Мой кот становился старше, и вместе с возрастом у него стали проявляться определенное самодовольство и легкая апатичность по отношению к жизни. А еще он начал толстеть. Поэтому я сделал то, что сделал бы любой нормальный человек для своего кота. Купил дом.

В те годы, когда мы проводили лето на Файер-Айленде, Нортон целые дни был на улице, бегая, где ему вздумается, и пускаясь во все тяжкие, и в течение каждого такого сезона терял вес в период между Днем памяти и Днем труда. Листья начинали менять свой цвет, и этот вислоухий шотландец превращался в потрясающего стройного красавца. Правда, осенью и зимой кот никогда не покидал границ моей квартиры, за исключением редких поездок на лыжные прогулки, а это означало, что он много сидел, спал и выпрашивал «Паунс». Я понимал, что это вредно для его здоровья. А поскольку я имею склонность к тому же — к лени, а не попрошайничеству, — то подозреваю, это вредно и для моего здоровья. В общем, я решил купить дом. Но я не искал его планомерно. Скорее наткнулся случайно.

У Нэнси и Зигги был дом в Саг-Харборе, и однажды я отправился к ним на уик-энд. Нортон должен был остаться дома, поскольку у Зига аллергия на кошек. Но в самую последнюю минуту моя доверенная кошачья нянька сбежала. По правде говоря, я никогда не обсуждал, что происходит, когда моему коту-путешественнику приходится остаться дома. К счастью, моя подруга Линн Ваггонер решила, что нянчиться с Нортоном — это все равно что возить по городу Тома Круза. Возможно, я и преувеличил, но Линн действительно очень хорошо заботилась о Нортоне — покупала ему игрушки, водила на прогулки, делала все те хорошие вещи, которыми он привык наслаждаться. Однажды, когда Линн отсутствовала, его взяла моя помощница. Она привезла его в дом родителей своего мужа в Монтауке. Нортон пробыл в доме целых две минуты, но кто-то оставил открытой входную дверь, — и кот моментально удрал. Лора и ее муж провели ночь в лесу, повсюду его разыскивая. Около двух часов ночи они решили сдаться и вернулись домой, где и обнаружили Нортона, терпеливо дожидающегося их под дверью. Лора рассказала мне эту историю не сразу, а гораздо позже, одновременно поведав, каким образом она собиралась обрушить на меня известие о том, что потеряла моего кота, — в форме предсмертной записки.

Поскольку мне не с кем было оставить Нортона, я сделал сюрприз моим гостеприимным хозяевам и привез кота с собой. Сюрприз был встречен с тем же восторгом, с каким они бы восприняли землетрясение. Я заверил их, что кот не доставит никаких хлопот. Целый день он проводит на улице, а дома появится, чтобы переночевать, да и то спать будет вместе со мной. Я не позволю Нортону покинуть мою кровать. Зиг даже не почувствует, что в доме есть кот.

И это была правда. Он не знал, что в доме есть кот, — до середины ночи, когда Нортон, улизнув, пока я спал, не поднялся наверх и не устроился спать на голове Зигга.

Той ночью дом Ольдерманов мало чем отличался от вулкана Кракатау. В три часа ночи я поднялся наверх, стащил Нортона с чихающего хозяина и унес его в свою кровать. В половине четвертого кот вернулся на голову Зигга, и мы повторили процедуру. В четыре часа ночи Нортон опять вернулся к своему новому любимому местечку, накрыв своим телом большую часть лица Зигга. Вскоре хозяин сдался. Он вдруг осознал, что больше не чихает. А утром решил, что Нортон был первым из встреченных им котов, на которого у него не возникло аллергии. Гнев и отчаяние сменились удовольствием и триумфом. Я не был любимым гостем в доме, но Нортону каким-то образом удалось найти путь к сердцу хозяев.

На следующий день мы отправились знакомиться с рынком недвижимости. Поиски происходили вяло. Я не мог сказать, что действительно хотел купить дом. Прежде всего меня сложно назвать мастером на все руки. Я до сих пор вскакиваю по ночам от ужаса, вспоминая о занятиях в деревообрабатывающей мастерской в старших классах. От мысли воспользоваться дрелью или починить электропроводку я мгновенно перевоплощаюсь в Керли Ховарда с обязательными для того пощечинами, визгливой болтовней и катанием по полу. Кроме того, мне претила сама идея регулярных поездок за город, даже на уик-энд. Я не испытывал ни малейшего желания заниматься садоводством, сгребать листья или убирать снег с подъездной дорожки. Более того, я не нуждался в подъездной дорожке, поскольку у меня не было машины.

Но Нортону было необходимо круглогодичное пространство для игр, поэтому…

Первые четыре дома оказались красивыми, просторными, но… в них не было индивидуальности и очарования. Женщина-агент по недвижимости, Пегги Мэвес, у которой я в неоплатном долгу, попросила описать мой идеальный дом — мой доступный по цене идеальный дом. Что я и сделал: возраст дома не должен быть меньше ста лет, при этом он должен находиться в таком хорошем состоянии, чтобы не нуждаться в ремонте. Обязательно наличие деревянных полов и балок, одного или двух каминов, уютных комнат, двух этажей, кабинета, который вызывал бы желание сесть за работу. По размеру дом не должен быть тесным или настолько просторным, что я бы не смог нормально о нем заботиться, — вероятно, две или три спальни. Иными словами, нечто столь совершенное, что я никогда его не найду.

Когда я закончил свое описание, Пегги сказала:

— Знаете, думаю, вам следует взглянуть на один дом. Правда, хозяевам уже сделали предложение, и они, кажется, согласились. Вряд ли вы сможете его заполучить, но по описанию он очень похож на то, что вы ищете. По крайней мере это поможет мне составить представление о вашем вкусе.

Зная, что не смогу купить тот дом, я согласился пойти на него взглянуть. Меня это вполне устраивало. Ведь на самом деле я ничего не хотел покупать. Просто нравилось рассматривать красивые дома.

Мне даже не понадобилось подниматься на второй этаж. Один взгляд на гостиную со старинными деревянными полами, антикварной пузатой печкой — с ее индивидуальностью, — и я воскликнул:

— Я его беру.

Пегги, которая была из редкой породы честных людей, попыталась напомнить мне, что я не могу купить данный дом. Она показывает его, чтобы просто выяснить мои предпочтения.

— Это дом моей мечты, — сказал я. — Мне кажется, я просто обязан его купить.

— По крайней мере взгляните на второй этаж, прежде чем решите, что это дом вашей мечты, — посоветовала она.

Верхний этаж лишь усилил мое желание. Там располагались маленькие очаровательные комнаты для гостей, огромная спальня (а в ванной комнате стояла старинная ванна на ножках в виде львиных лап!) и венец моих фантазий — небольшой кабинет, нависавший над подъездной дорожкой, с французскими окнами, выходящими в живописный сад. И я еще не упоминал, как это место выглядело снаружи — складывалось впечатление, словно в нем могли поселиться сказочные Ганс и Грета и чувствовать себя как дома.

Я сбежал вниз по лестнице, подскочил к припаркованной машине и распахнул дверцу. Нортон проскакал по лужайке перед домом. Осторожно войдя в дом, он внимательно оглядел гостиную и растянулся на полу посреди комнаты, устроившись прямо под льющимся из окна потоком солнечного света. Кот взглянул на меня и счастливо мяукнул.

На следующий день я купил дом.

Так неожиданно я обзавелся домом и хорошими друзьями-соседями. Кот у меня уже был. Мне не хватало лишь одного пустяка.

Несмотря на внешнюю легкомысленность (скрывающую, как сказали бы многие, внутреннюю ограниченность), меня все больше волновало, что в сказанных напоследок словах Синди — «ты не знаешь, что такое любовь» — есть доля истины. Я думал, что, вероятно, из-за многолетнего увлечения всевозможными розыгрышами, общения с датскими моделями и круглосуточной работы лишил себя способности на «нечто большее». Я размышлял, а что же может быть лучше смеха, датских моделей и доставляющей удовольствие работы?.. У меня живое воображение, но перед этим пасовало даже оно.

И все же…

Была Дженис.

Это был необычный роман, поскольку Дженис не относилась к тому типу женщин, которыми я увлекался. Она красивая, но не в моем вкусе. Невысокая и полноватая, а я предпочитал высоких и стройных. Дженис выглядела стильно, изысканно и утонченно, а я любил легкую неряшливость и небрежность. Она походила на Дебору Керр в фильме «Незабываемый роман», но меня привлекала покрытая мыльной пеной девушка, мывшая машину перед заключенными в фильме «Хладнокровный Люк». Даже по характеру Дженис отличалась от моих прошлых увлечений. Я не являлся страстным поклонником противостояний. Сказать, что Дженис была воинственной, — это все равно что сказать, будто для Лоуренса Тейлора характерна агрессивность. Она обладала независимостью и самонадеянностью члена британской королевской семьи и была такой же упрямой и своевольной, как Саддам Хусейн. И все же, несмотря на наши различия или благодаря им, Дженис стала самым умным, самым интересным собеседником, которого я впервые повстречал за долгое время.

Существовала лишь одна небольшая помеха на пути к длительным, идеальным, доставляющим удовольствие отношениям с Дженис. Она не хотела таких отношений. Во всяком случае, не хотела таких отношений со мной.

Чем ближе мы становились, тем дальше от меня Дженис старалась держаться. В конце концов между нами пролегла такая дистанция, что мне понадобился телескоп, чтобы отыскать ее. Так я понял, что наш роман закончился.

Однако наши отношения продолжились. Мы с Дженис стали лучшими друзьями. Когда над нами перестала висеть угроза романтических отношений, мы очень сблизились, даже работали вместе. Виделись в течение дня, несколько раз в неделю обедали и даже выезжали на уик-энд. Она поддержала меня, когда я переживал пару нелегких романов и несколько профессиональных кризисов. И я делал для нее то же самое. Дженис всегда была рядом, помогала мне, давала мудрые советы. Мы были настолько неразлучны, что нас считали парой. Но она не хотела этого. Дженис не хотела отношений, потому что на собственном опыте убедилась, что любые отношения когда-нибудь заканчиваются. А с их завершением приходит боль (и чем лучше были отношения, тем болезненнее они заканчиваются). Вместе с болью появляется горечь. А с горечью скорбь. Можете продолжить этот список дальше.

Со временем я осознал тот факт, что с этой женщиной у меня никогда не будет серьезных отношений. От меня потребовалось немало усилий — зубного скрежетания, желудочных коликов и битья головой, — однако я смирился.

Не смирился лишь один человек. Полагаю, я слишком вольно использую слово «человек». Дженис нравилась Нортону. Это было особенно заметно на фоне ее довольно равнодушного отношения к нему. Животные были из той категории явлений, к которым она не хотела привязываться. Дженис не понимала, что может быть приятного в подобной привязанности. Она не видела в ней смысла. Но Нортон не сдавался. Обычно, когда кто-нибудь игнорировал его, мой кот только радовался этому. Дженис была единственным человеком, помимо отца и Зигга, внимания которого Нортон настойчиво добивался. Приходя ко мне, она не начинала его гладить, зато он через несколько секунд оказывался рядом с ней, терся об ее ноги или пытался зарыться мордочкой в пальцы. Дженис редко реагировала на это, но Нортон и не думал сдаваться. Всякий раз, как кот ее видел, он переворачивался на спину, изображая самое милое животное в мире. Если Дженис не обращала на него внимания, он придвигался к ней, терся, прижимался и урчал. Дженис была упряма — она знала, как опасно оказаться втянутой в отношения. Но и Нортон был несгибаем: он знал, какое это удовольствие — быть втянутым в отношения.

Во время этого противостояния — Нортон против Дженис — я хранил нейтралитет. А потом на горизонте возник Саг-Харбор.

Я купил дом на Лонг-Айленде и уже снял на лето дом на Файер-Айленде вместе с Нормом. Мысль о последнем сезоне, когда мне придется избегать «вечеринок в шесть», казалась мне привлекательной (тем более за это я уже заплатил), поэтому я нашел идеальное решение. Договорился с Дженис, что она поживет летом в моем новом доме бесплатно, но при условии, что наведет в нем порядок — оснастит кухню посудой, купит и повесит занавески, приведет сад в приличный вид. Это была честная сделка, и Дженис с радостью согласилась.

В конце лета мы с Нормом приехали в Саг-Харбор, чтобы проверить дом и поужинать с Дженис. Она настояла, что сама приготовит ужин, который был подан на террасе перед домом среди неяркого света зажженных свечей. Когда я зашел внутрь — это было мое первое появление в нем с тех пор, как три месяца назад я подписал бумаги, — то был поражен. Дом не просто очарователен — он прекрасен. У него теперь не только своя индивидуальность, но и индивидуальность Дженис. Очевидно, что она, как и я, обожает дом. Это понял бы любой, кто вошел бы в него и посмотрел, как она его преобразила.

Вечером мы провели время чудесно. Еда была вкусной, мы выпили много вина, смеялись и впервые за несколько лет мне показалось неправильным оставлять Дженис одну. У меня возникло чувство, словно здесь у меня незаконченное дело.

Возвращаясь с Нормом в город, мы поговорили об этом. Он заметил, что Дженис вела себя мягче, чем обычно, она сняла оборону или по крайней мере ослабила свою защиту (обычно Дженис использовала колючую проволоку и немецких овчарок, чтобы надежно скрыть свою уязвимость). Мы обсудили вопрос о доме — будет ли его достаточно, чтобы подтолкнуть двух людей к отношениям?

Норм считал, что да — если эти люди наконец готовы для подобных отношений. Его также заинтересовал один поступок Дженис. Прежде чем мы успели забраться в машину, она наклонилась над кушеткой и погладила Нортона. Всего раз, но очень ласково.

Пока мы ехали, начался дождь, и я помню, как смотрел на Нортона в зеркальце заднего обзора. Он уютно устроился на заднем сиденье, расслабившись и задремав. Я задавался вопросом, мог ли я действительно использовать кота для оценки своих шансов на отношения.

Нортон не ответил на мой взгляд. Он не собирался облегчать мне задачу.

В середине сентября у Дженис был день рождения. Именно тогда мы решили перейти в наших отношениях на новый уровень. Или вернуть то, что между нами уже однажды было. Как видите, мы не были до конца уверены в себе.

Но в чем я точно уверен, так это в том, что, что бы мы ни делали или кем бы ни стали, нам не удалось бы этого без Нортона.

Мой дом стал нашим домом — моим, Дженис и Нортона. С Нортоном было весело проводить уик-энд на Саг-Харборе, он заставлял нас обоих смеяться. Дженис никак не могла привыкнуть, что кот ходит со мной в супермаркет, расположенный в трех кварталах от дома. В отличие от Файер-Айленда в Саг-Харборе имелось автомобильное движение, поэтому было трудно выманить Нортона на послеобеденную прогулку. Но рано утром, пока машины еще не заполонили улицы, Нортон бежал за нами, как всегда громко мяукая. Пока мы делали покупки, он терпеливо дожидался нас у магазина, потом отправлялся за нами в обратный путь. Сначала Дженис проявляла нетерпение, когда Нортон решал нырнуть в кусты для двухминутной (или десятиминутной, в зависимости от его настроения) передышки от прогулки. Она пыталась убедить меня не брать кота с собой за продуктами. Но вскоре Дженис уже сама уговаривала его пойти прогуляться вместе с нами. И если, согласившись, он пускался вслед за нами, а я начинал шагать слишком быстро, она заставляла меня идти медленнее.

— Не будь таким нетерпеливым, — говорила Дженис.

Она прекратила жаловаться на отлучки кота и радостно приветствовала его, когда тот снова к нам присоединялся.

Ей также нравилось наблюдать за его шнырянием по саду. На Саг-Харборе не было изводившей его голубой сойки, зато здесь жил пересмешник, который очень скоро превратился в заклятого кошачьего врага. Стоило пересмешнику оценить ситуацию — мачо-уровень серого пушистого животного в саду, — он тут же принялся его терроризировать: слетал с дерева, приземлялся в нескольких шагах от Нортона и принимался кричать на бедного кота. Нортон впадал в панику. Дженис науськивала его, пытаясь заставить схватиться с ничтожной птахой, но, конечно, все впустую. Она воспринимала это как личную обиду, и я частенько находил ее объясняющей Нортону — как когда-то на Файер-Айленде это делал я — законы джунглей и концепцию пищевой цепочки.

Дженис выращивала для Нортона в саду кошачью мяту, но та никогда не вытягивалась настолько, чтобы мы смогли срезать ее и засушить. Стоило ее посадить, как Нортон прямиком отправлялся к делянке, вскапывал землю вокруг и несколько часов счастливо там валялся, пока его шутливо журила Дженис.

Было забавно наблюдать за тем, как развивались отношения между ними. С годами я привык к почти магической силе Нортона, и теперь это чувство возродилось с новой силой, когда я видел его влияние на Дженис и наблюдал, как она становится свидетелем его воздействия на других.

Однажды мы возвращались из Саг-Харбора по лонг-айлендскому шоссе. Я был за рулем. Дженис сидела рядом на переднем сиденье, а Нортон занимал свою обычную позицию — лежал сзади и смотрел в заднее стекло. (Когда в машине нас было только двое, то Нортон усаживался впереди, однако Дженис это не нравилось. Во-первых, она считала, что это опасно. Во-вторых — и это была реальная причина, — Нортон иногда выпускал когти, чтобы удержать равновесие во время рывков машины, и таким образом портил ее чулки или оставлял маленькие дырочки на блузке. Поэтому, пока Дженис не уснет, он терпеливо лежит сзади и спокойно наблюдает за проносящимся мимо ландшафтом. А потом осторожно проскальзывает на переднее сиденье и уютно там устраивается). День был чудесный. Я погрузился в свои мысли и, вероятно, не заметил, как разогнался до сумасшедшей скорости. Когда полицейский на мотоцикле заставил нас остановиться на обочине, в руках он уже держал блокнот со штрафными квитанциями. Он огорошил меня известием, что я ехал на скорости сто двадцать километров в час. Но прежде чем выписать штраф, он взглянул на заднее сиденье.

— Это шотландская вислоухая? — спросил он.

Я кивнул. В общении с полицейскими я предпочитаю кивать, а не разговаривать.

— Он красивый, — продолжил страж порядка. — У меня кот такой же породы.

Не стану загружать вас слащавыми деталями. Достаточно сказать, что Нортон позволил задержавшему нас полицейскому подержать себя и погладить — и ареста не последовало. Мои данные остались безупречными, а штрафную квитанцию разорвали.

Дженис присутствовала и на еще одном дорожном происшествии с участием Нортона, которое имело не столь счастливое завершение.

В тот день я ездил в офис и решил взять с собой кота. Он был идеальным корпоративным компаньоном, проводя весь день, развалившись на моем столе или расположившись на кушетке в углу.

Иногда кот выбирался из моего кабинета и отправлялся бродить по коридорам, заглядывая с визитом к людям, которые ему нравились. Вскоре кого-либо в издательстве перестало удивлять — даже председателя совета директоров, — когда к ним заглядывал кот, чтобы сказать «привет».

День выдался невероятно жаркий даже для лета, и, как назло, в моей машине сломался кондиционер. По дороге домой — Дженис сидела впереди, Нортон, в ожидании пока она задремлет, устроился сзади — все стекла были опущены. В нижней части города, по пути в гараж, мы остановились на красный свет. На углу сидела бездомная нищенка, выглядевшая безумной. День на работе выдался тяжелым, на улице было жарко, в общем, не важно по какой причине, но когда женщина приблизилась к нашей машине и попросила денег, мы с Дженис посмотрели сквозь нее, как на пустое место. Вероятно, мы слишком долго жили в Нью-Йорке, где бездомные являлись частью повседневной жизни, к которой легко привыкнуть.

— Это особая порода кошек? — Женщина указала на Нортона, который смотрел на нее, упершись лапами в заднюю дверцу и высунув голову в открытое окно.

Не дав себе труда подумать — за исключением чванливого нежелания объяснять бездомной женщине происхождение Нортона, — я ответил:

— Нет. Это обычный кот.

— Да? — усмехнулась она. — Он похож на шотландскую вислоухую породу.

Загорелся зеленый свет. И прежде чем я успел отъехать, женщина добавила с тоскливым вздохом:

— Когда-то у меня жили семь сиамских кошек.

Она просунула руку в окно и погладила Нортона по голове, а потом с достоинством удалилась.

К большому удовольствию Нортона, Дженис позволила ему перебраться вперед за несколько кварталов до гаража. Она даже обняла его. Уверен, никто из нас больше никогда не смотрел так на бездомного человека. Это исцелило наше надменное чувство превосходства.

Еще Дженис стала свидетелем одной, и единственной, кошачьей баталии Нортона, жалкой стычки.

Я уже давно подозревал, что Нортон — не боксер Рокки Марчиано. В саду ему нравилось сидеть затаившись и преследовать случайных и все более опасных бабочек, но этим его склонность к агрессивности и ограничивалась. К сожалению, тот, кто растит кота, гуляющего на улице, должен быть готов к появлению другого уличного кота, бросающего вызов.

Мы приметили огромного рыжего пушистого забияку, которому нравилось в полдень прогуливаться по нашему заднему двору в Саг-Харборе. Если во время его появления Нортон находился там, он либо начинал мяукать, чтобы его немедленно пустили в дом, либо быстро исчезал в одном из своих потайных убежищ. Если этот задира являлся с визитом, когда Нортон находился дома в безопасности, то наш кот храбро становился у задней двери, защищенной сеткой, и громко шипел. Он выгибал спину и выпускал когти, затем оглядывался на нас, ища одобрения. Кто-нибудь из нас говорил ему, какой он крутой парень и мы гордимся им. Вероятно, это сделало его самоуверенным.

Однажды я сидел наверху в своем кабинете и работал, когда услышал жуткий звук. Это был вопль, наполненный болью и страхом, и, казалось, он длился вечность. Следом закричала Дженис. Она выкрикнула мое имя, а потом завопила, чтобы я быстрее спустился вниз.

Я мчался со всей доступной скоростью, но за те несколько секунд, которые мне потребовались, я услышал яростное шипение и вой, пронзительное рычание и нечто напоминающее по звуку схватку двух борцов сумо. Я выскочил на улицу, заметив, что оранжевое чудовище с триумфом пересекает нашу лужайку. Я заорал на него и замахал руками. Но, похоже, это его не испугало — кот одарил меня таким взглядом, который ясно давал порыть, что он вполне готов справиться и со мной. Правда, он сообразил, что ему здесь не рады. Как только кот взобрался на изгородь и спрыгнул во двор моего соседа, я отправился на поиски Нортона.

Раньше мой кот всегда приходил, когда его звали. Но не в этот раз. Мы с Дженис двадцать минут разыскивали его везде, где только можно. Ни следа Нортона. Я начал уже по-настоящему волноваться, когда наконец услышал тихое и жалобное мяуканье. Я остановился и прислушался. Мяуканье раздалось вновь. Вместе со мной его услышала и Дженис. Похоже, звук раздавался из-под моего автомобиля, который стоял на подъездной дорожке.

Опустившись на корточки, я заглянул под машину и увидел съежившегося там Нортона. Несколько минут нам пришлось выманивать его оттуда, и в конце концов мне это удалось. Когда он пробирался между задними колесами, Дженис ахнула. Нос и правое плечо Нортона были в крови. Шерсть спуталась и слиплась, а он был так напуган, что сжался в комочек. Я взял кота на руки и понял, что от испуга он сходил под себя и весь перемазался.

Я успокоил кота и отнес наверх в ванную комнату. Посадив Нортона в ванну, я слегка повернул кран, чтобы напор воды был не слишком сильный, и тщательно его вымыл. Он даже не попытался сопротивляться. Когда он снова был чистым, я смог взглянуть на его царапины, которые оказались несерьезными. Раны были поверхностными, а эмоциональные шрамы, похоже, были очень глубоки. После того как я высушил кота, не переставая говорить с ним воркующим голосом, он робко прошел в спальню, запрыгнул на кровать и забрался под одеяло. Нортон зарылся вглубь постели и провел там остаток дня. Время от времени я пытался выманить его наружу, но, пристыженный, он не смотрел на меня. Наступил ужин, а кот и не думал показывать нос из-под одеяла.

И тогда Дженис решила, что ситуация требует вмешательства женщины. Я наблюдал за тем, как она села на кровать и осторожно откинула одеяло. Нортон лежал, свернувшись клубком и спрятав мордочку. Но если на мои попытки прибодрить его он отказывался даже взглянуть на меня, то когда Дженис принялась его гладить и ласково что-то шептать, он стал медленно разворачиваться. Через несколько минут кот уже лизал ее пальцы своим маленьким язычком. Когда же Дженис сказала, что ему пора спуститься вниз и поужинать, Нортон встал, спрыгнул с кровати и последовал за ней по лестнице.

Потребовалась еще пара дней, прежде чем кот вернулся в нормальное состояние. Правда, иногда он отказывался смотреть мне в глаза. Почему-то после неприятной встречи с рыжим Чаком Норрисом для него унизительнее было встретиться лицом к лицу со своим папочкой, чем с мамочкой Дженис. Я заметил новые узы, связавшие Нортона и Дженис. Он начал больше доверять ей. Она знала об этом и отвечала ему тем же.

Из-за того что Дженис так сопротивлялась любым отношениям, было очень просто составить диаграмму изменений в ее настроении по реакциям на кота. Когда в ней пересиливал страх перед отношениями и боязнь их замкнутого пространства, она отталкивала Нортона. А когда ее переполняла любовь ко мне, то ей было проще излить ее на кота. Так ведь безопаснее.

Нашу самую крупную ссору вызвала привычка Нортона спать в моей кровати. Дженис ненавидела, когда он спал с нами. Но я уже настолько привык, что не мог уснуть, если кота не было рядом. Ей же казалось, что она задыхается из-за него, особенно из-за того, что кот упорно ложился слева от ее головы. А поскольку справа от Дженис находился я, то она оказывалась зажатой между нами в течение восьми часов.

Обычно Нортон забирался в кровать раньше нас двоих и устраивался на подушке Дженис (он до сих пор спал как человек — голова на подушке, тело под одеялом). Следом за ним отправлялась Дженис, которая без лишних церемоний скидывала кота на пол. Я ложился последним, но прежде звал своего приятеля, который сразу прибегал. Нортон устраивался рядом со мной, но как только появлялась возможность — Дженис засыпала и не могла возражать, — перебирался поближе к ней. В результате она, вольготно и уютно устроившись перед сном на своей половине кровати, просыпалась среди ночи в очередной раз зажатая со всех сторон.

Вскоре Дженис перестала скидывать Нортона с кровати. Вместо этого она начала перекладывать его на мою подушку. А потом злилась, наблюдая за моей попыткой улечься так, чтобы не побеспокоить Нортона.

— Он просто кот! — напоминала Дженис. — Скинь его на пол!

— Нет, он так хорошо устроился, — возражал я, пытаясь уместить свое усталое тело на полуметре доступного пространства.

— Скинь его на пол! — говорила она насмешливо, но мы оба знали, что сама она этого делать не будет.

Так продолжалось довольно долго, примерно год. Он пришелся на тот период в отношениях, когда мы не знали, станут ли они постоянными, но осознавали, что это возможно, если постоянство вообще в человеческих силах. Дженис никого не отталкивала — ни меня, ни кота, — но и не спешила никого заключать в объятия.

Наши отношения развились и окрепли — мы успокоились и просто приняли все как есть, — и так же складывались отношения Дженис и Нортона.

Второй этап наступил, когда, поднявшись однажды ночью в спальню, я нашел там спящую Дженис и свернувшегося рядом с ней Нортона на ее стороне кровати. Он занял половину ее подушки. Дженис не подвинулась, чтобы освободить ему место, но и не оттолкнула от себя. Вскоре она впервые сказала, что любит меня.

Через месяц наступил третий этап, если вести отсчет от той кошачьей схватки. Вымотавшись, я рано заснул, задолго до того как Дженис отправилась в кровать. Нортон, обрадованный тем, что заполучил меня в свое безраздельное пользование, плюхнулся прямо в центре подушки Дженис, и мы уснули с ним как в старые добрые времена — я на одной половине кровати, он на другой. Я проснулся, когда Дженис наконец-то забралась под одеяло. Я вполне сознавал происходящее и наблюдал за тем, как она осторожно перелезла через спящего Нортона — очень осторожно, опасаясь потревожить его. И точно так же, как это делал я несколько лет, втиснулась в полуметровое свободное пространство, оставшееся между мной и котом. Я уснул после того, как она нежно поцеловала меня в лоб, успев увидеть, что Дженис прижалась ухом к Нортону, послушала его урчание и ласково поцеловала, желая спокойной ночи.

Это произошло в тот период, когда мы начали понимать, что можем провести значительную часть своей жизни вместе.

Четвертый этап подобрался запутанным и окольным путем, однако он стал хорошим испытанием для наших отношений. Все произошло из-за того, что я согласился взять своего кота в Париж.

В очередной раз позвонил Роман Полански и сказал, что нам следует сочинить что-нибудь вместе. Не переписать — в это раз он хотел, чтобы я принял участие в работе с самого начала. Мы решили экранизировать книгу. Ни у кого из нас не было в запасе какой-нибудь чудесной оригинальной истории, поэтому мы предположили, что адаптация для экранизации окажется забавным, простым и с технической точки зрения интересным занятием. Стоило нам принять такое решение, как я вспомнил книгу, которую бы хотел экранизировать. Это было блестящее, драматическое, необыкновенно забавное и трагически печальное произведение. Я снял ее с книжной полки, посмотрел на нее несколько секунд и поставил обратно. Слишком странная вещь, подумал я. Все подумают, будто я сумасшедший. Это был роман Михаила Булгакова «Мастер и Маргарита». Я никогда не упоминал о нем ни Роману, ни студийному руководству.

Но другой книги я так и не нашел. Студия продолжала присылать нам триллеры. Режиссер упорно отвергал их. Через год после того как мы собирались поработать вместе, Роман позвонил мне.

— Я знаю, что мне хочется экранизировать, — сказал он. — Ты когда-нибудь слышал о «Мастере и Маргарите»?

Я решил, что это, видимо, шутка. Он заверил меня, что совершенно серьезен. Я обрадовался, и спустя две недели мы с Нортоном были в Париже, работая над адаптацией одного из величайших литературных произведений двадцатого столетия. Не знаю, удастся ли нам когда-нибудь снять фильм по данному сценарию. Не исключено, что никогда. Слишком дорогостоящим получается проект, слишком странным. И никакого шанса для сиквела. Таковы превратности судьбы в кинобизнесе. Но одно мне об этой работе известно точно: в ней нет ничего простого. Это мучительный труд. Во всяком случае, причиняет такие страдания, какие может приносить лишь творчество. Я не люблю сравнивать написание умных диалогов с тушением пожаров или уборкой рисовых плантаций. Роман Полански одержим тщательным исследованием и дотошно педантичен по отношению к любому материалу, над которым работает. Он прочитал роман в английском издании. Потом прочитал его в американском (это два различных перевода). Затем прочел на польском, французском и, наконец, русском языках. Каждый новый вариант озарял его идеей или инсценировкой. А для меня это оборачивалось очередной бессонной ночью, во время которой я трудился в полном одиночестве, ведь Роман по ночам предпочитал спать.

Слава Богу, у меня был Нортон. Никогда его присутствие я не воспринимал с такой благодарностью, как теперь. Вечером я возвращался от Романа вымотанным и выжатым как лимон, эмоционально и интеллектуально. Валился на кровать и отдыхал часа два с примостившимся рядом Нортоном, потом делал заказ в номер или отправлялся вместе с котом в кафе, чтобы чего-нибудь перекусить. Вскоре возвращался и несколько часов проводил, сгорбившись над пишущей машинкой, пытаясь осмыслить наработанные за день заметки и решения. Нортон усаживался на стол слева от меня, наблюдая за моими попытками привести эту книгу в надлежащий вид. К десяти утра я был обязан предоставить на суд Романа новые сцены, идеи и диалоги.

Пока я пытался разобраться в «Мастере и Маргарите», обсуждал книгу с Романом, что-то начало получаться. Политические линии, в изобилии присутствующие в романе, стали приобретать четкие черты. По мере того как мы писали, спорили, кричали и выкладывались по полной, великолепная и насыщенная идея романа стала обретать для меня совсем иной смысл. Странно, ведь моя жизнь далека от описанной в романе, однако многое я почерпнул из отношений, сложившихся у меня с Дженис. И конечно же, с Нортоном.

Роман «Мастер и Маргарита» был написан в 30-е годы и закончен в 1940 году, его считают незавершенным из-за смерти ослепшего писателя, который пал жертвой сталинских репрессий. Довольно просто рассказать, что происходит в романе. А вот о чем он — объяснить очень сложно. Главными персонажами в нем выступают Сатана, склонный к самоубийству писатель, плохой поэт, полутораметровый кот в цилиндре и жилете, Иисус Христос, Понтий Пилат и самая красивая женщина в мире. В нем есть жестокие убийства, публичные унижения, распятие и столкновение с изначальным злом. А также острая сатира, эксцентричный фарс, политическая пародия, религиозный ревизионизм и невероятные философские прозрения. В нем присутствуют привидения, летающие по воздуху люди и магические превращения. Ах да — это еще и одна из величайших историй любви. Теперь вы понимаете, насколько тяжело добиться от Голливуда зеленого света для данного фильма: ведь речь идет не о сиквеле «Один дома».

В общем, после многочисленных просеиваний, сортировок, исследований, сокращений и пробуксовок я пришел к осознанию того, о чем же этот роман. Это возвращало меня к Синди и словам, сказанным мне напоследок: «Ты не знаешь, что такое любовь».

Благодаря той поездке в Париж, Дженис и нашим развивающимся отношениям, а самое главное, благодаря маленькому серому коту с круглой головой и висящими ушками я понял, что такое любовь. Я нашел ее. Видел в действии и видел, на что она способна.

За день до того как я поставил последнюю точку в сценарии, мне позвонила Дженис. Она выехала в Саг-Харбор. У нее еще было раннее утро, у меня — ранний полдень.

— Что ты делаешь в такую рань? — спросил я.

— Я не могла уснуть, — ответила она. — Мне плохо спится в последнее время.

— Почему?

— Не хватает тебя.

Как, вероятно, вы уже заметили, я всегда реагирую на подобное.

— Приятно слышать, — произнес я.

— Но есть еще причина, — добавила Дженис.

— Какая?

— Не могу уснуть, когда Нортона нет рядом.

Итак, именно поведение Дженис на четвертом этапе подсказало мне, что наш сценарий «Мастер и Маргарита» должен быть прежде всего о любви. Любви в ее истинном смысле. Любви между двумя людьми. Любви, пережившей политические события, тиранию, мастерство, события прошлого, жестокость и даже смерть. Сценарий фильма заканчивается так же, как и книга Булгакова. Мастер и Маргарита вознеслись, но не на небеса, а в мир для двоих, где они могли вырваться из зачастую порочного и всегда абсурдного мира, в котором мы рождены.

В моей трактовке этот великий роман о том, что самое важное — жить в мире, где любовь побеждает боль. Только в моем случае, а теперь и в случае Дженис, это не просто мир на двоих. Как мне напомнил Нортон, который в данный момент сидит на моем столе, в пятнадцати сантиметрах слева от меня, наблюдая за тем, как я пишу, это мир на троих.