мне с ним поговорить. Полагаю, он не мог говорить. Сегодня никаких посетителей. Завтра с утра я хочу перевезти его в «Седарс» на этаж для VIP-клиентов. Там мы сможем контролировать ситуацию.

– Чтобы он не сболтнул лишнего? – спросил Аист.

– Чтобы за ним ухаживали, – Рейнер задержал на Аисте раздраженный взгляд. – У Франклина есть старшая сестра, но он попросил, чтобы ей ничего не сообщали. Он не хочет, чтобы она прилетала сюда и суетилась.

– Она не замужем, – сказала Аненберг.

Установившееся молчание нарушалось только звоном льда о стакан и хлюпаньем, с которым Аист потягивал молоко через соломинку.

– Я думаю, нам всем есть чем заняться. Как вы смотрите на то, чтобы отдохнуть остаток уик-энда и встретиться вечером в воскресенье? – предложил Рейнер.

Взгляд Роберта был направлен в пустоту, словно он смотрел в бездонный колодец.

Митчелл сидел сложив руки на коленях и крепко прижав локти к бокам, что придавало его позе компактность и сосредоточенность. Его глаза сузились, словно он мысленно проводил подсчеты массы взрывчатки.

Тим переводил взгляд с одного брата на другого, и его злость росла:

– Немного передохнуть? Это не церковный Комитет. У нас есть вопросы, требующие срочного обсуждения.

Рейнер прочистил горло и благочестиво сложил руки:

– Давайте не будем показывать пальцем. Я знаю, казнь прошла плохо…

– Нет. Казнь не прошла плохо. Она вообще никак не прошла.

– Ну и, – спросила Аненберг, – из-за кого так получилось?

Все, кроме Митчелла, устремили взгляд на Роберта, который внимательно следил за маятником старинных часов. Роберт повел стаканом в сторону Тима:

– Рэк тоже лоханулся.

– Аминь, – сказал Тим. – Я должен был четко установить правила поведения во время операций. У нас здесь действует строгая, выверенная процедура. Там, в полевых условиях, нам тоже нужна процедура. У нас появится несколько новых правил.

– Например?

– Не сейчас. Сейчас мы ничего обсуждать не будем.

– Когда вернемся к работе, обсудим, – сказал Тим. – Подробно и в деталях.

Рейнер встал и провел руками по брюкам, разглаживая складки:

– В понедельник, в восемь.

Взглянув на него, Тим удивился, увидев в его глазах неподдельное горе.

В офисе Джошуа бормотал телевизор, поэтому Тим решил обойтись без лифта и проскользнул наверх по задней лестнице. Квартира ждала его. Матрас. Стол. Шкаф. Он придвинул стульчик к окну и сел, положив ноги на подоконник.

Он проверил голосовую почту на мобильном. Два сообщения. Первое было от Дрей. Ее голос, который он всегда узнавал по непередаваемым нюансам, проник в глубь него. Она изо всех сил старалась смягчить свой тон, сделать его более женственным – а это значило, что она сожалела и хотела быть мягкой.

– Тим, это я, – Долгая, с потрескиванием, пауза. – Здесь у меня… э-э… несколько документов, которые требуют подписи обоих родителей. Надо аннулировать медицинскую страховку Джинни, разобраться с тем, что осталось от выплат за колледж, и тому подобные вещи. Если бы ты… Если бы ты как-нибудь забежал, было бы здорово. Я буду дома завтра. Или, если хочешь, я могу оставить их на кухонном столе, и ты подпишешь их, когда я буду на работе. Но лучше… Лучше… – Вздох. – Я правда хочу тебя видеть, Тимоти.

Краткий момент счастья сломал неожиданно грубый голос Медведя:

– Рэк. Медведь. Не пора ли, черт возьми, позвонить?

Он позвонил Дрей, но наткнулся на автоответчик и оставил сообщение. Потом позвонил Медведю. Медведь сказал, что тоже хочет увидеть Дрей, и Тим договорился встретиться с ним у них дома завтра в полдень.

Он лег в постель, потому что больше делать было нечего.

Тим пытался представить Джинни в безмятежной позе, но в этих воспоминаниях все было каким-то стертым и ненастоящим. Потом Тим вспомнил сегодняшние события. Его мысли снова и снова возвращались к прошитому пулей лицу Дебуфьера; к смерти, с которой они столкнулись, и к тем жизням, которые Дебуфьер уже не сможет забрать в будущем. Но в этих убийствах была какая-то пошлость; в них не было справедливости.

Лейн был мертв, и Дебуфьер был мертв, но Джинни не было до этого никакого дела.

Через некоторое время Тим решил, что пустота комнаты для него – плохая компания. Он включил телевизор, и с экрана на него воззрилось лицо Мелиссы Июэ – радостное, окрашенное румянцем почти сексуального возбуждения: «Город снова кипит. Еще одна казнь подозреваемого преступника, Бузани Дебуфьера. Дебуфьера, по всей видимости, застрелили сразу же после того, как он совершил ужасную пытку».

На экране появились парни в плащах, роющиеся в дебрях дома Дебуфьера.

«…в Полицейском департаменте Лос-Анджелеса не дают ответа, считают ли они, что это дело как-то связано с убийством Лейна. Однако внутренние источники сообщают, что на месте обоих преступлений были обнаружены кусочки редкого провода…»

Чувствуя, как его раздражение выросло еще на несколько градусов, Тим переключил канал. На экране замигал черно-белый фильм «Оставьте это бобру». Героиня фильма стиснула бобра в объятиях, и он закрыл глаза. Сцена была слащавой до тошноты, но Тим не стал переключать канал и вскоре заснул.

 

26

Тим спал долго и долго принимал душ. Брюки цвета хаки и рубашка на пуговицах, которые он повесил в ванной, чтобы разгладить складки, и в самом деле отпарились.

Он одевался в гостиной. Успокаивающе бормотал телевизор. После рекламы, где роскошная женщина с бронзовым загаром восседала верхом на тренажере, на экране появился Рейнер.

Главной темой ток-шоу было то, что Дебуфьер получил по заслугам. Публика, за некоторыми исключениями, выглядела бодрой. Ведущий, оборванец в абсолютно не идущем ему темно-бордовом костюме, заявил, что «контратака против убийц» призывает американцев взять поддержание порядка на улицах в свои руки. Потом в студию позвонил зритель, который с гордостью поведал о том, что его кузен в Техасе, вдохновленный историей с Лейном, позавчера «пристрелил грабителя насмерть». Эта новость заслужила бурное одобрение и овации.

Рейнер неловко прочистил горло:

– Мне кажется – я обсуждал это с несколькими источниками, близкими к расследованию, – что человек или люди, стоящие за этими казнями, не пытаются продвигать идею охраны улиц народными дружинами. Они очень тщательно отобрали эти дела – дела, в которых система правосудия дала сбой. Я полагаю, их целью было вызвать в обществе дискуссию об этой бреши в законе.

Это было предательством. Тим испытал ужас, подобный тому, что испытывает студент-медик, первый раз попавший в операционную. Ему не дали выпустить коммюнике, и он решил прокомментировать деятельность Комитета с экрана, вместо того чтобы предоставить толпе самостоятельно рассуждать об этом. Скоро он начнет скармливать информацию специально отобранным для этого журналистам, чтобы повернуть освещение событий в нужное русло.

Телеведущий широко развел согнутые в локтях руки, размахивая микрофоном, как дирижерской палочкой:

– Или они просто демонстрируют, что они крутые, и зарабатывают себе репутацию.

На лице Рейнера сверкнула улыбка, но его глаза не улыбались.

– Возможно. Но я думаю, что эти казни, насколько бы незаконными они ни были, являются частью диалога. Они отражают чувство, которое сегодня крепнет в американцах. Мы по горло сыты законом. Мы больше не верим, что закон несет справедливость, что закон работает на нас.

Здоровенный мужчина в водолазке выкрикнул: «Да! Долой суды!»

На лице Рейнера появилось выражение страдальческого терпения, и Тим переключил канал. Джон Уолш, включенный в список самых разыскиваемых преступников Америки, разглагольствовал о перекрестном огне. Том Грин подстрекал прохожего стрелять на поражение в беглых преступников. Говард Стерн призывал зрителей держать пари о том, какой длины были пенисы у Лейна и Дебуфьера.

Тим выключил телевизор; его тошнило.

Он стер носками пыль с полуботинок, которые завязал не туго, боясь натереть ноги. Он долго выбирал ремень. И только взяв в руки одеколон, он понял, что наряжается для Дрей.

По пути к дому он остановился возле медицинского центра Беверли-Хиллз. Тим с трудом нашел корпус номер 1, а надежный Том Альтман улыбнулся с фотографии на водительских правах. Пройдя мимо женщины, у которой норковая шуба была надета прямо на больничный халат, и восьмидесятилетнего мужчины, который с еврейским акцентом распевал «Все проходит», поднимая свой банный халат, чтобы продемонстрировать надетые на ноги гольфы, Тим на этаже для VIP-персон нашел палату Дюмона.

Он постучал в приоткрытую дверь. Дюмон сел в кровати в куче подушек. Его бледное морщинистое лицо было недовольным. На тумбочке стояли цветы и подарочные корзины.

Ухмылка вздернула правую сторону лица Дюмона.

– Это место – сплошной мрамор, растения и персонал, взбивающий подушки. Я чувствую себя как питбуль на выставке пуделей.

Тим подошел к нему.

– Ты отвратительно выглядишь.

– Думаешь, я этого не знаю? Посмотри на эту гадость, которую прислал Рейнер. – Дюмон пошарил в одной из подарочных корзин и вытащил обернутый в фольгу пакетик кофе. – «Гватемальская фантазия». Звучит как название непристойного фильма.

Он с трудом произносил слова. Рядом с ним время от времени мигал монитор. Левая рука безвольно лежала у него на коленях, кисть была сжата. В здоровой руке торчала капельница, в носу – кислородная трубка.

Шкаф был приоткрыт, и Тим увидел висящую на вешалке одежду Дюмона и его «Ремингтон» в заплечной кобуре.

– Тебе разрешили оставить револьвер?

– Как только я объяснил им, кто я, и показал свое удостоверение. Я сказал, что мое оружие никуда без меня не пойдет. Они любезно согласились, но вынули все пули, уроды. Привыкли общаться со всякими продюсерами. У простого полицейского вроде меня нет шансов.

Он дернулся вперед, захваченный врасплох яростным приступом кашля, и поднял руку, чтобы предотвратить любой порыв помочь ему. Наконец Дюмон успокоился. Секунду помедлил перед тем, как заговорить снова.

– Роб и Митч хотели зайти, но я их завернул. Хотел сначала поговорить с тобой, понять, на каком мы свете.

– Как ты себя…

Дюмон шумно прокашлялся, не дав Тиму договорить:

– Почувствовал себя плохо, сообщил об этом по рации, дальше все было вопросом времени. Давай поговорим о деле. Во всем остальном я не силен.

Он слушал молча и внимательно, время от времени кивая головой; его рот искривился. Когда Тим закончил грузить его информацией, Дюмон глубоко вдохнул и с дрожью выдохнул:

– Чертова переделка. Ты должен вернуть все в нормальное русло.

– Прежде всего нужно установить более четкие правила проведения операций.

Дюмон кивнул, и кислородная трубка зашуршала у него на груди:

– Все дело в правилах. Это единственное, что отделяет нас от головорезов, жаждущих третьей мировой войны. То, как мы действуем, полностью определяет то, кто мы такие.

– Роберт и Митчелл жаждут большей самостоятельности, но после этого случая у меня не было выбора – пришлось их отстранить. Роберта – полностью.

– А как насчет Митча?

– Он держится лучше, но тоже может закусить удила. Господи, да он принес взрывчатку на наружное наблюдение. А Рейнер почему-то им потакает.

Дюмон нахмурился:

– Не знаю, почему, но любовь там явно взаимная.

– Рейнер считает, что достаточно…

– Ты главный. Ты. Не Рейнер. Рейнер купил нас комнатой в хорошем доме, но это не дает ему права играть первую скрипку. Я отдаю свой голос за тебя. Если нужно действовать жестко, действуй жестко. Скажи Рейнеру, чтобы он убрал свою рожу из новостей. Посади Роберта на скамейку запасных. Используй Митча, если он тебе нужен. Управляй шоу по собственному усмотрению. – Он судорожно закашлялся. – Если Роберт и Митч будут тебе докучать, пошли их ко мне.

Тим положил ему руку на плечо, и Дюмон сжал его запястье – короткий дружеский жест.

– Ты на перекрестке, судебный исполнитель, – Дюмон подмигнул. – Устанавливай правила.

Когда Тим подъехал, машина Медведя уже стояла у обочины. Он припарковался на другой стороне улицы. На середине дорожки, ведущей к дому, его настиг гул голосов, доносящийся с заднего двора. Он свернул с дорожки, поднял задвижку на боковых воротах и вошел во двор.

Фаулер, Гутьерес, Дрей и еще четверо человек толкались вокруг стола для пикников, зажав в кулаках бутылки с пивом. Все головы одновременно повернулись к Тиму. Мак с закатанными рукавами, что должно было продемонстрировать его мускулистые предплечья, стоял, склонившись над грилем, и слишком обильно поливал зажигательной смесью неумело разложенную кучу угля. Медведь сидел в сторонке на складном стуле с оборванными лямками.

Руки Тима начали двигаться раньше, чем он начал говорить. Он выдавил из себя, показывая на ворота:

– Я пойду. Не знал, что у вас вечеринка. – Он молил Бога, чтобы обида в его голосе не стала очевидной для них. В праздничной одежде он чувствовал себя глупо.

– Да брось, Рэк. Не надо так. Заходи. Съешь бургер. – На лице Мака застыла улыбка. Большую плоскую картонную коробку он прислонил к грилю, словно искушая бога пожаров. Рядом с ней лежал баскетбольный мяч.

Дрей быстро подошла к Тиму и сказала тихо, так, что ее мог слышать только он:

– Мне так жаль. Мак пригласил всех из участка. Я не знала, что ты придешь.

Он почувствовал внезапное желание в качестве приветствия поцеловать ее в губы. Что-то говорило ему, что она испытывала то же самое.

– Кажется, он себя здесь чувствует как дома, – сказал Тим.

Ее глаза стали виноватыми.

– Он знает, что это наш дом.

– Да? Ты уверена? – Тим отвернулся. – Я подпишу бумаги, уберусь отсюда и оставлю тебя с твоим другом.

Мак бросил зажженную спичку на угольные брикеты и начал с разочарованием их разглядывать. Потом добавил еще зажигательной смеси.

– Где бумаги? – спросил Тим.

Вслед за Дрей он вошел в дом. Медведь встал и пошел за ними.

– Захватите еще одну банку соленых огурцов, – крикнул Мак им вдогонку.

Дрей скорчила гримасу и захлопнула дверь. Они повернулись и стали смотреть на Мака, согнувшегося над угольными брикетами. Вдруг с гриля выпрыгнул язык оранжевого пламени, и Мак попятился и улыбнулся им очаровательной улыбкой, чтобы скрыть смущение.

Дрей пошла на кухню, неловко потирая палец, на котором не было обручального кольца:

– Документы здесь.

Тим повернулся к Медведю:

– Можешь дать нам пару минут?

– Конечно. Я буду снаружи с нашим бойскаутом. – Медведь закрыл за собой раздвижную дверь, хлопнув чуть сильнее, чем нужно, на случай, если Тим его не понял.

Документы были аккуратно разложены на столе. Тим сел и поставил свою подпись там, где стояли галочки. Дрей стояла у раковины, пытаясь открыть банку соленых огурцов. Она свирепо посмотрела на банку, потом сунула ее под горячую воду:

– Ничего нового? О деле Джинни? О Кинделле?

– Пока ничего. Я над этим работаю.

– Я видела. Ты опять состряпал сенсацию. Ты и твоя команда.

– Я не хочу сейчас обсуждать это. Только когда мы будем наедине.

– На этот раз с жертвой и признаками борьбы. Еле-еле ушли от полиции. Ты не боишься, что все это выйдет из-под контроля?

– Уже вышло из-под контроля.

Дрей вертела банку под струей горячей воды. Из раковины шел пар.

– Почему бы тебе не бросить это дело?

– Потому что я взял на себя обязательство. Я должен проследить за этим до конца.

– Тим, ты должен понять: ты на ложном пути. Во что бы ты ни ввязался, на самом деле ты ввязался в темную историю.

– Мы запутались, но мы над этим работаем.

– Медведь почуял, что ты ввязался в какую-то грязную игру. Не думаю, что он позволит тебе слишком глубоко увязнуть.

Она снова повернулась к раковине:

– Ты все еще носишь обручальное кольцо? – В ее вопросе таилась надежда.

Тим неловко поерзал. Оттого, что он не мог снять кольцо, как это сделала она, он чувствовал себя уязвимым.

– Оно не слезает.

Крышка банки не поддавалась, и она начала со злостью молотить ей о стойку. Тим подошел к ней и попытался забрать у нее банку. Она не сразу ее отпустила – Тим был уверен, что не из упрямства, а потому, что ей хотелось что-нибудь побить. Наконец она сдалась и стояла, безвольно опустив руки.

Тим нажал на крышку, и она с хлопком открылась. Он протянул банку Дрей.

Она поставила банку на стойку.

– Когда Джинни умерла, мы начали говорить на разных языках, ты и я. А что, если мы никогда не сможем вернуться к тому, что было раньше? Сопливая получится лав стори. Счастливая пара, горе, расставание… Не знаю, как ты, Тимми, но я ставлю этой истории низший бал за предсказуемость.

– Не называй меня Тимми.

Она уже выходила из кухни. Через минуту она появилась на заднем дворе. Мак сказал ей что-то; Тим через окно не мог разобрать, что именно.

Дрей рявкнула:

– Забери свои чертовы огурцы!

Мак пожал плечами и пошел обратно к бургерам. Тим вышел бы через парадную дверь, если бы Медведь не ждал его возле дома, как опасная, но терпеливая собака.

Когда он вышел наружу, картонная коробка была открыта, а ее содержимое разбросано. Мак стоял на лестнице, пытаясь удержаться под весом доски с баскетбольной корзиной. Плечом он прижал ее к деревянной обшивке там, где по стене шел дымоход. Он улыбнулся, увидев Тима; два толстых гвоздя торчали у него изо рта, как железные сигареты. Его брови говорили: «Спорим, ты никогда об этом не думал? Из заднего двора получится прекрасная баскетбольная площадка».

Тим уставился на полоску древесины на краю дымохода; он красил ее специальной угловой кисточкой, чтобы не испачкать кирпичи.

Мак заколотил гвоздь в доску с корзиной, и деревянная планка под ней раскололась. Тим почувствовал, что зубы его сжимаются с такой силой, что начала дрожать голова. Дрей сидела к нему спиной на столе для пикника, уронив голову в ладони. Рядом с ней стоял Медведь, наблюдая за происходящим с ужасом зеваки, на глазах которого происходит страшная автокатастрофа.

Снова стук молотка, потом Мак крикнул:

– Ровно висит?

Фаулер и Гутьерес перестали гонять мяч и подняли вверх большие пальцы:

– Отлично!

Доска висела криво.

Тим подошел к Медведю и Дрей и поставил одну ногу на скамейку.

Дрей слабо повела рукой в сторону Мака, но не смогла сказать ни слова.

– Я ухожу, – произнес Тим.

– Я с тобой, – сказал Медведь.

– Вы не можете бросить меня здесь.

– Он твой гость, Дрей, – ответил Тим.

Лицо Дрей казалось осунувшимся и усталым, темные круги под глазами смахивали на синяки. Тим вспомнил, как они впервые встретились в финансовом отделе Пожарного управления. На ней было желтое платье в мелкий голубой цветочек. Бретельки перекрещивались сзади, и между ними виднелась шелковая кожа. Она прошла мимо него, за ней бежал начальник Пожарного департамента – намного старше ее, как все ее бывшие возлюбленные. На Тима повеяло ароматом жасмина. Позже в тот же вечер он увидел ее на стоянке: она доставала свитер из машины. Они проговорили около сорока пяти минут. Он поцеловал ее, и они поехали к ней домой, а пожарные с сорок первой станции еще много месяцев после этого смотрели на Тима холодными и злыми взглядами – наказа