1

Немало горя выпало на долю Тараса Гребенюка.

Родился Гребенюк на Украине, в селе, раскинувшем свои белые хаты и зелёные сады на берегу могучей реки, с такой пылкой любовью воспетой великим Гоголем. Был Тарас ещё несмышлёным хлопчиком, когда потерял отца, которого знала вся округа как славного человека и умелого плотника. Мать Тараса, женщина простая, по-крестьянски мудрая, души не чаяла в единственном своём сыне и старалась сделать всё, чтобы вырос тот честным, трудолюбивым. Она никогда не бранила его, не донимала поучениями, но сын, видя, как трудится мать, и сам научился трудиться — самозабвенно, не жалея сил. Наблюдая, с какой сердечной и в то же время требовательной добротой относится она к людям, он и сам научился быть добрым и прямодушным. Родную землю любил так же сильно и преданно, как любили её мать, соседи-колхозники, учителя, воспитывавшие его в школе, и герои чудесных советских книг, к которым он пристрастился в школьные годы.

Окончив семилетку, Тарас стал шофёром, возил колхозное добро, и не было во всём районе лучшего водителя, чем Тарас Гребенюк. Мать нарадоваться не могла на сына, а он за все её заботы платил ей крепкой сыновней привязанностью.

В дни войны судьба его сложилась так же, как судьба миллионов советских людей: он ушёл на фронт, бился с врагом, фамилия его часто упоминалась во фронтовых газетах. И, как многие из этих миллионов, не знал он, что сталось с родным его селом, с любимой матерью. Когда наши войска освободили Украину, он написал матери, соседям, но так и не дождался ответа.

После войны, возвратившись домой, Тарас нашёл на месте своего жилища груду почерневших камней. Фашистская бомба разрушила дом и убила мать.

Долго смотрел он на скорбные останки былого своего счастья, и не было слёз в его глазах: они горели жёстким, сухим огнём. Потом Тарас снова сел за руль колхозной машины. Время и труд постепенно смягчили жёсткий блеск в глазах, он трудился с молодым задором, а по вечерам бродил с друзьями по селу под разудалую песню и всё чаще засматривался на колхозных дивчин. Вскоре его сердце выбрало из всех одну, Ганну, первую красавицу в селе, в ухажёрах у которой перебывали все здешние хлопцы. Шальная это была любовь, слепая, и даже письмо матери не заставило Тараса задуматься над своим выбором.

Письмо это он нашёл, роясь в семейных документах и бумагах, хранившихся в старой жестяной шкатулке, которую спасли из огня заботливые соседи. Мать писала это письмо, не зная, попадёт ли оно когда-нибудь в руки Тараса, но, видно, так велико было желание поведать сыну сокровенные мысли свои и чаяния, что не утерпела старая, взялась за перо, и кровью своего сердца вывела на бумаге корявые строки, звучавшие ныне как завещание.

«Сынок мой, кровинка моя родимая, — писала мать. — Не сплю я ночи напролёт, всё о тебе думаю и всё гляжу на дорогу, по которой катят и катят чужие машины и танки, и жду не дождусь, когда же на ней наши-то покажутся и ты вместе с ними… А по ночам на тёплые звёзды гляжу, будто могут они сказать, где ты сейчас, как воюешь с немчурой проклятой и скоро ли прогонишь гадов с советской земли. Верю я, сынок, всем сердцем верю, недолго им у нас катовать, не сегодня-завтра придёшь ты домой, живой и невредимый, принесёшь нам радость и победу. Доживу ли я до светлого этого дня?.. Коли не доживу, так вот тебе мой материнский наказ: помоги отчему краю залечить раны глубокие, трудись, милый, вдвое-втрое против прежнего… И поскорей приводи в дом молодую хозяйку: вдвоём-то с любым лихом легче справиться. Только не ищи ты в суженой своей красоту да бойкость хороводную, а подбери такую, чтобы сердцем была мудра и чиста и была бы верна тебе всю жизнь, как я твоему отцу, о котором я и по сю пору не могу забыть…»

Прочитал Тарас это письмо, и сердце его сжалось от боли. Снова встал в памяти светлый образ матери. А потом подумал он о Ганне. Ведь мать своим письмом словно предупреждала его: сторонись, сынок, своевольных красавиц. Но Тарас тут же начал оправдывать Ганну: «Ведь красота, мамо, не порок. Ганна и красива и чиста сердцем, а если немного капризна, так то не её вина: это хлопцы избаловали её своим докучным вниманием, вьются вьюном вокруг неё, как мухи вокруг банки с вареньем!»

Сам Тарас в отличие от других поклонников Ганны не лез ей на глаза, не набивался в провожатые и лишь издали следил за ней ревнивым, сдержанным взглядом. Парень он был не промах, любил сплясать и побалагурить, а в присутствии Ганны мрачнел, тушевался, прятался за других.

В жизни, однако, часто бывает так: ты держишься в тени, а тебя-то как раз и примечают. Иная красавица тянется к тому, кто старательней всех её избегает.

И однажды, после гулянки, прогнав от себя записных своих кавалеров, Ганна подошла к Тарасу и, смеясь, сказала:

— Что ты всё в тень жмёшься?.. Или меня боишься? Так я ж не кусаюсь!.. — а потом добавила, закинув на затылок маленькие свои ладони: — Ох, Тарас, опостылели мне все наши хлопцы!.. Проводи меня.

Они медленно шли по затихшей улице. Звёзды, перемигиваясь, смотрели на них с тёплого неба. Тарас молчал, а Ганна, серьёзная, задумчивая, говорила, словно беседовала сама с собой:

— Многие сохнут по мне, Тарас, я ж вижу, не слепая… А мне… мне ты приглянулся. Ты один… Ты сильный, степенный, с тобой рядом спокойно. Потому-то я… Я ведь первый раз с парнем гуляю вот так, как с тобой… Правда, Тарас!..

— Одну-то тебя я ещё ни разу не видел, — угрюмо буркнул Тарас, смущённый неожиданным признанием Ганны.

— И верно! За мной всегда хвост тянется. Так я-то тут при чём?.. А вот так, чтоб со мной только один был… Это в первый раз. Не веришь?.. Спроси у луны, у этих вот звёздочек. Они все видели, они скажут тебе: правду говорит твоя Ганна…

«Твоя Ганна»… От этих слов бросило Тараса в жар. А девушка покосилась на него с обидчивой укоризной и сказала:

— Я перед тобой душу раскрыла. А ты… Словно воды в рот набрал! Или привык, чтоб тебе девушки на шею вешались?..

Тарас вздохнул. Он не знал, что сказать Ганне, потому что и верил ей и не верил. Не понимал он, что она могла в нём найти. Уж не расчёт ли тут какой?.. Да нет, какая ей корысть обманывать Тараса! Правду она говорит. Да как говорит-то — будто по книжке читает: «Спроси у луны, у этих вот звёздочек…» И Тарас, наконец, выдавил из себя:

— Верю я тебе. Только мне ведь семья нужна. Романы крутить я не умею… А семья — это любовь, верная, долгая, на всю жизнь! Я вот тебя так люблю, что дышать трудно…

— Я давно об этом знаю! — Ганна рассмеялась.

— Ты не перебивай. Я-то люблю тебя… А ты… Ты сама сказала, что я тебе только приглянулся. Этого мало, Ганна. Может, ты это так, от скуки…

Она остановилась, заглянула Тарасу в глаза и чуть жеманно сказала:

— Какой ты!.. Думаешь, у нас, девушек, и стыда нет?.. Всё тебе разжуй да в рот положи! Ну, да уж ладно! Ступила в воду — надо окунаться. Люблю я тебя, Тарасушко. Люблю, нескладный!..

Они были уже у дома Ганны. Девушка крепко прижалась к Тарасу, поцеловала его жарко и больно и убежала. Тарас опомнился только тогда, когда услышал стук захлопнувшейся калитки.

2

Не прошло и месяца после этого разговора, как они поженились. И на первых порах жили, как казалось Тарасу, припеваючи. Ганна, и до замужества нигде не работавшая, прихорашивала, приводила в порядок семейное гнездо.

Тарас работал в колхозе, и на всех собраниях его хвалили как одного из лучших шофёров. Любимая работа, семейный уют — что ещё нужно человеку для счастья?.. Придёт Тарас домой усталый, в пыли, а дома его ждёт Ганна, и уж приготовлен для него таз с горячей водой, а на столе дымится пахучий, густой борщ. В хате светло, чисто, по вечерам и уходить неохота!.. А вскоре родился у них сын, которого они назвали Витей, и Тарас изведал всю полноту семейных безбурных радостей. Обняв за плечи жену, он склонялся над колыбелью сына, долго-долго глядел на его красное, сморщенное личико, а потом целовал Ганну в чуть влажный завиток волос у самого уха и тихо, благодарно говорил:

— Одни вы у меня на всём белом свете… Коханая моя!..

Но шло время, и Тарас стал всё чаще замечать на лице жены недовольство и скуку.

Надоело Ганне счастье.

Всего лет на пять хватило её любви к Тарасу, а на шестой затосковала она о своей беззаботной, озорной молодости, о гулянках и хороводах. Знал бы кто об этой её тоске, так предупредил бы её строго-настрого: «С жиру бесишься, дурёха!.. Счастья своего не ценишь!.. Одумайся, пока не поздно! А скучно одной дома, так иди работать!» Но Тарас ничего не говорил Ганне, а сама она старалась уверить себя, что жизнь ей не удалась, что семья её душит, что по молодости да по глупости ошиблась она в своём выборе. Ласковое внимание Тараса только раздражало её, и на его слова, полные неизбывной, неутихающей любви, она отвечала злой, нервной усмешкой:

— Отстань, Тарас!.. И без тебя тошно.

Никак не мог понять Тарас, что творится с Ганной. Испытывая чувство тревоги и беспомощности, ом в эти тягостные минуты обращался за поддержкой к уже подросшему сыну:

— Недовольна чем-то наша мамка… Давай, сынок, развеселим её!..

Но развеселить Ганну не удавалось даже сыну.

Она стала подолгу пропадать из дому.

Тарас молчал.

Львиная доля Тарасовой зарплаты уходила теперь на наряды жены. У Ганны появились также новые бусы и серьги, и стоили они больше того, что давал ей на расходы сам Тарас.

Тарас ни о чём не расспрашивал.

И лишь когда соседи сказали ему, что видели Ганну с одним хлопцем из прежней её свиты, Тарас открыл заветную шкатулку, достал оттуда письмо матери и молча протянул его Ганне.

Она с недоумевающим видом взяла письмо и, прочитав первые строки, сумела даже выжать из глаз горючую слезинку. Но когда дошла до того места, где мать советовала Тарасу искать в суженой не красоту и бойкость, а чистоту душевную, то поняла, почему Тарас дал ей материнское завещание, но, вместо того чтобы устыдиться, только разозлилась, резким движением бросила письмо на стол, надменно вскинула брови и с вызовом воскликнула:

— Ты, значит, ангела во плоти искал?.. А я, выходит, не такая, о какой мечтала твоя матушка?.. А не такая — так и не живи со мной! Никто тебя не неволит!

Ганне ничего не оставалось, как изобразить оскорблённую невинность. Но выглядела она в эту минуту не оскорблённой, а раздражённой и злой: губы её скривились, лицо пошло пятнами, стало некрасивым и даже постаревшим. Когда Тарас взглянул на это такое незнакомое, чужое лицо, горло ему перехватила судорога. Но и на этот раз он ничего не сказал, потому что всё было ясно и без слов; лишь с молчаливой укоризной, одними глазами, показал на дверь, за которой спал сладким сном Витька. Ганна посмотрела мужу в глаза, но, не выдержав его строгого, горького взгляда, отвернулась и быстро прошла в спальню.

А Тарас вышел из хаты и всю ночь просидел па берегу Днепра, глядя на тёмные бурные волны, в которых купались редкие, мелкие, как бисер, звёзды, и, вспоминая своё недолгое семейное счастье, сегодняшнюю ссору с Ганной и письмо матери, предостерегавшей его от необдуманного шага. «Тебе, мамо, не понять меня, — мысленно разговаривал он с матерью. — Любовь ведь не ищут, она сама приходит и словно зельем каким опаивает… Как я мог закрыть глаза на красоту Ганны, когда красота у ней колдовская, и даже после всего, что случилось, не могу я ни осудить её, ни расстаться с ней, с любовью моей горькой и тяжкой… Я к этой любви, мамо, на всю жизнь, видно, приговорён». На миг возникло перед Тарасом лицо Ганны, такое, каким оно было сегодня вечером, — злое, капризное, некрасивое, но он отогнал от себя это виденье и вызвал в памяти другой вечер, ясный, счастливый, весь в крупных звёздах, тот вечер, когда Ганна сказала, что любит его, и сама поцеловала — жарко, крепко и… умело.

Прошла ночь. Небо тёмное, как волны Днепра, посветлело, стало свинцово-серым: утро началось затяжным осенним дождём. Тарас возвратился домой, и первое, что он увидел, был сын Витька: он стоял посередине комнаты босой, в одной рубашке и плакал, размазывая по лицу слёзы. Тарас сердцем почуял недоброе. Где же Ганна?.. Почему не одела парнишку?

Как мог, он утешил сына, умыл его и, обняв за вздрагивающие плечи, растерянно осмотрелся:

— А где наша мамка, сынок?

— Н-не знаю… Я встал, а никого нету…

Витька опять приготовился зареветь, но Тарас, стараясь придать голосу бодрость, сказал:

— Так я ж с тобой, сынку!.. И мама скоро придёт. Куда только могла она уйти в такую рань?..

Ещё раз оглядев комнату, он заметил на столе клочок бумаги. Тарас кинулся к столу. На клочке этом было написано: «Не подхожу тебе — ищи другую. На тебе тоже свет клином не сошёлся. Витьку тебе оставляю, присматривай за ним».

Даже подписи не было в этой прощальной записке.

Тараса словно кипятком обдало. Он опустился на стул, сжал ладонями пылающий лоб. Витька, жавшийся к отцу, тронув его за локоть, захныкал:

— Папка!.. А куда мне теперь игрушки складать?..

Тарас поднял голову, взглянул в угол, где обычно находились пустовавшие чемоданы, которые Ганна уже давно отдала сыну под игрушки. Чемоданов не было.

И хоть чувствовал Тарас, что случилось непоправимое, он не хотел в это поверить. Оставив сына на попечение соседки, тётки Параски, он бросился искать жену. Но Ганны и след простыл. В селе её не было, и никто не видел, как она уезжала, не знал, куда уехала. Она покинула дом ночью, воровато, боясь показаться на глаза людям, и это говорило о том, что больше она не вернётся.

Витька встретил отца вопросом, которого так страшился Тарас:

— А где мамка?

Что ответить сыну? Сказать, что мамка его, презрев святые обязанности, погналась за беспечным счастьем, неверным, как огни на болотах, и бросила и сына и его, Тараса?

Нет, сын не должен знать правды. Силёнок у него ещё маловато. Всю тяжесть их общего горя Тарас должен взять на свои плечи. Жизнь и раньше его не баловала, а теперь обрушила на него новое испытание.

И опять, как тогда, когда стоял он над грудой почерневших камней, останками былого счастья, в глазах его не было слёз. Он погладил мягкие Витькины волосы и, удержав вздох, сказал:

— Уехала наша мамка, сынок… Недужилось ей, так врачи послали лечиться далеко-далеко, к синему-синему морю…

— Такому, как в сказке?

— К такому, как в сказке… Так что, Витек, придётся нам пока жить одним. Да ведь ты у меня большой, выдюжим как-нибудь, а?..

— Выдюжим! — солидно подтвердил Витька. — Только бы мамка поправилась. А я буду кур кормить. И в магазин ходить.

Тарасу защипало глаза. Он оглядел худенькую фигурку сына, серьёзное его лицо с нахмуренными бровями и молвил с грустью и гордостью:

— Хозяин растёт!.. Не пропаду я с тобой.

Взрослому легко обмануть ребёнка, и Витя даже не заметил, как сорвался у отца голос.

С той поры и затуманились ясные, голубые глаза Тараса едкой, как дым, печалью.

В первые дни после ухода Ганны он бродил по селу сам не свой. Всё валилось из рук. Казалось, только сын и привязывает его к жизни. Улучив свободную минуту, Тарас торопился домой, кормил Витьку, читал ему книжку, играл с ним. Завидев отца, Витька бежал навстречу, повисал у него на шее, болтая босыми ножонками, и смеялся звонко и счастливо. И Тарас смеялся вместе с ним, хотя на душе было смутно, непокойно. Он смеялся потому, что ничем не хотел омрачать Витькиного детства.

А по вечерам, уложив сына спать, Тарас подолгу смотрел на фотографию Ганны в деревянной узорчатой рамке, пытался понять, почему же она. ушла. «Ганна, Ганна! — иной раз говорил он. — Ну, чего тебе не хватало?»

Стараясь отвлечься от мрачных раздумий, он работал со злым, яростным усердием. Но через день-другой у него опять опускались руки. Тарас исхудал, под глазами появились голубые тени, щёки ввалились.

Однажды, вернувшись домой, он не увидел на обычном месте фотографии. Ганны. Витька уже спал, да он и не решился бы притронуться к фотокарточке, которую отец берёг пуще глаза. Взять её могла только тётка Параска, соседка, присматривавшая за Витькой. Тарас сдвинул белёсые брови и отправился к тётке Параске. Та сразу догадалась, зачем он пожаловал, и, вздохнув, упрямо сказала:

— Не отдам карточку. Видела я, как ты сидишь перед ней, будто перед иконой, рану свою солью посыпаешь. Погляди, на кого похож! Кожа да кости!.. Лицо-то как почернело! Ты бы хоть о сыне подумал. Каково ему видеть, как отец тает, будто от болезни какой…

— Что делать-то, тётка Параска? — с тоской спросил Тарас. — Я и вправду как больной… Хочу взять себя в руки, да не выходит.

— Ты ещё слезу пусти! — рассердилась соседка. — Такой удалый хлопец, войну, прошёл, в руках силищи на двоих, а из-за какой-то, прости господи, вертихвостки совсем расквасился. Да она не стоит тебя!.. Чтобы сына бросить, от такого мужа уйти — это ж камнем надо быть, а не человеком! А камень как ни украшай, он так камнем и останется… Ушла она, и бог с ней, считай, камень с тебя свалился. Радоваться тебе надо, а не нюни распускать!

— Вот беда-то, тётка Параска, — криво усмехнулся Тарас, — она, может, и камень, да у меня сердце не каменное…

Соседка поглядела на него с участием и вдруг предложила:

— Уехать бы тебе, Тарас. Знаю, нелегко родное гнездо оставлять, да уж больно много горя у тебя тут было. А земля у нас большая, и люди повсюду хорошие, глядишь, и помогут тебе забыть о твоей Ганне. И Витек на новом-то месте не так будет скучать о матери. Поезжай, Тарас!..

Тарас послушался совета соседки. Он списался со своим бывшим фронтовым командиром, Игнатом Фёдоровичем Соловьёвым, и. вскоре, забрав сына, подался в Казахстан.