Корпорация «Винтерленд»

Глинн Алан

Алан Глинн — ирландский писатель, мастер психологического детектива. Его дебютный роман «Области тьмы» послужил основой вышедшего на экраны в 2011 году одноименного триллера в постановке Нила Бергера, прославившегося фильмом «Иллюзионист», а главные роли исполнили Роберт Де Ниро, Брэдли Купер и Эбби Корниш. И если действие «Областей тьмы» происходило в Нью-Йорке, где Глинн работал несколько лет в журнальном бизнесе, то в «Корпорации „Винтерленд“» он вернулся в родной Дублин, с удивительной прозорливостью предсказав скорый конец недавнему экономическому буму, что мы сейчас и наблюдаем.

Джина Рафферти — молодая независимая женщина, пытающаяся раскрутить собственный бизнес — фирму по выпуску программного обеспечения. Но ничто не могло подготовить её к цепочке трагических событий — гибели племянника, а затем и старшего брата с интервалом в один день. И если смерть племянника, мелкого бандита Ноэля Рафферти, никого особенно не удивила, то со старшим братом, тоже Ноэлем Рафферти, история совершенно другая: как мог серьезный бизнесмен, одно из первых лиц в крупной строительной компании, сесть за руль пьяным и разбиться? Полицию такая версия событий вполне устраивает — но не Джину. Чутье подсказывает ей, что это не трагическое совпадение, а звенья одной цепи, что кто-то пытался выдать заказное убийство сперва за бандитскую разборку, а потом за несчастный случай. И Джина твердо намерена докопаться до истины…

 

ПРОЛОГ

Если вы спросите, как она до этого докатилась, Джина не сможет ответить. Но, глядя на троих мужчин в глубине склада, она решает, что так дальше продолжаться не может: она, пожалуй, пойдет, с нее достаточно.

— Я… я на улице постою, — еле слышно произносит она.

Затем разворачивается, идет к железной двери. Дрожащей рукой открывает ее. Выходит наружу, на воздух, в студеную ночь.

Дверь за спиной захлопывается, Джина делает глубокий вдох, закрывает глаза.

Уже через секунду она их снова открывает и видит довольно унылую картину. Перед нею залитая светом промзона, запертая с одной стороны разрисованной стеной жилого дома, а с другой — складскими ангарами, за которыми — чуть подальше — виднеется дорога. Пустынная до безобразия. А ведь отсюда до большой развязки рукой подать: там даже в этот час полно машин.

Нашла о чем тосковать! О машинах…

Джина поднимает глаза. Луна в ясном небе так болезненно ярка, что того и гляди завибрирует от собственной яркости. Девушка поворачивается к двери, спиной к ветру, склоняется над домиком из ладоней — пытается прикурить сигарету, взятую у Фитца, пару раз щелкает своей «Зиппо» и наконец прикуривает.

Она жадно затягивается, отходит от двери. Яркое сияние луны, приправленное оранжевой заливкой прожекторов, создает эффект нереальности, погружает ее в эфемерное, свободное от чувств и страхов пространство виртуального мира. Как бы она хотела, чтобы все происходящее оказалось чем-то из этой серии — компьютерной моделью, игрушкой, в которой можно было бы позависать и выйти! Но Джина знает: в компьютере нет и не может быть тревоги, вины и страха.

Происходящее реально, и происходит оно здесь и сейчас.

А если Терри Стэк узнает, где Марк Гриффин? Будет ли это означать, что игра стоила свеч? Будет ли это означать, что она правильно поступила, позвонив ему?

Или, как ни крути, сухой ей из этих отравленных вод уже не выйти?

Делая очередную затяжку, Джина слышит странный звук. Короткий, резкий, пронзительный. Она поднимает глаза, замирает на несколько секунд, прислушивается. Она надеется, что ошиблась. Ослышалась. Что звук долетел издалека и по дороге изрядно исказился.

Она опять закрывает глаза.

Или все-таки прямо за спиной она только что услышала крик?

 

ГЛАВА ПЕРВАЯ

 

1

Он сидит в так называемом «пивном дворике». До принятия закона о запрете курения этот «дворик» был просто бетонированным двором, дерьмохранилищем на задах паба, заваленным ящиками, бочками и пустыми коробками. Но стоило добавить всего ничего: немного уличной мебели в виде настила, столов, скамеек, зонтов на случай дождя — и получилось «пространство», мекка для курильщиков, место, где они могут собраться, запалить свои «Свит-Эфтоны» или «Плейерсы» и глубокомысленно порассуждать на тему неуемной заботы государства о своих гражданах. Здесь имеется даже своя полемика в отношении этикета; иногда она доводит стороны до конфликта. Вопрос заключается в следующем: обязан ли некурящий гражданин, занявший последнее свободное место в пивном дворике, скажем, летним или не по сезону теплым зимним вечером, уступить это место гражданину курящему, соблаговолившему явиться чуть позже?

И представьте себе, в этом обществе полагают, что-де обязан, потому что по логике вещей если ты не куришь, то, во-первых, что ты тут делаешь, а во-вторых, как тебя, такого никчемного, еще земля носит и в приличные заведения пускают? Но сегодня раздоров не предвидится: на дворе холодный мокрый понедельник, наружу из теплого паба вылезли человек пять, не больше, все курильщики заядлее некуда; они вышли со своими сигаретами, зажигалками (пивом, водкой — короче, кто с чем) и расселись каждый под своим зонтом.

— Паршивый вечерок, — говорит он и лыбится.

Сначала этот толстый малый с одутловатым лицом, которому на вид можно дать лет двадцать шесть, в упор рассматривает юную парочку, расположившуюся напротив, а затем переводит столь же бесцеремонный взгляд на двух старожилов, устроившихся за соседним столиком.

Один из последних, Кристи Маллинз, кивает. Он думает: себе дороже. Он думает: этот толстый, в белой рубашке и джинсовой куртке, не из тех, кого можно просто так проигнорировать. Он думает: жизнь и без того коротка.

Толстый продолжает ухмыляться, кивает в ответ. Потом долго и взросло затягивается, разглядывая нудный, подсвеченный фонарями дождик.

Он здесь завсегдатай, но мало кто знает, что он да почему.

К примеру, Кристи этого не знает. Хотя встречает парня в пабе регулярно и даже, немного поднапрягшись, вспоминает один специфический случай с его участием, происшедший пару месяцев назад. Но имени не назовет, ничего путного о нем сказать не сможет.

Что полностью устраивает толстого, потому как он не гонится за дешевой популярностью. Болтовня с журналистами «Санди уорлд», прямые эфиры на «Лайвлайн» вредны для бизнеса.

— Ну и погодка, блин. — Как будто разговаривает сам с собой, поскольку ни на кого конкретно сейчас не смотрит. — Министр, блин, здравоохранения, мать его за ногу.

Кристи на секунду отвлекается на легкий приступ кашля, умудряется оставить эту сентенцию без ответа. Одной рукой он берет пиво, другой стряхивает пепел с сигареты, постукивая ею о край пепельницы. История, которую он вспомнил, произошла здесь же, но в другое время: дело было поздним летним вечером. Народу было не протолкнуться, толстый сидел в компании таких же перцев, как он, сколько им там, по двадцать пять — двадцать шесть? Они пили пиво, курили, попинывали друг дружку, гоготали. Вдруг среди общего веселья заголосила автомобильная сигнализация; завыла где-то на улице очень тонко и омерзительно-монотонно. Сначала на лицах появилась коллективная гримаса недовольства, но вскоре, поскольку вой не прекращался, по столам пошли громкие и негодующие чертыхания.

Всем было понятно, что злостная нарушительница спокойствия запаркована где-то рядом, возможно прямо у заведения. Вскоре выяснилось и другое. Как только взбудораженный галдеж сменился молчаливо-неодобрительным покачиванием голов, один из собутыльников толстого поставил кружку на стол и во всеуслышанье заявил:

— Это ж твоя орет.

Или нет:

— Это ж твоя орет, Ноэль.

Да. Точно. Парень назвал его Ноэлем. Уже хорошо: теперь Кристи знает, как его зовут.

— Это ж твоя орет, Ноэль!

В ответ на это толстый парень с одутловатым лицом по имени Ноэль лишь пожал плечами:

— Что дальше?

— Ну, я просто…

— А просто, блин, ничего не надо делать…

— Но ведь…

— Теперь просто заткни пасть.

Потом он взял стакан. Пока он молча пил, уставившись прямо перед собой, на дворик опустилась тишина — почти абсолютная, почти ледяная и крайне недружелюбная. Из звуков остался только один — нескончаемый и давящий на психику вой автомобильной сигнализации. Кристи огляделся по сторонам. Было видно — народ боится щенка. Кристи от этого корячило. Да кто он такой, в конце-то концов? Один из бандюганов, чьими подвигами пестрят газеты?

Ноэль еще раз глотнул, еще раз затянулся. Время как будто притормозило. Тишину нарушила пожилая женщина за соседним столиком.

— Милый, — сказала она, — сходил бы ты, а то у меня уже голова раскалывается.

Ноэль затушил сигарету, поднялся из-за стола. Тут выяснилось, что он настоящий бугай — не просто жирный, а еще высоченный и широченный в придачу. Только он подошел к двери, ведущей в паб, как она открылась — во дворик вышел бармен. Глядел он хмуро и недобро — чувствовалось, мужчина настроен серьезно.

— Спокойно, друг, — сказал ему Ноэль, проплывая мимо. — Смотри не пёрни.

И меньше чем через минуту сигнализация смолкла. Ноэль не вернулся, и постепенно жизнь пивного дворика вошла в свое привычное русло.

Сейчас здесь куда спокойнее: до ночи, как и до зимы, рукой подать. Сейчас куда темнее, куда холоднее. Молодые люди вжались друг в друга, как два замерзших воробушка, и еле-еле перешептываются. Два старожила пребывают в состоянии медитативной задумчивости: за все время они не обмолвились почти ни словом. Ноэль единственный, кому тишина тягостна и непривычна; он готов донимать незнакомцев, насильственно втягивать их в беседу, лишь бы не сидеть вот так — в молчании.

— Тут как-то вечером от нефиг делать смотрел, блин, «Дискавери», — говорит он, закуривая новую сигарету. — В море-то, оказывается, более двухсот видов акул водится!

Молодые люди отрываются друг от друга и обалдело поднимают на него глаза. Кристи тоже глядит на жирного.

— Тигровые, молотоголовые, свиноглазые, гала-сука-пагосские акулы.

В одной руке у Кристи сигарета, другую он кладет на грудь, кашляет. Теперь он на пенсии, но за пятьдесят лет работы парикмахером «персонажей» он насмотрелся — будьте-нате. Ноэля он «понимает», знает таких.

Неровных, непредсказуемых, опасных.

— Но только большая белая акула высовывает бошку из воды, осматривает окрестности. Правда крутняк?!

Кристи опять кивает, хотя почти не слушает. Люди добрые, дайте докурить спокойно.

— Я в шоке от названий, — продолжает Ноэль, стряхивая пепел на землю, — просто тащусь, блин. Одна молотоголовая чего стоит!

Молодые люди снова повернулись друг к дружке, шепчутся.

— Тащусь, говорю, а вы? — Теперь он просто пялится на юную парочку.

Они делают вид, что не замечают его. Кристи кладет зажженную сигарету на край пепельницы.

— Тащусь! — орет Ноэль.

И отвлекает наконец молодую женщину от приятеля.

— От названий. Они, сука, чумовые. Не находите?

Женщина молчит. Кристи пока не разобрался: она побаивается или просто злится?

— И?.. — вопрошает Ноэль.

— Что — и?.. — произносит молодая женщина.

Сомнений не осталось: она злится. Ее парень не отрывает глаз от стола: этот побаивается.

— «Что — и», говоришь? Ты свои «что и», блин, запендюрь себе поглубже, может, тогда понравится, сучка фригидная.

Кристи напрягся.

Приятель отчетливо выдыхает и хлопает ладонью по столу.

— А ты чем недоволен? — спрашивает Ноэль. — Опять ПМС? Да, бабой быть непросто, гондон вонючий.

— Хватит, — вступает Кристи. — Уймись.

Все оборачиваются к Кристи.

— Тебе кто слово давал? — спрашивает Ноэль.

— Ты трепло, — продолжает Кристи. — Тебе уже говорили или я первый?

Ноэль указывает на зажженную сигарету:

— Видишь это? Хочешь, глаз прожгу?

Наступает длинная пауза.

Кристи хочет сказать: «Валяй, интересно, что из этого выйдет», открывает рот, но оттуда не вылетает ни звука. Все-таки ему семьдесят три года. Он худощав, жилист и, по правде сказать, довольно хил. Долгие годы курения сигарет без фильтра наградили его к тому же более или менее устойчивой формой бронхита.

Так как же быть?

Его напарник легонько толкает его, шепчет: «Кристи, не лезь, не надо».

Но под глухие удары собственного сердца Кристи совершает еще одну попытку, на этот раз удачную.

— Валяй, жиртрест, — произносит он (откуда только взялся этот «жиртрест»?!). — Попробуй, а мы поглядим.

— Вот это да! — восклицает Ноэль и начинает выбираться из-за стола. — Значит, ты решил попробовать?

Кристи наблюдает за Ноэлем, но думает почему-то только о газетных заголовках, которые могут появиться вследствие их общения. В мозгу крутятся слова, от перемены мест которых сумма не меняется: Член преступной группировки нападает на пенсионера. Нападение члена преступной группировки на пенсионера. Член преступной группировки замешан в нападении на пенсионера.

Ноэль уже почти вылез из-за стола, приостанавливается, затягивается.

Молодая женщина тушит сигарету, берет со стола зажигалку, пачку «Силк-Кат», запихивает все это в сумочку. Ее кавалер вжал голову в плечи; он отчаянно пытается сохранять спокойствие и невозмутимость.

— Вставай, — говорит ему подруга, — пошли.

Пенсионер подвергся нападению члена преступной группировки.

Не вынимая изо рта дымящейся сигареты, Ноэль нагло пялится на Кристи. Он переплетает пальцы, вытягивает руки и смачно хрустит костяшками.

Кристи тоже глядит свирепо, но в глубине души не верит, что происходящее реально. Он смотрит на недопитое пиво, на пачку «Свит-Эфтона», на дымок от недокуренной сигареты. Такая домашняя, такая знакомая картина! Неужели через несколько секунд она исчезнет?

Вдруг, не снижая темпа, судьба делает совсем уж крутой вираж.

Молодые люди встают, Ноэль тоже, и тут из паба во дворик выскакивает человек. С большой долей вероятности можно сказать, что это мужчина. В темной аляске, джинсах и — этот факт доходит до собравшихся не сразу — в маске.

Все замерли. Но паники, вполне уместной в подобной ситуации, не возникает. Проводятся спешные подсчеты, рассматриваются различные варианты, и вскоре как минимум четверым из пяти становится ясно, что лучше расслабиться и ждать развязки.

Все расслабляются, и даже Кристи, сражающийся с кашлем, откидывается на спинку стула.

Ноэль, разумеется, от своих намерений не отказывается, но так же, как и все, садится. Ему не терпится, но ничего, продолжит после.

Сначала высокий мужчина в поблескивающей от дождя аляске на секунду задумывается. Потом он делает незаметное движение и оказывается прямо напротив Ноэля, в четырех, от силы в пяти футах от толстого.

Ноэль напрягается и передвигается к краю скамейки.

Кристи хорошо видно: мужчина поднимает правую руку и выбрасывает ее вперед. Из перчатки — кожаной, темной, намокшей — вырастает темно-серый, почти черный пистолет.

Ноэля трясет. По ноге стекает струйка теплой пивной неожиданности. Похоже, он больше не контролирует свои рефлексы. В ушах один лишь звук — истерический вопль. Ноэль даже успевает проникнуться к нему презрением, прежде чем понимает, что вопит он сам.

Раздается громкий треск. За ним сразу же еще один и еще.

Кристи закашливается. Воздух и так невыносимо влажный, теперь еще дымный.

Человек в аляске бежит к стене дворика, запрыгивает. Хватается за край, подтягивается, перекидывает ногу. Через секунду его уже нет. Через несколько секунд Кристи слышит рокот отъезжающего мотоцикла. Он переводит взгляд на остальных. Молодая женщина еле жива, вцепилась в рукав приятеля. Тот опять сидит сиднем. Из помещения во дворик начинает валить народ.

Кристи не двигается, глядит на Ноэля: тот замер за столом, сильно завалившись вперед, голова его при этом как-то нелепо накренилась. Он похож на человека, который перепил и вырубился. Во лбу — дырка от пули, из нее сочится красненькая струйка. Кристи переводит взгляд на пиво, на пепельницу. Сигарета по-прежнему дымится. Он поднимает ее, затягивается. И думает, что за всю солидную карьеру курильщика ему никогда не курилось приятнее теперешнего.

Пульс пенсионера возвращается в норму.

Он оглядывается. Народ бесцельно мокнет под дождем. Все в шоке, все чего-то ждут. Разговаривают: друг с другом или по мобильным. Раскрыли зонты, укутались в куртки.

Напарник Кристи опять легонько тычет его в бок.

— Ну и ну! — восклицает он, приподнимая кружку. — Прям… едрен-матрен!

 

2

По одному из мобильных звонят парню из Долфинз-Барна, «деловому партнеру» Ноэля. Деловой партнер набирает некоего гражданина, проживающего в Стонибаттере, а житель Стонибаттера ставит в известность своего кузена, обитающего в Крамлине. Тот, в свою очередь, звонит знакомому из Доланстауна. Не проходит и пяти минут, а весь Дублин уже в курсе. Ну, положим, не весь — следующий выпуск новостей в десять или одиннадцать вечера исправит это недоразумение, — но все, кому нужно, оповещены.

Мать Ноэля, Катерина, узнает о случившемся от своего брата, тоже Ноэля. Брата эта новость застает в центре города, в баре отеля. Ему звонит Джеки, когда он жарко спорит с коллегой Пэдди Нортоном, председателем правления «Винтерленд пропертиз». Несмотря на неловкость ситуации, Ноэль жестом просит прощения, выходит. Потом звонит Катерине, аккуратно сообщает ей печальное известие, говорит, что будет у нее через двадцать минут. Сестра в истерике, но что он может поделать? У него самого голова кругом от этих новостей.

Идет к многоярусной парковке, что на той же улице; поднимается на лифте на последний уровень.

Вообще-то, странно: его племянник был, бесспорно, изрядным засранцем — непредсказуемым, неуживчивым и, по правде говоря, чокнутым (хотя в этом, если вдуматься, он недалеко ушел от своего папаши), — но дебилом он не был, и уж в чем в чем, а в делах вел себя крайне осмотрительно.

Как же он так вляпался?

В голове одни догадки. Большинство бандитских разборок происходит по одной из трех причин: не поделили землю, без спросу забрали наживу, не сошлись характерами. В данном случае подходят все три варианта, но, зная племянника, старший Ноэль склоняется к последнему.

Он садится в кроссовер, быстро рулит по пяти ярусам вниз — шины визжат при каждом повороте. Вечерний Дублин гуляет. Выехав на Друри-стрит, Ноэль попадает в настоящую пробку. Он в бессилии валится на руль.

Как это все некстати! Некстати резь в глазах, некстати…

Машины трогаются, проезжают пару ярдов, останавливаются.

Ноэль трет глаза, думает о том, что случилось в баре. И это тоже некстати. Пэдди Нортон, тычащий себе в грудь пальцем, бессмысленный спор, длящийся вот уже несколько дней. И Джеки так некстати позвонил: получилось, будто он сбежал. Будто…

Ноэль качает головой.

Вот перспектива нового проекта пришлась бы кстати. С Ричмонд-Плазой, как с любой большой стройкой, проблем хватает. Но раньше ведь они всегда решались. И сейчас решатся.

Племянник мертв — вот это действительно худо.

На подъездах к Джордж-стрит пробка немного рассасывается. Ноэль опять берется за мобильник: ему нужно с кем-нибудь поговорить. Он набирает Джеки, спрашивает, нет ли новостей.

— Нет. И, честно говоря, меня это настораживает. Я позвонил, но не добился ни одного внятного слова.

Старший инспектор с Харкорт-стрит Джеки Мерриган — добрый друг Ноэля. Имея доступ к святая святых полицейского управления, он помогает Ноэлю с ценной для строительного бизнеса информацией, а также вот уже больше года чисто по-дружески держит Ноэля в курсе вопросов иного толка.

— Ты думаешь, — спрашивает Ноэль, — заказуха?

— Похоже на то. Думаю, да.

— Жуть!

— Все признаки налицо.

Ноэль замолкает, качает головой:

— Боже мой, до сих пор не могу прийти в себя. Когда ты позвонил, я выпивал с Пэдди Нортоном. Я просто встал и вышел, не говоря ни слова.

— Понимаю, Ноэль.

— Господи, что за напасть! Еду к сестре.

— Естественно. — Затем следует пауза. — Передай ей, пожалуйста, мои соболезнования.

— Обязательно передам. Перезвоню позже.

Ноэль вешает трубку. Не успевает отложить телефон, вспоминает: оставил папку на барной стойке.

Черт.

И что теперь? Звонить Нортону? Заскочить к нему домой? Забрать папку? Придется. Утром ведь конференц-связь с парижским офисом.

Черт.

Но сейчас не время думать об этом. Не время. Кладет телефон в карман.

Через несколько минут он сворачивает с Южной Кольцевой, перемахивает через канал, выезжает на Клоуэр-роуд и встает на прямую и в этот момент совершенно свободную трассу, ведущую в Доланстаун.

 

3

Катерина сидит дома одна; ее шатает от новостей. До звонка она потягивала водку с колой, теперь пьет просто водку, причем мощными глотками. Ставит бокал на столик, берется за телефон. Звонит Ивон — одной из сестер, живущей неподалеку, сообщает о случившемся. Ивон секунду ошарашенно молчит, потом собирается. Просит дать ей пятнадцать минут, говорит, что позвонит Мишель с Джиной и приедет. Тогда Катерина звонит своей соседке, миссис Коллинз — та обещает, что зайдет и посидит с ней до прибытия Ивон.

Телевизор по-прежнему включен. До звонка Ноэля Катерина в сотый раз смотрела «Друзей». Сейчас ей, конечно, не до них, но телик она не выключает — пусть себе работает, пока кто-нибудь не явится: все-таки компания. Пульт из руки она тоже не выпускает — он успокаивает: с ним ей кажется, что она занята, что способна влиять на ситуацию. И над всем: над звонками, над бесцельным шатанием по дому, над «Друзьями» — текут ее безостановочные слезы, то молчаливые, беззвучно скатывающиеся по щекам, то громкие, на всю катушку, буйные, захлебывающиеся. В какой-то момент Катерина замечает свое отражение в зеркале и не на шутку пугается. Неужели она так старо выглядит? Неужели превратилась в старуху?

Это неправда! У кого-то другого убили сына! Хотя, учитывая род занятий Ноэля, она и раньше, надо признаться, — десятками мрачных вечеров сотнями мрачных красок — рисовала себе подобную картину. Просто рисуй не рисуй, а в реальности все… совсем не так.

Первой появляется миссис Коллинз. Катерина моментально сожалеет о том, что позвала ее. Соседка добра, но, как бы получше выразиться, приторно добра. Такая задушит добротой. Вот и сейчас: она только ступила на порог, а в коридоре уже нечем дышать. Вскоре приезжает Ивон, перенимает вахту у миссис Коллинз. За это ей огромное спасибо, но дальше она отнимает у Катерины водку со словами, что, мол, один-два стаканчика — еще ничего, но больше — уже перебор. Скоро приедут копы, говорит она, увезут тебя, скорее всего, на опознание. К тому же выпить ты всегда успеешь. Затем она идет на кухню ставить чайник — чайник, мать твою. Провались он пропадом, этот чайник!

Катерина готова шваркнуть чайник об пол.

— Вот и славно. Что может быть лучше, — произносит миссис Коллинз, которая явно не понимает, куда себя приткнуть, и следует на кухню за Ивон, — чем чашечка доброго чая.

Чашечка гребаного доброго чая доканывает Катерину. Она пытается отвлечься, бросает взгляд на фотографии в углу гостиной. Поднимается с дивана, подходит к полкам, разглядывает.

Невероятно! Когда родился Ноэль, ей было восемнадцать. Вы только поглядите, что за красотка! Все парни в округе мечтали лишь об одном — завалить ее — и волочились почем зря. Так что, когда Катерина залетела, никто не удивился. Удивились выбору: почему, спрашивается, надо было залетать от такого придурковатого урода, как Джимми Демпси? Сама Катерина не парилась. Как только на свет появился малыш, ей стало абсолютно все равно; когда Джимми свалил в Англию, она даже вздохнула с облегчением. Это было ее дитя. Не Демпси, а Рафферти, к тому же Ноэль Рафферти, полный тезка ее брата.

Фотографии расставлены в хронологическом порядке; она рассматривает их поочередно, одну за другой.

«Господи, — думает Катерина, кусая губы, — сыночек мой. Взгляните: вот малыш, вот мальчик, здесь уже подросток. Вот его жизнь… вот и вся его жизнь…»

Она опять захлебывается в рыданиях, отворачивается. Подходит Ивон с чаем. Катерине хочется послать ее куда подальше, сказать, что чая не надо, но она этого не делает, берет чашку в руки.

Раздается дверной звонок.

Ноэль.

Он только вошел, а Катерина уже мчится из гостиной в коридор, встречает его. Там они стоят не меньше минуты, крепко и горько обнимаются.

Катерина боготворила брата всю жизнь. Последние годы они видятся реже, чем раньше, или, скорее, реже, чем ей того хочется. Он вечно по уши в работе: если не спит, то на совещании, или на заграничной пьянке, или просто на объекте. Ее вдруг осеняет, что дело не только в работе. Что-то другое мешает им общаться, всегда мешало. Просто она не решалась признаться себе в этом.

С возрастом биография сына становилась все круче, а упоминаний в прессе и прочей дряни все больше. Может, брат стеснялся их родства, стыдился его?

И что?

Да ничего. Катерина запуталась, но мысли не отбрасывает, просто на время отпускает ее. Она стоит в объятиях Ноэля, обласканная мягкостью его костюма, опьяненная дурманом одеколона, и спрашивает себя: вдруг в глубине души брат обрадовался, что нерадивый племянник больше не будет его позорить?

Подумала — и самой стало страшно. И стыдно.

Первым размыкает объятия Ноэль, берет лицо Катерины в ладони, заглядывает ей в глаза.

— Я скорблю вместе с тобой, Катерина, — произносит он.

Ее лицо опять скукоживается, объятия возобновляются. Из кухни появляется Ивон. Они с Ноэлем кивают друг другу. В итоге все перебираются в гостиную, рассаживаются по диванам. Ведут себя на удивление чопорно, будто находятся на официальном приеме.

В воздухе жуткий напряг. С чего — непонятно.

Тут миссис Коллинз поднимается, и все становится на свои места.

— Я исчезаю, — шепчет соседка, кивая Ивон и Ноэлю.

Бросает взгляд на Катерину и резко отводит глаза. Секунда — и ее уже нет. Наконец-то они втроем.

Семьей.

Но долго это не длится.

Опять звонят в дверь, у Катерины опять щемит сердце. Это Мишель или Джина, предполагает она.

Ивон отправляется в коридор, а брат с сестрой остаются на месте: молчат, гладят друг друга взглядами, прислушиваются.

Дверь открывается.

— Добрый вечер, мэм.

Голос низкий, с сильным акцентом — сами мы не местные, блин.

Ноэль встает.

— Полиция, — спокойно произносит он.

Выходит из гостиной.

Катерина прислушивается: в прихожую вошли двое, может трое, копов. Говорят немного. Она представляет: стоят, наверное, там, грозятся, корчат рожи, качают головой. Потом наступает страшный момент: двое полицейских заходят в гостиную. Поверх формы — желтые люминесцентные куртки, они в них похожи на телепузиков. Лица у обоих виноватые, как у кокер-спаниелей. За ними в комнату входит следователь в штатском, ростом пониже, возрастом постарше, в темно-синем костюме. Полиция в этом доме не впервые, но чтобы ее пустили через порог — такого не бывало. Катерину начинает трясти. Она представляет, как среагировал бы Ноэль, но молчит. Нет сил сопротивляться; в голове так много всякого, что сейчас для нее гораздо важнее: воспоминания, образы, фразы. Вот бы водки сейчас!

Куда Ивон ее задевала?

— Миссис Рафферти?

Миссис? Не стану поправлять.

Катерина поднимает взгляд. Они мнутся в гостиной. Присесть им никто не предлагает.

— Что? — спрашивает она.

Вперед выходит следователь:

— Боюсь, миссис Рафферти, у нас для вас плохие новости.

Она понимает: он просто выполняет свой долг, это всего лишь формальность, — но не может не представлять, как отреагировал бы Ноэль, будь он сейчас здесь: «Слушай, ублюдочная полицейская крыса, посвежее новостей не найдется?»

 

4

«БМВ» Пэдди Нортона запаркован на Уиклоу-стрит, рядом со зданием «Луи Копленда». Хозяин автомобиля сидит напрягшись, очумело пялится на мобильник. Не может отойти от шока: как, во имя всего святого, мог Ноэль Рафферти очутиться в баре сорок пять минут назад?

И что теперь прикажете делать?

Он мнется, кладет телефон на папки, лежащие рядом, лезет в карман, достает оттуда маленькую серебряную таблетницу. Открывает ее, выстукивает на ладонь две таблетки наролета. Подносит их ко рту, отправляет внутрь, проглатывает без запивки. Учитывая алкашку в крови, они сработают довольно быстро. И он успокоится.

На улице свежо, но он взмок. Вытирает тыльной стороной ладони верхнюю губу.

Ерзает по сиденью, пытается устроиться поудобнее — с его габаритами это не так-то просто. Но ничего: автомобиль дорогой, просторный — выдержит.

Он снова опускает взгляд на телефон.

Ноэль и так убил его своим неожиданным появлением в баре, а что случилось потом? Что это было? Вдруг побелел как мел, умчался: ни слова тебе, ни объяснения. Кто ему, интересно, позвонил? Неужели сдали?

Вряд ли.

Да и кто? Надо с Фитцем потолковать. Они, понятное дело, решили неделю-другую не выходить на связь, но теперь какая разница? Теперь обстоятельства изменились.

Он снова берется за телефон, находит номер, яростно нажимает «позвонить».

Пока он ждет, наролет потихоньку начинает действовать — пока еще скромно, непроявленно.

Еще немного, еще чуть-чуть.

Еще немного — и ему придется напоминать себе, что на самом деле он чертовски рассержен.

Даже так? На звонок отвечают:

— Салют!

— Что там?

Сначала молчание, потом:

— Черт возьми! Мы же решили…

— Что там?

Опять молчит, небось закатывает глаза. Потом говорит:

— Там все нормально. По плану.

— По какому, на хрен, плану? Я только что выпивал с ним в баре.

— О чем ты? Мне только что подтвердили.

Нортон молчит. Он медленно, тяжело, довольно громко дышит. Держит паузу.

— Дело сделано — час назад, даже меньше.

Нортон работает над собой, пытается сдерживаться.

Ему и хотелось бы по-другому, понагляднее, но невозможно: они же по телефону говорят. Придется объяснять по буквам.

— Слушай, я не знаю что, как и почему, — в итоге произносит он: наролет уже накрыл его тяжелым снежным одеялом. — Но знаю, что накладка вышла. Перепроверь информацию. Боже мой, только этого нам не хватало! Я перезвоню.

Кладет телефон, собирается заводить двигатель. Вдруг звонок — Вивальди, одно из «Времен года».

Он опять хватает трубку, надеется, что это Рэй Салливан. В Нью-Йорке на четыре часа раньше — Рэй вполне еще может быть в офисе.

Смотрит на экран.

Это не Рэй. Это Ноэль.

Нортон собирается с духом:

— А с тобою-то что стряслось?

— Слушай, Пэдди, извини. Я так… умчался. У нас несчастье в семье. Горе… настоящее горе.

— Господи, — замирает Нортон, — что стряслось?

— Моего племянника застрелили. В пабе. Насмерть.

Нортон закрывает глаза, восклицает:

— Ни хрена себе!

Потом громко выдыхает, сдувается, подобно шарику.

— Вот такая история, — продолжает Ноэль. — Я у сестры. Она, естественно, еле жива. В доме полиция. Кошмар.

— Ноэль, я искренне сожалею, — очень ровно произносит Нортон. — Твой племянник — это не…

— Да, сын Катерины, Ноэль. Пацан, конечно, по уши увяз в дерьме — нельзя сказать, что я удивлен. Но от этого не легче.

Нортон опять выдыхает. Ну и дела!

— Короче, я умчался, — продолжает Ноэль, — и забыл на барной стойке папку, мою папку…

— Да, — отвечает Нортон, — папка в порядке, я ее взял.

— Это хорошо: она мне понадобится. Уже сегодня. Мне там нужно кое-что проверить…

— Послушай…

— …Перед завтрашним разговором.

— Ноэль, ну хватит уже.

— Нет.

— И что, блин, прикажешь говорить Рэю Салливану?

— Я не знаю. Скажи ему правду.

— Ноэль, какого…

— Пэдди, прости, но так… так нельзя.

Нортон пялится в окно, на Уиклоу. На другой стороне улицы — несколько молодых девушек. Холод им нипочем: они в коротких легких платьицах. Километры плоти наружу: ноги, руки, спины — все обнажено, но не влечет, не привлекает. Девицы напоминают стайку странных животных, рыщущих в поисках еды и пристанища. Одна подотстала, пьяненько бредет по тротуару. Нортон задумывается о своей дочери, представляет ее в подобной ситуации. Его захлестывает волна настоящих — неподдельных и весьма мелодраматичных — эмоций. Наролет иногда проделывает такие трюки: выжимает из него слезу, пробивает на сантименты. И пусть: ему так нравится, он даже жаждет этого.

— Пэдди?

Нортон приходит в себя. Смотрит на торпеду, пытается сосредоточиться.

— Ладно, ладно, — произносит он. — Ноэль, не хочу больше спорить: дело твое. Давай встретимся — я отдам тебе папку.

— Я могу к тебе домой заскочить.

— Не надо. — Нортон медлит, закрывает глаза. — Я пока в городе. Давай где-нибудь на полпути пересечемся.

— Идет.

Они договариваются. На парковке за «Мораханом». Через сорок пять минут.

— До встречи.

— Ага.

Нортон застывает с трубкой в руке. Ему кажется, телефон весит целую тонну.

Видит Бог, он никогда не желал этого.

В девелопменте он уже более тридцати лет. За эти годы наваял бесчисленное множество гостиниц, жилых кварталов, офисных центров, парочку-другую торговых комплексов — и здесь, и в Великобритании. Он заработал приличную репутацию — себе, друзьям — и денег немало… И не позволит какому-то офигевшему сучонку, этому Ноэлю Рафферти, спустить все прямиком в унитаз…

Нортон качает головой.

…И уж точно не из-за такой лабуды…

Нортон неожиданно подносит руку к груди, морщится.

Он не шевелится, почти не дышит, считает секунды: пять, десять, пятнадцать. Это что еще за новости? Просто перехлест эмоций или действительно аритмия? Просто сигнал или предвестник чего-то серьезного — обширного инфаркта, например?

Кто знает.

Он ждет еще немножко; похоже, отпускает.

Бросает взгляд на часы, потом опять на мобильный. Набирает Фитца, снова ждет.

Бог свидетель, он никогда не желал этого. Никогда.

— Салют.

— Нужно увидеться.

— Зачем? Когда?

— Сейчас. В ближайшие двадцать минут.

 

5

Концерт в «Айсосилиз» заканчивается. Джина Рафферти выходит из зала все еще в трансе, в улете от минималистичных повторов и напрочь сдвигающих по фазе рваных ритмов исландского трио «Баркоуд». Она пока в другом измерении — не здесь, не в себе — и не вполне готова выслушивать мнения парней, с которыми они сюда пришли.

— Вот уж, блин, настоящая пытка, — говорит высокий с бородкой, пока они протискиваются сквозь толпу в фойе.

Джина поворачивается к нему:

— В каком смысле? Тебе не понравилось?

Второй ржет.

— Мои самые страшные детские воспоминания. Я на мессе. Кошмар.

Джина закатывает глаза.

Она понимала: «Баркоуд» не совсем во вкусе Софи. Но такого убожества от коллег подруги она все же не ожидала.

— Странно, — говорит она, доставая из кармана мобильник, — по мне, так потрясающе.

— Потрясающе? Да ладно тебе, скучища.

Джина вздыхает.

Музыка до сих пор звучит где-то внутри: искусный рисунок, математическая точность, чистота, изящество…

«К чему споры? — думает девушка. — Чем прикажете парировать „кошмар“ и „скучищу“? Может, „чистотой“ и „изяществом“?»

— Что ж, — произносит Джина, — наверное, вам больше понравился бы какой-нибудь ВИА. Каверы Перри Комо, все в белом, нарядные, все дела.

— Перри… кого, прости?

У Джины две новые эсэмэски и сообщение на голосовой почте. Первая эсэмэска от Бет: «Встр. лнч. 1?» А вторая — что характерно, уже нормальным языком, со всеми знаками препинания — от Пи-Джея: «Ты помнишь, что завтра я в Лондоне? „Интерметрик“, в 10:30. Позвоню тебе позже».

Снаружи, на Дейм-стрит, толпа начинает дробиться, скорость движения немного увеличивается. На парней она больше не отвлекается. Не снижая темпа, подносит телефон то к глазам, то к уху. Голосовое сообщение от сестры. «Получено в двадцать один двадцать семь. — Затем пауза. — Джина, это Ивон. Господи! Позвони как можно скорее, ладно? У нас кошмар. — (Сердце Джины уходит в пятки.) — Нет, лучше скажу сейчас. В младшего Ноэля только что стреляли. В пабе». В этом месте она останавливается, будто дает Джине секунду-другую на то, чтобы воскликнуть: «О господи!»; Джина, естественно, восклицает. Ивон продолжает: «Лучше уж скажу все сразу: он мертв. Это… это ужас что такое. Еду к Катерине. Прости, что пришлось сказать вот так. Но что еще мне оставалось? Позвони». Все. Джина поднимает голову. Она видит, что остановилась и что Софи с парнями обогнали ее шагов на десять-пятнадцать.

Софи оборачивается, видит ужас в глазах подруги.

— Что стряслось? — Она бросается к Джине.

— Моего племянника… — произносит Джина, поднося руку к груди, — это какой-то бред: его застрелили насмерть.

У Софи глаза выскакивают из орбит.

— Что?!

Софи родом из Маунт-Мерриона, там в людей на улицах не стреляют.

— Кошмар, — говорит Джина. — Мне надо мчаться к сестре.

Она озирается, не может прийти в себя.

— Вон стоянка такси, — говорит Софи, берет ее под руку. — Пошли.

Парни чего-то ждут, но Софи умудряется быстро и элегантно отделаться от них.

Подруги некоторое время идут молча, переходят по светофору улицу, поворачивают голову по необходимости то вправо, то влево, концентрируются на несложных действиях. В конце концов Софи спрашивает Джину, чей это был сын.

— Катерины, — отвечает Джина.

Софи кивает. Опять молчит, потом продолжает:

— Как это твой племянник? Господи! Сколько же ему было лет? У меня — одному шесть, другой вообще еще в памперсах.

— Мм… — Джине приходится поднапрячься. — Он меня всего на пару лет младше. Двадцать пять, думаю, двадцать шесть.

— Ничего себе!

— Сестра родила его совсем девочкой. Это было…

Джина уносится мыслями в прошлое.

Она в семье младшенькая. Сначала родители думали: радость привалила на старости лет, — потом решили: ошибочка вышла, зря. Ей всего тридцать два, и она на десять лет моложе следующего по возрасту.

Всем ее братьям-сестрам уже за сорок.

Катерина с Мишель в сестры еще хоть как-то годились, а Ивон с Ноэлем вообще ни в какие ворота не лезли. Особенно когда Джина была маленькой. Когда ей исполнился год или два, они уже ушли из дому, так что видела она их редко, воспринимала, скорее, как дядю и тетю. Она их, конечно, обожает, но все равно даже сейчас чувствует: они принадлежат к другому поколению.

— Это так грустно, — произносит Софи; они подходят к стоянке такси. — Вы дружили?

Джина собирается ответить, но передумывает. О мертвых только хорошее.

Она качает головой.

Открывает заднюю дверцу такси, держится за нее.

— Вот мы и на месте.

— Слушай, давай я с тобой поеду? Довезу тебя до дому и обратно?

— Нет, Софи, не надо, ты золото. Спасибо. Завтра позвоню.

Джина садится в такси, машет Софи.

— Доланстаун, — говорит она водителю, затем называет полный адрес.

Машина отъезжает от стоянки, разворачивается обратно в сторону Дейм-стрит. Пытаясь избежать общения с таксистом — надежда на успех не большая, но все-таки имеется, Джина достает мобильник и начинает строчить эсэмэски. Она переносит ланч с Бет, подтверждает получение сообщения от Пи-Джея, замирает — большой палец застыл на полпути, — смотрит на экран, думает: позвонить Ивон или приехать прямо к Катерине?

Выглядывает в окно.

Что нового скажет ей Ивон по телефону?

— Неплохой вечерок.

Теперь вы понимаете?

Джина отворачивается от окна, смотрит в зеркало заднего вида, встречается взглядом с таксистом.

— Ага, — отвечает она, отводит взгляд.

На большее пусть не рассчитывает.

— Хорошо погуляла?

Боже милосердный!

— Хм…

Вот так всегда у нее с таксистами, особенно в темное время суток. Спрашивается, чего они ждут? Думают, она сейчас заявит: «Да, приятель, все круто, я такая, блин, вообще без тормозов, давай, паркуйся где хочешь, оторвемся по-человечески»?

— Город слегка забит.

— Хм…

Он перестраивается и на несколько секунд замолкает, потом опять за свое:

— В новостях премьера показывали, снова обмишулился мужик.

Ну ладно, ладно. Что, если она не права? Что, если тут дело не в притягательном для таксистов сочетании молодости, одиночества, короткой юбки и легкого подпития? Что, если ему просто скучно и он пытается поговорить?

Не вопрос. Но только не сегодня.

— Если вы не против, — говорит Джина, — я предпочла бы помолчать.

— А, — произносит таксист.

Вышло слегка надменно? Джина уставилась ему в затылок:

— Спасибо.

— Нет-нет, — говорит таксист, — вы это правильно говорите, мисс, правильно. — Конечно, на этом он не останавливается; секунду терпит, потом добавляет: — Без проблем. Вообще без проблем. И без обид. Желание клиента для меня — закон. Я всегда это повторяю, всегда так делаю и поэтому уже двадцать лет держусь на плаву. И никто не жалуется.

Пытаясь заткнуться, он наклоняется, включает приемник. Колонки установлены прямо за Джиной — так и оглохнуть недолго. Звучит какая-то жуткая попсня из восьмидесятых — уже и не припомнить, что это, — приторный такой рокешник, легкий до невозможности.

Так что там сказал премьер? Внезапно ее охватывает любопытство.

Но уже через секунду все возвращается: племянник, сестра…

Всю юность Джина только и слышала: Ноэль то, Ноэль это. Он вечно попадал в передряги и вечно терзал материнское сердце. Катерина растила его одна (не без финансовой поддержки брата) и просто из штанов выпрыгивала. Но паренек оказался бедовым: он рос очень крупным, гиперактивным, непослушным ребенком. Настолько непослушным, что к подростковому возрасту окончательно отбился от рук. Он вляпался во все виды дерьма: угонял автомобили, воровал в магазинах, хулиганил. Не обошлось, конечно, и без наркотиков.

Шли годы — Катерина с каждым днем выглядела все утомленнее. Когда они встречались, она из кожи вон лезла, стараясь избегать этой темы. А поскольку Джина и сама в те дни была прилично занята — сначала защитой диплома по программированию, потом устройством на работу, — она почти не видела Ноэля и мало что о нем слышала. Зато в последнее время его имя замелькало в прессе; совсем недавно она прочитала статью в «Санди уорлд» про колоссальные доходы от DVD-пиратства.

Джина прикусывает нижнюю губу, поднимает глаза, оглядывается. Слева проплывает собор Святого Патрика, справа — новый жилой комплекс.

Она не знает, что и думать. Хотя чего тут думать? Если в Дублине человека застреливают в пабе, это означает лишь одно, разве не так?

Как бы в подтверждение ее мыслей песня обрывается, начинается выпуск новостей.

— В Дублине одиннадцать. Последние новости этого часа, — объявляет диктор голосом пятнадцатилетнего подростка, только что хлебнувшего четверной эспрессо. — Мужчина в возрасте около двадцати пяти лет был застрелен в пабе на юге города. Это случилось сегодня немногим ранее девяти часов вечера. Свидетели утверждают, что киллер произвел по жертве три выстрела в упор и скрылся на мотоцикле. Очевидно, мы имеем дело с очередной бандитской разборкой… Предполагается, что убитый, имя которого до сих пор не раскрывается, был известен полиции.

Боже мой! Несчастная Катерина.

Джина ерзает: дальше слушать не хочется. Вот бы он выключил радио или сделал потише — но не буди лиха. Ни к чему это. Они уже свернули на Кей-Си-Ар и заметно прибавили газу. Теперь уж чего разбираться? Теперь нужно тренировать выдержку и самообладание — они понадобятся ей у Катерины.

После новостей спорта, прогноза погоды и рекламной паузы в эфир возвращается музыка — все те же восьмидесятые, на этот раз чуть менее противные.

Через несколько минут такси сворачивает к дому Катерины — в небольшой переулок с полукругом смежных домов с отдельными входами, построенных еще в пятидесятые. Меньше чем в полумиле отсюда — дом, где родились и выросли Джина, сестры и Ноэль. Джина редко сюда наведывается. И это понятно. Местная архитектура, равно как архитектура большинства жилых окраин Дублина, угнетает и подавляет ее. Она и так жила здесь слишком долго.

«Ночью тут еще терпимо, — думает она. — Хоть как-то похоже на город. Получше».

— Вот здесь, пожалуйста, — говорит она таксисту. — Прямо тут, слева.

Машина останавливается.

Джина расплачивается, выходит. На улице зачем-то похолодало. От такой неслыханной наглости она вспоминает, что на ней короткая джинсовая юбка, цветастая блузка, пиджак в тонкую полоску. Отлично для прогулки по модным заведениям, но для такого — явный перебор.

С другой стороны, чего париться? Сделать-то ничего нельзя. Катерине сейчас насрать, кто в чем. Вот Ивон с Мишель, эти да! Эти заметят и взглядом осудят: «Посмотрите-ка на мадаму. Вырядилась».

Ох, что угодно, только бы не это!

Разве Джина виновата, что они теперь никуда не ходят? Разве Джина виновата, что они застряли в прошлом? Разве это ее вина, что они так и не выбрались из Доланстауна?

Господи! Что за бредовые мысли лезут в голову! Что за фигня! Ведь понимает, что фигня, и все равно продолжает. Отгоняет мысли о главном. Понимает, что сейчас будет жестко, очень жестко. Страшно представить себе, что чувствует Катерина. И главное — никто не может ей помочь. Никто. Никто не может предложить ей что-то, кроме объятий и банальностей.

Джина подходит к дому, делает глубокий вдох.

Замечает припаркованный у входа кроссовер.

Конечно, Ноэля, чей же еще.

Она кивает: значит, все в порядке. При каждой их встрече — объективности ради, они случаются не слишком часто — у брата новая машина.

Проходя мимо, она заглядывает в тонированные стекла — там ничего, кроме ее собственного отражения. Прямо перед нею отворяется входная дверь — вот и сам Ноэль. На нем теплое пальто, он вроде как спешит. Заметив Джину, бросается к ней, берет за руку, целует в щеку:

— Как ты, милая?

— Я ничего. Как Катерина?

Он кривит лицо, качает головой, пожимает плечами — пытается что-то сказать, пытается дать оценку и в итоге терпит фиаско.

Джина стоит, молча кивает.

В результате Ноэль произносит:

— Только полицию проводили. Они сказали, что опознание будет утром.

— Значит, впереди у нас долгая бессонная ночь.

— Видать, что так.

Они оба качают головой.

Потом Джина спрашивает:

— Что произошло все-таки? Что нам известно?

— Да ни черта! Я уже звонил человеку. Никто ни черта не знает. — Он останавливается. — Ты, вообще, в курсе, чем он занимался последнее время?

— Ну так, в общих чертах, в основном из прессы, — отвечает Джина. — Наши-то на эту тему молчок, сам понимаешь.

— Понимаю. Катерина не то что говорить — она даже думать об этом боялась. — Он оглядывается, ежится от холода, поворачивается обратно к Джине. — И все-таки такого расклада никто не ожидал. Во всяком случае, так утверждают мои источники.

— Странно, да?

— И не говори.

Затем он окидывает Джину взглядом:

— Боже, ты же себе все на свете отморозишь в таком наряде!

Джина послушно кивает, комментирует:

— Я ходила на концерт. Потом собиралась на вечеринку. Что тут удивительного?

— Да нет, ничего, просто спрашиваю. — Потом снова оглядывает ее. — На, бери пальто.

И сразу же начинает снимать. Девушка выбрасывает вперед руку, останавливает брата.

— Нет, — смеется она. Ты рехнулся, что ли?

В этом весь Ноэль.

Он опять надевает пальто:

— Уверена?

— Абсолютно.

Он протягивает руку, гладит ее по щеке.

— Ты моя малюточка, сестричка, — произносит он, — я тебя очень люблю. Жалко, что мы редко видимся. Как ты вообще?

— Хорошо.

— Как там программирование? Процветает?

— Нормально, — отвечает она. Так странно здесь об этом говорить: совсем по-бытовому, будто все в порядке. — Сейчас слегка тяжеловато.

— Что так?

Джина и ее компаньон Пи-Джей управляют небольшой фирмой «Льюшез», специализирующейся на разработке программного обеспечения. Компанию они основали уже два года назад, венчурного капитала взяли под нее немало, а рынку она все так же толком не известна. Пи-Джей специально поехал в Лондон пошустрить, попытаться найти потенциальных клиентов.

— На жизнь хватает, — отвечает Джина, полуоправдываясь, — хотя нашему банковскому управляющему так не кажется.

Услышав это, Ноэль прищуривается.

— Что такое? — спрашивает Джина.

— Тебе деньги нужны?

Она отрицательно мотает головой. Его это не убеждает.

— Не нужны.

— Точно?

— Ноэль, — говорит она, — отстань, я пошутила.

Хотя на самом деле какие тут шутки. С самого основания «Льюшез» они работают на одном и том же программном обеспечении — наборе интегрированных инструментов управления данными. Только почему-то в последнее время их среднемесячные затраты сильно выросли. Банковские тут же взволновались, а это грозит серьезными последствиями: если банк перекроет кислород, к концу месяца нечем будет платить зарплату, то есть не будет работы.

Ни у кого.

— Короче, все в порядке, — добавляет она. — Честно. Спасибо.

Ноэль пожимает плечами. Ну, раз так…

Джина мягко постукивает костяшками пальцев по двери кроссовера:

— Ну и куда ты теперь?

Ноэль вздыхает, меняется на глазах — становится раздраженным:

— Мне нужно кое-что в городе забрать. Встретиться с человеком. — Смотрит на часы. — Я вернусь. Через полчаса — сорок пять минут.

— И куда только канули старые добрые «с девяти до пяти»?

Ноэль ухмыляется:

— В жопу.

— Похоже на то. Зато, — продолжает она, — Ричмонд-Плаза обалденная. Правда. Как выйду утром из дому — каждый раз на нее любуюсь. Город с ней просто преобразился.

— Этого мы и добивались, — говорит Ноэль. Он работает в компании Би-си-эм, ведущей инженерно-строительные работы на территории бывших портовых доков. — Остается только надеяться, что доберемся до финиша.

Джина хмурится:

— А что вам может помешать? Я думала, вы уже почти закончили.

— Да-да, конечно. И закончим, можешь не сомневаться. — Он смотрит куда-то в пространство, молчит. — Ты даже не представляешь, с какими головняками мы сталкиваемся. — Он опять смотрит на часы и добавляет: — Один этот чего стоит.

Только сейчас Джина замечает: Ноэль выглядит очень усталым — он бледен, под глазами мешки.

— А что за «этот»?

— Поверь мне, ни к чему тебе. Обыкновенная рабочая жопа из-за всякой инженерной белиберды; жуткий, нечеловеческий бардак.

Он взмахивает рукой, словно рассеивая злые чары.

Джина слегка склоняется к нему:

— Ноэль, а ты? Как ты сам? Ты в порядке?

Он крайне решительно кивает:

— Конечно в порядке, что мне будет-то! В дом шагом марш, а то совсем тут заледенеешь. Я скоро вернусь.

— Ладно, — говорит она.

Но ни один из них не двигается.

Ноэль берет ее за руку.

— Конечно, ситуация у нас сейчас хуже некуда, — произносит он, глядя ей прямо в глаза, — понятно, что ближайшие несколько дней пройдут, мягко говоря, в сумбуре. Но может, нам удастся между делом выкроить минутку и нормально поговорить? Что скажешь?

— Скажу, что было бы здорово.

И не соврет. Каждый раз при виде брата ей становится очень хорошо.

— Вот и отлично, — произносит Ноэль, легонько пожимая ей руку. — Буду ждать этого с нетерпением.

Потом достает из кармана ключ. Джина отходит, смотрит, как он садится в машину. Отъезжая, Ноэль оглядывается, бибикает, машет ей рукой на прощание.

Джина машет ему в ответ, разворачивается, идет к входной двери.

 

6

Ноэль едет по Гринхал-роуд-Вест, улыбается во весь рот. Джина всегда поднимает ему настроение. Несмотря на огромную разницу в возрасте, она ему намного ближе, чем остальные. Он не опекает ее, не потакает ее прихотям — ничего такого нет в его к ней отношении, — просто они очень похожи. По мнению Ноэля, только им двоим — ей и ему — удалось выбраться. Катерина, Мишель и Ивон попали в капкан судьбы уже на раннем этапе — из-за нехватки образования и переизбытка общения с сельскими дебилами вроде Джимми Демпси. Ноэль же, в отличие от них и в сочетании с унаследованной от старика-отца привычкой трудиться, грыз гранит науки сначала в школе, а потом на вечернем отделении Инженерного колледжа, посвящая дневное время укладке штабелей. Возможно, Джине и не пришлось так сильно напрягаться — все-таки времена изменились, — но Ноэль все равно считает ее человеком, способным благодаря своей энергии и амбициям достичь практически чего угодно.

Ему случалось выручать, платить, обращаться к нужным людям, нажимать на нужные кнопки — для всех, но только не для Джины: она всегда все делала сама. Чем неизменно восхищала Ноэля.

Он бросает взгляд на часы. Все еще улыбаясь перспективе скорой встречи с сестренкой, слышит, как звонит телефон.

Он проезжает мимо торгового центра «Крамлин».

— Да?

Джеки.

— Гляди, Ноэль, я тут еще с парочкой людей поговорил, ты слышишь?

— Да.

— Все те же песни. Никому ничего не известно. Его друзья-бандюганы психанули, не то слово: сидят напуганные как черти.

Ноэль нервно постукивает по рулю:

— Господи, ну кто-то же должен знать, откуда ноги растут.

— Должен, но те, с кем я общался, говорят, что особых распрей сейчас не наблюдается, ничего экстраординарного в среде не происходит и явных причин для разборки не было.

Ноэль издает легкий стон:

— Понятно. Но ведь ты сам прекрасно знаешь: половина этих ублюдочных пронюхала себе весь мозг, другая половина перекачана стероидами, у всех есть пушки, пользоваться ими толком никто не умеет. Ты сам мне все это рассказывал. На фига им причина? Косо посмотрел на кого-нибудь, и все — поминай как звали.

— Правильно, но только не в этом случае. Здесь все было сработано чисто и профессионально.

— Господи! — Ноэль закатывает глаза. — Когда уже закончатся эти хреновы бандитские разборки?

— Да в том-то и дело, Ноэль, что это не была бандитская разборка. Похоже, это вообще из другой оперы.

— Из какой же?

— Это что-то другое, кто-то другой, кто-то со стороны. Других вариантов я не вижу. Зачем кому-то из них приделывать Ноэля Рафферти? Еще и таким способом?

Хм… Ноэль переваривает услышанное.

— «Приделывать Ноэля Рафферти», — повторяет он. Во рту от этих слов остается неприятный привкус. — Ладно, Джеки, спасибо. Держи меня в курсе, хорошо?

Ноэль качает головой, кидает телефон на пассажирское сиденье. Сестра, племянник… племянник, сестра… сестра… А теперь еще — вон уже «Морахан» показался — Пэдди Нортон, Ричмонд-Плаза и вся эта обыкновенная рабочая жопа…

В висках начинает постукивать.

Он заезжает на полупустую стоянку за пабом, медленно кружит по ней, пока не замечает припаркованный в углу «БМВ» Пэдди Нортона. Встает неподалеку.

На секунду обхватывает руль, прикрывает глаза. Не может объяснить, но чувствует: что-то не так. Он пока не улавливает, что именно, но что-то гложет его. Засело и мучит, как слово, которое силишься и не можешь вспомнить.

Он открывает глаза, пытается вспомнить, не завалялся ли где-нибудь панадол. Проверяет в бардачке. Даже находит там пачку, к сожалению пустую.

Пэдди Нортон вылезает из машины — Ноэль выходит из своей. Препираться больше не хочется. Хочется забрать папку и свалить. Утром конференц-связь с Парижем — говорить тут больше не о чем.

— Как ты, Ноэль? — спрашивает Пэдди.

— Нормально. — Хотя какое там «нормально», учитывая происшедшее. Он смотрит на часы. — Мне нужно к сестре возвращаться. Она еле жива.

— Еще бы!

Мужчины стоят друг против друга. На улице холодно и довольно ветрено. Нортон в коротком пальто, застегнутом доверху, на шее у него шелковый шарф в «огурцах», на руках кожаные перчатки. Он без шапки, и несколько серовато-коричневатых прядей, оставшихся от волос, гуляют теперь по ветру, как им вздумается. Смотрит он остекленело: Ноэлю этот взгляд хорошо известен и неприятен. Пэдди пятьдесят семь, но почему-то сегодня он выглядит намного старше — пожалуй, на все шестьдесят семь.

— Папка у тебя, Пэдди? — спрашивает Ноэль.

— Конечно у меня. — Голова Нортона медленно запрокидывается назад. Веки приспущены, голос звучит немного смазанно. — Она в машине.

— Отлично, можешь мне ее отдать?

Нортон медлит.

— Ты ведь никому ее не показывал? Ни с кем о ней не говорил?

Такое ощущение, будто он проглотил язык, — словам очень трудно, им приходится протискиваться наружу.

— Разумеется, нет. Мы же договаривались.

— Это хорошо.

— Ну, тогда достань ее из машины.

Нортон качает головой:

— Прости, Ноэль, нет.

— Почему нет?

Неожиданно на Ноэля наваливается усталость. Он так и не разобрался, что не так, но подозрение усиливается, тянет из него все жилы, всю решимость.

— Знаешь, дорогой, — произносит Нортон, удивленно поднимая брови, — если ты даже этого не можешь понять, значит, я сильно преувеличивал твои умственные способности.

Его саркастичный, бесстрастный тон вместе с остекленевшим взглядом и вялыми движениями — звенья одной цепи. Ноэль спрашивает себя: не принял ли Нортон какое-нибудь лекарство и не оно ли повинно в резкой смене настроения? По опыту он знает: когда Нортон в таком состоянии, урезонивать его бессмысленно.

— Видишь ли… — произносит Ноэль и моментально начинает урезонивать Нортона; а что еще ему остается? — Если ты не отдашь мне папку, ничего не изменится. Я просто позвоню Дермоту.

— Вот оно что, — произносит Нортон, — Дермоту. — Он разглядывает землю, свои туфли, туфли Ноэля, только не самого Ноэля. — Дермоту Флинну. Самому, сука, старательному навозному жучишке в истории человечества.

— Он всего лишь выполнял свою работу, Пэдди.

— Не-е. — Нортон снова смотрит прямо. — Никто не просил его совать свой нос куда не нужно. Уж точно не я. Может, ты?

— Какая, — продолжает Ноэль, — теперь разница? — Он качает головой. — Поздно, проехали. У нас не осталось выбора.

— Вот тут, Ноэль, ты не прав. Выбор остался. — Нортон задумывается и затем добавляет: — Во всяком случае, у меня.

Ноэль смотрит на Нортона, и тут его осеняет. Теперь он знает, что именно не так; он поворачивает голову вправо и убеждается в своей догадке: с другой стороны парковки к ним направляется фигура.

Вроде бы не очень темно — горят фонари, светятся задние окна паба, — но Ноэль узнает его лишь через несколько секунд.

— Фитц?

— Как жизнь, Ноэль?

Фитц — невысокий коренастый мужик лет пятидесяти. Одет он в джинсы и кожаную куртку. Волос почти не осталось, а лицо по-прежнему припухлое и красноватое, как у младенца. Он руководит компанией «Хай киш», обеспечивающей безопасность на всех строительных объектах Пэдди Нортона.

— Хорошо, — отвечает Ноэль.

Внешне он старается сохранять спокойствие, хотя мысли уже несутся и наскакивают друг на друга. «Кому еще об этом известно? Никому. Кроме Дермота Флинна, разумеется». Ноэль получил отчет от Флинна в начале прошлой недели, просмотрел его и моментально дал себе слово хранить конфиденциальность. Потом сделал одну-единственную копию, принес ее Пэдди Нортону. Теперь, оглядываясь назад, он понимает — самый неудачный выбор. Вы спросите: зачем он отнес ее Нортону? Почему не кому-нибудь другому? Ответ простой: хотел произвести на него впечатление, только и всего. Вот так вот незатейливо, самовлюбленно и тупо. И главное: что ему достается вместо ожидаемого похлопывания по спине? Шквал оскорблений, а за ним лавина доводов в пользу того, что результаты отчета нужно утаить.

А в промежутках между доводами — теперь он смотрит на прошлые беседы свежим взглядом — нет-нет да и проскакивали угрозы физической расправы.

Надо же! Ни одну из которых — ни на секунду — он не воспринял буквально.

Теперь он выпаливает:

— Пэдди, ты же не серьезно!

— Куда там! Я серьезен как никогда, — отвечает Нортон, собирая в кучку разметавшиеся на ветру остатки волос. — Ну… было дело еще разок.

Ноэль переваривает услышанное. Таращится на Нортона:

— Значит… неужели…

— Что «неужели»? Ты про племянничка?

— Да.

Нортон закатывает глаза, кивком указывает на Фитца:

— Ошибочка вышла, да не та, что надо. А вот и кретин, ее совершивший. Уж не знаю, кого он там нанял. План был — как бы по ошибке завалить тебя, типа спутав тебя с твоим ублюдочным распиаренным племянничком. Имя-фамилия-то у вас одинаковые, догоняешь? Такая вот вроде как комедия ошибок.

Всем торсом Нортон поворачивается к Фитцу и качает головой:

— Только комедия вышла хреновая, не находишь?

Фитц пожимает плечами, молчит.

— А могло все выйти чин по чину, — продолжает Нортон. — Бандитская разборка, и все — взятки гладки. Но видимо, кому-то этот план показался чересчур изысканным. — Он опять качает головой. — Правду говорят: хочешь результата — сделай…

Ноэля словно парализовало, он не откликается. Мысль о том, что стоящий перед ним мужчина виновен в смерти племянника, кажется абсурдной и дикой; она просто не укладывается в голове. Пэдди Нортон… Ноэль вдруг понимает: он тщится отыскать хоть какое-то объяснение происходящему, — ведь он же символ благопристойности… у него скаковые лошади, он ездит в Аскот, жена у него по комитетам заседает…

— В общем, что говорить, — продолжает Нортон, — сейчас мы вошли в фазу ограничения потенциального ущерба.

Ноэль по-прежнему молчит, по-прежнему переваривает, по-прежнему не верит. Они с Нортоном познакомились по работе лет десять назад — через Ларри Болджера. К тому моменту Нортон был в отрасли уже легендой — он умудрился пережить восьмидесятые, как мнилось, без потерь: во всяком случае, во время следственной комиссии по делу о планировочных нарушениях его имя ни разу не всплыло в свидетельских показаниях.

— Ограничение потенциального ущерба? — неожиданно включается Ноэль. Слава тебе господи, хотя бы часть мозга еще работает. — Что это значит?

— Это значит, — отвечает Нортон, снова запрокидывая голову, — залезай в машину.

Ноэль тупо таращится. Понятно, что Нортон не хочет ставить под угрозу проект, но ведь…

Надо потянуть время.

Или ему ничего не понятно? Или, будучи инженером, он воспринимал все через призму нюансов и не видел главного? Зато теперь все встало на свои места. Он неожиданно прозрел. Все очень просто. Как ни крути, с начала шестидесятых в Ирландии не затевалось строительства, сравнимого по масштабу с Ричмонд-Плазой. В те годы страна переживала агонию запоздалой индустриальной революции, и какая-нибудь простецкая восемнадцатиэтажная стеклянная коробка типа Либерти-Холла казалась пределом мечтаний. Здесь же мы имеем дело с проектом необычным, авангардным. Ничего удивительного, что у всей страны на него так твердокаменно стоит.

Ноэль оглядывается.

…А для Пэдди Нортона Ричмонд-Плаза со всеми ее сорока восьмью этажами — не просто замах на самое высокое здание во всей гребаной Европе, не просто проект века, это… это…

Его обложили. Слева стена, сзади — его автомобиль, перед ним — автомобиль Нортона с хозяином, а Фитц по правому флангу.

— Слушай, Пэдди… — произносит Ноэль. В его голосе появляется нервная трусливая дрожь, он ее презирает. — А тебе не приходило в голову предложить мне, к примеру, взятку?

— Надо же, какая отличная идея! — восклицает Нортон и смеется. — Ты знаешь, не приходило. И скажу почему. Да потому, что упертое мудачье типа тебя не берет взяток.

Ноэля начинает мутить.

— Потом, заплати я тебе даже миллионы, проблема бы осталась. Где гарантии, что ты вышел бы из игры? — Он стучит пальцем чуть правее виска. — А я ищу душевного покоя.

Вдруг Ноэля осеняет.

— А как же быть с Флинном?

И сразу жалеет о сказанном: вероятность того, что Нортон не учел это обстоятельство, близка к нулю.

В любом случае в этот момент на сцену выходит Фитц:

— Мы уже с ним сегодня перекинулись словечком.

Ноэль озирается. Перекинулись словечком? Теперь это так называется?

— Что это значит — «перекинулись словечком»?

— Мы с ним поговорили: немного бабосов и несколько поляроидов. И все, вопрос снят.

Ноэль по-прежнему не догоняет; он запутался. Он снова поворачивается к Нортону:

— Бога ради, Пэдди, я же не…

— Ноэль, послушай, — произносит Нортон, задумывается, снова переводит взгляд себе под ноги.

— Что? — вопрошает Ноэль. Он даже делает шаг вперед. — Что?

Нортон выдыхает; его настроение заметно меняется.

— Понимаешь, все зашло уже слишком далеко. Тебе это известно не хуже, чем мне.

И тут в голове Ноэля все складывается: пазл собран. В желудке начинается катавасия; в горле появляется неприятный привкус. Ноги вросли в землю и не слушаются.

— Это из-за племянника? — спрашивает он почти шепотом.

Нортон кивает:

— Естественно. — Опять переводит дыхание. — Все. Полезай в гребаную тачку.

 

7

Наконец-то в доме тишина. Покой. Девочки уснули. Клер только что пошла наверх. Телик выключен. Телефон тоже навряд ли зазвонит. Дермот Флинн поднимается с дивана, идет на кухню. Он открывает холодильник, достает из морозилки водку. Наливает в первый попавшийся стакан солидную порцию. Прямо у холодильника подносит стакан к губам, заглатывает прозрачную вязковатую жидкость в три приема.

Смотрит в окно — туда, где обычно находится сад, но сейчас поздно, темно, и вместо сада он видит лишь собственное отражение в стекле. Оно пялится на него въедливым недружелюбным взглядом.

Сердце стучит как сумасшедшее.

Через несколько минут водка делает свое дело: она прожигает путь спасения, пролегающий через желудок… и через страх. Вскоре она впадает в кровеносную систему, начинает бодро плескаться в ней, посылать мозгу сигналы тепла и радости.

Он уже не чаял.

Много часов подряд только об этом и мечтал — почти что с середины дня.

Тогда все и случилось. Вдруг, нежданно-негаданно. На улице — перед офисом. Он как раз возвращался после перерыва. С банкой диетической колы.

Флинн наливает еще одну убойную порцию, убирает бутыль в морозилку. Опять закидывает в себя жидкость — на этот раз в два приема, — ставит стакан в раковину.

Тащится в гостиную.

Ох, тяжело ему далось молчание. Тяжело было весь вечер держать все внутри, не поделиться с Клер. Но нужно было подумать. А теперь нужно решить, как им жить дальше. Он мог бы выпить и раньше, но не хотелось размазываться, не хотелось подуреть и ненароком что-то ляпнуть.

Остается лишь надеяться, что его паника не передалась девочкам.

Он оглядывается. Ну и бардак! В любой другой день он бы прибрался: сложил бы цветные карандаши, раскраски, Барби, разбросанную одежду, пустые коробки от «Шрека» и «Волшебника страны Оз», — но сейчас он оставляет все как есть. Проходит через двойные двери в комнату, претенциозно именуемую столовой. Какая там столовая — сюда даже приличный обеденный стол не влезает. Зато для кабинета эта душегубка сгодилась в самый раз.

Он прикрывает за собою дверь, подходит к столу, садится. Пару часов назад, вернувшись домой, он первым делом рванул сюда и кинул портфель под стол. Теперь он достает его, отпихивает ноутбук в сторону, кладет портфель на стол.

Сердце не унимается.

Он выпил так много и так быстро, что, казалось, должен был бы уже захмелеть, но, видимо, алкоголь с адреналином все еще соревнуются, не могут решить, кто первый.

Флинн собирается отщелкнуть замочек портфеля, делает глубокий вдох, застывает. Поднимает глаза, оглядывает комнату. Перед ним на стене — плакат с выставки дизайна. На других трех — книжные полки. Криво вздымаются с полу горы журналов и прочей макулатуры. Девяносто процентов периодики — по архитектуре и инженерии: среди них — руководства по созданию технических чертежей, книги по строительству небоскребов, номера «American Architect and Advanced Structural Review».

Он отщелкивает замок.

Мужик был бледен и худощав. Одет в джинсовую куртку. Глазки маленькие, что твои бусинки.

— Дермот Флинн? — спросил он.

Флинн кивнул. От незнакомца веяло угрозой, но говорил он учтиво, вел себя корректно. Он протянул Флинну плотный коричневый конверт и улыбнулся.

— Босс, это вам, — произнес он, — маленький сюрприз.

Одной рукой запихивая в карман банку колы, другой Флинн пытался прощупать конверт.

— Что это? — спросил он в недоумении. — И кто вы?

— Я посланник, — ответил неизвестный. — А вот и послание: отчет, ну сами знаете какой, — уничтожьте его. И все файлы, связанные с ним, тоже убейте. И никогда никому об этом ни слова, ладно?

Флинн недоверчиво уставился на гражданина.

Тот кивнул на конверт.

— Там, внутри, две темы, — продолжал он. — Одна докажет, что мы умеем быть щедрыми, а другая — что мы способны доставить серьезные — и, когда я так говорю, я имею в виду действительно серьезные неприятности. — Он снова улыбнулся, но на этот раз жиденько и как-то менее убедительно. — Ну вот, теперь понятно?

Флинн напрягся. Шок, замешательство. Он молчал.

— Я спрашиваю, теперь понятно, да, босс?

— Послушайте, я не знаю…

Незнакомец метнулся вперед:

— Ты мне тут, сука, брось со своими «послушайте» и «я не знаю», ясно?

Флинн аж отпрянул от такой неожиданной смены тактики.

Тот что, реально хотел стукнуть его головой?

— Да, ясно, — произнес он, примирительно поднимая вверх свободную руку, — все ясно. — Он собирался было добавить: «отдохни», или «отвали, дружище», или даже что-нибудь похлеще… но не издал ни звука.

— Ты, сука, в конверт загляни, — произнес незнакомец, — тебе, блин, все станет ясно.

Затем он развернулся и ушел.

Флинн поднялся в офис, дошел до стола, открыл конверт, изучил содержимое.

И сердце его остановилось.

Сейчас он приподнимает портфель, заглядывает внутрь. Достает то, что переложил туда днем: листок бумаги с двумя приклеенными скотчем поляроидами и ровненькие кирпичики кэша.

Кирпичики вполне упитанные, состоят из пятидесяток — здесь, наверное, тысяч сто евро.

Но сердце остановилось, конечно, не потому.

Он переводит взгляд на поляроидные снимки.

На верхнем — Орла: выходит из ворот школы Святой Терезы. На ней зелено-серая форма, в руках — школьный портфель. На заднем плане резвятся дети. На нижнем снимке — Нив: она тоже в форме, но одна; идет, скорее, бежит вприпрыжку по улице, напоминающей Эшлиф-авеню.

Флинн делает еще один глубокий вдох, медленно выдыхает.

Немигающе смотрит на подписи в белых рамках под обеими фотографиями. В них черными чернилами, по-паучьи, от руки выведено три слова: «Покойся с миром».

 

ГЛАВА ВТОРАЯ

 

1

Двадцать минут без отдыха Марка Гриффина мотает между «Скай-ньюз» и Си-эн-эн. Потом он берется за ум и переходит в ванную комнату. Принимает душ, бреется. Возвращается в спальню, выбирает темно-серый костюм, бледно-голубой галстук и белую рубашку. Одевается, поглядывая на кровать. Идет на кухню. Ставит кофе, на высоком кухонном «острове» изящно нарезает грейпфрут. Справа от него — открытый ноутбук: он бегло просматривает план на день.

Марк владеет небольшой компанией «Тесоро», импортирующей каменную и керамическую плитку ручной работы из Италии. Предприятие начиналось как банальное оправдание его регулярных наездов в места типа Брешии, Губбио и Песаро, но неожиданно переросло в полноценный бизнес. Кризис в Ирландии сменился расцветом — линолеум и неизящный ковролин были вытеснены белым итальянским туфом и терракотой. В итоге не успел Марк и глазом моргнуть, как выяснилось, что он поставляет люксовый продукт на люксовый сегмент рынка жилой недвижимости.

По окончании средней школы Марк получил высшее бизнес-образование в Тринити-колледже. В основном по настоянию дяди Деза. Перспектива стать управленцем или предпринимателем всегда отпугивала его, но на «Тесоро» неприязнь к бизнесу не распространилась. Какой же это бизнес? Он просто ездит в Италию, смотрит, как трудятся влюбленные в свою работу художники. Чистая эстетика, гармония красоты в нескончаемых сочетаниях цвета, формы, дизайна.

Из-за спины он слышит: Сьюзен зашла на кухню.

— С добрым утром, — сонно протягивает она.

— С добрым, кофе будет готов через минуту.

Он не оборачивается. Через секунду Сьюзен уже у стола. Утаскивает дольку грейпфрута, нарушая тем самым изысканную композицию, и продолжает свой путь к холодильнику. Подходит, открывает дверцу, долго стоит, высматривает что-то в освещенных недрах, мурлычет под нос какую-то песенку.

Он смотрит на нее и улыбается. Она в его рубашке.

Сьюзен лезет в холодильник и исчезает из поля зрения.

Марк запихивает в рот дольку грейпфрута, корректирует дизайн грейп-композиции, вновь переключается на компьютер. Сначала нужно заскочить в шоурум в Раниле, кое-что оттуда забрать; потом заехать на склад, провести там остаток утра и к двум отправиться на встречу в город. Он бьется за контракт на облицовку плиткой двухсот супернавороченных санузлов пятизвездочного отеля. Для него это шанс расшириться. Конечно, отделка частных домов — вещь хорошая, но крайне бессистемная и подвластная капризам людей, у которых денег зачастую больше, чем вкуса. Контракт с отелем, во-первых, выгоден экономически, а во-вторых, позволит размахнуться, не поступаясь качеством.

Сьюзен выныривает из холодильника с куском сыра, мясной нарезкой и банкой оливок.

Раскладывая находки на столе, она делает немного виноватую гримасу, комментирует:

— Умираю с голоду.

Марк смотрит на часы, присвистывает.

— Мне уже нужно бежать, — произносит он, — я оставляю тебе ключ и код от сигнализации.

Сьюзен такого явно не ожидала:

— Ключ? Ничего себе! Хм… может, ты уже и кольца купил?

Марк веселится. Они со Сьюзен познакомились на горнолыжном курорте прошлой зимой, а пару дней назад наткнулись друг на друга в городе.

— Да, — говорит он. — И видимо, слегка поторопился. Не ожидал, что встречу возражения.

— Нет-нет, что ты! Продолжай в том же духе. Я восторге.

Она разрывает кусок ветчины, одну из половинок запихивает себе в рот.

— Тебе кофе с сахаром, с молоком? — спрашивает он.

— Нет — крепкий. Черный.

Десять минут спустя Марк садится в машину, оглядывается на дом, смотрит. Какое странное незнакомое чувство: ты уезжаешь, а в доме кто-то остается. В твоем доме кто-то остается.

Он выезжает на Глэнмор-роуд.

И чувство не из противных.

Протягивает руку, щелкает радиоприемником, находит «Доброе утро, Ирландия».

И даже, он сказал бы, приятное чувство.

Да только думать об этом Марку недосуг, потому что долго — он знает это по опыту — такие чувства не живут.

 

2

Джина открывает глаза.

Перекатывается на спину, утыкается взглядом в потолок.

Что за беспокойство ее гложет? По поводу кого? Племянника? Нет — с этим уже ничего не поделаешь. Что-то еще, другое, отдельное.

Она переводит взгляд на часы.

8:45.

Домой Джина вернулась около трех. Ивон с Мишель взяли ситуацию под полный контроль, так что для ее забот там места не осталось. Кроме того, она больше не могла разгуливать в таком виде — нужно было переодеться.

Такси она вызвала в половине третьего.

В этом месте мозг притормаживает. И вспоминает причину беспокойства.

Ноэль.

Перед домом Катерины он сказал ей, что едет с кем-то повидаться и вернется минут через тридцать-сорок пять. Прошло три часа, Джина уже собралась уезжать, а Ноэль так и не объявился. Ивон пару раз звонила ему на мобильный, но попадала лишь на голосовую почту. Катерине его, похоже, серьезно не хватало: в перерывах между рыданиями она все время спрашивала, где Ноэль. Им бы забеспокоиться, встревожиться, а они лишь разозлились на брата. В какой-то момент — дело было на кухне — Джине пришлось вступиться за него:

— Ну что ты! У него же дело в городе. Он…

— Дело… дело, — выплевывает словечко Мишель, — меня тошнит от ваших дел. Как только появляется дело, жизнь останавливается. — На глаза сестры наворачиваются слезы. — Сейчас середина ночи, черт подери… Надо же совесть иметь!

Джина сползает с кровати, сонно тащится в ванную.

Возможно, Мишель и права, но вопрос от этого не снимается: куда подевался Ноэль?

Джина стоит под горячим душем и думает: приехал ли он после ее отъезда, приехал ли он вообще? Через несколько минут она позвонит Катерине и все узнает; дайте только сначала одеться и кофе поставить.

Господи, думает она, организм все еще спит, а ты его уже пугаешь: одевайся, пей кофе, звони по телефону! Готова ли она к подобным стрессам? Джина не уверена, поэтому не торопится выйти из душа, дремотно-сонно выворачивается, вытягивается, выгибается. Хоть знает: нет силы, способной заставить ее сейчас вернуться в кровать. Она проснулась, а день и подавно. Через отворенное окно до нее уже доносится гомон улиц, бормотанье транспорта. Она уже слышала обрывки саундтрека города — во сне. Он оживал под ней на всех шести этажах ее многоквартирного дома и ткал неровное полотно ее последних снов: то рвано-фантасмагорических, то прозрачно-ясных.

Обычно она выбирается из кровати в семь. Медленно запускает двигатель: завтракает, слушает «Ньюз-ток», приходит в себя. Но сегодня все необычно. Она выключает воду, выходит из душа, снимает с батареи полотенце и удивляется: что-то не так, а ведь она еще из дому не вышла.

Она встает у раковины, вытирается. Из запотевшего зеркала на нее взирает серое расплывчатое джиноподобие. Полотенце падает на пол. Начинается обычная возня с молочком, кремом, ватными дисками, сложенными на узкой полке над раковиной, и тут Джина с ужасом вспоминает: жизнь племянника зверски оборвана, жизнь сестры превратилась в вечный кошмар. Перед глазами у нее — серое расплывчатое отражение, а в голове — страдальческое лицо Катерины.

Немного спустя мы видим Джину уже на кухне, в джинсах и черной футболке. Она включает кофеварку и отправляется туда, где ночевал ее телефон, — а конкретнее, в угол к компьютерному столу. Набирает номер Катерины. Подходит Ивон. Джина с разбегу интересуется состоянием сестры и получает единственный возможный в данных обстоятельствах ответ. Затем спрашивает, не появлялся ли Ноэль.

— Нет, как в воду канул, мы уже начинаем нервничать.

— Нервничать?

— Дженни звонила с час назад. Домой он так и не вернулся, к мобильному не подходит. Она говорит, это не в его стиле.

— Господи!

Дженни — их невестка.

— Она перепугана до смерти.

— Господи!

— Он вчера говорил тебе, куда едет?

— Нет, он просто сказал «в город». — (Дежавю: эти же слова они говорили друг другу ночью.) — Сказал, что ему надо кое с кем встретиться. Но с кем — не уточнил.

Джина чувствует что-то, но боится озвучивать: не хочет показаться безумной или испуганной.

Ивон уже с пару лет как бросила курить, но Джине отчетливо слышно: сестра на том конце провода затягивается.

— А в офис звонили? — спрашивает Джина.

— Дженни как раз собиралась. Сказала, сразу же перезвонит. Вот жду ее звонка, думала, это она.

— Ладно, — закругляется Джина, чувствуя: сестре уже не терпится повесить трубку, — мне надо идти. Обещай, пожалуйста: как только появятся новости, сразу же перезвони, хорошо? Или пришли эсэмэску.

— Ладно.

Джина возвращается к кофеварке. Достает чашку, ставит в аппарат. Нажимает кнопку, ждет, пока накапает кофе. Чашка полна, но Джина не двигается — таращится на кофе и неожиданно, в пустоте, в тишине, начинает плакать. Отступает на шаг, приваливается к столешнице. Глубоко дышит, чтобы успокоиться.

Горе Катерины безгранично, старания сестер хоть как-то ей помочь бессмысленны, отсутствие Ноэля — их вечной надежды и опоры — мучительно. Но то, что происходит сейчас, — страшнее. Догадываться — и не знать. Бояться, что это не конец, бояться, что худшее — впереди.

Джина утирает слезы. Тянется к кофеварке, берет чашку, заглядывает в нее. Пару секунд взбалтывает кофе, выпивает залпом.

Смотрит на часы.

9:25.

Снова берется за телефон. Звонит в офис, сообщает Шивон, что вряд ли сегодня появится. Шивон напоминает ей, что на одиннадцать у нее назначена встреча с Томом Мэлони.

Черт возьми, как не вовремя!

Как правило, все венчурные стартапы обременяются независимым советом директоров, в состав которого входят несколько экспертов в соответствующей отрасли. Задача этих специалистов — держать руку на пульсе, давать советы и даже при необходимости пропихивать продукт подопечных. Том Мэлони, IT-директор финансово-консультационной фирмы, как раз из таких. Нельзя сказать, чтобы он вмешивался в их дела, но любит легкий элемент контроля — на регулярной основе. Поэтому Джине приходится время от времени пить с ним кофе и кормить эксперта баснями о том, как у них и что проистекает.

Она снова смотрит на часы.

О чем тут говорить? Второй транш финансирования грозит «Льюшез» лишь в том случае, если в ее баснях появится хоть сколько-нибудь конкретики.

— А что у Пи-Джея с утра? — спрашивает она, борясь с зевотой. — Может, он меня подменит? Просто у моей сестры только что… я…

Она не хочет вдаваться в подробности. А смысл? В «Льюшез» работает всего восемь человек, сидят они всего в трех комнатах старинного здания в центре Дублина. Неужели есть хоть какие-то сомнения, что они и так все скоро узнают?

— Он сегодня в Лондоне, — отвечает Шивон, — потом…

— Да-да, точно, — вспоминает Джина: он же писал.

— Если хочешь, я могу попросить…

— Нет-нет, не стоит. Не парься. — Джина качает головой. — Я пойду на встречу.

Она одевается по-деловому, сидит полчаса за компьютером: проверяет почту, готовит шпаргалку к предстоящей встрече.

Перед выходом эсэмэсит Ивон.

Есть новости?

Хватается за соломинку, надеется хоть что-нибудь услышать.

Спускается на лифте, выходит из дому, поворачивает направо. Не выпуская из рук телефона.

На улице приятно: не слишком солнечно, но ярко и свежо. На набережной необычайно пусто; столпотворение начинается только у Ай-эф-эс-си: машин, пешеходов, шума — тут уже всего в избытке. Джина сейчас уже свернет на мост Мэтта Талбота, а от Ивон все так же ничего. Ладно, думает она, с телефоном можно на время расстаться. Бросает его в сумку.

Всю дорогу она глядела строго вперед, но теперь — на середине моста — не выдержала и посмотрела влево.

Внизу — над бывшим Ричмонд-доком — возвышается Ричмонд-Плаза. Она затмила горизонт своим величием. Рядом — два огромных крана, как два механических жреца, преклонили колени перед священным монолитом. Обычно Джина замирает от восторга при виде строящегося гиганта, но сегодня все не так. Сегодня она чувствует только одно — унылое и неотвязное беспокойство.

Где-то рядом звонит мобильник. Джина от неожиданности подпрыгивает, оглядывается. Понятно — не ей звонят: чужой рингтон. Понятно даже, кому звонят: вон гражданин в костюме поднял руку, лает что-то в трубку — в свою трубку. И все же. Она спускается с моста и, направляясь к Джорджис-Куэй, лезет в сумку, достает телефон и проверяет, не звонил ли кто.

 

3

Недалеко от городка Раткросс, что в графстве Уиклоу, по обочине трехполосной извилистой дороги шагает бывший продавец автодеталей, а ныне пенсионер Джон Макналли. В прошлом году через их местность прошел очередной участок скоростной автомагистрали, и теперь Джону приятнее и спокойнее гулять по таким вот проселочным дорогам. Машины на них все равно попадаются, причем нередко, зато не рискуешь свалиться в канаву под напором проезжающей фуры.

Макналли живет неподалеку: он частенько прогуливается этим маршрутом. У жены его дела не очень: ей требуется почти что круглосуточный уход. Основное бремя забот ложится на плечи Макналли, но три раза в неделю на пару часов с утра приходит сиделка. Тогда он, радостный, бегом бежит на прогулку. Хотя бы из дому выбирается, ноги разминает и голову проветривает.

За долгий путь в торговле Макналли исколесил всю страну, узнал все дороги — магистральные, объездные, кольцевые, проселочные — и соединил их в одну нескончаемую дорогу, свою. А теперь из былого многообразия ему остался только крохотный отрезок — полторы извилистые мили от церквухи, что на окраине Раткросса, до гостиницы «Коуч-Инн», что на Ханниганз-Корнер.

Макналли сознательно притормаживает. Он знает: до поворота, а значит, и до появления на горизонте нового жилого массива, выросшего прямо рядом с Ханниганз-Корнер, со спутниковыми тарелками и прочей гадостью, осталось всего сто ярдов. Сто ярдов до первых признаков ползучей дешевой урбанизации, которая, по правде говоря, грозит Уиклоу полным уничтожением.

Еще сто ярдов можно дышать свободно. По обеим сторонам от него лес. Справа — деревья карабкаются круто вверх. Слева, за кюветом и густым кустарником, начинается довольно глубокий овраг. На дне оврага — речушка: бежит себе параллельно дороге. За речкой снова лес: он постепенно поднимается до уровня дороги. Макналли заглядывается на эти темные кущи; его завораживает покой — такой заманчивый, таинственный, такой пугающий.

Ему хотелось бы прийти сюда. Как-нибудь вечерком, когда жена забудется медикаментозным сном. Прийти и посидеть часок-другой под деревом — в объятиях темноты и тишины. Какое там! Куда там! Ведь это… это сумасбродство, опасное, безответственное; ведь он же может потеряться или не ровен час заметят, засмеют.

Он оглядывается: мимо проносится «вольво»-универсал, исчезает за поворотом.

Странно: на дороге перед ним непонятные, уходящие в сторону следы. Они петляют и ныряют в кювет. Это могут быть только следы автомобиля, вошедшего в жесточайший занос. Он подходит ближе, видит: кустарник с той стороны, куда уводят следы, придавлен, прибит к земле. Макналли направляется туда, проходит сквозь образовавшуюся брешь, переступает через кювет. Жажда приключений тянет его вперед. Он подходит к краю оврага, смотрит вниз. Сначала обычная картина: речка, искрящаяся водичка, редкие каменюги.

И вдруг: внизу, на глубине сорока-пятидесяти футов, в конце убойного маршрута, — зад автомобиля. Мм… такого, пошире обычного, полноприводного, наверное внедорожника, что ли. Как же он сразу не заметил?!

Если зад торчит из речки, значит, перед в речке.

Значит, водитель…

Макналли делает пару шагов вперед — то есть вниз — и тут же понимает, что переоценил свои возможности: склон крутоват. Если он продолжит в том же духе, то поскользнется, упадет и, возможно, сломает себе шею. Он разворачивается, пытается вскарабкаться назад.

Уфф! Вот и кювет. Он переводит дыхание, оглядывает дорогу: пусто.

Достает мобильник. Ненавидит чертову безделушку, ненавидит и редко ею пользуется. Без них теперь прямо не жизнь: все общение — в звонках и эсэмэсках. Он-то свой держит только для экстренных случаев.

У Макналли трясутся руки: «911» он набирает не сразу. Оглядывается на овраг, еще раз ужасается.

Нельзя сказать, что под экстренными случаями он подразумевал нечто подобное.

 

4

Пэдди Нортон встает с постели около 7:30, надевает халат, домашние тапочки. Спускается вниз, осоловелый и небритый. Бредет в большую гостиную, расположенную в задней части дома, и начинает ходить вокруг большого снукерного стола. Стол здесь уже пару лет, но по назначению им почти не пользуются. В молодости Пэдди много играл; он и по сей день испытывает неизъяснимое удовольствие, вспоминая, как однажды круто обставил Ларри Болджера. Это были его первые и, как выяснилось позже, последние сто сорок семь очков. Сгубившие его сто сорок семь очков. Хотелось повторения успеха. Хотелось, чтоб не ниже. Все, что ниже, не канало, воспринималось как издевка. Один раз получилось, значит, блин, могу. Почему же больше не получается? Как-то так он размышлял. Купил домой снукер, чтобы гонять шары и расслабляться, но дело почему-то не пошло. Потом он понял, что вокруг стола можно ходить без кия — гоняться за собственными мыслями. Тогда оно не просто пошло — поехало. Все дело, возможно, в размере стола и комнаты. Пока он вышагивает вокруг стола, комната превращается для него в арену колизея, а сам он — в колесничего из «Бен-Гура».

Правда, сегодня утром, во время очередной остановки, приваливаясь к углу стола и переводя дыхание, он думает, что это больше похоже на крестный ход. И что пора завязывать. Через несколько мгновений он уже в гостиной.

Вчера вечером, когда он оставил Фитца заканчивать начатое, он дома первым делом принял еще две таблетки наролета. По идее, он должен был уснуть как убитый, но ему почему-то не спалось. Он выпил «Пауэрса» и лег, но заснуть все равно не удавалось. Так он пролежал всю ночь, уставившись в потолок. В какой-то момент он было подумал взять с тумбочки Мириам снотворное, но…

Нет.

Он опускается в кресло и включает телевизор. Смотрит «Скай-ньюз», потом «Доктора Фила», потом серию «Будем здоровы» — всего понемножку. Не важно что — лишь бы что-то показывали. Большой палец на кнопке пульта, а все остальное тело словно на паузе.

В начале десятого в гостиную входит Мириам, одетая и накрашенная. Она спрашивает, чем он занят.

Он поднимает глаза:

— Я смотрю телевизор.

У него пересохло во рту.

— Милый, — произносит она, приближаясь к мужу, — ты же знаешь, мне не нравится, когда по утрам работает телевизор. — Она мягко извлекает пульт из рук мужа и направляет его на огромную плазму, висящую на стене над камином. — Это вредно для здоровья.

Экран гаснет. Она бросает пульт на диван напротив — туда ему не дотянуться.

Его Мириам высокая и элегантная. На ней костюм от Пола Костелло, на шее — нитка жемчуга, подарок Нортона к последней годовщине их свадьбы.

— Я буду в городе почти до вечера, — говорит она. — А в шесть — благотворительный прием.

Только сейчас Мириам замечает, что муж ее изрядно помят.

— Дорогой, что с тобой? Ты жутко выглядишь.

— Все в порядке. Честно.

— Пэдди, скажи мне правду.

Что бы это могло означать? Непонятно. Тон презрительный и в то же время унизительно-сочувственный. Скорее бы она свалила.

— Я пошел в душ, — сообщает он, но с места не двигается.

Мириам склоняется к нему, касается лба губами. Ему кажется, при этом она морщит нос.

— Не помешает, — произносит она и быстро добавляет: — Ладно, увидимся позже.

Она разворачивается и выходит из комнаты.

Нортон по-прежнему не двигается. Он смотрит на пульт. Всего-то нужно: встать, дойти до дивана и вернуть пульт на место, — но, оказывается, такие элементарные действия ему не по зубам.

Когда он все-таки отрывает зад, а происходит это сорока минутами позже, ему уже не до пульта; он просто выходит из комнаты. На секунду задерживается в прихожей, задумывается. Потом проходит в кухню и включает кофеварку: чашка крепкого горячего кофе — вот что поможет ему настроиться.

Он садится за гигантский прямоугольный «остров» и ждет. Мириам недавно переделала кухню, в результате чего та стала холодной и технократичной: кругом сплошной хром да матированная сталь. Теперь здесь почти как на кухне ресторана, что, вероятно, соответствует задумке: вдруг Мириам считает, что кухни при ресторанах — это прикольно.

Он смотрит на часы. Скоро десять.

Подходит к кофеварке и наливает себе кофе. Затем тянется к радиоприемнику, спрятанному за тостером, щелкает выключателем: надо послушать новости.

Он и так все утро терпел. Скорее всего, ничего нового он не услышит: в противном случае ему бы уже позвонили. Но чем черт не шутит. Начинают с рассказа о блестящем экономическом докладе компании И-эс-ар-ай. Потом объявляют о новой крупной инвестиции фармацевтического гиганта «Айбен-Химкорп» в район Уотерфорд. Далее переходят к брюссельским дебатам по поводу пробуксовывающей реформы общей сельскохозяйственной политики. Продолжают выпуск хорошо известной ему историей про парня, застреленного предыдущим вечером в дублинском пабе. Потом идут дела судебные, за ними заминированный автомобиль в Багдаде и, наконец, скандал в Лондоне вокруг брешей в системе безопасности Кларенс-Хауса.

И на этом заканчивают. Ни слова больше.

Нортон выключает радио и отхлебывает кофе. Чего он ждал? Чего угодно. Он вспоминает, как это было в прошлый раз: он так же сидел на кухне, правда гораздо более скромной — на Гриффит-авеню. Так же всю ночь не спал, ждал звонка, а звонок так же не прозвенел.

Нортон быстро выпивает кофе и наливает еще.

Он слышит: пылесос пошел наверх, — значит, миссис Уолш приступила к своим ежедневным обязанностям. Пусть сначала закончит убираться в спальнях, тогда он пойдет наверх. А то еще напугает женщину.

Он наливает третью чашку, и тут звонит телефон. Нортон выуживает его из кармана, смотрит на экран. Номер не определился — значит, не Фитц и не офис. Он берет кофе, возвращается к столу, садится:

— Алё.

— Пэдди, это Рэй Салливан.

— Рэй? — Нортон встает, смотрит на часы. — Рэй, сейчас четверть одиннадцатого, значит, у тебя там что — четверть шестого? Я думал, я один такой чокнутый.

— Нет, Пэдди, я тоже плохо сплю. Давно уже. У меня в пять утра — самый пик работы. А теперь ведь бизнес сам знаешь, как устроен: эта всемирная хренотень работает круглые сутки. И до меня добирается как раз к пяти утра. Ладно, как сам?

— Ничего, Рэй, ничего.

Он снова садится. Отпивает кофе. Рэй Салливан — генеральный директор компании «Амкан». Нортон рассчитывает заполучить их в качестве якорного арендатора в Ричмонд-Плазу. Но есть несколько затыков в переговорах, среди них установка специального оборудования и права на название, которые никак не решаются. В результате уже несколько месяцев они ни мычат ни телятся.

— Вот и славно. Тогда слушай.

У Салливана своя манера общаться, и собеседнику не остается ничего другого, кроме как принять ее.

— Слушаю, Рэй.

— Итак, я вчера обедал с нашими знакомыми. Как и планировал. Ты помнишь, мы говорили об этом?

— Помню.

— Так вот, они готовы встретиться с Ларри здесь на следующей неделе.

Нортон потирает руки:

— Рэй, отличные новости, я все устрою.

— Да. — Рэй медлит. — Но только под моим чутким руководством, договорились?

— Какие могут быть разговоры!

Салливан откашливается:

— И, Пэдди, запомни хорошенько: мы имеем дело с частными лицами. Они дорожат своей непубличностью и пойдут на все ради ее сохранения.

— Хорошо, Рэй, я принял к сведению.

Салливан не только генеральный директор «Амкана», он еще член совета директоров частной инвестиционной компании «Оберон кэпитал груп», имеющей интересы в сотне стран мира.

— Они хотят просто встретиться, поговорить, прощупать человека. Так что никаких пресс-релизов, никакой шумихи, ничего такого. — Он опять останавливается. — Мы поняли друг друга?

— Абсолютно.

Рэй Салливан замолкает: слушает, что говорит интуиция.

— Хорошо, — резюмирует он. — Мы еще об этом потолкуем. Пожалуйста, передай от меня привет прелестнице Мириам.

— А ты — прелестнице Кэролайн.

Такое окончание разговора стало для них уже почти рутиной.

Нортон кладет мобильник на стол.

Через секунду опять встает: нужно позвонить. Подходит к базе, висящей на стене рядом с холодильником, снимает домашнюю трубку. Почему-то ему кажется: лучше со стационарного. Вдруг в это время кто-нибудь на мобильный позвонит.

Не отходя от холодильника, он набирает номер и ждет.

Звонок переключается на голосовую почту.

Он не оставляет сообщения. Набирает другой номер. Опять ждет.

— С добрым утром, министерство…

— Будьте добры, соедините меня с министром. Говорит Пэдди Нортон.

— Секундочку, мистер Нортон.

Пэдди прилаживает телефон на плече и перевязывает халат понадежнее.

— Мистер Нортон, министра нет на месте. Передать ему что-нибудь?

— Нет-нет, не беспокойтесь. Я перезвоню. Спасибо.

Мог бы и догадаться. Естественно, после объявления сделки с «Айбен-Химкорп» у министра дел по горло.

Он хочет повесить телефон на базу и тут же передумывает. Уж если подключается «Оберон капитал груп», значит, история с «Амканом» должна сдвинуться с мертвой точки. А значит, нужно кое с кем поговорить.

И вот он смотрит на телефон и отчетливо понимает, что не готов к подобным разговорам: мозг не пашет, а его хваленая способность раскладывать все по полочкам куда-то улетучилась. Остается только надеется, что не навсегда.

Через некоторое время, а конкретнее, еще через четыре чашки кофе, примерно около одиннадцати, он хватает мобильный и переходит из кухни в заднюю часть дома.

В большой гостиной снова принимается за свое — ходит вокруг снукерного стола. На этот раз ритмично и монотонно, пытаясь избавиться от мыслей. Но одна, главная, никак не выходит у него из головы. Вчера вечером он повел себя непростительно: психанул, дал волю эмоциям, проявил слабость. В молодые годы, да что там, еще пару лет назад, такого бы не произошло. Конечно, уже когда Рафферти объявился в отеле, он понял, что без его вмешательства теперь не обойтись. Понял, но старался свести это вмешательство к минимуму. Но нет дыма без огня. Теперь он задается вопросом: каков нанесенный урон? Не падет ли тень на Ричмонд-Плазу? Не падет ли тень на «Винтерленд пропертиз»?

А может, и того хуже?

После очередного обхода стола Нортон решает: пропади оно все пропадом, позвоню-ка я Фитцу. Они опять договорились некоторое время не связываться, но утро уже в полном разгаре — собственно, дело к полудню, — а Нортон до сих пор не знает, на каком он свете. И пока он не услышит это сам от Фитца, по радио, не важно от кого, — он не успокоится. Ему будет казаться, что ситуация выходит из-под контроля.

Только он приподнимает ногу, чтобы в очередной раз обойти проклятый стол, как звонит мобильный.

Играет «Весна» или «Зима», не суть.

Нортон останавливается и начинает рыться в кармане халата. Достает телефон, смотрит на экран, нажимает «Ответить».

 

5

Телефон Джины аккуратненько примостился между капучино и ноутбуком. «Когда ты зазвонишь, бесстыжий?!» — негодует она и поглядывает на него при каждом удобном случае. Но случаи выпадают редко: здесь, в небольшом кафе на Доусон-стрит, напротив нее сидит Том Мэлони, а он относится к тому ревностному типу собеседников, которые не любят, когда партнеры по диалогу отвлекаются. При этом у него плохо пахнет изо рта, а он еще, негодяй, любит подышать: где, спрашивается, у человека совесть?

— Понимаете, нет никакого криминала в том, что ваша версия один-ноль чуть-чуть сыровата, главное, запустить ее, начать раскручивать, сделать так, чтобы о ней узнали…

Тоже мне, Америку открыл!

— …А уже после этого можно начинать охоту на крупных клиентов.

Джина понимает, что они обсуждают суперважные темы — стратегию развития, будущее их компании, — но сейчас ей не до того.

— И тут вы можете сильно удивиться, — продолжает Мэлони, — зачастую лучшие клиенты приходят из совершенно неожиданных источников…

У Джины звонит телефон. Она срывает его со стола — Пи-Джей. Она разочарована, но виду не подает. Смотрит на часы.

11:25.

Не долго же длилась его встреча.

— Привет, Пи, давай по…

— Джина, короче, это полный порожняк, я…

— Пи, сейчас не могу.

Это звучит очень конкретно, и Пи-Джей сразу же замолкает.

— Ладно, — говорит он. — Ты как?

— Нормально, давай потом.

— Хорошо.

Джина кладет телефон обратно на стол. Она уверена: Мэлони сейчас гордится собой, думает небось, что круто зацепил ее своей речью. Но на самом-то деле она только и мечтает слиться: перенести разговор с Пи-Джеем — не проблема, но если…

У нее опять звонит телефон.

Она опять энергично хватает его, но на этот раз встает: это Ивон.

Джина отворачивается от стола и без объяснений выходит.

— Алё, Ивон.

На Доусон-стрит шумно: транспорт, туристы, в небе самолет.

— Джина…

— Да. — Джина пялится на тротуар. — Я слушаю!

— Джина, в общем…

— Ивон, что происходит?

Джина внимательно слушает — будто боится что-то упустить. Мамочки, сейчас она скажет.

— Ноэль… — Ивон запинается. — Наш Ноэль… — (Джина закрывает глаза.) — Погиб. В аварии. Его машина ночью съехала с дороги.

— Господи!

— Где-то в Уиклоу.

— Уиклоу?

Ивон начинает рыдать: теперь уже не разобрать, что она лопочет, если она вообще что-то говорит.

В голове у Джины десятки вопросов, но к чему они теперь?

— Господи, — шепчет она. — Бедная Дженни.

— Да, бедная…

— Где…

— Тело перевезли в больницу Тэлы; Дженни уже туда поехала.

Потом Ивон произносит что-то нечленораздельное о «двух Ноэлях» и снова принимается рыдать.

Джина тихонько кивает. Она не совсем разобрала про «двух Ноэлей», но словосочетание добило ее.

Она удрученно вздыхает. В горле появился жесткий неприятный комок.

После длинной болезненной паузы сестрам удается на несколько секунд заземлиться и договориться о вещах более практических. Они решают: поскольку безутешная Катерина только что вернулась с опознания тела молодого Ноэля, Ивон с Мишель пока останутся при ней. А Джина поедет в Талу.

Они договариваются звонить друг другу или писать эсэмэски.

Разговор закончен, рука с телефоном опускается. И только тут Джина понимает, что не получится «нормально» поболтать с Ноэлем, как они запланировали. Еще она понимает, что не получится с ним увидеться — никогда.

Она оглядывается. Светит солнце. На Доусон-стрит красиво: здесь всегда так в солнечную погоду. Это кошмарная несправедливость! Неужели он больше никогда не сможет вдруг взять и оказаться там, где она? Не сможет просто столкнуться с ней нос к носу по пути, скажем, от Сент-Стивенс-Грин к Тринити-колледжу?

Она задумчиво качает головой; комок тем временем разросся и встал поперек горла.

И вообще, где Ноэль сейчас?

Джина возвращается в кафе. Берет со стола ноутбук, с пола сумку. Говорит:

— Мне пора.

И уходит, не удостоив Мэлони взглядом.

На улице она сворачивает направо — идет к стоянке такси, что в квартале отсюда. Плачет.

 

6

— Итак! В прямом эфире из нашей парламентской студии — министр предпринимательства, торговли и труда Ларри Болджер. Добрый день, господин министр.

— Приветствую, Шон.

В ожидании вопроса Болджер разглядывает точку на стене.

— Господин министр, инвестиционный пакет размером в одну целую и семь десятых миллиарда евро, восемьсот пятьдесят новых рабочих мест. Кажется, о большем и мечтать нельзя?

— Да, Шон, это правда, — отвечает Болджер: он разгоняется быстро, как хорошая гончая. — Знаете, в такие дни мне кажется: не зря я просиживаю свой министерский стул. «Айбен-Химкорп» — игрок мирового уровня; их решение инвестировать означает, что они доверяют профессионализму наших кадров. Мы победили в серьезной конкурентной битве с другими европейскими площадками и более отдаленными участками. Проекты такого масштаба всегда проходят эту стадию. Возьмите «Хьюлетт-Паккард», «Интел», «Палому», «Пфайзер», «Амкан» — кого угодно.

Болджер ерзает, слегка поправляет наушники. За эти годы он дал бесчисленное количество радиоинтервью, но так и не полюбил этот вид общения с прессой. Каждый раз нервничает, суетится. Телевизор ему больше нравится: там легче проявиться. К тому же на радио и допрашивают построже.

— С вашей точки зрения, господин министр, что означает сегодняшнее событие для района Уотерфорд?

Хотя не всегда. Некоторые радиоинтервью типа этого он дал бы и в бессознательном состоянии.

— Видите ли, Шон, могу сказать без преувеличения: объявленное капиталовложение в прямом смысле изменит экономику региона. Компания «Айбен-Химкорп» планирует нанять более тысячи человек для работы на заводе; это повлечет создание еще сотен рабочих мест в соседних населенных пунктах. Плюс вы увидите, как подскочат цены на недвижимость. Без сомнения, это беспроигрышный проект.

С беспроигрышным освещением в прессе, размышляет Болджер.

— Хорошо. Господин министр, на этом мы пока остановимся, — произносит журналист после парочки таких же вопросов. — Спасибо, что пообщались с нами.

Болджер снимает наушники, кивком благодарит помощника звукорежиссера, стоящего за пультом, встает.

Нужно срочно отлить. Он выходит из небольшой студии и направляется по коридору прямиком в мужской туалет. Сегодня он дал уже пресс-конференцию, вот эту радиолабуду, а после обеда его ждет еще несколько интервью для газет. Потом у него встреча в Атлоне, вечером прием в Туаме. Все: его ассистент, советники, медийщики — будут нещадно дергать его все время, даже когда он попытается засунуть кусок себе в рот. Так что на ближайшие несколько дней сортир — его единственный шанс уединиться.

Не подумайте, что он жалуется. Сейчас ему хорошо. Вот когда он в прошлый раз состоял в кабинете, уже больше пяти лет назад, так чуть не дошел до нервного срыва. Он не выдерживал нажима, графика, не выносил беспрестанных распрей; к тому же он тогда выпивал и якшался с этой бабенкой, как ее бишь звали? Аврил, точно. Букмекерская женушка.

Он заканчивает и застегивает ширинку.

Чудо, что он вообще тогда выжил: в политическом смысле, уже не говоря об остальном. Сейчас он не пьет, во внебрачные связи не вступает и, как никогда, сосредоточен на работе. Замахнулся на руководство партией. И вот что удивительно: похоже, у него есть сторонники.

Он моет руки и разглядывает себя в зеркале. Теперь он и выглядит получше: в волосах появилась благородная проседь, лазерная медицина избавила его от очков, костюмы стали поэлегантнее.

Он, черт возьми, просто источает солидность.

Болджер выходит из туалета, задерживается в коридоре. Надо быстро позвонить Пэдди Нортону, пока коршуны не налетели. Он только что узнал про Ноэля Рафферти и хочет удостовериться, что там все чисто, что ему не о чем беспокоиться.

Ему даже не приходится набирать номер — телефон уже звонит.

— Ларри, это Пэдди.

— О, я как раз собирался…

— Слушай, я общался с нашим нью-йоркским знакомым — по поводу той истории, помнишь? Так вот, похоже, все складывается.

— Ага, вот, значит, как. Хорошо. — Он мнется. — Отлично.

— Да, но это пока секрет. Смотри не сболтни кому-нибудь.

Болджер закатывает глаза:

— Пэдди, ты мне совсем не доверяешь.

— Доверяй, но проверяй. Сам знаешь, как быстро здесь слухи разносятся.

— Ладно, ладно, как скажешь.

— Ну вот, детали обсудим позже.

— Хорошо.

— Ага.

Возникает пауза.

— Слушай, — прерывает молчание Болджер. — Хотел спросить про Ноэля Рафферти.

— Да? И что про него?

— Просто хотел узнать, что за всем этим кроется.

Болджер неплохо знал Ноэля Рафферти и периодически сталкивался с ним по работе — особенно в последнее время. Естественно, по вопросам Ричмонд-Плазы.

— За всем этим ничего не кроется. Я даже не понимаю, о чем ты.

— Нет, я просто… подумал: лучше убедиться, что…

— Пожалуйста: он перебрал, причем перебрал конкретно. В таком состоянии за руль не садятся — ни при каких условиях. Вот и все, что за этим кроется. В газетах ты этого не прочитаешь, но уж поверь мне, информация достоверная.

— Едрен-матрен!

— Да, я с ним встречался перед этим в баре — он тогда уже был хорош. Ты слышал о том, что вчера вечером в пабе парня пристрелили? Это был его племянник.

— Да ты что!

— Да, этого ты тоже в газетах не прочитаешь. Полиция пока не разглашает его имени и еще пару деньков не будет. Из сострадания к близким. — Нортон приостанавливается. — Вот так. Не знаю, как дело было, но думаю: он услышал новости про племянника, расстроился, выпил лишнего и, бамс, убрался. Не успел и глазом моргнуть, как превратился в кучу дерьма. Такая вот трагическая хренотень.

— Какой ужас! — почти подавленно произносит Болджер. — Несчастный сукин сын!

Нельзя сказать, что они с Рафферти плотно работали по Ричмонд-Плазе, но их пути пересекались и раньше. Еще в девяностых они несколько раз вместе ездили за границу — в составе торговых делегаций в Шанхай. Часто встречались на скачках или на «Лендсдаун-роуд». Даже в карты пару раз играли.

— Ладно, ты, главное, скажи мне, — говорит он, — это не повлияет на сроки?

— Конечно нет. У нас все четко. По графику железобетонно.

— Хорошо.

И после секундного раздумья Нортон добавляет:

— Еще раз прошу тебя, не тренди об этом, не болтай о наших планах и прочем, ты понял?

Болджер собственным ушам не верит:

— Пэдди, ты не охренел ли!..

— Пойми: мы с «Амканом» сейчас проходим очень тонкую стадию переговоров. Одно неверное движение, и все: они уйдут, а мы с тобой останемся в жопе.

— Да знаю я, знаю.

— Тогда делай, как я прошу.

— Ладно, не горячись. Мне надо идти, созвонимся попозже.

— О’кей.

Болджер убирает телефон.

Психопат несчастный.

Так и он не ровен час психовать начнет.

И есть из-за чего. Попробуйте вынуть ключевого игрока из команды, и кто возьмется предугадать последствия? Уже сейчас — хотя до ввода здания в эксплуатацию осталось еще несколько месяцев — у Ричмонд-Плазы есть имя и культовость: и то и другое тесно связано с именем Болджера. Случись что, его голова полетит в числе первых.

Конечно же, в начале все страшно пробуксовывало: общественность дружно вступила в ряды сопротивления, все поголовно забеспокоились, что небоскребы могут негативно повлиять на облик города. В «Эн Борд Плеанала» было подано рекордное количество прошений против проекта. Заявки подавали все кому не лень: «Эн Тайске», зеленые, ирландское георгианское общество, общественные объединения, депутаты муниципального собрания, активисты, убеленные сединами хиппи и прочие грязнули с проститутками всех мастей, особенно кто с бородой и растянутыми коленками.

Однако в защите Болджер оказался неутомим. И страстен. Как-то в понедельник утром в программе «Вопросы и ответы» на Ар-ти-и один из гостей в студии затянул весьма предсказуемую песню про фаллический символизм высоких зданий. Вдруг Болджер оборвал его и заявил, что Ричмонд-Плаза не будет больно-то высокой, во всяком случае до мировых стандартов не дорастет. А даже если она станет одним из самых высоких зданий в Европе, что с того? Учитывая дерегулирование банков и рост новых сервисных экономик, Европе все равно придется взяться за ум и реформировать свои допотопные градостроительные нормы. И закончится все тем, что лет через десять такие города, как Франкфурт, Брюссель, Гаага и Берлин, станут похожи на американские и азиатские мегаполисы: Хьюстон, Куала-Лумпур… А нам дарован поистине уникальный шанс, сказал он и стукнул кулаком по столу, положить начало этому судьбоносному процессу — в нашей стране, в нашем городе, прямо сейчас…

Никогда — ни до, ни после — не говорил он столь убедительно.

За кулисами он тоже работал немало. Уговаривал, умасливал, пускал в ход обаяние, принимал на себя огонь — в общем, трудился в поте лица. И что он получает в благодарность за поддержку? С ним разговаривают как с гребаным подчиненным!

Болджер замечает своего пресс-секретаря Полу и одного из советников: оба подпирают колонну в приемной. Оба говорят по мобильным. Пола делает знак: подожди, подойду через секунду.

Он ждет.

Болджер знает Пэдди Нортона уже тысячу лет и обязан ему по самое не хочу. Непонятно, как бы сложилась его карьера без Пэдди. Но бывают моменты, когда он жалеет, что они вообще встретились.

 

7

Марк Гриффин подъезжает к круговой развязке и слышит:

— Итак, в прямом эфире из нашей парламентской студии… Ларри Болджер. — И руки сами впиваются в руль.

В обычной ситуации он тут же выключил бы радио, но на хвосте у него фура, перед носом — мясорубка Шеривальского разъезда, так что придется немного потерпеть.

— Да, Шон, это правда; в такие дни мне кажется: не зря…

Потом наступает тишина.

Он чувствует: руки просто одеревенели от напряжения.

Ох уж этот бархатистый, натренированный голос. Подобострастный и надменный одновременно. Как же он его бесит!

Марк съезжает с развязки.

Теперь от Болджера к тому же не скрыться. Настоящая напасть: Болджер в газетах, Болджер на радио, Болджер на телевидении.

Он смотрит в зеркало заднего вида, включает поворотник и перестраивается в левый ряд.

Пора бы уже привыкнуть: история-то не новая. В бизнес-школе Марк начинал психовать от одного только звука этого голоса или упоминания имени (а говорили в то время о Болджере не в пример меньше сегодняшнего). В этом состоянии он начинал вести себя неадекватно и даже депрессивно, разрушительно: сутками не вставал с постели, не мылся, допивался до чертиков, бесконечно спорил, причем со всеми — с девушкой, с преподавателями, с дядей Дезом.

Марк уходит с шоссе на следующем съезде. У него в Уэстбери встреча со строительным подрядчиком.

Теперь, конечно, многое переменилось. Он регулярно принимает душ, не пьет и не дерется. Когда ему попадается на глаза имя Ларри Болджера, он реагирует, но не сильнее, чем сейчас, — сдержанно и без фанатизма. К тому же теперь на нем лежит ответственность: клиенты, контракты, подчиненные — целых три штуки — сидят на полной ставке в шоу-румах в Ранеле.

Теперь все по-взрослому.

Даже слишком. Иногда Марку не верится, что это всерьез. Иногда ему кажется: наступит день, когда придет чиновник с папочкой, похлопает его так по плечу и вежливо сообщит, что-де ошибка вышла: его компания подлежит роспуску, а машина с домом — изъятию.

Перед светофором Марк на секунду прикрывает глаза. Открывает и фигачит кулаками по рулю.

Черт!

Ну вот, он не сдержался.

Черт, черт, черт!

Когда через двадцать минут он подъезжает к Уэстбери, звонит мобильник: подрядчик сообщает, что слегка задержится.

Марк одиноко коротает время в фойе отеля, размышляя о прелестях джин-тоника.

Что, если всего один, по-быстренькому?

Подходит официант, Марк откашливается и просит черный кофе.

Разворачивается и видит стол. На столе газета. Он хватает газету, подносит к глазам и тут же отбрасывает на соседний стол.

 

ГЛАВА ТРЕТЬЯ

 

1

Молодого Ноэля отпевают на следующий день в 17:30. К этому моменту полиция уже раскрывает имя ушедшего, и история становится гвоздем выпуска «Ивнинг геральд»: заголовок первой полосы гласит «Две невероятные трагедии в одной семье». На четвертой полосе размещена статья «Два Ноэля». Когда ее читаешь, видишь, как пыжится газета, пытаясь связать две смерти, соединить две точки, прямо из штанов выскакивает, но не может, и в итоге две истории так и остаются двумя упрямо непересекающимися прямыми. Газета не может и другого: она не может напечатать слух, который облетел уже весь город, — слух о том, что старший Ноэль крепко выпил перед тем, как убраться в кювет.

Корреспондент криминальной хроники рисует подробный двухстраничный портрет молодого племянника. Известный в узких кругах как Ноэль Травкин за то, что марихуану ставил выше хэша, двадцатишестилетний деятель принадлежал к дублинской группировке, тесно связанной с голландскими поставщиками наркотиков. В числе других промыслов группировки — проституция, основанная на использовании труда иностранных граждан, и обширная контрафактная деятельность, включающая все: от DVD и софта до сумок «Гуччи» и футболок «Манчестер юнайтед».

Лидеру группировки Терри Стэку по прозвищу Электрик сорок два года; считается, что Ноэль Рафферти был в числе его главных помощников.

Обычно через несколько часов после бандитской разборки, говорится дальше, следователям уже известно, почему убили жертву и кто спустил курок, но здесь все в полном замешательстве. Источники сходятся в одном: зная Терри Стэка, можно не сомневаться — возмездие настигнет тех, кто это сделал.

Электрик, похоже, сильно недоволен и не заснет спокойно, пока не отыщет виновных.

«Геральд» превзошла самое себя: информация поистине исчерпывающа. В другой статье рассказывается, как полицейские оцепили паб, чтобы криминалисты смогли осмотреть место преступления. По словам ведущего расследование старшего инспектора Фрэнки Дигана, вслед за этим на место прибыл государственный патологоанатом, проведший предварительную судмедэкспертизу. После этого тело перевезли в городской морг для проведения полной процедуры вскрытия.

Отдельный очерк посвящен оружию, из которого был убит покойный, траектории пуль и характеру поражений. Здесь же читателям рассказывают о глубине ран, разрывах мышечных тканей и сосудов.

Но прибывшим на отпевание в доланстаунскую церковь Богородицы не до чтения «Ивнинг геральд».

Где-то с пяти церковь начинает заполняться скорбящими. Среди них много местных: друзья и соседи Катерины, друзья и «коллеги» Ноэля, разумеется, Терри Стэк со свитой, друзья Ивон и Мишель, друзья Джины. Есть тут и зеваки (ничьи), местный депутат, несколько журналистов, парочка фоторепортеров и один-два следователя в штатском.

Церковь Богородицы построили в начале пятидесятых. Огромный зал из кирпича и гранита вмещает до полутора тысяч человек. К началу церемонии он заполнен почти на четверть. На передней скамье рядом с гробом сидит Катерина с сестрами. На следующих скамьях — ближайшие родственники: законный муж Ивон с тремя детьми, гражданский муж Мишель с двумя, другие члены семьи: кузины, кузены, две тети, дядя.

За ними уже остальные: чем дальше к выходу, тем редее ряды.

Катерина уставилась на алтарь. Перед выходом она приняла ксанакс и теперь ничего не чувствует. Во рту пересохло. С вечера понедельника она с периодичностью раз в несколько минут вспоминает о трагедии и переживает ее каждый раз так остро, будто ей только что сообщили. Сознание притупляется, и по нему бьют. Сознание притупляется, и по нему снова бьют. Но теперь хотя бы валиком из поролона — до этого били бейсбольной битой.

Зато новость о смерти брата ее почти не тронула.

Чего не скажешь об Ивон, Мишель и Джине. Они, конечно, скорбят о смерти сына Катерины, но не меньше о своем брате Ноэле. И вообще: все это за гранью добра и зла. Живешь себе и в ус не дуешь и вдруг в один кошмарный день оказываешься в геенне страдания и боли.

К кому идти с вопросом: почему?

Уж точно не к этому преподобному Керригану, думает Джина. Священник выходит из ризницы и направляется к алтарю: Джинина скорбь покрывается тонкой коркой враждебности. Все встают; по церкви разносится шарканье нескольких сотен людей. Преподобный Керриган устраивается на кафедре и склоняется к микрофону. Ему за пятьдесят, он полный, лысеющий, очкастый. Патер крестится.

— Во имя Отца, — говорит он, а прихожане вторят ему, — и Сына…

Джина не двигается и не произносит ни слова.

— …И Святого Духа.

Отец Керриган говорит все громче, толпа повторяет за ним все увереннее. Такой знакомый звук — из детства. Джина была здесь последний раз лет десять назад, когда умерла мама. Она оглядывается: мраморные колонны, исповедальни, статуи Богородицы, на полотнах — крестный путь.

Неужели такое бывает?

Дома ей тоже предлагали ксанакс, но она отказалась. Ивон с Мишель — те приняли по половинке, и уже на пути из похоронного зала в церковь лекарство подействовало: сестры явно нырнули в воды умиротворения и прохлады.

Джина не против. У нее самой мысли с эмоциями зашкаливают. Она бы и рада их временно вырубить или хотя бы остудить, но не за счет же ясности сознания, скорби или гнева.

Ее эмоции оправданны: зачем от них оказываться? Понятна адская боль. Никогда в жизни она не плакала так горько и так много.

Понятна злость, хотя не совсем понятно, откуда она берется. Конечно, можно гневаться на рок, лишивший их семью сразу двоих мужчин; можно злиться на мертвого племянника за то, что он промышлял бог знает чем, можно гневаться на брата, если он действительно сделал то, что, по слухам, привело его к гибели. Только она гневается на что-то другое, а вот на что — не улавливает.

Хотя оно на поверхности. Только будто зашифровано, и часть кода утеряна.

И именно оно не понятно.

Два Ноэля — вот что ее мучит.

Она вполуха слушает литургию, чтения и экстравагантные обещания покоя в загробной жизни, а сама тщится разглядеть алгоритм в случившемся, пытается найти логическое объяснение происшедшему. Она убеждена: оно найдется. Идея совпадения — тупик, легкий выход, эмблема поражения. Сегодняшнее «Я сдаюсь» или вчерашнее «На все воля Божья». Но это не Джинин путь. Джине двойная трагедия кажется слишком невероятным совпадением.

Поэтому и объяснение должно быть более вразумительным.

Когда преподобный Керриган выходит вперед, собираясь сказать несколько слов, Джина готовится к худшему: она ожидает банальщины, снисходительного тона. Однако вскоре ей приходится признать, что священник неплохо справляется с поставленной задачей. Молодого Ноэля нельзя назвать бесспорным кандидатом на место в раю, но церковнослужитель умудряется найти простые, трогательные слова о жизни — независимо от того, как она была прожита, — и о смерти.

Под конец, когда собравшиеся начинают группками проплывать мимо передней скамьи, Джина все-таки жалеет, что отказалась от транквилизатора. Эта часть муки — самая публичная и самая непереносимая. Она выматывает и вынимает всю душу. А ведь завтра им придется пройти через то же самое — еще один раз!

Время от времени Джина поворачивает голову влево — посмотреть, как сестры. По понятным причинам труднее всего Катерине. Она несколько раз срывается: случайно выловленное в толпе знакомое лицо вызывает в ней новый приступ слез и стенаний.

Что до Джины, у нее тут знакомых не много. Перед нею проходят Софи, Пи-Джей и еще несколько человек с работы. Она узнает нескольких соседей, знакомых по детским воспоминаниям, и парочку коллег молодого Ноэля. Вроде бы они: видела фотографии в газетах.

Ну и конечно, Терри Стэка.

Тут сложно ошибиться: его окружает аура надменности и самовлюбленности. Невысокий, худой, жесткий. В глазах, когда он протягивает Джине руку для пожатия, мелькает искорка интереса.

Что у нас тут за краля?

Он кивает. Она кивает в ответ, но глаз не поднимает. Следующий.

Люди выходят из церкви, спускаются по ступеням на парковку, разбредаются: без них намного легче. К Джине подходит Софи и обнимает ее. За ней Пи-Джей. Они так и не общались после того телефонного разговора, а надо бы, да вот когда? Ясно, что не сейчас. Мимо проходит преподобный Керриган. Джина останавливает его, пожимает руку, благодарит. Ивон прилепилась к Катерине и не отпускает ее. Мишель примостилась сбоку со своим сожителем Дэном и их двумя детьми. Одной рукой она мнет незажженную сигарету, другой сжимает зажигалку. Выглядит абсолютно потерянно.

Всех приглашают в дом помянуть усопшего или, вернее, приглашали, пока не увидели, сколько пришло народу. Но тут ряды облетает спасительная весть: Терри Стэк снял паб «Кеннеди», расположенный неподалеку. Там будет простава: бутерброды, чай, кофе, выпивка — для всех, кто хочет; все бесплатно; все, чтобы почтить память усопшего.

Джина видит, как Стэк подходит к Катерине: он на секунду приобнял ее, посмотрел в глаза, что-то говорит ей — Ноэль то, Ноэль се, подозревает Джина. Катерина всегда с сомнением относилась к связи Ноэля со Стэком, но сейчас ей тяжко, а он, наверное, рад стараться.

В какой-то момент Стэк поднимает глаза и смотрит на Джину; их взгляды встречаются. Тогда она понимает: рано или поздно он подойдет представиться.

Это происходит через десять минут. Джина как раз заканчивает немногословное общение с соседом Катерины, оборачивается, а он уж тут как тут.

— Как делищи? — произносит он и протягивает руку. — Я Терри Стэк. А вы, видать, Джина?

Ого, да он подготовился.

— Да.

Обмениваются рукопожатиями.

— Сочувствую вашему горю.

— Спасибо.

По бокам у Стэка два парня помоложе. Он в костюме. Они в джинсах и кенгурушках. Он мог бы сойти за бизнесмена, учителя или даже за священника в светском. Они — только за драгдилеров.

— Ноэль был крутым чуваком, — произносит Стэк, — и дельным работником. Он этого не заслужил.

— Да.

Как это ни странно, Джина чувствует себя в его присутствии достаточно раскованно. Ей хочется что-то сказать, только она не понимает, что именно.

— Послушай, зая, я хочу, чтобы вы с сестрами кое-что усвоили: я это так не оставлю.

— Правда?

— Правда. — Стэк качает головой. — Кто бы он ни был, он, сука, за это заплатит. Уж поверь мне. — На слове «заплатит» лицо его искажается.

В обычной ситуации Джине стало бы не по себе: парни в кенгурухах, угрозы, ругательства, но разве эту ситуацию назовешь обычной?

— Пардоньте, — добавляет Стэк в приступе запоздалой галантности.

Джина замечает, что один из кенгурушечных облапывает ее взглядом. На шее у него татуировка. Вот теперь ей точно не по себе.

— Знаете, мистер Стэк, — произносит она, — думаю…

— Зови меня Терри.

— Хорошо. Терри. Думаю, вы слышали, что моего брата тоже не стало в понедельник вечером?

— Да, жесть, — говорит он и кивает.

— Понимаете, я хотела бы понять, не связаны ли эти две смерти. По-моему, странно, что…

— Очень в этом сомневаюсь, милая. Твой брат попал в аварию. Это кошмарное, ужасное, но… совпадение.

Джина негодует:

— Я не верю в совпадения.

Она разворачивается и смотрит в лоб на кенгурушечника, пялящегося на нее: парень отводит взгляд. Потом она поворачивается обратно к Стэку, ждет ответа.

— Я тоже, — в результате произносит он, но чувствуется: ему слегка не по себе. — Но я не понимаю, как они могут быть связаны. Пойми, ведь…

— Ладно, хорошо, — продолжает Джина, — тогда так: правильно ли я понимаю, что вы не имеете ни малейшего представления о том, за что убили моего племянника?

— Да.

— Или кто это сделал?

Он задумывается:

— Да.

— Или даже кто за этим стоит?

— Да. — Он вздыхает, потом опять медлит: его не очень устраивает роль, отведенная ему в беседе. — Да, пока не имею, но…

— То есть вопрос открыт. И все возможно.

Теперь уже негодует Стэк:

— Что ж… пожалуй.

Джина понимает, о чем он сейчас думает: «Девка совсем оборзела!» Но ей насрать. Другого шанса может и не представиться.

— Хорошо, Терри, тогда позвольте задать вам еще один вопрос. У вас, может, есть свои люди в строительной индустрии? Поставщики? Профсоюзники? Может.

— А, тпррру, лапа. Остановись. Ты уже поля не видишь. — Он полуразворачивается к одному из кенгурушечных и говорит с ухмылкой: — Свои люди. Скажет тоже!

— Простите, я не имела…

— Не парься. — Стэк смотрит на часы. — Короче, — произносит он, — ты собираешься в «Кеннеди»? Может, продолжим нашу светскую беседу за стаканчиком?

Джина колеблется и прикрывает глаза. Что она творит? Чего она ждет? Откровений? Вряд ли. Но через несколько секунд сомнения рассеиваются сами собой. Она открывает глаза и видит, что к Стэку кто-то подошел и о чем-то его спрашивает. Кенгурушечник с татуированной шеей опять разглядывает ее ноги. Второй пишет эсэмэску.

Она стоит еще секунду, потом отчаливает. Подходит к Софи и поднимает взгляд.

— Это кто? — спрашивает Софи.

— Терри Стэк.

— Очуметь! — Она прикрывает рот ладонью. — Прости, но это очень стремно.

— Да что ты говоришь? — кивает Джина.

— Я только что о нем читала, — говорит Софи, — перед тем как прийти сюда. У него прозвище Электрик. Во-первых, он действительно электрик — то ли по профессии, то ли по образованию, — а во-вторых и в-главных, он использует электрошок для… — она неожиданно замирает и смотрит на Джину, не понимая, стоит ли продолжать, — для…

— Спасибо, Соф. Ты меня очень успокоила.

— Боже мой, извини.

Во время продолжительного молчания Джина прокручивает в голове события той ночи. Вспоминает разговор с братом на улице перед домом Катерины. Он сказал, что едет в город, — как же тогда он оказался в Уиклоу?

Джину начинает слегка вести. Как будто она стоит на краю обрыва и борется с желанием прыгнуть.

Она набирается смелости и опять бросает взгляд на Терри Стэка. Он говорит по телефону. Она пытается понять: он сознательно отказался от ее вопроса или испугался его? Был ли он откровенен или врал ей в лицо? Как разобраться? Интуиция молчит, как будто в рот воды набрала. Ничего не подсказывает, стерва, кроме одного. То, что случилось с братом… или так: то, что, по официальной версии, случилось с братом, невозможно.

 

2

Мириам выбирает ему галстук. Как обычно, бордовый — к костюму. Раньше Нортон питал слабость к веселым галстукам: у него в гардеробе имелись пестрые, психоделические и даже с героями мультиков. Но со временем Мириам положила этому конец.

— Хочешь одеваться как политик, — язвительно заметила она, — выдвигайся.

Теперь Нортон и сам с ней соглашается. Ларри Болджер иногда по привычке надевает галстук с Гомером Симпсоном и выглядит в нем полным идиотом. Зато привлекает внимание.

А Нортону излишнее внимание вредно. Годы ушли на постижение этой истины. Политикам внимание необходимо как воздух. Это их фотосинтез, их свет. Вот отчего ими так легко манипулировать. Забери у них эту радость — и им кранты. Предоставь ее с гарантией стабильности, и делай с ними все что хошь.

Не то с людьми типа Нортона: они расцветают в тени. Мириам, в силу своего происхождения, инстинктивно почувствовала это и сориентировала Нортона в нужном направлении. Именно она научила его одеваться и подавать себя. Именно с ее помощью он понял, что настоящее богатство и фотовспышки несовместимы.

Нортон бреется, одевается, встает перед зеркалом и пшикает одеколоном.

Неужели из-за этого он сделал то, что сделал? Неужели испугался огласки: не негативной, а любой? Так, да не так. Ведь он же не дебил. Он понимает, например, что запуску Ричмонд-Плазы будет сопутствовать определенная пиар-активность и что, возможно, он пару раз попадет в кадр или в вечерние новости. Но в каком качестве? Полная анонимность — очередной костюм на заднем плане. Там и так будет на кого поглядеть: архитектор, команда Рэя Салливана, Ларри Болджер — разве камерам недостаточно?

Нортон осматривает себя в зеркале.

О другом сценарии даже подумать страшно. В нем он выступал бы главным героем. А также кормом для таблоидов и темой бесконечных селебрити-радиошоу. Телевизионщики смонтировали бы его персональный ролик и крутили бы день и ночь, пока все не одурели бы: Нортон шагает по улице с хитрющим выражением на лице, Нортон пытается вылезти из машины, Нортон то, Нортон се…

Брр, кошмар!

Конечно, при таком раскладе пиар был бы наименьшей из его хлопот: параллельно шла бы длительная судебная тяжба, которая закончилась бы банкротством, позором и гибелью.

Нортон поправляет пиджак и приглаживает волосы.

Как подумаешь об этом, понимаешь, что сделал правильный выбор.

Он выходит из спальни на лестницу.

16:45.

— Мириам!

— Да-да, уже иду.

Мириам появляется из своей спальни. На ней темно-синий костюм, темно-синие туфли и темно-синяя шляпка-таблетка. Она выглядит элегантно и уныло — как и подобает.

— Что за церковь? — спрашивает она, вдевая в ухо сережку.

— Дэннибрук.

Мириам подходит к большому зеркалу и поправляет шляпку:

— Думаешь, будет много народу?

— Думаю, да, — отвечает Нортон. — Возможен аншлаг.

— Да ладно!

— Все может быть: он нравился людям.

— А ты хорошо его знал?

— Не очень, мы пару раз пересекались по бизнесу в прошлом.

Особенно в недавнем, про себя добавляет Нортон, не далее как на прошлой неделе. Так-так: раз он об этом думает, значит, до сих пор побаивается? Чего? Тут он вспоминает статью про Рафферти-племянника — о бандитских группировках и DVD-пиратстве.

— Мо, заканчивай, там пробки.

— Я почти готова.

Она прекращает общение с зеркалом, и они вместе спускаются вниз.

План казался таким безукоризненным: все или, по крайней мере, все его участие сводилось к краткому диалогу с Фитцем на заднем сиденье автомобиля.

И поглядите, что вышло!

Они выходят из дому, садятся в машину. По пути к воротам Нортон заново прокручивает в голове вереницу событий: ночь с понедельника на вторник, бессонницу, изматывающее ожидание, чуть не доведшее его до саморазрушения. И наконец, спасительный звонок во вторник утром. После этого звонка потребовалось немало времени на восстановление: минуты сменялись часами, одни люди на телефоне сменялись другими, и в итоге история приняла правильные очертания. И все же чувство тягостного дискомфорта долго не отпускало. Слишком глубоко он оказался втянутым в историю.

Правда, сегодня, в четверг, Нортон едет в церковь на отпевание бренных останков Ноэля Рафферти и чувствует себя спокойно и невозмутимо.

Паника ушла, угроза миновала.

Уже почти пять, и Ларри Болджер стоит на террасе Лейнстер-Хауса. Стоит и смотрит на «Бусвеллз». Он только что вышел с прений по реформе почтового налога и ждет машину. Он знает, что в гостинице сейчас заседает небольшая группа заднескамеечников. Они обсуждают, что все-таки за штука эти так называемые девелопменты. Любопытно, что они там наобсуждали.

Самое интересное, что на этой стадии борьбы за лидерство от тебя требуется только одно — притворяться, что ты не в курсе. Всю главную работу за тебя делают другие: они созывают, лоббируют, нашептывают.

— Мм… Ларри, можно тебя на секундочку?

Болджер оборачивается и тихо чертыхается:

— Секундочку? Такого не бывает в природе, Кен, особенно с тобой, так что нельзя…

— Видишь ли, это…

— Послушай, я сейчас тороплюсь. — (В этот момент, как по волшебству, подъезжает его машина.) — Я еду на отпевание. Может, завтра или по возвращении из Штатов.

Болджер резво спускается по лестнице и отворяет дверь автомобиля.

— Ларри, у меня есть для тебя важная информация, это…

— Можно в другой раз? Я занят.

Он садится в машину и хлопает дверцей.

Водителю ясно, что промедление смерти подобно.

— Добрый вечер, господин министр, — говорит он и отъезжает. — Куда едем?

Болджер глубоко вздыхает:

— Так-с… в Дэннибрук, Билли. Знаешь там церковь на углу? Спасибо.

Билли кивает. Они выезжают через главные ворота и поворачивают налево, на Килдер-стрит.

Затем Болджер откидывается на спинку и выдыхает. Интересно, он одинок во мнении, что главный политический обозреватель «Айриш индепендент» — невыносимый тип? Такое ощущение, что Кен Мерфи вместе с парочкой таких же прохвостов-журналюг живет в бесконечном радиошоу и претендует на то, что владеет всеми самыми свежими новостями.

И в то же время Болджер понимает, если его намерение возглавить партию осуществится — в результате ли кровавой бойни или бескровного путча, — ему придется вести себя более… как бы сказать, сговорчиво и играть в их игры.

Он закрывает глаза и смакует этакую прохладную ясность ума: он полагает, она приходит вместе с трезвостью.

Главное — правильно выстроенная архитектура ближайших месяцев: недавнее объявление о сделке с «Айбен-Химкорп», его предстоящая поездка с торговой миссией в Штаты, открытие Ричмонд-Плазы — эти шаги постепенно поднимут его авторитет в партии, в прессе, в народе.

Болджер опять открывает глаза. Они уже почти у Лисон-стритского моста.

А начиналось все давно. В политику он попал в начале восьмидесятых, хотя, насколько он помнит, а помнит он уже смутно, идея участвовать в выборах принадлежала не ему. Сначала кресло занимал его брат Фрэнк, потом он умер, и Ларри как-то уговорили вернуться из Бостона и выдвинуть свою кандидатуру на довыборы. Партия оказала ему поистине колоссальную поддержку, и, к своему большому удивлению, он выиграл. Засим последовала каша, длившаяся примерно два десятилетия. Каша из клиник, похорон, приемов, бизнес-бранчей, комитетов нижней палаты, а также занятного ощущения, похожего на кошмар, которое посещало его с периодичностью раз в несколько лет: тебя подбрасывают в воздух толпы сторонников в счетном центре и орут. Потом пришло назначение на младшую министерскую должность, а с ним и небольшая общенациональная известность как итог участия в передачах «Доброе утро, Ирландия», «Вопросы и ответы» и «Сегодня вечером с Винсентом Брауном». За этим последовали и другие назначения второго эшелона, после чего наконец-то он получил свой первый полноценный портфель министра.

С этого момента все пошло по-серьезному и по-взрослому: доступ, привилегии, власть.

Компромиссы.

Он открывает глаза: они на Моремптон-роуд, проезжают отель «Сакс».

Вдруг настроение его беспричинно портится. Он начинает нервничать. Где-то на сердце скребутся до боли знакомые кошки.

Автомобиль въезжает в церковные ворота; перед ними паркуется большой серебристый «БМВ». И тут он понимает, в чем дело.

Дело в константе, которая, хочет Болджер того или нет, всегда маячила на горизонте: в карьере, в личных отношениях и даже, если оглянуться назад, в тех странных выборах восемьдесят какого-то года, а если заглянуть вперед — в невнятно помигивающем будущем. Она уже там — грядет, надвигается, неизбежная, как атлантический циклон. И эта константа — вон она, пыхтя, вылезает из серебристого «БМВ». Его лепший кореш Пэдди Нортон.

 

3

Даже несмотря на дикую усталость (похороны молодого Ноэля, ночь без сна), Джина не может не отметить разницы между вчерашним отпеванием в Доланстауне и сегодняшним в Дэннибруке. На парковке — «БМВ», «мерсы», «саабы», «ягуары». Церковь поменьше вчерашней, а народу, пожалуй, побольше. Пока они с Дженнифер и сестрами (без Катерины, лежащей дома в полуобморочном состоянии) вылезают из катафалка и следуют за гробом в церковь, Джина глазеет по сторонам, на скорбящих — ухоженных мужчин среднего возраста и их хрупких изнеженных женушек. В поле зрения ни кенгурухи, ни треников. Куда ни плюнь, одни шелковые костюмы, кашемировые пальто, меховые манто… и шляпы, целые полчища шляп (вчера шляпы можно было по пальцам пересчитать). А этот запах! Джине чудится или в воздухе действительно разлита удивительная пряность — тончайшая смесь ладана и дорогих духов?

Церемония проходит быстро, как во сне: те же слова, те же переживания, то же неверие в происходящее. И, так же как вчера, самая изощренная часть пытки — публичное выражение соболезнований. И все же, когда скорбящие проходят мимо первой скамьи, Джине открывается нечто новое: только тут она понимает, на какие высоты вознесся Ноэль. Она знала, что он успешен, но не думала, что настолько. Перед ней вышагивают настоящие знаменитости: политики, бизнесмены, звезды спорта и телевидения. Значит, он их знал, значит, вращался в их кругах. А она даже не догадывалась. Как плохо она знала собственного брата! От этого еще больнее.

Настроение после церемонии у всех мрачное, но с легким оттенком веселости: люди здороваются, пожимают друг другу руки, хлопают по плечам, болтают.

Дженнифер держится молодцом, хотя на самом деле окоченела от горя, двигается как в тумане, почти не разговаривает. Ивон с Мишель, уставшие не меньше Джины, тоже еле языками ворочают.

А вот Джина заставляет себя общаться. Она не знает, с чего начать или с кого, но ходит кругами, знакомится, пытается хоть как-то вывести разговор на события понедельника. Для начала давайте хотя бы установим хронологию. Но странно: никто, кроме нее, не задает вопросов. Официальная версия обстоятельств аварии Ноэля разлетелась со скоростью света и так же резво прижилась. Позвольте, неужели никто не задумался: ведь случившееся по меньшей мере… гм, странно? Небывалое совпадение двух смертей, неожиданная поездка Ноэля в Уиклоу и уж совсем нелепое утверждение, что Ноэль вел машину в пьяном виде!

Легко сказать, сложнее сделать. Как подойти к людям с расспросами, не рискуя показаться резкой, грубой и, хуже того, спятившей? А если ты еще устала как собака? Наверное, сейчас момент не лучший. А когда будет лучший? Когда еще она застанет всех знакомых Ноэля вместе?

Поэтому она разговаривает: с людьми, работавшими с Ноэлем, но толком его не знавшими; с людьми, хорошо его знавшими, но не видевшими целую вечность; с господином, потчующим ее шутками на тему работоспособности Ноэля и его прославленного перфекционизма; с телепродюсером, игравшим с Ноэлем нередко в покер.

А когда народ начинает расходиться, Джина впадает в панику: о боже, все пропало. Столько слов, столько мнений. А вместе — чепуха. Как собрать китайскую стену по кирпичикам? Как выйти из лабиринта? Как это удается частным сыщикам? Биографам? Она еще не начала, а уже парится: задача не по силам.

Всех приглашают домой — в новый домище Дженнифер и Ноэля на Клайд-роуд. Джина страшно умоталась, но решает идти. Ее берется подвезти брат Дженнифер, Гарри. Ивон с Мишель не едут: им нужно возвращаться к Катерине. Народ прощается и быстро кто куда: машины вереницей выезжают за ворота и присоединяются к вечерним пробкам.

На месте гостей принимают, раздевают, потчуют. Дженнифер сидит в гостиной, отогревает душу чаем. Комнаты постепенно заполняются людьми. Джина здесь впервые: дом поражает ее размерами. Ноэль с Дженнифер всего пару недель назад переехали сюда из Килмакада и вроде собирались пригласить семью. Джина стоит с бокалом вина в эркере гостиной, скорее напоминающей бальную залу, и смотрит на освещенную лужайку.

Стоит она одна — без компаньона и совсем без сил. Вдруг к ней подходит некто. Она собирается, заглядывает в резервное хранилище и вытаскивает оттуда завалявшуюся энергию. Представляется. Скоро оказывается, что перед ней старший инспектор Джеки Мерриган. И — бинго: он разговаривал с Ноэлем в понедельник вечером. От этого Джина окончательно просыпается. Оказывается, он старый приятель Ноэля и это он оповестил друга о смерти племянника.

— Вы позвонили ему?

— Да.

Джина ухватывается за эту нить и пытается вызнать максимум возможного. Мерриган высок, сутуловат. Ему за пятьдесят, и волосы уже седеют. Наверное, он видит, как она отчаянно цепляется за информацию, наверное, объясняет это горем. Джина, со своей стороны, видит, что он позволяет ей эту слабость, и чувствует признательность.

В ходе беседы выясняется: когда Мерриган позвонил Ноэлю, тот где-то выпивал с девелопером Пэдди Нортоном.

Джина кивает:

— Ясно.

Мерриган поворачивается и окидывает взором комнату.

— Кстати, — произносит он и жестом указывает на группу мужчин, — а вот и он — в бордовом галстуке.

Джина отпивает вина.

— Спасибо, — еле слышно благодарит она.

В гостиной негде яблоку упасть. Люди мнутся по двое-трое, но перед камином (огромным, мраморным, с ревущим пламенем) расположился кружок хозяев жизни — пять четких менов в костюмах. В руках бокалы с вином и виски, в зубах сигары. Один из них молод: на вид двадцать четыре — двадцать пять; остальные постарше: кому слегка за пятьдесят, а кому хорошо к шестидесяти. Тот, что в бордовом галстуке, вещает, остальные слушают.

Чем ближе она подходит, тем больше лиц узнает. Молодой — высокий крепыш — капитан ирландской сборной по регби. Мужчина справа от Нортона — повернулся спиной к камину — член кабинета министров Ларри Болджер. Еще двоих она не знает, но они выглядят универсально: как адвокаты, прокуроры, бухгалтеры, управляющие активами, банковские служащие, да кто угодно.

Она подходит совсем близко и останавливается. Что делать дальше, непонятно. Не может же она так запросто вклиниться. Или может?

Мимо проходит брат Дженнифер с бутылкой вина, предлагает освежить.

Почему бы и нет?

— Спасибо, — говорит она. — Как Джен?

— Нормально. Думаю, она еще толком не осознала.

— Я тоже.

— Больно смотреть на нее. Ходит по дому как привидение и не верит. Они еще толком коробки не распаковали — так и стоят наверху заклеенные.

Почему-то эта деталь иголкой вонзается в сердце Джины. Она восклицает: «О боже!» Очередная неизвестная подробность жизни брата.

Потом Гарри отвлекается — наливает кому-то вина, и Джина тоже отворачивается. А отвернувшись, оказывается нос к носу с Пэдди Нортоном. Последний теперь молчит, слушает адвоката-бухгалтера, изучает ковер. Через секунду он отрывается от ковра и поднимает глаза на Джину. Они встречаются взглядами. Джина автоматически скашивает глаза: просит отойти в сторону. Нортон удивляется, но сразу же откликается: просит извинения у всех сразу и ни у кого в отдельности и выходит из круга. Джина двигается ему навстречу, и вот они уже рядом.

— Простите, мистер Нортон, — она протягивает руку, — что выдернула вас из разговора. Меня зовут Джина. Я одна из сестер Ноэля.

— Моя дорогая, — произносит Нортон и энергично пожимает ей руку, — дорогая моя. О чем вы говорите! Джина. Как вы? Я так сочувствую. Примите мои глубочайшие соболезнования.

— Спасибо.

— И все-таки как вы себя чувствуете?

Люди постоянно задают один и тот же дебильный вопрос: как она себя чувствует? Может даже показаться, что они действительно волнуются, но на самом деле они просто соблюдают формальности.

— Нормально, — она задумывается, — насколько это возможно в данных обстоятельствах.

— Разумеется. Такой удар… для всей вашей семьи!

Она кивает. В руках у Нортона бокал виски; разговаривая, он смотрит в него и легонько покручивает. Когда стоишь рядом, видно, что Нортон довольно упитан, но скроенный по фигуре темно-серый костюм умело это скрывает. На пухлых руках — маникюр, над верхней губой — бусинки пота. Глаза у Нортона голубые, а взгляд очень пристальный.

— Вы хорошо знали моего брата?

Молодцом. Так держать.

— К сожалению, не очень. Хотя работали над одним проектом.

— Над Ричмонд-Плазой?

— Именно. И, кстати говоря, ваш брат внес колоссальный вклад в ее строительство. Без него мы бы не справились.

— Разумеется. — Джина приостанавливается. — А не по работе вы общались?

— Нет, я бы так не сказал.

Нортон отпивает виски.

— Возможно, я что-то перепутала, — на этом месте она слегка разворачивается и пространно указывает куда-то за собой, — просто я только что говорила со старшим инспектором… Мерриганом, да, по-моему, Мерриганом, и он сказал, что Ноэль выпивал с вами в понедельник вечером. Это правда?

Допрос не входил в Джинины планы. Но она чудовищно устала, и обстановка вокруг престранная. Почти сюрреалистичная. Всего в нескольких футах от нее стоит министр, там же — капитан сборной по регби, подальше, смотря мимо Нортона, Джина заприметила ведущего нового рейтингового реалити-шоу.

— Что ж, — парирует Нортон, — чем не общение? Если пятиминутная встреча в баре в конце рабочего дня с бумагами наперевес теперь именуется человеческим общением, то мы общались.

Вообще-то, ей хочется задать ему тот же вопрос, который она задала Терри Стэку, только перевернув его. Ей все-таки кажется, Стэк врал. Но как бы подступиться?

— Понятно, — задумчиво произносит она. — А что это были за… бумаги?

— Да, всякая… рабочая белиберда.

— Ага. — Она кивает. — Ноэль выглядел в тот вечер как-то запаренно.

— Запаренно?

— Ну да, очень озабоченно. По-моему, из-за работы.

Она продолжает смотреть немножко мимо собеседника. Как бы так сформулировать, чтобы не спугнуть его, как Терри Стэка?

— Он что-нибудь говорил?

— Что он говорил? — Она переводит взгляд на Нортона. — Хм, он сказал… — Она смотрит ему прямо в глаза и силится вспомнить, что же такое говорил Ноэль. Мозг от усталости не фурычит, секунды превращаются в минуты… и все-таки оно всплывает. — Он сказал, что сложилась «хреновая ситуация»… назвал ее «нечеловеческим бардаком».

Нортон кивает:

— Ясно, — кивает дальше.

Еще немножко — и Джина сама начнет кивать. Еще вино ударило в голову — теперь нужно быть бдительнее.

— Ясно, — еще раз произносит Нортон.

Может, просто спросить, не знает ли он Терри Стэка? Начать плясать отсюда?

— Мистер Нортон, вы не…

— Знаете что, Джина…

В этот самый момент за спиной у Нортона вырастает министр и хлопает его по спине.

— Пэдди, мне пора выдвигаться, — сообщает Болджер. Потом он улыбается Джине и, словно вспомнив, что он политик, протягивает ей руку. — Ларри Болджер, — представляется он, — мои соболезнования. Ваш брат был достойным человеком.

— Спасибо, — отвечает Джина и пожимает протянутую руку. — Вы его знали?

— Еще бы! И довольно неплохо. Ноэль не раз и не два обставлял меня в покер — самым, можно сказать, унизительным образом.

— Да неужели?

— Клянусь. Серьезный игрок был, между прочим, ваш братец.

Джина не прочь продолжить эту тему, но тут на сцену выходит высокая женщина в темно-синем костюме, и Болджер отступает. Женщина обращается к Нортону:

— Дорогой, нам тоже пора. — Она протягивает руку, чтобы забрать у него бокал.

Нортон бледнеет, но сопротивления не оказывает.

Джина видит: ее шанс ускользает. Но Нортон склоняется к ней и шепчет:

— Давайте обсудим это отдельно?

От него разит виски.

— Давайте, — отвечает Джина.

Мимо проносят пустой поднос; женщина в темно-синем костюме ставит на него бокал Нортона.

— Позвоните мне в офис, — говорит Нортон, протягивая ей визитку, — договоримся о встрече или… можем прямо там встретиться. Это на Бэггот-стрит.

— Да, — кивает Джина. — Завтра похороны, так что не знаю… может, в понедельник?

— Отлично, в понедельник.

— Мм…

— В десять утра устроит?

— Да, — снова кивает она.

Женщина в темно-синем костюме, вероятно жена Нортона, тянет его за рукав и выводит из комнаты.

Ларри Болджер тоже ретируется. А вот капитан ирландской сборной по регби продолжает беседовать у камина с двумя адвокатами-бухгалтерами, или кто там они.

Джина разворачивается и бредет на исходную позицию — к своему эркеру. Там она разглядывает визитку Нортона, опускает ее в карман. Что это значит? Не совсем понятно. Вроде он хочет встретиться: может, это что-нибудь даст, а может, и нет. По крайней мере, в камерной обстановке офиса и, главное, в бодром состоянии ей будет проще оценить, что он намеревается сказать. Там уж она спросит его прямо, без обиняков, связан ли он или его организация с Терри Стэком.

За первыми откланявшимися гостями следуют и остальные. Комната быстро пустеет.

Через некоторое время Джина набирается смелости и подходит к Дженнифер.

 

4

— Веди ты.

— Что?!

— Садись за руль. Я себя неважно чувствую. Какого черта, Пэдди! Ладно, давай ключи.

Нортон отдает Мириам ключи, переходит на пассажирскую сторону. Усевшись, начинает моментально обыскивать карманы — ищет серебряную таблетницу. Пристегиваясь, Мириам краем глазами наблюдает за мужниными манипуляциями. Потом спрашивает:

— Ты же больше их не принимаешь… или я ошибаюсь?

Он закидывает две пилюли в рот и поворачивается к ней:

— А сама-то как думаешь?

— Но Пэдди! Ты же только что выпил… виски, или что ты там пил?

— Мириам, держи руль и смотри вперед, не лезь!

Нортон проглатывает таблетки. Он все еще чувствует на себе этот пристальный, обвиняющий взгляд. Во всяком случае, ему он показался обвиняющим. Но, хоть убейте, Ноэль Рафферти не стал бы трепаться об этом сестренке. Интересно, много ли он ей нарассказывал? Много ли она знает? Конечно, надо было остаться и все выяснить. Но ему вдруг резко поплохело; он почувствовал: еще немного — и он потеряет сознание. Надо было срочно уйти: Мириам с Болджером просто спасли его.

Мысли скачут галопом. Он возвращается к разговору с Джиной: сначала она не смотрела в глаза, потом не отводила глаз и тянула, тянула, добиваясь максимального эффекта. «Ситуация»… «Он сказал, что сложилась „хреновая ситуация“»…

Господи!

А что это за история со старшим инспектором? Откуда этот крендель знает, где Нортон был в понедельник вечером?

Это уже ни в какие ворота не лезет.

— Тебе нездоровится?

— Что?

Мириам нервно постукивает пальцами по рулю:

— Тебе нехорошо?

— Да.

— Ты знаешь, что эти таблетки не помогают?

— А мне помогают.

Уже помогли.

— У тебя что-нибудь болит?

— Нет.

— И чем они тогда помогут? Это же обезболивающее.

— Мириам, боль бывает разная.

— Ох, держите меня!

— Да, представь себе. — Он останавливается и меняет тактику. — Кто бы говорил!

— Это ты, позволь спросить, о чем?

— Брось, а твое снотворное? Ты пьешь его, сколько я тебя знаю. Так что не надо…

— Это совершенно другое. Я принимаю лекарство по медицинским показаниям. Мне его доктор прописал.

— Хм…

Некоторое время они молчат. На подъезде к Стиллорганской автостраде Мириам говорит:

— Может, заедем к доктору Уолшу?

— Не надо, со мной все в порядке. Просто слегка перенервничал.

— Но…

— Все, что мне нужно, — немного покоя и одиночества.

— Да, но…

— Мириам, не трахай мне мозг.

Повисает пауза. И Мириам взрывается:

— Ты не смеешь так со мной разговаривать! Плохое самочувствие не повод распускать язык.

Мириам протягивает руку и злобно щелкает выключателем CD-плеера. Автомобиль погружается в буйство звуков. «Адажио на все времена, том 3».

Что делать? Позвонить Фитцу? Подождать? Что-то сделать необходимо. Он слишком засветился: нельзя, чтобы история раскрылась. Что на уме у Джины? Может, она планирует шантаж? Или пытается связать то, что знает — или думает, что знает, — с гибелью брата? Может, она не менее опасна?

Нортон закрывает глаза. Он видит, как на деревянный стол пивного дворика под шепот моросящего дождя оседает то, что прежде было мужчиной. Видит, как кроссовер сходит с дороги и летит ко дну оврага, сметая все на своем пути. Видит, как «мерседес» врезается в ствол дерева и обнимает его; видит, как «тойота» расплющивается о кирпичную стену. В навязчивом, дождем размытом оранжевом он видит брызги красного — они повсюду — и монотонно вращающийся синий. Он видит трупы: в «мерседесе» — один, в «тойоте» — три; все изуродованы, искорежены. Он видит маленького мальчика: по лицу текут струйки крови, взгляд блуждает, но он идет, он кое-как идет через осколки и ошметки навстречу вспышкам синего к своему изуродованному, искореженному будущему. Нортон мысленно листает каталог жесткачей, обсеров, чуть-не-обосратушек — и ему тяжко. Он устал воссоздавать в сознании картины, которых никогда не видел; устал соединять смурные черепки воображения, устал подглядывать за адом.

Наролет постепенно набирает обороты, и вот, подобно льющейся из колонок музыке, вместе с душераздирающими струнными и головокружительными сладкозвучными духовыми он достигает своего крещендо, взмывает вверх и накрывает Нортона.

Когда волна отступает, Нортон приходит в себя; наконец-то он высушен и выпотрошен. Он смотрит вправо.

И постепенно привыкает к умиротворению.

Мириам отлично водит машину. Быстро, но собранно. Она реально следит за дорогой. И так решительно переключает скорости, будто проходит трассу «Формулы-1».

Какой же он дурак!

— Прости меня, дорогая.

Они въезжают в туннель и замедляются.

— Как только мы приедем домой, ты сразу же отправишься в кровать, — произносит Мириам после подобающей паузы. — Ну или, — продолжает она уже нежнее, — раньше, чем обычно. Можешь один раз сделать мне приятное?

— Конечно, я все сделаю, как ты скажешь.

Некоторое время они молчат. Уносятся за страстью одинокой скрипки.

Светофор переключается на красный, они подкатываются к нему, встают.

— Что за девушка с тобой разговаривала?

— Джина Рафферти. Сестра Ноэля.

— Такая молодая?

— Просто у них семья большая. Она, наверное, младшая. Она, конечно же, расстроена. Хотела поговорить о брате. — Он пялится на торпеду. — О работе, проектах, обо всем таком.

— Бедняжка.

— Я предложил ей зайти ко мне в офис.

Зажигается зеленый, и они трогаются; желудок Нортона тоже приходит в движение. Где-то в паутине вязкого и пыльного наролета происходит слабый химический сдвиг.

— Так покажи ей, — предлагает Мириам, — если ей так интересно.

— Что показать?

— Да здание ваше. Устрой экскурсию. Отведи наверх. Пусть полюбуется видом.

— Хм, — произносит Нортон; его слегка мутит, — возможно.

Он прикрывает глаза: опять пошло мелькание. Зато в кино ходить не нужно. Вот верхний этаж Ричмонд-Плазы… воет ветер, надувается брезент, сквозь стальную решетку пробиваются лучи солнца. Сумасшедший вид на город: Либерти-Холл, Центробанк, шпиль церкви Крайстчерч, а дальше парки, озелененные территории, похожие на микросхемы жилые кварталы, гигантские торговые центры, новые кольцевые дороги, широкие шоссе, изломанные и томные, как руки, протянутые во всех направлениях…

Это новый город.

Его город.

— Да. — Он кивает и снова открывает глаза. Затем кладет увесистую руку на живот: так меньше мутит. — Так я и сделаю.

 

ГЛАВА ЧЕТВЕРТАЯ

 

1

Марк окликает тетю уже с порога — предупреждает. Если он с бухты-барахты появится на кухне или в гостиной, она перепугается. Она не привыкла жить одна и боится каждого шороха. Со смерти дяди Деза прошло всего шесть месяцев. Конечно, это не срок, размышляет Марк, особенно если ты прожил с человеком больше сорока лет.

Он входит в дом, делает несколько шагов по коридору и еще раз зовет ее:

— Тетя Лилли?

За кухонной дверью слышно нервное прерывистое дыхание.

Черт!

— Тетя Лилли, это я, Марк.

— Слава богу. — И потом: — Я тут.

Марк заходит на кухню. Тетя сидит за столом. Перед нею груды бумаг. Через открытую дверь слева видна гостиная. Там работает телевизор, звук выключен.

Тетя поднимает на него глаза и выжимает нервную улыбку:

— Марк, какое счастье, что ты пришел! Не представляю, что бы я без тебя делала.

— Ох, тетя, все то же самое, что и со мной.

Он подходит к ней и целует в лоб. Потом придвигает стул и садится поближе, склоняется вперед, скрещивает руки, как заправский доктор перед началом консультации. Даже произносит коронное:

— Ну-с, на что жалуемся?

Тете Лилли под семьдесят, но выглядит она старше. У нее седые волосы, она вся сморщенная и сухая. Видно, что последние месяцы выжали из нее немало соков.

— Все эти счета из «Эйркома», — сетует она, указывая на пачку бумаг, — я в них ничего не смыслю. Только вижу, что они неправдоподобно большие.

— Поверь, тетя, я в своих тоже с трудом разбираюсь. В них сам черт ногу сломит: тут нужен как минимум диплом бухгалтера.

Он снимает с пачки верхний лист и изучает его. Очень скоро после смерти дяди Деза выяснилось, что тетя Лилли ничего не смыслит ни в деньгах, ни в счетах. «Это всегда было его обязанностью», — объяснила она, и в итоге Марку пришлось общаться с адвокатами и выправлять все необходимые бумаги. Так он и выручал ее с тех самых пор — по мелочам: то составит платежку в банке, то откажется от подписки на журналы, то, что немаловажно, расшифрует ей загадочные руны счетов за коммунальные услуги.

— Красивый костюм, — говорит тетя Лилли и проводит рукой по рукаву.

— Итальянский, — говорит он, не отрываясь от «эйркомовского» счета. — Не правда ли, странно?

— А туфли?

— И туфли тоже. Видишь, тетя, приходится впечатлять одеждой. А что делать? В наши дни это залог успеха.

— La belle figura.

— Они это и придумали.

Марк тихо подозревает, что тетины форс-мажорные звонки отчасти вызваны потребностью в компании, и он не против. Типа включенного телевизора в соседней комнате: не важно, что никто не смотрит, пусть работает. Он и так навещает ее регулярно, минимум раз в неделю, но если ей вдруг требуется внеурочный визит, он более чем рад повиноваться. Он и так ей по жизни обязан.

— Хм, разве у дяди Деза была выделенка?

Тетя Лилли выглядит слегка озадаченно: можно подумать, ее попросили объяснить принцип теории относительности.

— Мм… выде… что?

— Выделенная линия. Интернет для компьютера. Вот ежемесячный счет за него.

— Он действительно немного пользовался компьютером.

— Тогда это точно он. Я попрошу их отключить услугу. Но они, наверное, захотят забрать модем.

— Что забрать?

— Это такая маленькая коробочка, подсоединенная к компьютеру. Не беспокойся. Я все улажу.

Он откладывает счет в сторону.

Марку видно мелькание на телеэкране в соседней комнате. Он слегка сдвигает стул, чтобы телик больше не мучил его.

— Ты умничка, — произносит тетя Лилли. — Выпьешь чаю?

Марк смотрит на часы. Начало десятого. У него в городе встреча с подрядчиком, но не раньше одиннадцати.

— Не откажусь. Спасибо.

Все оказалось немного муторнее, чем он предполагал, но сейчас Марк почти уверен: контракт на мази.

Тетя Лилли встает и начинает возиться с чайником. Марк стряхивает крошечную пушинку со штанины. Затем возвращается к разбросанным бумагам. Помимо «эйркомовских», здесь счета от И-эс-би, Эн-ти-эл, выписки с банковских счетов, акционерные сертификаты, формы Пи-60. Давность некоторых измеряется годами, других — десятилетиями.

Неожиданно у Марка щемит сердце.

— Тетя Лилли?

— Да?

— Зачем ты все это хранишь?

Она отрывается от нарезания субстанции, напоминающей кекс, и поворачивается к Марку:

— Я… я даже не знаю. Дез всегда был так аккуратен с бумагами. А что в этом странного?

— Да нет… просто это не обязательно, только и всего. Можно хранить квитанции за несколько лет, но вы явно перегнули палку. Хотя, конечно, в наши дни, когда сплошь и рядом воруют персональные данные, предосторожность не помешает.

Произнеся последнюю фразу, он сразу же понимает, что лучше бы помалкивал.

— Персональные что?

Марк резво объясняет ей, с чем это едят, причем старается придать явлению максимально невинный характер, но тетя все равно в шоке.

Он, разумеется, понимает: бухгалтерию она хранит, чтоб было чем заняться, — и все же решает в следующий раз прихватить с собою шредер. И если тетя позволит, изничтожить львиную долю документов.

Тетя тем временем приносит поднос. Марк поднимает со стола очередную увесистую кипу — на этот раз выписок со счета — и освобождает место для чаепития. Пока тетя суетится с чашками и ложками, он просматривает банковские бумажки.

Некоторым из них уже перевалило за двадцать лет. Дядя Дез…

Марк слегка встряхивает головой.

Вот человек был! Невероятно требовательный, работоспособный и несгибаемый. Конечно не ангел: любил копаться в себе, был подвержен частым сменам настроения и всегда, во всяком случае по ощущениям Марка, носил в себе какую-то злобу. Но никто об этом не знал. Он ни разу ни на ком не выместил свое недовольство. Ни разу не вышел из себя.

Хороший он был человек, хороший отец. Марку его не хватает.

Он перекладывает пачку выписок на колени.

Да, это непросто. О своем настоящем отце у Марка сохранились весьма расплывчатые воспоминания: его родители умерли, когда ему исполнилось пять лет. Когда он думает о нем — о Тони, — у него в голове или, точнее, в сердце возникает странное ощущение — резкое глубокое смятение, тоска и, конечно же, прости господи, чувство вины. Его нельзя потрогать, невозможно измерить, но чувство это столь же реально, как мигрень или злокачественная опухоль.

С дядей все было намного проще. Несмотря на переменчивый нрав, Дез стал для Марка идеальным отцом — без лишних психологизмов.

Сейчас он окидывает взглядом комнату, документы, тетю Лилли и, вероятно, впервые задается вопросом: из-за чего так злился дядя Дез? И однозначно впервые задумывается: не из-за него ли? Не был ли он причиной дядиного постоянного раздражения?..

 

2

Джина просыпается с дикой головной болью. Она вчера действительно выпила пару бокалов, но это не похоже на похмелье. Она надеется, что душ поможет, но он не помогает. Тогда она принимает две таблетки нурофена. Ставит кофе и идет в спальню одеваться.

Какое счастье, что выходные закончились! Казалось, они будут длиться целую вечность, безжизненную и холодную. Но вот пришел понедельник, а с ним и неуверенность, что что-то изменится.

В пятницу после похорон на Клайд-роуд состоялись уже настоящие поминки со всеми делами. Впервые Джина, ее три сестры, многочисленные родственники и старые друзья по Доланстауну, все как один чувствующие себя здесь не в своей тарелке, ощутили пропасть между тем, чем Ноэль был и чем он стал. Тогда же Джина поняла — это случилось уже у Ивон дома за воспоминаниями, подогреваемыми по большей части водкой, — что двадцать лет из жизни Ноэля, первые двадцать лет его жизни, прошли мимо нее: она их не могла ни знать, ни помнить.

Почти всю субботу они провели у Катерины. Люди приходили, уходили, но уже как-то бессистемно. Когда все формальности исполнены, появляется страшное чувство: ты хочешь, чтобы все продолжалось — пусть так, но чтобы помнили, — и вместе с тем ты понимаешь, что все, кроме тебя, уже забыли. В воскресенье утром Джина лежала в кровати и с ненавистью вспоминала предыдущие выходные. Она истерзала себя мыслями, как беззаботно и бездумно проводила время, как слепо относилась к будущему. Большую часть дня она провела, свернувшись калачиком на диване: не нашла в себе сил для стандартной воскресной фигни: газет, яиц, стирки.

Из ступора ей удалось выйти лишь ближе к вечеру. Около семи позвонил Пи-Джей, и она согласилась с ним где-нибудь выпить. Они пошли в «Киоу», и там в довольно депрессивных выражениях обсудили будущее «Льюшез софтвер». Сначала они долго избегали предмета, но в итоге сошлись, что, поскольку дата выпуска продукта по-прежнему неизвестна, второй транш финансирования им грозит едва ли.

Сейчас Джина сидит за кухонным столом и не торопясь потягивает кофе. Она понятия не имеет, где ключи, мобильник, серьги. Никакого обычного для понедельника утреннего цейтнота.

В офис она, конечно, собирается: там куча дел. Но это будет позже. Сначала она идет к десяти на Бэггот-стрит.

Там встреча. С Пэдди Нортоном.

Она выходит из дому, бредет по набережной к Пиэрс-стрит и думает о том, что скажет Нортону. Еще она думает о сестрах: ни одна из них не разделяет ее сомнений по поводу смерти брата. Когда в субботу она предприняла очередную попытку — вторую или третью по счету — обсудить свои соображения, Мишель просто окрысилась на нее и приказала прекратить «эти разговоры».

Что, надо отдать ей должное, Джина и сделала.

Джина знает, что ее сомнения небеспочвенны, но также она знает, что люди скорбят по-разному, — возможно, подобный способ присущ лишь ей. А если так, она не собирается его никому навязывать, по крайней мере сейчас.

Она доходит до середины Бэггот-стрит и достает визитку.

Через пару минут она уже на месте.

Нортон базируется в современном офисном здании, выполненном в стиле «международная стеклянная коробка». Поскольку в нем всего шесть этажей, оно похоже на небоскреб в миниатюре, сплющенный ради органичной интеграции в более изысканную георгианскую архитектуру. Здание, построенное, по предположениям Джины, в конце семидесятых-начале восьмидесятых, смотрится довольно отвратительно, к тому же начинает ветшать и облезать местами, как будто его окунули в реагент.

Джина заходит в фойе, осматривается. Впереди пустая мраморная стойка — ресепшн. Над ней огромная картина без рамы — жирные желтые полосы по зернистому голубоватому фону. Рядом со стойкой справочник: в него-то Джина и заглядывает. Вот, нашла: офис «Винтерленд пропертиз» располагается на четвертом этаже.

Она поднимается на лифте; секретарь Нортона проводит ее в кабинет. Очень странный дизайн. Такой же слегка допотопный, как здание и как живопись в фойе. Стол Нортона огромный, из красного дерева. Перед ним — два красных кожаных дивана, между ними — низкий стеклянный столик. На столике журналы. На стене напротив рабочего стола — секретер из красного дерева, в секретер встроен большущий телевизор.

— Ох, Джина… Джина.

Нортон выходит из-за стола и протягивает руку. Он одет в серый костюм и бледно-голубую рубашку. Галстук тоже голубой, но чуть темнее рубашки. Джина делает шаг навстречу:

— Здравствуйте, мистер Нортон.

— Пэдди, бога ради, Джина. Зовите меня просто Пэдди. И на «ты», договорились?

Они пожимают друг другу руки.

— Хорошо… Пэдди, договорились. Но я на «вы».

— О’кей. Ну как ты?

— Я в порядке. Сами понимаете.

В этом месте Джина строит полустрадальческую-полусмиренную гримасу, означающую: я бы предпочла не размусоливать, а перейти сразу к делу. Но прежде, чем она успевает раскрыть рот, Нортон хлопает в ладоши.

— Джина, — сообщает он, — я решил ангажировать тебя на сегодняшнее утро. Не хочешь съездить в Ричмонд-Плазу: осмотр, экскурсия, вид сверху?

Секунду Джина смотрит на него непонимающе, как будто он говорит на иностранном языке.

— Считай, что это дань памяти Ноэля. — Он приостанавливается. — Мы оба знаем, как много для него значил этот проект.

Вот уж неожиданный поворот событий! Джина немного размышляет, потом кивает и произносит:

— Конечно, что за вопрос, конечно хочу.

— Вот и хорошо, — произносит Нортон, — отлично.

На одном из кожаных диванов лежит пальто. Он одевается, указывает на дверь.

— Тогда, — говорит он, — поехали.

До Ричмонд-дока они добираются целых двадцать минут. У Нортона просторная и комфортабельная машина. Но от отвратительной бежевой обивки салона, а также от освежителя воздуха с ароматом хвои Джину начинает мутить, поэтому говорит она мало. Зато Нортон болтает без умолку и так технически обстоятельно, что у Джины начинают уши вянуть.

Нортон оставляет машину у дороги. Пока они идут через большую мощеную площадку перед Ричмонд-Плазой, Джина немного отклоняется назад, запрокидывает голову и смотрит вверх. Здание уже в основном обшито и смотрится вполне законченно. Правда, верхние этажи стоят пока какие-то голые; так они, голые, и тают в небесном мареве. Вход в здание стеклянный, арочный; по обеим сторонам от него большие секции — наверное, для будущих магазинов.

Они проходят в левый дальний угол вымощенного пространства и попадают на отгороженную территорию. Вот здесь, за временным деревянным забором, действительно начинается стройплощадка: с грязью, мотками кабеля, экскаваторами и вагончиками. С гигантским краном на бетонном постаменте. С кучей рабочих-строителей. Нортон с Джиной пробираются к вагончикам: в одном из них располагается офис. Нортон расписывается и представляет Джине управляющего проектом. Худой серьезный мужчина неполных пятидесяти лет. Все надевают каски, спецодежду, и управляющий проектом подхватывает с места, где закончил Нортон: с такой же кучей цифр и бешеных технических деталей.

Они покидают стройплощадку и наконец-то заходят в здание. До Джины не сразу доходит, что она попала в гигантский атриум — минимум в десять этажей высотой. Сквозь решетку лесов и висящих кабелей видно: с трех сторон пройдут галереи, а четвертая будет отдана под прозрачные лифты. В одном месте с этажа на этаж переброшен остов эскалатора: он еще толком не закреплен и напоминает скелет здоровенного динозавра из музея естествознания.

Они проходят атриум, оставляя справа еще шесть лифтов, и попадают в тускло освещенный коридор, который выводит их к большому грузовому лифту. Рядом с ним разгрузочный отсек. В лифте управляющий проектом нажимает невидимую кнопку. Кабина немного кренится, потом трогается и быстро разгоняется.

Через несколько секунд они уже прибыли. Дверь открывается; они выходят. На перегородке большими красными буквами написано: «Этаж 48». Слева — пять или шесть строителей; рядом с ними на полу валяются секции труб, скорее всего для системы кондиционирования.

Вслед за управляющим Джина с Нортоном послушно обходят перегородку. На сорок восьмом этаже пока нет ничего, кроме центральной секции и несущих стальных колонн. Большое открытое пространство. Справа и слева стены уже укреплены, оконные рамы вставлены, а вот в дальнем конце помещения дела обстоят не столь безопасно: здесь еще нет ничего, кроме нескольких сцепленных между собою железных решеток и парочки ограждений.

— Крыша — вещь, конечно, небезопасная, — говорит Нортон, — зато вид отсюда сказочный!

Менеджер проекта собирается откомментировать, но тут звонит его мобильный. Он отвечает, слушает, кивает. Через секунду сигнализирует Нортону, что ему нужно вниз. Поворачивается к Джине и с извиняющимся видом разводит незанятой рукой. Затем, все так же с трубкой у уха, запрыгивает в лифт.

— Нравится? — спрашивает Нортон.

— Да, очень, просто… с ума сойти.

— Без слаженной команды в таких проектах — никуда. Но ты можешь по праву гордиться своим братом: он внес немалую лепту в создание всего этого.

Когда Джина поворачивается к Нортону, в ее глазах слезы.

— Я горжусь, — шепчет девушка.

Нортон протягивает ей руку, но Джина отстраняется. Она быстро берет себя в руки, достает из кармана салфетку и сморкается:

— Простите.

— Помилуй! — восклицает Нортон. — За что?

— Ну, просто… Не знаю. Скажите, пожалуйста, мм…

Она вытирает нос и медлит.

— Да?

— Мы говорили с вами… в четверг вечером.

— Говорили. — Нортон настораживается. — Было дело.

— И я хотела вас спросить…

— О чем же?

— Видите ли… дело в том, что… понимаете… мм… мне сложно поверить, что две эти смерти… никак друг с другом не связаны.

— Вот оно что!

— Да, вы же в курсе, чем занимался мой племянник?

Нортон кивает.

— В том-то и дело. Меня не покидает ощущение, что его убийство каким-то образом привело к смерти брата.

— Даже так! Теперь понятно. — Нортону слегка легчает. — На чем же основываются твои опасения? Ведь Нортон погиб в аварии, или я не прав?

— Вроде бы так, но… я не уверена. А спросить я хотела вас вот о чем. Только, пожалуйста, если вопрос покажется вам неуместным, сразу же скажите. И все-таки… как вы считаете: могла бандитская разборка быть как-то связана со строительным бизнесом: не знаю… с поставщиками… профсоюзами?..

Она чувствует, что рискует, пожалуй, даже больше, чем с Терри Стэком.

— Джина, — снисходительно отвечает Нортон без тени улыбки, — понимаю, что кино и телевидение создали определенный образ строительной индустрии, но, позволь заметить, в реальности все иначе. Сегодня этот бизнес жестко контролируется. Подрядчики по рукам и ногам повязаны правилами, директивами и прочей лабудой.

Джина кивает в такт его речи.

— Так что, — продолжает он, — твое предположение, оно…

Он оставляет фразу незаконченной.

Джина знай себе кивает.

— Послушай, — произносит он, — понимаю, что верить не хочется, но произошла авария. Ноэль устал, перенервничал. Ты же сама сказала. Помнишь?

— Помню.

— Расстроился из-за работы, сказала ты.

— Да.

Нортон чего-то от нее ждет. Что она разовьет эту тему? Похоже на то.

— Ну, — в итоге говорит девушка, — он сказал, что случилась какая-то история… засада… что-то по инженерной части… в детали он не вдавался, но…

— Теперь я понимаю. — Нортон взглядывает на пол. — С этим мы разобрались. Он говорил о крохотном препятствии, об эпизоде: таких на пути бесчисленное множество.

— В любом случае, — продолжает Джина, — меня больше настораживают слухи, будто он вел машину пьяный. Ноэль никогда бы не сел за…

— Джина, — твердо произносит Нортон, — я знаю только одно, и знаю наверняка. Понимаю, что с этим тоже будет нелегко смириться, и тем не менее: когда мы в тот вечер встретились в городе, он был уже хорош.

— Да, но…

— Полиция тоже подтвердила, что он превысил допустимый лимит.

— Но ведь…

Здесь она замолкает. Какой смысл? Ноэль даже близко не был пьяным, когда они разговаривали у дома Катерины. И что теперь делать? Обозвать Нортона лжецом? Идиотом? Обозвать сборищем дебилов полицию?

Через секунду ей приходит в голову новый вопрос:

— После встречи с вами Ноэль поехал к сестре, так?

Нортон кивает.

— А потом опять поехал в город. Сказал, что ему нужно кое-что забрать. Вы случайно не знаете, куда он мог поехать… или с кем собирался встретиться?

Нортон качает головой:

— Нет, к сожалению, без понятия.

Джина смотрит на него умоляюще.

— Я правда не знаю, — произносит он. — Но боюсь, куда бы он ни поехал, он вполне мог там…

— Выпить еще?

— Вот именно, — резюмирует Нортон и пожимает плечами.

Этот вердикт сбивает Джину с толку: что дальше? В животе у нее все ходуном ходит. Да и юбка с пиджаком не идеальный наряд для посещения крыш — ей холодно и зябко. Но она не сдается. Она указывает на дальнее недоделанное крыло сорок восьмого этажа и предлагает посмотреть, что там.

Нортон не против.

Они шагают долго и молча — через весь этаж. Чем ближе они подходят к южному торцу, тем шире открывается обзор. Они останавливаются в ярде от ограждения и замирают: под ними весь Дублин, обрамленный стрелами подъемных кранов. Вид настолько умопомрачительный, что Джина ахает. Весь город отсюда как на ладони: памятники, шпили, парки, площади, жилые кварталы, а посредине река как глубокая корявая рана, прорезающая тело города.

Джина пытается найти свой дом: он должен быть где-то там — на набережной. Потом вроде вычисляет Доланстаун. Он или не он? С ума сойти! Нереально. Волшебно! Район ее детства выглядит отсюда совершенно по-другому.

— Невероятно, — выдыхает она.

— Да, что есть, то есть. А ведь это только начало.

Джина оборачивается к нему:

— Начало чего?

— Начало большого дела, — отвечает Нортон. — Я хочу, чтобы за Ричмонд-Плазой на набережной появились и другие небоскребы. — Он обводит рукой всю территорию бывших доков. — Хочу, чтобы здесь все было застроено. Хочу, чтобы на атлантических берегах вырос новый Гонконг.

Джина кивает. Реагирует без лишних восторгов.

— Как минимум, — продолжает он, — это принесет нам новую волну американских инвестиций. Посмотри, что они сотворили с Шанхаем! Это же феноменально! Ноэль, кстати, присутствовал при китайском чуде — в конце девяностых.

— Да что вы!

— Да, он ездил туда в составе торговой делегации с Ларри Болджером… по-моему, как консультант или вроде того. Не важно. Он рассказывал, что сначала, глядя из Бунда, ты не видел ничего, кроме полей да отдельных складов. Потом картинка неожиданно заросла бамбуковыми строительными лесами и покрылась зеленой страховочной сеткой. И вдруг, не успел никто и глазом моргнуть, там выросли здания.

Джина что-то припоминает, но слабо. Чем она в то время занималась? Готовилась к защите диплома? Начинала работать? Сидела сутки напролет в офисе без окон, уткнувшись в экран компьютера? Точно чем-то из вышеперечисленного: в общем, Ноэля она в то время почти не видела.

— Или возьмем Дубай, — все больше распалялся Нортон, — почему бы нам не сотворить все то же самое здесь, ну почему, скажи?! И кстати, Ноэль видел эти перспективы, видел. Просто… — Тут он замирает и вдруг качает головой с каким-то даже ожесточением. — Просто, чтобы реализовывать проекты такого масштаба, одного видения мало; нужны еще, прости меня, железные яйца…

Джине кажется, Нортон уже говорит не о брате.

— …Чтобы ничто и никто на свете не могли бы тебе помешать…

Вдруг как гром среди ясного неба звучит барочная музыка. Нортон прерывается. Джина в легком шоке: до нее не сразу доходит, что это мобильник.

Нортон достает телефон и смотрит, кто звонит.

— Прости, — говорит он ей, приподнимая палец. — Я только… на секунду. — Он отворачивается, и Вивальди замолкает. — Ларри, в чем дело?

Джина тоже отворачивается. Она проходит несколько шагов и прислоняется к ограждению, которое едва доходит ей до талии. Смотрит вниз. Далеко-далеко по набережным снуют малюсенькие машинки.

Нортон разговаривает по телефону.

С Ларри Болджером?

— …Да, «Уилсон», это где-то на Мэдисон-авеню, дом то ли семьдесят один, то ли семьдесят два…

Джина даже не догадывалась, что брат так хорошо знал Ларри Болджера. И очень удивилась, увидев его на поминках. А сегодня выясняется, что они еще в девяностых вместе в Шанхай летали. Кто бы мог подумать?!

— И не забудь, он старик — навидался всякого…

Оказывается, в жизни Ноэля было полно вещей, о которых она даже не подозревала.

— Короче, встречайтесь, потом обсудим.

Джина разворачивается. Нортон убирает телефон.

— С кем вы разговаривали? — спрашивает она. — Случайно не с Ларри ли Болджером?

Нортон удивлен:

— И в самом деле с ним.

— Ясно.

— Он в аэропорту.

— Понятно.

— Летит в Штаты — за счет налогоплательщиков. С очередной торговой миссией.

Джина кивает. Потом говорит:

— Получается, они с Ноэлем были хорошо знакомы.

— Так и есть.

— Мистер Болджер рассказал мне в четверг, что они часто играли в покер? Это правда?

— Правда, только Ноэль все время обставлял беднягу Ларри. Обдирал его как липку. И этот человек имеет все шансы стать нашим будущим премьер-министром! Алкаш и игрок. Боже, помоги нам! — Он резко замолкает и внимательно смотрит на Джину. — Но я тебе этого не говорил… добро?

Джина быстро кивает, как будто уверяя его: «На сей счет не беспокойтесь».

— Ты уж прости меня, — продолжает Нортон. — Не суди строго. Ларри — мой добрый друг, я его знаю сто лет. Но что поделаешь, он не умеет справляться со своими страстями.

Джина кивает.

— Зато теперь он встал на стезю добродетели. Клянусь. И держится молодцом. Не пьет и… вообще ничего не делает. Почему мы вдруг заговорили о Ларри?

Джина не знает. Качает головой.

Нортон смотрит на часы:

— Ладно, Джина, у меня скоро следующая встреча, с риелторами, так что…

— О чем речь, — отзывается Джина.

Он делает шаг.

Джина чувствует: сейчас он уйдет, а вместе с ним еще одна зацепка. Если она настроена серьезно, нужно собраться и перейти к более решительным действиям.

— Послушайте… Пэдди, — произносит девушка, — вот вы работали с Ноэлем, общались с ним, во всяком случае периодически беседовали, так?

Нортон приостанавливается, едва заметно напрягается и оборачивается:

— Так.

Джина набирается смелости:

— Он когда-нибудь в разговорах упоминал… нашего племянника?

Нортон начинает расстраиваться:

— Джина, послушай…

— Или, может, Терри Стэка, или?..

— Никогда.

И тон его при этом меняется.

— Тогда, — произносит Джина, не сбавляя натиска, — я не знаю, но вдруг вам приходит в голову, зачем кому-то…

Нортон закатывает глаза:

— Кому-то — что?

— Зачем кому-то понадобилось его убивать?

— Джина, — Нортон уже откровенно не выдерживает, — ради всего святого! Это никому не понадобилось, и никто его не убивал. Он погиб в результате аварии.

Джина нервно сглатывает:

— Боюсь, мне сложно с этим согласиться.

Нортон делает несколько шагов в ее сторону:

— Ну, моя дорогая, рано или поздно все равно придется. Люди гибнут на дорогах каждый день.

Он подходит совсем близко и берет ее за руку. Держит крепко, при этом пристально смотрит ей в глаза. Джине неприятно, ей хотелось бы высвободиться. Но как это сделать? Чтобы вывинтить руку, придется обходить его сбоку.

Потому что назад отходить особо некуда.

Он еще сильнее сжимает ей кисть:

— Ты слышишь меня?

Джина не отводит взгляда.

Теперь, когда он так близко, она видит: он нервничает. Как же она раньше не заметила? На лице — упитанном и побледневшем до серого — выделяются только крохотные бусинки зрачков. Они как будто увеличиваются. И вот еще одна странность: на улице холод, а над верхней губой Нортона выступили капельки пота.

А этот запах!

Жгучая смесь чего-то с чем-то. Определенно можно сказать лишь о присутствии в ней туалетной воды, возможно, сигар и… то ли ополаскивателя для рта, то ли жвачки.

— Джина?

Она кивает.

— Да, я вас слышу, — произносит она, — но принять это… не могу.

— Ну что ты будешь делать! — восклицает Нортон. — Почему мы живем в такое долбаное время, что людям во всем видится преступный заговор? Твой брат вел машину пьяный. Тебе этого мало?

Джина продолжает смотреть на него не отрываясь.

Мало для чего?

Руке уже конкретно больно.

Ноги касаются перил.

Так проходит несколько секунд, затем Нортон неожиданно отступает и тянет ее за собой.

— Здесь опасно, — произносит он, — ты слишком близко к краю подошла.

Он резко отпускает ее, отходит.

Джина оглядывается — сердце бьется как сумасшедшее — и смотрит на город, раскинувшийся внизу. Картинка постоянно меняется, она подобна калейдоскопу, — от этого у Джины начинает кружиться голова. Только сейчас приходит на ум: здесь ничего не стоит потерять равновесие.

Она отворачивается от города и видит, что Нортон уже прошел половину пути до лифта.

Она идет за ним.

В лифте оба молчат.

Джина прикрывает глаза.

Она в недоумении: что с ними всеми творится? С Нортоном, с сестрами? Почему она их так бесит? Мишель с Ивон еще можно понять: они пока не готовы к таким разборкам, и фиг с ними. А Нортон? Ему-то чего бояться? Чем это может угрожать его драгоценному бизнесу? Отрицательным пиаром, если вскроется связь между этим убийством и бандитской заказухой?

Лифт останавливается, и Джина открывает глаза.

А что, если ее подозрение, теория, как угодно назовите, подтвердится?

Что, если связь все-таки есть?

Они молча пересекают атриум и выходят из здания.

А что, если связи все-таки нет?

Они возвращаются в офисный вагончик, оставляют там каски и спецодежду.

На улице Джина всеми силами старается не вынести наружу резкую смену настроения; вежливо благодарит Нортона за экскурсию по зданию.

Он что-то бурчит в ответ.

У машины он спрашивает, не нужно ли ее куда-нибудь подвезти. Джина отвечает, что нет, потому что она живет тут же, на набережной, только ближе к центру, и с удовольствием пройдется.

Нортон медлит.

— Извини меня за эту сцену, — произносит он, — просто… все это выбило меня из колеи.

— Конечно, о чем вы говорите, я все понимаю.

— Мне просто кажется… дай ему возможность упокоиться с миром.

— Ну да.

Он кивает и садится в машину. Джина смотрит, как он выруливает к платному мосту Ист-Линк.

Она прикусывает нижнюю губу.

Люди гибнут на дорогах каждый день.

Неужели так и есть? Неужели он прав?

Почему бы и нет?

Она переходит на другую сторону, идет теперь по тротуару вдоль реки. Застегивает куртку, чтобы ветер не доставал.

Но может, поговорить еще раз с Терри Стэком — так, для очистки совести?

Перспектива, конечно, сомнительная.

Джина шагает по набережной и время от времени бросает взгляд на темные воды Лиффи. От них на душе становится еще смурнее. Река выглядит так, будто готовит сюрпризы — все неприятные, будто хмурые волны могут в любой момент подняться, посмеяться над гранитными берегами и со свистом захлестнуть ее.

Сразу за платным мостом Нортон съезжает на обочину. Прикладывает руку к груди, делает несколько глубоких вдохов.

— О боже! — отчетливо произносит он.

Роется в кармане куртки. Находит таблетницу, выстукивает два наролета.

О боже!

Это невероятно! Он чуть было не вытолкнул ее за ограждение, чуть было не…

Он встряхивается.

В жизни Нортон не совершил ни единого акта насилия, во всяком случае впрямую… но черт возьми…

Это было б так легко!

И так безумно! Причем по ряду причин. Во-первых, обязательно нашелся бы кто-нибудь глазастый: рабочий из толкавшихся сзади, оператор крана, да мало ли кто. А во-вторых, даже если бы свершилось чудо и никто бы ничего не заметил, сама идея третьей смерти внутри одной семьи породила бы массу кривотолков и ненужных вопросов. Уже не говоря о буче в прессе.

Но самое ужасное — это кошмарное чувство! Длившееся всего пару секунд, пока он держал Джину за руку. Сильнейшая эмоция, острое желание убить.

Как будто по венам потекла энергия в чистом виде.

О боже!

И он еще будет заливать про контроль над страстями!

У Нортона трясутся руки.

Ясное дело, у него и в мыслях ничего подобного не было, он же не сумасшедший. Просто она… она дико упрямая.

Он почесывает грудь. Дышать по-прежнему трудно.

Неужели он смог бы?

Он вспоминает дочь Патрисию, живущую в Чикаго. Они с Джиной примерно одного возраста. Пытается представить ее вместо Джины у ограждения; пытается понять, повторится ли кайф.

Не повторяется.

Он весь горит. Смотрит на себя в зеркало заднего вида.

Снова заводит машину.

Действие наролета застает его на Стренд-роуд; он постепенно успокаивается и понимает: дело не в том, способен он или нет толкнуть человека в объятия смерти, а в том, насколько близко в очередной раз он подошел к порогу саморазрушения.

Теперь надо хорошенько все осмыслить. В сущности, Джина ничего не знает. Она лишь рассуждает, причем довольно бессистемно. Ищет ответы. Расстроена. Скорбит.

Нортон включает компакт-диск.

Думает, что смерть брата связана с заказным убийством племянника. Но этой связи ей не отыскать. Считает, что брат не сел бы пьяным за руль, но полиция зафиксировала уровень алкоголя в его крови, и против этого не попрешь.

Получается: несмотря на очевидное — и, очевидно, наследственное — упрямство, в конце концов Джине придется угомониться.

Нортон проезжает перекресток Меррион-Гейтс, поворачивает направо и отправляется обратно в город.

Но надо быть с ней начеку. Пусть Фитц за ней присмотрит — спокойствия ради.

Руки постепенно расслабляются.

Играет божественный трек — интермеццо из…

Черт возьми, как же его! На обложке еще было написано!

Да, надо звякнуть Фитцу.

Он проезжает Ар-ди-эс и снова вспоминает о Патрисии. Она то ли администратор, то ли куратор; то ли в музее, то ли в галерее — короче, в чем-то таком, художественном: он не очень в курсе. Домой она приезжает нечасто. Несколько лет назад у них с матерью вышла размолвка. Из-за… из-за… опять-таки он не помнит деталей.

И вот он снова представляет — никак не может удержаться: она стоит на месте Джины прямо перед ним; ему достаточно толкнуть, и Патрисия полетит вниз — в зияющую пропасть.

Музыка близится к кульминации, Нортон — к безысходности. Музыка замолкает, он смотрит на себя в зеркало.

В глазах его стоят слезы.

 

3

На Манхэттене морозно и солнечно. Ларри Болджер шагает в северном направлении по Мэдисон-авеню. Каждые полквартала он притормаживает, поворачивает голову вправо, проверяет свое отражение в витринах. В ближайшую неделю этому бренному образу предстоят встречи с топ-менеджментом двадцати крупнейших компаний в Нью-Йорке, Бостоне, Чикаго. Он пообщается с представителями торговых палат и ирландско-американских общественных организаций. Посетит фабрики и бизнес-парки. Поприсутствует на парочке деловых завтраков.

Заговорит себя до хрипоты.

Но пока, во всяком случае на ближайшие час-два, он ушел от радаров, сбежал от жесткого, напряженного графика, а также от других членов делегации: от своего секретаря, помощников, сотрудников Ай-ди-эй, от журналистов.

Двадцать минут назад Болджер улизнул из гостиницы, что на Пятьдесят седьмой стрит, через боковой вход и отправился на встречу пешком. Он мог бы взять такси или лимузин, но предпочел пройтись. Отправил эсэмэску Поле и отключил мобильный.

Он в легком мандраже по поводу предстоящей встречи.

Перейдя Семьдесят первую стрит, он оказывается у здания из гранита. На тротуаре перед входом швейцар болтает с водителем припаркованного лимузина. Здание красивое, но не броское. То, что это отель «Уилсон», понятно лишь из овальной таблички, висящей на стене справа от входа.

Минуя первого портье, второго и ряд вращающихся дверей, Болджер заходит в фойе. Его сразу же поражает царящая здесь роскошь: хрустальные люстры, огромные позолоченные зеркала, мебель в стиле Людовика Шестнадцатого.

Направляясь к стойке портье, он замечает, что с противоположной стороны холла к нему движется Рэй Салливан.

— Ларри, как я рад, — восклицает Рэй и протягивает руку. — Отлично, что выбрались.

Они энергично пожимают друг другу руки.

В последний раз Болджер встречался с Салливаном несколько лет назад. Дело было в Дублине: «Амкан» тогда открывал завод в одном из индустриальных парков.

— У нас тут люкс наверху, — говорит Салливан. — Поэтому, если не возражаете, сразу поднимемся.

— Конечно.

Болджер обожает недосказанность.

«У нас тут люкс наверху».

Болджер прекрасно знает, что у «Оберон кэпитал груп» здесь не только люкс, но и весь отель, а вместе с ним еще полно всяких активов по миру на десять миллиардов долларов.

— Мы пока пообщаемся с народом, — вводит его Салливан в курс дела, когда они заходят в лифт, — а мистер Воган присоединится к нам на ланч.

Болджер нервничает.

Мистер Воган — Джеймс Воган, старик — соучредитель «Оберона». По совместительству легенда Уолл-стрит, бывший заместитель директора ЦРУ и ветеран администрации Кеннеди.

На пятом этаже они выходят, идут по широкому пустынному коридору до самого конца. Тут Салливан негромко стучится в дверь. У Болджера начинает конкретно играть очко.

Дверь им открывает молодой человек; он кивает Салливану и отступает в сторону. Они проходят через подобие вестибюля и попадают в большую гостиную. Навскидку в комнате человек шесть: двое стоят, четверо сидят. Все собравшиеся — мужчины. Те, что сидят, мгновенно встают, и начинается обычный приветственный галдеж. Болджер всех обходит и каждому по очереди жмет руку. Одного — небольшого и кругленького — Болджер узнает: это нобелевский лауреат по экономике. Все остальные — высокие и прямо-таки точеные. С такой внешностью и манерами они тянут как минимум на армейских генералов в штатском или уж на кандидатов в президенты. Кстати, один из них, сенатор, действительно пару лет назад выдвигался. Другой был раньше министром обороны. Еще тут присутствует Джек Друри, президент «Палома электроникс», — с ним Болджер пару раз встречался. Еще двоих он видит в первый раз.

— Ларри, присаживайтесь, — предлагает Рэй Салливан и подводит его к дивану. — Могу ли я предложить вам выпить?

— Мм…

Полжизни за двойной виски.

— Если можно, воды, — в итоге произносит он, — газированной. Спасибо.

Болджер усаживается на диван. Сенатор, бывший министр обороны и экономист тоже садятся, но на диван напротив.

— Что ж, Ларри, — начинает сенатор, — создается впечатление, что вы там, парни, у себя в Ирландии, можно сказать, переписали руководство по строительству успешных экономик.

— Да, — отвечает Болджер, — видимо, хоть что-то в этой жизни у нас все-таки получилось.

Говорит и сразу же корит себя за сказанное. Он же в Америке: тут принижать себя не принято. Нужно срочно исправляться.

— Видите ли, — он быстро находится, — мы удачно структурировали налог с корпораций. Теперь предприятия действительно задышали и начали развиваться. Так что, покуда нам удается сдерживать уравнительский натиск Брюсселя, особых препятствий для работы я не вижу.

Болджер в жизни не переживал из-за дел, требующих демонстрации его ораторских способностей. Но здесь все иначе. Здесь кажется, будто его интервьюируют для приема на работу.

— А, Брюссель, — роняет бывший министр обороны и добавляет с нескрываемым сарказмом: — Наши друзья из Еврокомиссии.

Слева от Болджера вырастает молодой человек, открывший им дверь. Со стаканом воды на серебряном подносе. Похоже, «Уотерфорд». Он берет стакан, поднимает его, как бы за джентльменов, сидящих напротив. Уже в процессе понимает, что жест глуповат, но не может удержаться.

Пьет.

— Видите ли, — продолжает он, — Брюссель по-прежнему не может определиться: он разрывается между французским «нет» и европейской конституцией, поэтому на ближайшие десять лет — это как минимум — налоговая конкуренция между странами Евросоюза обеспечена. Что, безусловно, на руку Ирландии, поскольку наш налоговый режим привлекателен именно для зарубежных инвестиций.

Экономист подхватывает тему; они ее мурыжат еще пару минут, а затем переходят к следующему вопросу. Где-то через полчаса звонит мобильный. Вскоре дверь открывается, и в комнату входит крепкий мужчина в темных очках. За ним еще один мужчина: он намного старше и двигается тихо-тихо.

Джеймс Воган.

Все встают.

За годы в политике, и особенно в кабинете министров, Болджер навидался личностей: высоких сановников, эпизодических глав государств, звезд шоу-бизнеса. И понимает: сейчас перед ним величина другого масштаба.

Он выходит вперед и протягивает руку:

— Сэр, для меня большая честь познакомиться с вами.

Вогану, должно быть, около восьмидесяти. Он маленький, сгорбленный, довольно щупленький. С невообразимо-голубыми, яркими и очень живыми глазами.

— Что ж, — произносит он и пожимает руку Болджера, — как поживает будущий премьер-министр Ирландии?

— Ну что вы, не…

Болджер одергивает себя. Он хотел было развенчать столь смелое предположение, но удержался. В итоге лишь кланяется в знак признательности и улыбается.

— Или как у вас там это называется, — вспоминает Воган, — что-то с ти… ти…

— Тишек.

— Точно. Переводится, по-моему, как «вождь», правильно?

— Да. Предводитель. Это…

— Вождь. Мне нравится, — говорит Воган и окидывает взглядом остальных. — Может, ввести в обиход? Что скажете, парни, как вам — «генеральный вождь»?

Все смеются.

— Хорошо, Фил, — обращается Воган к своему сопровождающему. — Думаю, мы сами как-нибудь.

Фил беззвучно кивает, удаляется. Воган подходит к дивану, но не садится.

— Рэй, — произносит он, — какой у нас план? Мы поедим?

— Да, — отвечает Рэй, отворачивается и щелкает пальцами.

Молодой человек проходит в дальний конец комнаты и отпирает двустворчатую дверь. Взорам открывается просторная столовая. У накрытого стола суетятся официанты: раскладывают приборы, звенят бокалами.

— Ларри, — говорит Воган и рукой подзывает Болджера, — пойдем, сядь рядом со мной.

Следующий час пролетает незаметно. Воган рассказывает, а Болджер слушает, причем с нескрываемым интересом: во-первых, истории отличные, во-вторых, рассказываются они исключительно для него. Воган вспоминает разное: свою работу в должности замминистра финансов при Кеннеди, свою нашумевшую стычку с Линдоном Джонсоном. Он рассказывает, как уже больше тридцати лет назад узнал из проверенного источника, что Марк Фелт сливает информацию. Особенно Болджеру импонирует история, как однажды в частной беседе с Аланом Гринспеном Воган употребил выражение «неуместные восторги» и как ровно через два дня после этой беседы председатель Федеральной резервной системы использовал означенное выражение в своей речи на официальном ужине. Чем вызвал скачок на мировых рынках.

Когда подают кофе, беседа входит в новое русло.

— А теперь, Ларри, расскажи, как дела в Ричмонд-доке. Я слышал, мы чуть ли не меняем облик города.

— Да, мистер Воган, именно так.

Слово «мы» не ускользнуло от Болджера. Хотя чему тут удивляться? «Оберон» владеет пятнадцатью процентами акций здания плюс компанией «Амкан», будущим якорным арендатором Ричмонд-Плазы. Так что они по праву считают себя главными фигурантами проекта.

— Если не считать обычной маеты с высотностью, все остальное протекает в общем гладко. По-моему, город готов.

— Еще бы! — говорит Воган. — Ни секунды не сомневаюсь. Городу нужны символы. И вообще: чего они так боятся высоты? Высота просто отражает… честолюбивые устремления. Это же в генах. Во всяком случае, в моих. — Он машет рукой. — Те, кто пришел до нас, покоряли дали. Все на запад, провозглашали они. А нам досталось освоение высот: рванем вверх и захватим побольше неба.

Болджер только кивает; он в таком восторге, что не замечает никого вокруг.

— Все тогда гнались за размером. В сущности, все обычно сводилось к масштабности проекта. Это было время вечных «возьми побольше того», «побольше этого»… и получалось, ну, скажем, восемь миль лифтовых шахт, три тысячи тонн мрамора, два с половиной миллиона футов силового кабеля, десять миллионов кирпичей…

Он продолжает рассказом, как в конце пятидесятых в должности вице-президента восточного отделения «Вулпер и Стоун» он лично руководил строительством нового головного офиса компании в центре Манхэттена. С этой байки он как-то переходит к настоящему и говорит, насколько стратегически важно для «Оберона» обеспечить себя первоклассной базой в Европе. Всего за пять минут он умудряется употребить слова: «плацдарм», «ворота» и «портал».

Где-то около половины третьего он неожиданно заявляет, что ему пора: он-де должен прилечь.

— Ларри, я очень рад знакомству, — говорит старик, — просто у меня там что-то в крови. Приходится подчиняться докторам.

— Ну что вы, разумеется, конечно.

Воган встает, тут же встают и остальные. Рэй Салливан что-то говорит юноше; тот моментально достает мобильный и звонит.

— Ларри, проводи меня, — говорит Воган Болджеру и берет его под руку.

— Мистер Воган, вы даже не представляете, какую честь оказали мне своим присутствием.

— Что ж, спасибо, Ларри. Приятно слышать такие слова. — Он немного надавливает на руку Болджера. — И позволь мне кое-что добавить.

— Я весь внимание.

— Никто никогда до конца не знает, что произойдет в политике, верно?

Болджер кивает.

— Мы живем во времена демократии.

— Это так.

— Все решения принимает народ.

— Хм…

— Насколько я знаю, все взоры в Ирландии сейчас обращены к тебе. Поэтому имей в виду, — здесь Воган приглушает голос почти до шепота, — мы будем все время рядом.

— Я очень признателен.

— И если понадобится наша помощь…

— Благодарю вас.

У двери Вогана ожидает крепыш Фил. Тут старик отцепляется от Болджера, поворачивается к нему лицом и протягивает руку.

— Ларри, — произносит он, — было приятно познакомиться.

Они обмениваются рукопожатиями.

— И помни, что я сказал.

— Никогда не забуду.

Воган разворачивается и уходит.

Через двадцать минут, которые проходят за очередной порцией рукопожатий и уже куда более настойчивых и личных заверений в полной поддержке, Болджер тоже прощается. Рэй Салливан провожает его до машины.

Водитель выруливает на Семьдесят вторую, поворачивает с нее налево и выезжает на Пятую авеню.

У Болджера до сих пор голова идет кругом; он пытается разобраться: что же с ним произошло?

А произошло всего-навсего собеседование. Он его прошел и получил мандат на руководство партией. Ведь его партия — верный кандидат на победу в следующих выборах. А «Оберон груп» нужна дружественная европейская площадка, потенциальная база для аэрокосмических, оборонных и биотехнических проектов.

Не нужно быть семи пядей во лбу.

Относительно своей роли в данном процессе он тоже иллюзий не питает. Как и относительно того, что в любой момент «Оберон» может мандатец отозвать.

И все же случившееся ему понравилось, причем понравилось настолько, что хочется добавки… продолжения неприкрытой лести, внимания и доступа к чему-то недоступному.

Он проводит рукой по сияющей черной коже сиденья. Это ему тоже нравится: нравится рассекать город в автомобиле с водителем, оставаясь невидимым за тонированными стеклами лимузина. Снаружи мелькают люди — некоторые оборачиваются, но сразу же остаются позади, поэтому рассмотреть их нереально. Здания, фасады, фронтоны — отсюда все так иллюзорно, схематично; город сжался до целлулоидно-галлюциногенного мелькания. А что же, интересно, ощущаешь, когда вокруг — полицейский эскорт? А если за тобой вереница правительственных автомобилей, а ты в машине с открытым верхом, едешь, машешь, вокруг ревут люди, моторы, и ты на линии огня… Уф! Об этом даже думать страшно. Сразу накатывает почти невыносимое физическое возбуждение от власти и чувства собственной значимости…

Машина тормозит у его гостиницы. Ожидая, пока водитель откроет дверцу, Болджер включает мобильный.

Он выходит из машины и смотрит влево — на темный, продуваемый ветрами каньон Пятьдесят седьмой стрит. И неожиданно впадает в уныние.

По пути в фойе Болджер изучает новости мобильника: оказывается, за время отсутствия в сети ему наприходило шесть голосовых сообщений и семь эсэмэсок. Такой трафик за каких-нибудь пару часов — это немножко чересчур, даже для него. Поэтому ему не обязательно видеть белую как мел, укоризненно покачивающую головой Полу, чтобы понять: что-то стряслось.

— Что? — спрашивает он.

Пола не может остановиться. Покачивает головой как заведенная:

— Кен Мерфи.

— Блин! — восклицает Болджер. — И что он?

— Стряпает историю для завтрашних выпусков.

— Обо мне?

— Да.

Болджер замирает.

А Пола не торопится с продолжением. То ли злится, то ли брезгует, то ли вообще устала — не разберешься.

— И?.. Что за история?

— История, — отвечает она, не глядя в глаза, — о некой любовной интрижке и… игорных долгах.

 

4

— Зая, как дела?

Джина оборачивается. Она поражена, но виду не подает — во всяком случае, старается. Она приехала пораньше и села за столик напротив бара, откуда отлично просматривается вход. Заказала бутылку «Короны» и стала ждать.

А Терри Стэк возьми да появись из-за спины. Вот так номер!

Она поднимает на него глаза и отвечает:

— Хорошо.

Интересно, неужели он здесь уже давно? Непохоже: перед тем как сесть, она тщательно осмотрела заведение. Следует ли это понимать так, что он здесь на особых правах и может входить через служебный вход?

А может, он теперь хозяин «Кеннеди»?

Стэк подваливает к ее столику и усаживается напротив. Кивая на бутылку пива, произносит:

— Пол-литра не нальешь?

На долю секунды Джине кажется, что он обращается к ней, но потом она замечает: над барной стойкой склонился очередной кенгурушечник. Оглядываться ее не тянет, но и так понятно: столик за ней, ранее пустовавший, сейчас наверняка занят.

Еще несколькими пацанами в кенгурухах?

Фирменный стиль его охранников.

— Спасибо, что согласились поговорить со мной, — произносит Джина.

Она решила вести себя со Стэком цивилизованно… и нейтрально, если такое возможно.

— Зая, всегда с удовольствием. Только умоляю, не выкай, ладно?

И тут же возникает первый этический вопрос: насколько цивилизованно или нейтрально прозвучит просьба не называть ее «заей»?

— Хозяин — барин, — продолжает она, а сама тем временем изучает этикетку «Короны».

— Я просто рад, что ты не забываешь обо мне, ведь…

— Это совсем не то, — прерывает она, — у меня к вам… к тебе несколько вопросов.

— Ну ладно, ладно. Не кипятись. Я все равно думал сам искать тебя.

— Зачем?

— Мы до этого еще доберемся.

Кенгурушечник возвращается с кружкой темного пива для Стэка и исчезает, предварительно взглянув на Джину. Стэк делает глоток и слизывает пену с верхней губы.

— Ну и… — произносит он. — Как все-таки делишки?

— Хорошо.

Она не собирается вдаваться в подробности. Какого черта Стэка волнует, как ее делишки!

— Я знал, что у Ноэлевой мамки есть парочка сестер, — продолжает Стэк, — но даже не догадывался, что…

Тут он останавливается, подыскивая нужные слова.

— Что?

— Что одна из них так молода и так… бесподобна.

Ну вот — приехали!

— Ну, теперь вот знаешь.

Она отпивает из бутылки. Он — из кружки.

— И чем ты занимаешься?

Джине хочется заорать. Она что — на свиданку пришла?

— Я занимаюсь программированием.

— Ух ты!

Пошло немного не так, как он задумывал, догадывается Джина. Что ему на такое ответить? Сказать: забавно, я пробавляюсь тем же самым, только немножко с другого боку — пиратство, знаешь ли.

— В какой области? — спрашивает он.

— Восстановление данных. Я обслуживаю разработчиков.

— Интересно.

— Ни фига. — Она склоняется к нему. — Послушай, Терри, я не намерена говорить с тобой ни о моей работе, ни о моей зашибической жизни — только о моем брате и о племяннике, договорились?

Цивилизованно, нейтрально. Ровненько.

Стэк улыбается. Сегодня он уже меньше смахивает на священника в штатском. На нем пиджак, рубашка, только галстука недостает. У него густые седеющие волосы, усталые карие глаза, недобрый изгиб губ.

— Хорошо, — откликается он, — договорились.

— Ладно, спасибо.

— Я сказал тебе, что не оставлю этого просто так? Я держу свое обещание. Я, скажем так, навел… справки.

Он останавливается, ждет эффекта.

Джина не выдерживает и спрашивает:

— И?..

— Ты как-то слишком торопишься, тебе не кажется?

— А ты разве нет? Ты же сам говорил: кто бы это ни сделал, он за это заплатит!

— Говорил, говорил. И он, конечно же, заплатит.

— Так в чем же дело?

Джина в шоке от избранной ею тактики. Может, за наглостью она прячет свой страх? Ведь, что говорить, после того, как она взяла у Катерины номер Стэка, но прежде, чем позвонить ему, она проштудировала в интернете несколько газетных архивов и обнаружила следующее. Помимо нарушения закона об авторском праве на миллионы евро в год, помимо торговли героином, экстази и марихуаной, помимо перевозки молоденьких девушек из Восточной Европы, группировка Стэка небезосновательно подозревается — и тут надо смотреть правде в глаза: Ноэль мог быть к этому причастен — в трех недавних и особо жестоких убийствах.

Из этих же источников она узнает, что время от времени Стэк вспоминает о своем электротехническом образовании и пользуется им не то чтобы по прямому назначению.

Почему же тогда? Почему она осмеливается вести себя с ним столь напористо и агрессивно, учитывая, что у нее за спиной лишь десять лет в обнимку с компьютером?

Стэк тоже от нее в легком шоке.

— Бог ты мой, да потерпи немного, я веду к этому, — говорит он. — Ладно. Начнем с того, что у нас разборки, конечно, случаются. Один говнюк может мочкануть другого, потому что у него на того зуб или потому что тот его девушке всадил, да мало ли почему. Но у меня все строго.

Она кивает.

— Мои парни собранны, ты чуешь?

Джине хочется сказать: чую, мол, чую, что дальше?

— Ни одному из них не пришло бы в голову приделать Ноэля. У них не было на это ни единой причины: ни явной, ни скрытой — никакой.

Джина переваривает услышанное:

— И что нам это дает?

— Ну, я уже говорил тебе, что кое с кем перетер… и услышал, мать твою, недетские версии. Слухи.

— Что за слухи?

— Да как тебе сказать! — Он делает глубокий вдох. — Причем я слышал это из разных источников. Говорят, что целью был твой брат, но вышла путаница…

— Что?!

— Ну, имена у них одинаковые и все такое прочее. Люди слишком торопились, в итоге…

Джина подается вперед.

— …Дали маху. Решили, раз цель — Ноэль Рафферти, уж конечно, это наш Ноэль, кто ж еще… По-любому сделал это профи, — продолжал Стэк, — тут не придерешься, действовавший по инструкции, а вот инструкцию…

— Погоди, постой… — Тут Джина принимается трясти головой, будто пытается вытряхнуть из нее все лишнее, мешающее думать. — Я не могу понять…

— Чего?

— Зачем кому-то понадобилось убивать моего брата?

Стэк замолкает и крякает:

— А вот это ты мне должна сказать, голуба. Откуда мне, блин, знать?

— А мне? С чего ты взял, что мне это известно?

— Он же твой брат был, не мой.

— Да, но…

Джина в полном замешательстве. Она целую неделю билась как рыба об лед, доказывая всем и вся, что история не закончена. И вот теперь, когда ее догадкам находится правдоподобное объяснение, она не готова его принять. Ведь ее рассуждения о том, что две смерти связаны и не случайны, носили весьма расплывчатый и неконкретный характер.

А здесь все четко и очень конкретно.

— Но… — Джине даже сказать нечего, — он же погиб в результате аварии? Это же была авария?

— Не знаю, — отвечает Стэк. — Может, и авария.

— Что значит «может»? Что ты такое говоришь?

— Да ничего я не говорю. Просто, если моя информация верна, тогда это совсем другой коленкор.

— Какой еще… так это была не авария?

— Не знаю. Может, и авария, но не факт.

— Но как? Он же и в самом деле был пьян: вскрытие не обманешь. Машина потеряла управление и съехала с шоссе. Все доказательства налицо.

— Джина, зая моя, аварию ведь можно подстроить. Человека можно подержать и влить ему в глотку побольше «Пауэрса», потом чутка повозиться с тормозами, и на тебе — зашибись… Да мало ли что можно придумать.

— Не может быть!

— Послушай, если они хотели прикончить брата, но в первый раз обосрались, немудрено, что им пришлось еще раз потрудиться.

— Только уже другим способом.

— Да. Типа того. Чувствую, ребята чутка понервничали. — Он отпивает из кружки. — Но теперь, конечно, уже ничего не докажешь. Его больше нет, он в земле сырой, а этих горе-судмедэкспертов тоже теперь ищи-свищи. Хотя, если честно, им все равно никто бы не поверил.

— Какой кошмар!

Она поникает головой.

— Послушай, Джина, — говорит Стэк. — Это всего лишь домыслы. Мы еще не нашли исполнителя. Занялась бы ты пока полезным делом: разузнала бы, у кого был зуб на твоего братца.

Она поднимает голову:

— Да ведь он… он был простым инженером.

— Вот тебе, бабушка, и хрен с маслом. Ты думаешь, эти сучары-профессионалы чем-то лучше остальных? — Он делает паузу. — Думай. Он давал кому-нибудь деньги в долг? Одалживал сам у кого-нибудь?

Джина только мотает головой:

— Откуда мне знать?

— Поверь моему опыту, — произносит Стэк и поднимает кружку, — в девяноста процентах из ста все всегда сводится к деньгам.

Джина беспомощно оглядывается по сторонам.

В заведении почти никого: за стойкой — парочка завсегдатаев; в дальнем углу — компания женщин бальзаковского возраста.

Ну да, еще ведь рано.

Джина в «Кеннеди» уже второй раз за эту неделю; ее обуревают смешанные чувства. Теперь это пристойный пригородный паб, весь в коврах и дереве, укомплектованный минимум четырьмя плазменными экранами и меню на черной доске с респектабельными позициями типа чаудера из морепродуктов и горячих панини. А вот раньше, во времена ее детства и отрочества, «Кеннеди» выглядел совсем по-другому. В то время здесь был настоящий притон.

С «Гиннесом» и «Харпом», с «Вудбайнами» и «Кинг-криспами».

Заблеванный, заплеванный, зассанный.

Ее отец выпивал именно здесь.

Джина вспоминает, как приходила сюда ребенком: ее засылали, чтобы забрать его или передать весточку.

А мама пила дома.

— А если не к деньгам, — продолжает Стэк, — то к сексу.

Джина наблюдает за ним. В его глазах вспыхивает хитренький огонек.

— Ноэль был счастлив в браке, — отрезает она и сразу же понимает: Стэк над этим только посмеется.

— Эти как раз самые лютые, — отзывается он, — ух сколько я их навидался! Бесконечно треплются об одном и том же.

Джине не хочется развивать эту тему. Она соображает, как бы понейтральнее ответить. Но тут, на ее счастье, у Стэка звонит телефон.

Собеседник корчит рожу, достает мобильный, подносит к уху:

— Да.

Джина отворачивается: смотрит на бар. Она по-прежнему в смятении; ей даже нехорошо. Она переводит взгляд обратно — на стол.

— Когда он спрашивал? — внятно шепчет Стэк. — Сегодня утром?

До настоящего момента Джина считала смерть брата этаким побочным эффектом, нелепым и, скорее всего, незапланированным следствием убийства племянника.

Она опять поднимает голову. Стэк барабанит пальцами по кружке. Брови нахмурены. Он весь внимание.

Чтобы не смотреть на него, Джина смотрит по сторонам.

На трех экранах показывают снукер. На четвертом, подвешенном в нише у входа, — шестичасовые новости. Звук выключен, но это не страшно. Через несколько секунд они переключаются из студии на репортаж. Корреспондент говорит прямо в камеру, через дорогу от него большой отель; картинка сильно смахивает на Манхэттен. Джина не слышит голоса, но по выражению лица говорящего понимает: речь идет о чем-то важном. Следующий кадр: мужчина в костюме входит в офис, садится за стол, берет ручку, готовится подписать документ. Это уже рекламный ролик, настолько деревянный и неестественный, что не выдерживает никакой критики. Так телевизионщики обычно представляют министров правительства.

В данном случае — Ларри Болджера.

Хм… Странно: не то, что его показывают в новостях — это с Болджером случается нередко, — а то, что она разговаривала с ним буквально пару дней назад.

— Вот мудила!

Джина в изумлении оглядывается и смотрит на Стэка.

— Я ему вчера все доступно объяснил, — продолжает Стэк в телефонную трубку, — он знает тему от начала и до конца. Мудня шелудивая. Так, не отпускай его. Делай что хочешь. Я буду через десять минут.

Он захлопывает телефон и убирает его.

Не слышь Джина этого разговора, ей бы спалось спокойнее.

— Мне нужно идти, — говорит Стэк. — Извини.

— Мм… ничего. Спасибо, что поделился информацией.

— Не за что.

Джина достает из кошелька «льюшезовскую» визитку и протягивает Стэку:

— Можно попросить тебя, если ты что-нибудь еще узнаешь, дать мне знать? На карточке мой мобильный.

— Заметано. Ага. Конечно.

Выбравшись из-за стола, Стэк тоже достает визитку и кладет на стол. На карточке написано: «Терри Стэк, электромонтажные работы».

— А это, — произносит он, — на случай, если и я тебе когда-нибудь понадоблюсь.

Она кивает, но молчит.

— В любое время дня и ночи, — добавляет он. — Наша лавка открыта двадцать четыре часа в сутки. — Он подмигивает Джине. — Также выезжаем на аварийные вызовы.

Она опять кивает:

— Хорошо, как скажешь, спасибо.

Потом берет визитку и кладет в кошелек.

Стэк поднимает кружку и приканчивает пиво.

— Ладно, зая, — резюмирует он, ставя кружку на место, — не парься.

Он выходит. По пути кивает бармену. Кенгурушечники следуют за ним.

Джину колотит. Она тоже собирается уйти, но решает пару минут погодить.

Делает глоток «Короны».

Трет глаза и пытается сообразить: может, ей пойти по второму кругу — поговорить со всеми заново? С кого тогда начать?

Через некоторое время она убирает кошелек и встает. По пути к выходу опять поднимает глаза к телевизору.

Там все еще новости. Немецкий канцлер со сцены отвечает на вопросы журналистов.

Джина собирается с духом, толкает дверь и выходит в холодный вечер.

 

5

Марк, как никогда, близок к тому, чтобы заказать себе выпить.

Чтобы хоть немножко полегчало.

В «Роско» сегодня довольно оживленно — но только не за их столом. За их столом царит, мягко говоря, слегка натянутая атмосфера.

Марк ковыряется в рукколе. Строительный подрядчик, некрупный мускулистый шестидесятилетний коркианец возит по тарелке кусок спаржи и ведет бессвязное повествование о лондонской молодости. Толстый бухгалтер увлечен фишкейками под соусом из голубого сыра.

В центре стола — бутылка «Сан-Пеллегрино»: Марку остается только пялиться на этикетку.

Какой наивняк — а ведь ему уже за тридцать!

Только на третьей встрече до него дошло, слава тебе господи, что вся хитросплетенность этих переговоров объяснялась единственно желанием второй стороны: они хотят откат за подписание контракта. Ничего конкретного строитель не сказал, но то, что с собой на встречу он прихватил бухгалтера, отчетливо указывает на его желание перевести отношения на следующий уровень.

Коркианец, вероятно, все это время полагает, что Марк ломается. Ему и в голову не приходит, что он имеет дело с идиотом. И только когда вдруг в подобающе двусмысленном контексте всплывает цифра в двадцать тысяч евро, до Марка наконец доходит. Это же очевидно! Остолоп! Как он сразу не догадался?!

А они еще даже не приступили к горячему.

Поэтому чему тут удивляться? Марк бы сейчас бабушку продал за стакан джина — без тоника. Но эти двое не пьют, вот и ему приходится держаться.

Ввиду отсутствия других радостей он концентрируется на салате, толстый бухгалтер — на остатках сырного соуса, а строитель знай себе рассказывает. Правда, вскоре выясняется, что как рассказчик он раб мелких деталей. При попытке установить с точностью до недели, когда именно в 1969 году произошло некое событие, не имеющее отношения к основной линии повествования, он застопоривается.

Марк возвращается к изучению этикетки.

Он не знает, как трактуют собеседники его реакции, но понимает, что им непросто. Учитывая, что контракт ему нужен позарез и что деньги он платить не хочет, надо бы ему вести себя пособраннее.

Легко сказать. Последнее время он постоянно где-то витает.

Марк отрывается от бутылки.

Рассказ строителя, видимо, близится к завершению. Подходит официант и начинает убирать тарелки.

— Марк, вы в порядке? — спрашивает бухгалтер. — Вы сегодня какой-то притихший.

— Нет-нет… все хорошо.

Наступает неловкая пауза. Бухгалтер чувствует, что Марк не рвется обсуждать единственно насущный предмет. Поэтому он откашливается и предлагает другую тему:

— Вы слышали новости про Ларри Болджера?

Марк настораживается.

Строитель присвистывает и говорит:

— Да, черт возьми! Теперь всю неделю бедолагу Ларри будут дрючить как Сидорову козу.

Марк краем уха что-то слышал, но не запомнил.

— Уже пошли требования об отставке, но я не думаю, что он так сразу сдастся. А вы как считаете?

— Конечно нет, — отвечает строитель, — тем более что утечка прошла из его же партии.

— Да ладно!

— А как вы хотели? — Он ждет, пока официант отойдет от стола, затем продолжает: — Готов об заклад биться: под него кто-то в верхнем эшелоне копает. Видимо, этот кто-то не хочет видеть Ларри во главе партии.

Первая реакция Марка — промолчать. Но он все-таки спрашивает:

— Что стряслось? Я как-то пропустил.

— Сегодня в утреннем выпуске «Индепендент», — рассказывает строитель, — Кен Мерфи заявил, что Ларри Болджер задолжал букмекеру десять тонн. Да и черт бы с ним, это бы ему сошло с рук, но выяснилось, что он еще и с букмекерской женушкой путался.

— Скользкий тип, — комментирует бухгалтер, — всегда таким был.

— Да уж, промахов он в свое время наделал немало.

Пульс Марка учащается.

— Каких промахов?

— Да всяких. Садился в лужу, любил промочить горло — ну и прочие политические оплошности, по мелочи… Хотя, конечно, все дело в том, как он начинал. Вот откуда ветер дует, если вы понимаете, о чем я.

— Нет, — произносит Марк и качает головой, — я не понимаю.

Строитель цокает языком.

— Что ж… — протягивает он. — Вы оба, естественно, не можете этого помнить. Когда Ларри избрали в первый раз, ходили кое-какие… слухи.

Он останавливается, озирается, будто проверяет, не подслушивает ли их кто. Потом переводит взгляд на Марка и только тут, видимо, соображает, что они не настолько хорошо знакомы.

Но Марк не намерен спускать это на тормозах. Он склоняется вперед и спрашивает:

— Какие слухи?

Строитель медлит; его напрягает чрезмерная заинтересованность Марка.

— Послушайте, если честно, — отвечает он, — мне и рассказать-то особо нечего. Это были так, разговоры, да и вообще…

— По-моему, Болджер вступил в борьбу за место, — подхватывает бухгалтер, — после смерти брата, верно?

— Да, верно, — говорит строитель. — Все так и было.

— А как это случилось? Как погиб его брат?

— Тут в целом ничего сверхъестественного… брат погиб в аварии.

Марк неожиданно вспыхивает. Он думал, что справится, но, видимо, ошибся.

Строитель громко выдыхает:

— Кошмарная история… погибли трое или четверо. — Он встряхивает головой. — Ужас.

Бухгалтер требует продолжения банкета, качает головой:

— И?..

— Разумеется, в то время люди задавались вопросами о причинах катастрофы. Что-то там не стыковалось. Но старая гвардия вместе с персонажами типа Роми Малкаи быстренько замяли происшествие. А может, и заминать было нечего. Не знаю. Я как-то обсуждал это с Пэдди Нортоном; он сказал, что все это бредятина.

Не стыковалось?

Это словосочетание заставило Марка содрогнуться.

— Что не стыковалось? — шепчет он.

Строитель поворачивается к нему. Видно, что он не хочет продолжать.

А Марк между тем напирает:

— Я спросил… что не стыковалось?

— Послушайте, — урезонивает его строитель, — забудьте все, что я сказал: у нас в стране клевета преследуется по закону, я не…

Марк смачно опускает кулак на стол:

— Что не стыковалось?

Строитель в ужасе.

— Все, угомонитесь, — говорит бухгалтер, — успокойтесь.

Марк и строитель долго и молча смотрят друг на друга.

Марку в этот момент хочется лишь одного — протянуть руку и схватить бесцеремонного коркианского ублюдка за горло.

Вместо этого он встает и выходит из ресторана.

 

6

К следующему утру история накрывает страну, как ядерный гриб. Она на первых полосах серьезных изданий и таблоидов, во всех утренних эфирах. В ней есть все, что нужно: азартные игры, секс и, как сказано в одной передовице, «капелька политики для остроты», — поэтому она вызывает у публики бешеный интерес. Хотя мнения разделились. Некоторые полагают, будто Ларри Болджер именно то, что нужно стране: яркий персонаж со своими недостатками, такой же, как ты и я; другие обзывают его дегенератом и считают, что его нужно гнать из кабинета поганой метлой. Эксперты и прочие спекулянты всех мастей норовят высказаться и бесконечно высказываются: в колонках комментариев, за круглыми столами, в интерактивных радиошоу.

В высших сферах дело обстоит следующим образом: коллеги Болджера из правительства занимают поддерживающую позицию. Линия защиты, еще только вырисовывающаяся, строится на том, что министр не совершил ничего противоправного. Они напирают на разницу между понятиями «неоплаченный долг» и «просроченный долг». Кроме того, ирландцам объявляют, что как нация они повзрослели и теперь им не подобает, словно малым детям, говорить о внебрачных связях, — это может прозвучать непристойно и даже похотливо.

Но поскольку Болджер все еще в Штатах, а люди с всевозрастающим нетерпением ждут хоть какого-нибудь официального заявления, система начинает сбоить. Отвечая на вопрос «Доброе утро, Ирландия», что он думает обо всем этом, министр здравоохранения демонстрирует подчеркнутую неоднозначность. Когда в программе Пэта Кенни «Сегодня» рядовой заднескамеечник впервые произносит вслух, что Болджер метит в лидеры партии, в Лейнстер-Хаусе молниеносно скрещиваются заточенные ножи. В программе «Новости в час дня» лидеры оппозиции требуют отставки министра, а на радиошоу «Лайвлайн» народ в лице сторонников и хулителей орет друг на друга почем зря в прямом эфире.

Это происходит в два часа дня в Дублине.

А в Бостоне, где Болджер в этот момент завтракает с бизнес-элитой в «Особой комнате» конференц-центра Джона Хенкока, еще только девять утра. Поэтому новости с полей только-только начинают просачиваться.

Болджеру удалось на время заморочить журналистам голову: он представил им сырое, второпях сконструированное отрицание всего, не отрицающее ничего, и на дальнейшие вопросы отвечать отказался. За три тысячи миль от дома ему сложно оценить масштаб проблемы. Он общается с бизнес-элитой за яичницей с беконом и чувствует себя достаточно комфортно. Зато Поле нехорошо: она сидит с ноутбуком в холле, слушает в Сети дебаты на «Лайвлайне», и с каждым новым выступлением ей становится все хуже.

После завтрака она вводит Болджера в курс дела, рекомендует ему либо выступить с новым заявлением, либо дать несколько интервью. Они штудируют ирландские газеты в поисках правильной позиции. Обсуждают, не прервать ли американский визит и не вернуться ли домой.

Чуть позже, запершись в кабинке гостиничного туалета, он обхватывает голову руками. Невообразимо. Конечно, все обвинения справедливы, но они относятся к периоду, который, как ему казалось, сгинул безвозвратно. Туда ему и дорога. Болджер даже представить себе не мог, что когда-нибудь вернется туда, — уж точно не при таких обстоятельствах.

Он понимает, почему выбран именно этот момент; догадывается, откуда пришла утечка: свои, кто-то из партии. Не это его заботит. Настоящие вопросы: хватит ли ему наглости все отрицать; хватит ли сил остановить разрушение и хватит ли ума от всего отгородиться или, наоборот, заставить ситуацию работать на себя?

Он устало поднимает голову и утыкается взглядом в лакированную дверь кабинки. В этот момент звонит мобильный. Он вынимает трубку из кармана, смотрит на экран.

Тяжело вздыхает.

Пэдди Нортон.

Болджер ждет, пока телефон отзвонится и переключится на автоответчик.

— …В общем… мм… в ближайшие несколько часов я буду отъезжать и приезжать. Но если что, звони мне на мобильный. Хорошо? Ладно… Бог ты мой, что за напасть! Позже поговорим.

Нортон дает отбой и бросает мобильный на стол.

Откидывается на спинку кресла, смотрит на часы. Рэй Салливан еще не звонил, но позвонит, можно не сомневаться. Между назначением Болджера на пост премьер-министра и арендой сорока этажей их здания «Амканом» нет прямой зависимости, но первое обстоятельство является приятным штрихом. Как… фоновая музыка. И если планы Болджера потерпят неудачу — ух! Придется долго объясняться.

Последнее время Нортон только и занимается тем, что тушит пожары. Он уже порядком утомился.

Ага, как раз и вспомнил.

Он протягивает руку, берет мобильный. Находит номер, ждет.

— М-да?

— Фитц, это Пэдди.

— Как жизнь?

— Нормально. Есть что-нибудь новенькое?

— Так-с… ты не против, я тебя ненадолго поставлю на ожидание, посмотрю тут в записях, проверю, что у меня для тебя приготовлено.

— Валяй.

Нортон легонько присвистывает.

Посмотрит в записях.

Да уж! Теперь Фитц хоть куда — стал прямо частным консультантом по безопасности. Однако, зная его суровое милитаристское прошлое, можно с уверенностью сказать: этот мужик воспитывался ни хрена не по записям.

Нортон смотрит в окно.

Из этого здания Ричмонд-Плаза видна только с шестого этажа, а его офис на третьем. Данное обстоятельство бесит Нортона. Он пытается выселить адвокатскую компанию, арендующую шестой этаж, но пока безрезультатно.

— Пэдди…

Правда, через несколько месяцев он сам уже переедет в Ричмонд-Плазу. Так что беситься осталось недолго.

— Да.

— Значит, так. Вчера вечером она на двадцать минут встречалась с Терри Стэком. Все остальное время она либо на работе, в офисе на Харкорт-стрит, либо на квартире, в новом доме на набережной. Вот и все. Ходит туда-сюда. Никто у нее не бывает. Машины у нее нет. Еду покупает в «Маркс энд Спенсер»… Что читает? Да, по-моему, журналы «What Hi-Fi», «What Camera» или «What еще какая-то хрень» — про компьютеры и соковыжималки, типа того. — Он кашляет. — Пытаюсь пробраться в ее электронную почту и прочие замуты, работаю, но это не так быстро.

— А что с мобильным?

— Дай еще пару деньков. Я ожидаю доставки. Везут новый сканер — он должен справиться с задачей.

— Хорошо. — Нортон задумывается. — Что у нее, кстати, за работа?

— Они занимаются софтом. Маленькая компания, недавно учрежденная. Я так понял, дела у них идут не блестяще.

— В каком смысле?

— В финансовом: они едва сводят концы с концами. На рынке слишком много конкуренции. Во всяком случае, мне так сказали.

— Ясно. А Терри Стэк, он что?

— О, даже не парься. Это такой идиот и сукин сын, каких еще поискать.

Нортон молчит.

— Правда идиот, ты уж мне поверь.

— О’кей, о’кей, ладно. — Он опять задумывается. — А как поживает еще один наш друг?

За Дермотом Флинном Фитц тоже присматривает.

— Ведет себя как зайчик. За него я бы не волновался.

— Хорошо. Ладно.

Нортон уставился в пол. Он не понимает: что — убедили его рассказы Фитца, успокоили? Да? Нет? Может быть? Он все еще в шоке от истории с Ларри Болджером.

Он вешает трубку и снова швыряет телефон на стол.

Несчастных десять штук. Почему Ларри не попросил у него?

Черт!

Тем более что ему было бы не впервой. Долги для него — норма жизни. Он всегда был таким — с момента избрания. Но приходится работать с тем, что есть, а в те дни у Пэдди не было никого, кроме Ларри.

Фрэнк оказался совершенно бесполезным, поэтому полезным стал Ларри.

Нортон звонит секретарше и просит ее приготовить двойной эспрессо. Через пару минут у него встреча с директорами британской инвестиционной компании, строящей совместно с «Винтерлендом» сеть фитнес-клубов. Им нужно пройтись по некоторым цифрам.

Но для начала ему нужен кофеин.

Потому что спит он в последнее время неважно.

В пятницу-субботу страсти вокруг Болджера стихают. Однако никому из участников процесса от этого не легче или, если они по другую сторону баррикад, не тяжелее. Все понимают: следующий ход — за воскресными газетами. От них зависит, вырастут ли у скандала ноги, или он так и помрет молодым.

В итоге ни одна из воскресных газет не делает контрольного выстрела: стреляют часто, но слабо. У каждого издания собственный взгляд, у каждого заголовка собственный тон: где-то ханжеский, где-то аналитический, а где-то и вовсе непристойный.

Например, Джина, которая при обычных обстоятельствах купила бы только одну газету, покупает три. Она не уверена, что сможет все это прочесть, но кипа печатной продукции под мышкой почему-то успокаивает и даже непонятно греет.

Она сегодня вышла пораньше.

На улице ясно, ветрено, холодно; с залива налетают бодрящие порывы ветра, но Джине это в самый раз. Ей не подходит тепло, серо, облачно; ей нужно свежо, ясно, забористо. Уже две недели, как сердце ее раскурочено. И кажется, пока оно не остановится, боль не утихнет.

Но она не позволит боли захлестнуть себя.

Она отходит от дома примерно на сто ярдов, останавливается и смотрит вдаль — туда, куда течет река, туда, где возвышается Ричмонд-Плаза.

Пэдди Нортон был абсолютно уверен, что Ноэль умер в результате аварии, происшедшей по причине стресса и переизбытка алкоголя в крови. Такова официальная версия, и она довольно убедительна. Она логична, разумна и, что самое главное, подтверждена вещественными доказательствами. Джина чуть было сама не приняла ее.

Пока не поговорила с Терри Стэком.

Она разворачивается и идет обратно к дому.

С тех пор ее преследует картинка, так, походя, предложенная Стэком: некто силой вливает виски в глотку Ноэля.

Сама идея ужасает, но, с другой стороны, чем еще можно объяснить такое количество алкоголя в его крови? Ведь Ноэль особо не пил. Иногда кружку пива, за обедом вино, и все.

Вернувшись домой, Джина бросает газеты на диван, идет на кухню, ставит кофе.

Сортирует грязное белье и запускает стиралку.

Когда она в конце концов добирается до газет, то сначала почему-то пропускает все касающееся Ларри Болджера. Она слишком устала и не настроена должным образом. Вместо этого она углубляется в обзоры книг, просматривает цветные приложения, находит рецепт приготовления мусаки, обстоятельно изучает международное положение.

Но потом сдается.

Первая статья называет Болджера мастером необдуманных поступков и приводит целый ряд ситуаций, в которых министр проявил себя, мягко выражаясь, с весьма сомнительной стороны. Классикой жанра является, по мнению авторов статьи, случай, когда герой, в то время еще младший министр в Министерстве транспорта, ответственный за инициативы по повышению безопасности на дорогах, давал интервью в прямом эфире с мобильного телефона: всем по радио было слышно, что он ведет машину.

Далее она знакомится с подробным рассказом о том, как некая женщина по имени Аврил Бирн за счет налогоплательщиков сопровождала Болджера на всевозможных заграничных тусовках, или, как их иначе называют, «ознакомительных поездках», и как парочка постоянно останавливалась в роскошных люксах. Как-то раз Болджер воспользовался министерской картой, чтобы оплатить счет в дорогущем сингапурском ресторане на сумму 2400 фунтов стерлингов. Авторы статьи также утверждают, что Болджер воспользовался партийными средствами для оплаты дорогостоящей зубоврачебной процедуры миссис Бирн.

В это же время министр, похоже, серьезно задолжал букмекерской конторе, владельцем которой являлся живущий отдельно муж миссис Бирн. Долг, кстати, до сих пор не выплачен.

Другая газета проводит анализ политической карьеры Болджера: сколько голосов он собирал в разные годы, какие программы поддерживал, какую роль играл при возвышении тех или иных политиков. Здесь также объясняется, как он вообще попал в нижнюю палату парламента. Оказывается (Джина об этом не знала), он решил — или его уговорили — заняться политикой только после того, как его брат Фрэнк, действующий член парламента, погиб в аварии.

Джина опускает газету на колени и несколько секунд смотрит в никуда.

Люди гибнут на дорогах каждый день.

Потом она берет «Санди уорлд» и листает, пока не находит двухполосный разворот, на который до этого взглянула лишь мельком. Внизу левой страницы размещена маленькая черно-белая фотография раскуроченного «мерседеса». Подпись под фотографией гласит: «Фрэнк Болджер в автомобильном побоище».

Она внимательно прочитывает статью: про те события написано совсем немного.

«…Случилось в пригороде Дублина… две машины… четыре человека погибли…»

Джина замирает.

«…Включая маленькую девочку».

Некоторое время она изучает фотографию.

Потом откладывает газету. Смотрит в окно. День все-таки посерел, но остался ветреным. По небу проплывают облака.

Она представляет, как кроссовер Ноэля сходит с дороги, кренится, падает… удар. Как Ноэль лежит расплющенный, раздавленный среди газов и гари. Везде масло, кровь, жженая резина. Она представляет, как он лежит уже наполовину без сознания, стонет, умирает.

О чем он думал в последние мгновения?

Ее глаза наполняются слезами. Она заваливается на бок, прямо на кипу газет, и начинает рыдать.

Через несколько минут слезы отпускают. Джина вытирает глаза рукавом. Сворачивается клубочком. Чувствует сонливость. Засыпает.

Просыпается она где-то через час, в самый разгар путаного сна, в полнейшем изумлении.

Звонит телефон.

Джина трет глаза.

Встает с дивана. Телефон на столе в углу комнаты, рядом с компьютером. Она подходит к нему, снимает трубку. Придвигает стул, садится.

— Алло? — звучит недовольно.

— Здравствуйте, Джина, это Джеки Мерриган.

Джина хмурится. Соображает. Никакого Джеки Мерригана она знать не знает.

Но через секунду до нее доходит.

Это же старый друг Ноэля: она с ним познакомилась на отпевании. Старший инспектор.

— Да-да, здравствуйте. Как поживаете?

— У меня все в порядке. Спасибо. Я просто звоню проверить, как у вас дела. Надеюсь, вы не против.

— Нет-нет, ну что вы! Спасибо.

— Я сегодня думал о Ноэле. Я… хотел сказать, что он очень вас любил. Он часто говорил о вас. — Он останавливается. — У меня никак в голове не укладывается.

— Да, в это тяжело поверить.

Джина вспоминает Мерригана: высокий, сутулый, волосы седые, очень благородное лицо. Он кажется довольно мягким — совсем не совпадает с расхожим образом старшего инспектора.

— Как ваши сестры? — спрашивает он.

— Они нормально, — отвечает Джина. — За исключением Катерины, естественно.

— Да, было бы странно.

Они болтают о Катерине, о Ноэле. А Джине между тем не терпится задать Мерригану парочку вопросов. Только что-то ее удерживает. Не хочется снова почувствовать жалость к себе. Не хочется в очередной раз услышать, что нечего и голову ломать, мол, как ни грустно, произошло трагическое стечение обстоятельств.

— Как вам эта история с Ларри Болджером? — произносит она, когда все остальные темы исчерпаны. — Газеты только об этом и пишут.

— Да, — отзывается Мерриган. — На этот раз он серьезно вляпался. Непонятно, удастся ли отвертеться.

— Да уж, — продолжает Джина. Она пялится на свое отражение в экране. — Я, кстати, не знала, что его брат погиб в аварии. А вы?

— Ох, лучше бы не знал! Кошмарная история. Я тогда еще служил в Суордсе патрульным.

— Да что вы!

— Да.

Она колеблется, потом спрашивает:

— Как это произошло?

Он вздыхает:

— Как же это произошло? По-моему, все случилось на тихом участке дороги. Было не поздно, часов восемь или девять вечера. Две машины пытались разъехаться… в итоге одна въехала в стену, а другая в дерево. Погибли четверо. Жуть.

Джина кивает и покусывает губы.

— Как бы там ни было, — продолжает Мерриган, — через пару месяцев после аварии Ларри Болджер победил на дополнительных выборах, а все остальное, как говорится, быльем поросло. Но одно я знаю точно, — и он смеется, — Фрэнк Болджер отличался от брата, как я от носорога.

В этом месте Джина настораживается:

— Что вы имеете в виду?

— Да как вам сказать… он был немного идеалистом, что ли. Вечно доводил народ до белого каления. У него на все имелось собственное мнение. Фрэнк никогда не шел на компромисс, никогда не руководствовался прагматикой. Вряд ли он протянул бы столько, сколько Ларри.

— Он и не протянул, — замечает Джина. — Разве не так?

— Да, пожалуй, что так.

Оба замолкают.

— Кстати, — оживает Джина, — возвращаясь к аварии. Установили, по чьей вине это произошло?

— А вот тут мы подходим к самому интересному, — отвечает Мерриган. — В свое время это активно дискутировалось.

— Дискутировалось?

— Да, существовали противоречивые… взгляды, можно так сказать, на причины катастрофы. Началось все с официальной версии: она гласила, что водитель второй машины был вдребезги пьян, — обычная фигня. — Он останавливается. — Но потом появились заявления, что парень перед этим ничего не пил: он, оказывается, был трезвенником. А раз так, значит, пил Болджер. В итоге все плавно переросло в кампанию по защите его честного имени.

— И что потом?

— Потом все рассосалось. Как обычно.

— Ничего себе!

— Естественно, эта информация в газетах не печаталась и, как теперь говорят, не была достоянием общественности. Все это существовало на уровне слухов и домыслов. Но вы же знаете, как у нас быстро вести разносятся.

— Да.

— Даже, я помню, высказывалось предположение, что определенным лицам было выгодно убрать с дороги Фрэнка Болджера.

От этого сообщения Джина цепенеет. Она ждет, что Мерриган продолжит, разовьет тему, пойдет дальше и соединит разорванную цепочку.

Она уже готова сделать это за него.

— Но видите ли, — продолжает он после паузы, — каждый раз, когда жертвой аварии становится общественный деятель, мы слышим эту несусветную чушь. Их просто хлебом не корми — дай пофантазировать.

— Хм.

Теперь Джина пялится в пол.

— Сейчас, если я не ошибаюсь, — саркастически замечает Мерриган, — это зовется теорией заговора.

— Да.

— Но к большому сожалению…

— Я знаю, — произносит Джина после заминки. — Знаю. Люди гибнут на дорогах каждый день.

— Но это действительно так, Джина, взять хотя бы…

Он замолкает. Джина может руку дать на отсечение: он только что прокрутил в голове историю с Ноэлем и почувствовал неожиданную неловкость.

— Бог с ними, — произносит Джина, пытаясь заполнить неуютную паузу, — с причинами аварии: от этого не легче. Погибли Болджер, второй водитель, его жена… — Здесь она останавливается и закрывает глаза. — И их маленькая дочка…

— Да, все так, — подхватывает Мерриган. — Кошмарная история. Настоящая трагедия.

Некоторое время оба молчат. По набережной с грохотом проезжает фура. Где-то в отдалении воет сигнализация.

— Там еще, — снова вступает Мерриган, — мальчик остался.

Джина открывает глаза:

— Что?

— Да, — продолжает Мерриган, — мальчик. Во второй машине было четыре человека: отец, мать и двое детей. Девочка умерла, но мальчик выжил. И отделался лишь парочкой царапин. То, что он уцелел, иначе как чудом нельзя назвать. Потому что, по всем подсчетам, и сторона, и угол по отношению к точке удара были смертельными.

— О господи!

— А он как-то встал и пошел. Об этом потом вообще почти не говорили. Опять же, сегодняшние таблоиды сделали бы из этой истории бомбу, но в те годы люди вели себя все-таки поприличнее. Ведь малышу в то время было… ну сколько… пять-шесть лет.

Джина садится:

— И что с ним стало?

— Насколько я помню, его усыновила какая-то семья.

Они опять замолкают. Джина только головой качает: с ума сойти!

В итоге она протягивает руку и берет карандаш.

— Джеки, — произносит Джина: карандаш уже повис над листком бумаги, — я ни в коем случае не рассчитываю на удачу, но вдруг вы помните имя маленького мальчика?

— Представьте себе, помню, — отвечает он. — Прекрасно помню. Его звали Марк Гриффин.

 

7

— В Австралию?

— Да.

— Да ну тебя!

— Почему нет?

— Дермот, Австралия для молодежи. Они там выпивают, занимаются серфингом, тусуются, ну, всякое такое.

Клер держит бокал с вином и внимательно смотрит на мужа.

Он видит: она старается, но не может принять этой версии всерьез.

— Девочкам там ужасно понравится, — предполагает он.

— Что? Пиво и серфинг?

— Нет, а…

— Дермот, зачем? Мне казалось…

— Хорошо, давай не в Австралию, давай в другое место — в Штаты, в Канаду.

Он оглядывается. В воскресенье вечером здесь не очень людно. К тому же расстояния между столами такие, что пришлось бы сильно напрячь голосовые связки, чтобы тебя подслушали. Он впервые в ресторане такого уровня.

Но ему нравится. Его сейчас устраивает уединенность.

— Я не понимаю, откуда ноги растут, — продолжает Клер. — Мне казалось, твоя работа…

— У Би-эм-си офисы по всему миру.

— Ну и что с того?

Этот разговор начинает потихоньку ее бесить.

— Почему нет? — спрашивает он, набирая полный рот ризотто.

Он надеется, что все-таки их никто не подслушивает.

— Тебя интересует, почему нет? Я скажу тебе. Потому что девочки обосновались в школе. У них там друзья. Их нельзя так просто взять и выдернуть на полгода-год. Еще потому, — она накалывает на вилку гребешок, — что папа с мамой не молодеют. Я не хочу жить от них за тысячи миль.

Зато Дермот только об этом и мечтает.

Но согласно кивает. Она права, он понимает это. Они не могут просто взять и сняться, как предлагает он. Не то чтобы они увязли, нет, но тоже типа обосновались.

Просто он подумал…

— Ну как?

Он поднимает глаза. Клер указывает на его ризотто.

— Как трюфели? — спрашивает она с придыханием. — Чувствуются?

— Да, невероятно вкусно.

Она быстро так поводит бровями, будто говоря: еще бы, за сорок-то евро!

Дермот придвигает к ней тарелку с ризотто:

— Попробуй.

Она тянется и берет немного на вилку.

Он ведь не может ей сказать, что уже несколько недель находится под постоянным наблюдением. Во всяком случае, такова его рабочая гипотеза. Эти люди знают, где он работает, знают, где учатся его дети. Он полагает: за домом они тоже присматривают и отслеживают каждый его шаг — куда пошел, с кем говорил. Может, еще за чем — он точно не знает. А вдруг они записывают его разговоры по мобильному, перехватывают мейлы? А что, если они и в интернете за ним следят?

Неужели они записывают всю его жизнь: сутки напролет, семь дней в неделю?

Конечно же нет. Это абсурдно.

Абсурдно, но возможно.

Поэтому теперь Дермот болезненно неловок в каждом жесте. Ни шагу ступить, ни разговора поговорить не может, не ощущая дискомфорта. Как будто его против воли запихнули в какое-то маразматическое реалити-шоу. Только правил не объяснили и продюсеров не представили.

Но он старается, он держится. Каждое утро отвозит Нив и Орлу в школу. Едет в офис. Работает. Возвращается домой. Об отчете никому не сказал ни слова. Сам документ вместе с черновиком и сопутствующими мейлами, естественно, удалил. Ни с кем не говорил о Ноэле Рафферти. И не намерен. Потому что его яйца зажаты в тисках, и он не предоставит этим свиньям ни малейшего шанса затянуть их.

— Какая вкуснотища! — восклицает Клер. — Вот это я понимаю!

Он смотрит, что там у нее в тарелке.

— А как гребешки?

— Ничего, — отвечает Клер, — вполне.

Вполне?! Хм…

А впрочем, как скажешь.

Дермот жиденько улыбается. За две последние недели он врал жене больше, чем за двенадцать лет совместной жизни. Он врал ей про работу, деньги, мысли.

Вот и сегодня он соврал про истинную причину, побудившую его притащить ее в дорогущий двухзвездочный мишленовский ресторан. Сказал, что хочет извиниться за то, что был угрюмым и несносным. На самом деле он решил послать им закодированное сообщение. Сначала он планировал нечто более грандиозное, — скажем, спустить все деньги на новую тачку. На «мерседес SL», на «ягуар», на что-нибудь кричащее: «Смотрите, мне не стыдно тратить ваши деньги, я не против вас, я с вами». Но как бы он объяснил это Клер? Ведь на такое даже выдуманного бонуса не хватило бы.

Поэтому он решил, пока суд да дело… начнем с ужина в «Цинке».

И с драгоценностей.

На днях он купил ей дорогие серьги и цепочку, в основном чтобы они заметили покупку. Но до сих пор не набрался смелости подарить.

Он опять указывает на ее тарелку.

— По-моему, — произносит он, — ты их недооцениваешь.

— Ну что ты! Перестань. Я не сказала, что они невкусные. На вот. — Она накалывает гребешок на вилку и протягивает ему. Похоже на вызов. — Попробуй.

Вилки в воздухе: совершается акт передачи. Маневр получается неизящный и немного воинственный. Дермот опускает гребешок на краешек тарелки.

Затем к столу подплывает официант и интересуется, все ли у них в порядке.

— Да, — отвечает Дермот и улыбается. — Все чудесно, спасибо.

— Да, — отвечает Клер. — Спасибо.

После ухода официанта Дермот замечает:

— Здесь великолепный сервис, ты не находишь?

— Да, — отзывается Клер.

Но это еще полбеды. Гораздо тяжелее врать про эмоции и переживания. Гораздо тяжелее выдавать страх за подавленность, опустошенность и необходимость переменить картинку.

Потому что Клер его очень хорошо чувствует.

И потому что Клер не дура. А с точностью до наоборот. И, видя ее взгляд, он понимает: у нее имеются свои соображения на этот счет.

Наверняка не очень верные. И все же…

— Дермот, — прерывает она молчание и пожимает плечами, — я не совсем понимаю, что происходит. Ты странно себя ведешь последнее время… какая-то Австралия, все это. — Она обводит рукой мишленовскую обстановку. — Я правда не понимаю, может…

— Что?

Он искренне надеется, что у нее возникли подозрения и хватит ума прийти к соответствующим выводам. Потому что он так больше не может. Ему надо с кем-то поделиться. Он смотрит ей прямо в глаза: жаждет, чтобы она увидела, хочет, чтобы поняла.

— Просто… — произносит она и останавливается.

— Что… что?

Он так жаждет услышать; он больше не в силах терпеть.

— Мне даже спрашивать об этом противно, — в итоге выдавливает она, и сердце у него уходит в пятки, — просто… я уже не знаю, что и думать… может, у тебя появилась женщина?

 

ГЛАВА ПЯТАЯ

 

1

На следующее утро Ларри Болджер возвращается в Дублин. По пути из аэропорта в город он просматривает заявление: примерно через двадцать минут ему предстоит выступить с ним на пресс-конференции.

Рядом скукожилась Пола. Она спит и во сне чуть-чуть похрапывает. Болджер и сам уже больше полутора суток на ногах, но, видимо, до вечера ему отдых не светит.

В самолете он бесконечно правил заявление — теперь оно вполне приемлемо. Еще в Чикаго он выступил с безапелляционной речью, отметающей все обвинения. Нынешнее заявление, по сути, пояснение к той речи с некоторой конкретикой.

И бог бы с ним. Просто после него начнутся вопросы.

Которые сами по себе тоже не штука: он сможет на них ответить. Но вот копание в его личных финансах, просьбы обосновать расходы, несанкционированное использование кредитных карт и т. д. и т. п. — вот эти вещи могут оказаться губительными для его репутации. Они дурно пахнут и плохо выглядят.

Разумеется, он со своей стороны постарается увести беседу в другую сторону: начнет подробно рассказывать о достижениях торговой делегации, будет постоянно вставлять фразу «двигаясь вперед». Но они, медийщики, неумолимо и безжалостно потянут его назад: к скачкам, свиданкам, люксам, ставкам, лобстерам, «Кристаллу» и к чертову корневому каналу.

Это будет битва на износ.

Он смотрит в окно. Слева промелькнул Епископский дворец; они приближаются к мосту Биннз.

Шакалье отродье. В погоне за сенсацией журналисты порой переходят все границы. Вчера в интернете он наткнулся на парочку статей о Фрэнке: не погнушались потревожить даже мертвых — выложили фотографии той автокатастрофы.

Болджер качает головой.

Шайка ублюдков.

Из-за них придется объяснять жене и дочерям, кто эта женщина, о которой до прошлой недели они слыхом не слыхивали. Из-за них придется убеждать коллег по партии, что он стабилен и надежен. Из-за них придется делать хорошую мину при плохой игре и всячески демонстрировать сторонникам, что его перспективы возглавить партию никоим образом не пострадали.

А про то, как эта ситуация выглядит с шестого этажа отеля «Уилсон», он даже думать боится. Пэдди Нортон сказал, что с ним пока не связывались, но, без сомнений, свяжутся.

Болджер оглядывает себя и поправляет галстук.

Хотя в определенном смысле его акции даже выросли. Здесь. В Ирландии. Он входит в состав кабинета, часто дает интервью, пользуется широкой известностью, но такая популярность выводит его на принципиально новый уровень. Большинство политиков ему бы позавидовали.

И это льстит, но только при одном условии: если ты готов признать, что плохой рекламы не бывает.

С Гардинер-стрит они сворачивают налево.

Пола тихонечко бормочет. Он поворачивается и смотрит на нее. Спит.

«…У меня разрядился телефон… да, знаю… девять и семь десятых…»

Во сне она подрагивает. Будто по ней пустили слабенький заряд.

Болджер решает пока что не будить ее и отворачивается. Он смотрит в окно, на Маунтджой-Сквер.

Интересно, как бы Фрэнк разруливал ситуацию? Или он бы до такого не докатился? Как бы он повел себя? В детстве у них дома говорили только о политике. Лайам Болджер долгие годы входил в состав муниципального совета, а два его брата — дядья Ларри — состояли в профсоюзном движении. Все трое были ярыми приверженцами партии. С самого начала стало ясно, что Фрэнк пошел по их стопам. Отец поощрял его: таскал на собрания, давал возможность проявиться. А Ларри, ну что Ларри? Он колебался между малым и полным отсутствием интереса к политике, поэтому ничего, кроме разочарования, в отце не вызывал. Короче, Фрэнк считался вундеркиндом, чей политический успех стал главным упованием семьи, во всяком случае отца. Затем настал тот страшный вечер… ужас, боль потери сына, крушение всех надежд. Потом отчаянная попытка перестроиться: отца так просто не согнешь. Еще одна попытка — следующий сын.

Болджер прикрывает глаза.

Есть в этом что-то от семейства Кеннеди: переход престола, передача скипетра, пламени. Хотя за годы жизни Ларри так и не разобрался, на что больше похожи его отношения с Фрэнком — на отношения Джека с Джо-младшим, или Бобби с Джеком, или даже, что наиболее вероятно, Тедди с Бобби?

Он открывает глаза.

Вот и отель «Карлтон»: здесь будет проходить пресс-конференция. Он тормошит Полу.

— Ой… мамочки. Мы где?

— У врат ада, — отвечает он. — Взгляни сама.

Она прильнула к окну. У входа в отель столпились десятки журналистов и фотографов: пихаются, сражаются за лучшие места.

Пола извлекает из кармана пудреницу, щелчком открывает ее, проверяет свою боеготовность.

— Боже мой! — восклицает она, тщетно пытаясь привести в порядок прическу. — Посмотри, во что я превратилась!

— Я бы на твоем месте не волновался, — замечает Болджер, — прости, но ты их вряд ли сейчас заинтересуешь.

Как только машина тормозит перед отелем, фотографы с репортерами срываются с мест и облепляют ее.

— И помни, — напутствует Пола, как тренер, вставляющий капу в рот боксера, — ты вне себя от гнева, ты растерян, ты обижен.

— С Богом, — кивает Болджер.

Он делает глубокий вдох и открывает дверь. И, проходя сквозь строй щелчков, жужжания и вспышек, он, словно мантру, повторяет вновь и вновь: «ты вне себя от гнева, ты растерян, ты обижен… ты вне себя от гнева, ты растерян, ты обижен… вне себя от…»

 

2

Вычислить Марка Гриффина оказывается плевым делом. Это занимает десять минут. Джина просто приходит с утра на работу, берет телефонную книгу, находит в ней шесть Марков Гриффинов и больше двадцати М. Гриффинов. Решает начать с Марков. Ночью ей было не до сна. Она лежала и думала, как будет тяжело, с какими трудностями ей предстоит столкнуться, как придется брести по тупиковым тропам среди затерянных следов и все такое прочее. Теперь она в шоке: кто бы мог подумать, что это так легко.

С первыми двумя Марками она еще стесняется, рвется прямо с места в карьер, и получается неловко, но к третьему она уже насобачивается, и все идет как надо.

— Алло, могу я поговорить с Марком Гриффином?

— Я слушаю.

— Здравствуйте. Надеюсь, что я попала по адресу. Я… видите ли, я ищу Марка Гриффина, который много лет назад потерял семью в автокатастрофе.

— Нет-нет, — сразу же отвечают на том конце, — нет, простите… вы не туда попали.

Зато следующий респондент ведет себя совсем не так, как остальные. Сначала он молчит, причем молчит так долго, что Джине приходится это молчание нарушить.

— Алло?

— Да, — отвечают ей, — я слушаю.

Джина медлит.

Это он. Она уверена.

Прошло каких-то десять минут.

Она не рассчитывала на такую скорость и не подготовилась. Что говорить теперь?

— Спасибо.

Спасибо?!

— Послушайте, с кем я разговариваю? Вы журналист?

— Нет-нет, ну что вы! Меня зовут Джина Рафферти. Я… у меня близкий человек… брат… две недели назад тоже погиб в аварии. Я…

Она не знает, как продолжить.

Теперь уже Марк прерывает паузу.

— Пожалуйста, примите мои соболезнования, — произносит он, — но я не психотерапевт. Я ничем не могу вам…

— Конечно, я понимаю, ради бога, извините. Я… я звоню по делу. — Она приостанавливается. — Может, у вас найдется время встретиться и поговорить со мной?

Он громко переводит дыхание и говорит:

— Откуда вам обо мне известно? Как вы узнали мое имя?

— Могу я объяснить вам все при встрече?

Он довольно неохотно соглашается. Сначала говорит, что занят и что со встречей придется подождать до второй половины недели. Но потом, как кажется Джине, сверяется с ежедневником и неожиданно переигрывает ситуацию.

— Слушайте, — обращается к ней он, — а что вы делаете сейчас?

— Сейчас? Сегодня утром?

— Да, именно. — В голосе появилась тревога. — В ближайшие час-два?

— Да… в общем, ничего.

— Тогда давайте.

Они договариваются на одиннадцать — в кафе на Анн-стрит.

Перед выходом Марк на секунду задерживается у зеркала. Ну и видок: не брит, помят, глазищи вспухшие. Спасает только итальянский костюм — так был бы чистый бомж. Но ему, если честно, насрать.

Он садится в машину, выезжает на Глэнмор-роуд.

Сейчас начало одиннадцатого. Город, как всегда, стоит, так что при хорошем раскладе он доберется до центра за двадцать пять — тридцать минут. Пока запаркуется и дойдет, как раз к одиннадцати будет в кафе.

За это время ему необходимо успокоиться и собраться с мыслями.

Кто такая Джина Рафферти? Что ей нужно? Он понятия не имеет, но за полчаса, прошедшие с ее звонка, почти довел себя до панической атаки. От настоящего приступа Марка спасает только одно: он слепо и необъяснимо уверовал, что эта женщина, кем бы она ни была, сможет ему что-то рассказать.

Драмкондру он проезжает довольно быстро, а после моста через Толку дорога вообще пустеет.

Марк смотрит на себя в зеркало. Глаза все такие же красные, припухшие… слезятся, гады. Да, давненько у него не случалось похмелья. Все из-за первой порции.

Из-за чертовой пол бутылки джина «Бомбей сапфир».

Надо отдать ему должное, он долго держался. А потом плюнул. Давно его не подводили так близко к краю, не сталкивали лоб в лоб с кошмарным прошлым. И выяснилось, что он не в силах, не может, не выносит, когда вот так вот по крупинкам просеивают его трагедию…

Он ведь считает, что помнит ту аварию, хотя, скорее всего, нет. Воображение, естественно, дополнило недостающие детали. Цвета — разводы красного, оранжевые пятна, синие мигалки; и звуки — визги, крики, стоны. Но настоящая картина, погребенная в глубинах подсознания и ныне абсолютно недоступная, могла быть совсем иной. Его «воспоминания» и непрошеные сны — не более чем обкатанная версия событий. Возможно, не совсем точно отображающая реальность, но согласующаяся с известными ему фактами. И пока единственная. Парковку он находит на Нассау-стрит.

Странная история: за несколько дней тема вылезла дважды в абсолютно не связанных между собой контекстах.

Пустое совпадение или что-то происходит?

На это у Марка нет ответа. Он задумывается: ни с кем и никогда он не обсуждал событий, перекроивших всю его жизнь. Ни разу в жизни…

Шагая в сторону Доусон-стрит, он смотрит на часы и нервно предвкушает: вдруг сегодня ситуация изменится?

Джина выходит из офиса и направляется вниз по Харкорт-стрит. Перед перекрестком с Сент-Стивенс-Грин ее обгоняет серебристый гладкий «Люас». Вслед за трамваем она по светофору переходит дорогу и оказывается на Грин.

В последние годы Дублин сильно преобразился, но этот большой сквер с извилистыми тропками и аккуратными клумбами, слава богу, остался нетронутым. За исключением современной одежды и мобильных телефонов, здесь, думает Джина, все так же, как было двадцать пять, пятьдесят, а то и сто лет назад. И это очень успокаивает. Но к сожалению, не освобождает от ответственностей и планов дня сегодняшнего.

Хотя и не проясняет их.

Посмотрим, что скажет Марк Гриффин. Когда произошел несчастный случай — автокатастрофа, — он ведь был совсем ребенком. Много ли он запомнил? Много ли и правду ли ему рассказывали? Слышал ли он «дискуссии» вокруг аварии? По телефону он показался ей вполне адекватным, но как он поведет себя, когда узнает, что ее теория, и так довольно шаткая, не поддержана покамест ни единым фактом?

А штука в том, что для усиления этой теории, для появления в ней хотя бы подобия логики необходима более ощутимая связь между ее братом и Ларри Болджером. Пока она знает лишь то, что они поигрывали в покер и что силы явно были неравные. О чем это нам говорит? Что Болджер задолжал Ноэлю? Не мог отдать?

Джина вздыхает.

Нет, слабовато.

Потом она вспоминает, что сказал вчера Терри Стэк, и ей становится так противно, что хочется орать.

Она переходит пруд по каменному мостику и направляется к выходу на Доусон-стрит.

Есть кое-что еще, не то чтоб связь, не то, чем можно оперировать, а так, воспоминание… из детства. Оно пришло вчера — после разговора с Джеки Мерриганом, когда она опять вернулась к изучению газет.

Вспомнился их дом в Доланстауне… гостиная со старыми обоями, толстым ковром и разукрашенным камином. Обычная картина: телик включен; мать в кресле — с бокалом в руке и сигаретой в зубах. Джина играет на полу. Вдруг мать как вскрикнет:

— Ах, господи ты боже мой, Матерь Божия, нет!

Джина поворачивается к ней. Мать тычет в экран телевизора:

— Ты только посмотри. Какой кошмар!

И Джина посмотрела.

Сейчас ей вспоминается, скорее, некая абстракция. Как было ей тогда понять, что ей показывают? А показывали, судя по всему, крупный план второй машины, искореженной до полной неузнаваемости. Как было ей тогда понять, что говорят? И все же кое-что она запомнила. Мужчина в форме рассказывал: «Страшная трагедия, мать, отец и их маленькая девочка…»

Но больше всего Джине запомнилось, что мать бесконечно повторяла: «Бедненький мальчик, бедненький малыш… Господи Исусе, бедный, несчастный малыш». Джина удивилась, ей хотелось сказать: «Мамочка, нет, это же маленькая девочка, это же их малышка, мамочка… дядя же сказал…»

Но она промолчала.

Со временем Джина научилась обращаться с пьяной матерью, но в те годы она просто опускала голову и сидела тихо. В доме никого, кроме них, не было: все разъехались. Даже Катерина с младенцем.

Или Катерина еще жила с ними? И маленький Ноэль тоже? Может, он спал наверху в люльке?

Таких подробностей она не помнит. В этот момент Джина переходит улицу и направляется вниз по Доусон. Зато уверена: в возрасте шести-семи лет она видела репортаж об автокатастрофе, унесшей жизни брата Ларри Болджера и всей семьи человека, которого она сейчас увидит.

Едва переступив порог, она уже обшаривает взглядом кафе и моментально вычисляет Марка Гриффина. Он сидит в углу. Один. Народу довольно много, но по возрасту подходит только он.

Она направляется к нему не раздумывая.

— Марк?

— Да. Джина?

Он привстает со стула и протягивает руку.

Они обмениваются рукопожатиями; Джина садится спиной к залу.

— Итак, — говорит она, чувствуя при этом дикую неловкость.

На секунду их взгляды встречаются. Потом он отводит глаза.

— Что вы будете? — спрашивает он и поднимает вверх палец. — Кофе, чай, сок?

Джина смотрит, что у него. Вроде бы большой черный кофе.

Мм…

Сбоку подходит молодой китаец, приветствует ее:

— Что будете?

— А… пожалуйста, двойной эспрессо.

Китаец записывает, уходит.

Передышка оказалась очень кстати, жалко только, быстро закончилась. Джина поднимает глаза, улыбается.

Марк Гриффин темненький. У него темные волосы, темные глаза и смуглая кожа. На нем прекрасный темный костюм и темный галстук в тон. Но он небрит и неважно выглядит. Джина не понимает, чего она ждала; наверное, какая-то маленькая иррациональная часть ее натуры ожидала увидеть пятилетнего мальчика в коротких серых штанишках и джемпере с V-образным вырезом.

— Спасибо, что согласились встретиться, — произносит она. — Я понимаю, что вам непросто вспоминать об этом. Я всего лишь хотела, мм… — Она еще не сформулировала то, что хочет донести. — Я лишь хотела…

— Послушайте, — произносит Марк, подаваясь вперед, — мне действительно непросто, это правда. Но я так понял, что и вам нелегко. — Он останавливается. — Для начала расскажите, что произошло с вашим братом.

Джина кивает:

— Хорошо.

Она намеревается выстроить историю — медленно и поступательно, с массой подробностей и описаний. Но когда через несколько минут приносят двойной эспрессо, оказывается, что она уже выплеснула добрую долю рассказа: дошла даже до фраз типа «подстроенная авария» и «работа профессионала».

Слава богу, она успевает схватить себя за язык перед упоминанием Ларри Болджера.

Она наклоняется и отпивает эспрессо. Ищет реакцию Гриффина, но не находит ее.

Через мгновение он берет свою чашку и тоже отпивает кофе.

О чем он задумался?

Джина не знает, но, вероятно, сейчас он разрывается между желанием узнать побольше о ее теории и непониманием, какое отношение эта хренотень имеет к нему.

Он смотрит на нее:

— Вы не сказали, зачем, по вашему мнению, кому-то понадобилось убивать вашего брата.

— Не сказала, потому что не знаю. Это-то я и пытаюсь выяснить. Видите ли, — тут она смотрит ему прямо в глаза, — дело в том, что он периодически работал с Ларри Болджером… и я…

Гриффин бледнеет:

— Простите… вы сказали — с Ларри Болджером?

— Да.

— Так вот в чем дело? Это связано с Ларри Болджером?

— Возможно. Я не знаю.

— О боже! — выдыхает он. — Боже!

— Простите. Я не хотела…

— Да нет… не беспокойтесь. — Он опять выдыхает. — Но я не понимаю. Что вы пытаетесь сказать?

У Джины душа уходит в пятки. Как лучше ответить на этот вопрос?

— Понимаете, — начинает она, — я, конечно, рискую показаться сумасшедшей и, поверьте, меньше всего хочу расстраивать вас и будить тяжелые воспоминания. Просто я вчера разговаривала с человеком, который помнит эту аварию; он помнит, что случилось двадцать пять лет назад. Он полицейский. Он говорит, что, по официальной версии, виновным был признан… — здесь она запинается и обдумывает дальнейшее, — ваш отец. Потому что он якобы выпил, перед тем как сесть за руль. Но что… это было спорно. Он говорит, что вроде бы на определенном этапе выяснилось, что ваш отец был трезвенником. Получалось, пьяным был Фрэнк Болджер. Значит, официальная версия могла быть сфабрикована как прикрытие для спасения репутации Фрэнка… а выгадал от этого Ларри Болджер…

Никто никогда не смотрел на Джину так, как смотрит сейчас Марк Гриффин. В его глазах — чудовищный коктейль неверия, обиды, растерянности и ярости. Он кладет руку на край стола. Наверное, пытается остыть.

— Это безумие, — шепчет он.

— Я не хотела! — восклицает Джина. — Извините.

Теперь он смотрит в сторону, куда-то мимо нее; качает головой.

Ей продолжать или уже заткнуться?

— Я не знаю, — продолжает она через секунду: тишина для нее невыносима, — просто мне показалось, что схемы этих двух аварий похожи… выдвигаются обвинения в пьяном вождении, такие грубые и безапелляционные, очевидно, чтобы…

Тут голос ее замирает.

Между этими событиями — двадцать пять лет; они произошли при разных обстоятельствах; привязка к Болджеру в лучшем случае неубедительна, а может, и вовсе случайна. Разве можно назвать это схемой? Джина вдруг видит, что ее теория хромает на обе ноги, и ужасается собственной безответственности: как она могла вывалить этакую чушь на человека, так глубоко переживающего эти события?

— Всю жизнь, — вступает Гриффин снова шепотом и снова глядя в сторону, — с детства и до сегодняшнего дня, я каждую секунду сгорал от стыда и сжимался от ужаса, потому что считал своего отца виновным в смерти четверых людей… в том числе моих сестры и матери. — Теперь он смотрит прямо на Джину: — Это было мое личное чистилище. Я никогда ни с кем не говорил об этом, не обсуждал… но всегда помнил.

Джине дурно. Ей хочется забрать свои слова назад, извиниться. Хочется встать и уйти. Хочется повернуть время вспять.

— И вот теперь, — продолжает Гриффин, — после стольких лет мне вдруг сообщают, что, может, он и не был виноват. Что, может, виноватым был другой. Что даже… в то время этот вопрос считался спорным. Сильно!

Его тон лишает Джину последних остатков решимости. Ведь это всего лишь теория. Надо постараться утихомирить его.

— Марк, — мягко начинает она, — у меня ведь нет никаких доказательств.

Но он, похоже, больше ее не слушает. Она пытается развить мысль, но он резко встает и отпихивает стул.

— Марк, выслушайте меня, прошу…

Он поднимает руку, жестом просит, чтобы она замолчала. В глазах у него слезы.

Он удаляется.

Джина видит, как он проходит мимо окна и исчезает из поля зрения. Ей горько.

 

3

Нортон смотрит на часы. Скоро двенадцать. Берет со стола пульт, включает телевизор.

Оставляет «Скай-ньюз».

Выключает звук. Проваливается обратно в крутящийся эргономичный стул, оглядывается. Все, этот офис его достал. Он выделил в новом здании целый этаж под «Винтерленд пропертиз». Осталось немного потерпеть, зато потом…

Конечно, если все пойдет по плану. Вокруг полно людей, жаждущих его провала, — людей, твердивших с самого начала, что проект убыточный, что Ричмонд-Плаза будет годами стоять пустая.

Осталось недолго ждать. Посмотрим, чья возьмет.

Нортон опять берет пульт и переключает на Ар-ти-и. В двенадцатичасовых новостях должно быть о пресс-конференции в «Карлтоне».

Пока суд да дело, он просматривает бумаги, связанные с контрактом одного небольшого арендатора Ричмонд-Плазы. У них возникли вопросы по чистой сдаваемой площади: они пока не понимают, что будут, а что не будут арендовать. В два придет их агент — к этому моменту он должен быть во всеоружии.

Через некоторое время он бросает взгляд на экран: начинаются новости. Он включает звук. Первым идет репортаж с пресс-конференции Болджера.

Нортон качает головой.

Неужто в мире не происходит ничего поинтереснее? Где наводнения, где кризисы с заложниками? Где бурное строительство на Ближнем Востоке? Что там со стремительным падением рынка жилья или повышением процентной ставки ЕЦБ? Черт возьми, может хоть что-нибудь отвлечь внимание от этого гребаного Ларри Болджера?

Нортон глазам своим не поверил, читая вчерашние газеты. С какой беззастенчивой первобытной жестокостью они накатали некролог живому человеку! Ему, конечно, на Болджера насрать. Просто если так дальше пойдет, если они действительно прикончат Ларри, в могилу тот может сойти не один.

Репортаж переходит из студии в зал пресс-конференции. Министр сидит за столом. Перед ним ряд микрофонов.

— …И я хочу заверить людей, — произносит он, — что моя семья, мои друзья и коллеги полностью принимают мою точку зрения и поддерживают меня. — Он подается вперед. — Видите ли, хочется, чтобы люди понимали, что им скармливают. Ведь это чистой воды охота на ведьм… зловещая попытка подорвать…

В этот момент у Нортона звонит мобильный. Он хватает трубку, смотрит на экран. Номер не определяется. Медлит, потом отвечает:

— Алло.

— Пэдди, это Рэй Салливан.

Нортон прикрывает глаза, издает слабый стон. Потом говорит в трубку:

— Рэй, можешь секунду повисеть?

— Мм… без проблем.

Рука с телефоном опускается и повисает в воздухе. Нортон опять включается в пресс-конференцию.

— …А с другой стороны, результаты, чтобы я, народный избранник, двигаясь вперед, мог бы и дальше продолжать ту работу, на которую меня, еще молодым и честолюбивым юношей, выбрали более двадцати пяти лет назад.

Материал неожиданно обрывается, и картинка возвращается в студию. Нортон выключает звук и прижимает телефон к уху:

— Рэй?

Он боялся этого звонка уже с пятницы.

— Пэдди, что у вас там за чертовщина? Я думал, ты сам позвонишь.

Нортон корчит гримасу:

— Я собирался. Просто решил дождаться, пока все стихнет.

— Но… похоже, не стихло.

— Пока нет.

— Пока нет. — Салливан откашливается. — Тогда позволь задать тебе вопрос: как дела у твоего мальчика?

У Нортона сводит скулы от такой формулировки.

— Дела у него нормально. Держит оборону. Он в этом дока — политик все-таки.

— Это хорошо. Понимаешь, я бы не парился, просто история только что попала в поле зрения старика и, откровенно говоря, разозлила его. Я не собирался ему сообщать, во всяком случае до поры до времени, но выяснилось, что в интернете он чувствует себя как дома.

— Да ладно?!

— Представь себе, в его-то возрасте. — Салливан цокает языком. — Одним словом, мистер В. расстроен. Он считает, раз «Оберон» так мощно вложился в проект, о любом скандале или неприятности нас должны предупреждать заблаговременно.

— Рэй, поверь, — вступает Нортон, — все уляжется. Это просто… остановка в пути. Ларри шагает в гору семимильными шагами… разумеется, это не всех устраивает. Ты же не станешь отрицать, что у вас на Капитолийском холме такого дерьма тоже хватает?

— Хватает-то хватает, да только некоторых по итогу прижучивают, судят и сажают, блин, в тюрягу.

Нортон молчит.

— Пойми, все элементарно. Мистеру В. не хочется, чтобы тот, с кем он вчера ручкался, завтра угодил на скамью подсудимых.

— Понимаю.

— Это было бы крайне нежелательно.

— Конечно, я понимаю.

Нортон пожевывает нижнюю губу.

Без сомнения, как потенциальный будущий премьер-министр единственного англоговорящего государства Еврозоны, а также как потенциальный президент Евросовета, избираемый на шесть месяцев, Ларри Болджер может пригодиться «Оберон кэпитал груп». Через него будет легче решать вопросы законодательного регулирования и заключения контрактов.

— И главное, ведь Ларри ему понравился, — продолжает Салливан. — Понимаешь? Ох, остается только надеяться, что ты прав. Будем уповать на то, что все действительно уляжется.

— Я ни секунды в этом не сомневаюсь, Рэй, будь уверен.

— Хорошо, — говорит тогда Рэй. — Что у нас там с правами на название?

— А, точно, — отвечает Нортон. Хитрый шаг, однако. — Хорошо, что ты напомнил.

— Итак?

Если вообще существуют неточные науки, то права на название — в первой десятке. Ошибка может очень дорого стоить. Будущая конкурентоспособность объекта часто зависит от того, какой отклик в душах людей находит его название. Комиссия по возрождению доков согласилась, что в общем контексте обновления города название Ричмонд-Плаза подходит больше всего. Оно звучит нейтрально и отражает местную специфику. Рэй Салливан со своей стороны всегда настаивал, что эксклюзивное право на название их нового звездного европейского генштаба должно принадлежать «Амкану» — якорному арендатору.

Итак… Амкан-билдинг?

М-да, не так Нортон все это себе рисовал. Уже не говоря о блестящей перспективе очередного разбирательства с Комиссией по возрождению доков. Только этого ему сейчас не хватало! Но в данных обстоятельствах, наверное, будет правильнее уступить Салливану и завершить переговоры.

А с учетом нынешней ситуации, может, не так и глупо, если они попадутся на собственную удочку.

— Отлично, — отзывается Нортон. — Давай тогда сведем все цифры и поговорим попозже. Идет?

— Договорились, Пэдди, супер.

После разговора Нортон сидит в тишине, пялится в телик: там идет прогноз погоды.

Покачивает головой. Он не понимает: в какой момент и каким макаром Ларри Болджер вдруг стал центральной фигурой в этой истории? Как и когда он со скамейки запасных перескочил на поле и стал центральным нападающим?

Начинается реклама. Нортон щелкает пультом, выключает телевизор.

Похоже, за Болджером придется присмотреть. На пресс-конференции он держался молодцом, но на него сейчас давят со всех сторон. Ожидать можно чего угодно. Нортон знает, как происходят такие вещи. Переломный момент подкрадывается незаметно, а потом — пиши пропало.

Он опять берется за мобильник. А параллельно лезет в карман, пытается нашарить серебряную таблетницу.

 

4

— Марк, ты кошмарно выглядишь. Что-то… стряслось?

— Ничего.

Он видит: тетя Лилли начинает нервничать. Он подходит к ней — она у раковины, — но, вопреки обычаю, не чмокает в щеку.

Просто стоит и смотрит.

По дороге из города Марк репетировал речь. Вслух репетировал. В наши дни это никого не удивляет. Откуда им знать, что за рулем соседней машины буйно-помешанный? Чувак мчит себе по берегу моря и никого не трогает. Подумаешь, болтает сам с собой, машет руками, орет, жестикулирует. Может, он на брокера своего орет или общается с головным офисом, расположенным в Токио?

И вот он смотрит в тетины глаза и чувствует, как гнев улетучивается. Нечестно и, в сущности, несправедливо подвергать ее допросу.

— Марк, в чем дело?

Но вместе с тем он должен прояснить ситуацию. Он должен спросить.

— Тетя Лилли, скажи…

Это единственный вопрос, оставленный про запас. Он его не репетировал и не формулировал. Просто держал в голове.

— Да, милый?

— Скажи… папа…

Но после этого слова наступает ступор. Он его, собственно, никогда не употреблял — так, чтобы вслух и отдельно. И сейчас «папа» его доканывает. Глаза опять наполняются слезами.

— Марк… мой мальчик… малыш…

Он отворачивается. В гостиной, как всегда, работает телик. Звук, как всегда, то ли выключен, то ли поставлен на такой минимум, что ничего не слышно.

— Тетя Лилли, — произносит он, — скажи: мы на сто процентов уверены, что… — По телику идет реклама мобильных телефонов. Он выпучил глаза, лишь бы не видеть тетиных. — Мы абсолютно уверены, что папа… что это он был виновен в аварии?

Он оборачивается и смотрит на тетю.

Она белеет.

Марк никогда не обсуждал с ней этого. И с дядей Дезом тоже. Каждый раз, когда по каким-нибудь практическим причинам приходилось возвращаться к обстоятельствам, сделавшим его сиротой, все начинали говорить очень тихо и очень быстро. Как будто простое размышление на эту тему могло повредить его психическому здоровью или даже физическому. Собственное представление Марка о случившемся сложилось из разговоров, подслушанных в первое время после трагедии. Некоторые из этих разговоров уже тогда велись тихо и быстро. Прочие были довольно беспечны и, по-хорошему, не должны были происходить в присутствии ребенка. Но люди, наверно, думали: раз Марк такой малыш, он не поймет и не запомнит.

Но ему было пять, и дураком он не был.

Например, он помнит — дело происходило в переполненной гостиной или на кухне, — как один мужчина внятно прошептал другому: «Я слышал, бедняга Тони перед этим принял». Естественно, в то время Марк не мог понять значение этих слов, но он их, разумеется, запомнил. Прошло немало лет, настал незабываемый день, и фраза попала в нужный контекст. Зерно упало во вспаханную почву. Учитывая, что к тому моменту у Марка накопилось уже достаточно жизненного опыта, фраза заиграла всеми красками и просто взорвала его сознание.

«Тони перед этим принял».

Он также помнит слово «Болджер»: им были заполнены первые дни после аварии. Оно звучало постоянно, бесконечно, пока не потеряло всякий смысл. Но настал черед — много позже, — и это слово тоже попало в нужный контекст.

В детстве приемные родители никогда не рассказывали ему о главном событии его жизни, а он, полагая, что для подобного молчания имелись веские основания, никогда их не спрашивал. Правда, чувствовал, что разговор неизбежен и, со свойственной замкнутым натурам фантазией, часто представлял себе, как это произойдет. Он ждал этой беседы, жаждал ее, но время шло, а тишина усиливалась и сгущалась. Войдя в подростковый возраст, Марк понял, что разговора, по всей видимости, не будет. И успокоился. Потом он вырос, впечатления детства сплелись в одно кошмарное нагромождение, и он вдруг стал бояться: что, если они одумаются? И начал всячески демонстрировать тете с дядей, что не хочет этого разговора, не нуждается в нем.

Марк размышлял примерно так: он знает, что случилось; они тоже. Зачем разговаривать? Зачем бередить его стыд и боль?

Вот как родился совершенный заговор молчания.

Сейчас он смотрит на тетю Лилли, видит ее смятение и постигает весь масштаб их заговора. Он готов биться об заклад: ничего путного она ему не скажет. Не потому, что не помнит или предпочла не помнить, а потому, что не знает. Теперь уже не знает.

— Марк… я…

И возможно, не знала никогда.

— Не надо, — произносит Марк. Он опять отворачивается: не может вынести ее вида. — Я просто…

— Мы всегда хотели, твой дядя Дез и я, мы…

Она замолкает. И слава богу. Разговаривать имело смысл только с одним человеком. Но его тут нет. Ни тут, ни где-либо еще. Уже шесть месяцев.

Марк бросает взгляд на телик — начинаются новости.

Он опускает голову и закрывает глаза.

А если б дядя Дез был жив и был бы здесь сейчас, что он спросил бы у него?

«Дядя Дез, что на самом деле произошло той ночью? Ты помнишь? Знаешь? Тебе говорили? Ты им верил? Тебе казалось это логичным? Ты задавал вопросы? Тебе отвечали? Тебя запугивали? Тебя заставили молчать? Ты из-за этого молчал всю жизнь?»

Он снова открывает глаза.

«Моего отца обвинили необоснованно? Его сделали козлом отпущения, чтобы защитить чью-то репутацию?»

«Пусть дяди Деза больше нет, — рассуждает Марк, — но кто-то должен ответить».

Он поднимает голову. Смотрит на телеэкран.

За столом сидит мужчина. Подался вперед. Перед ним несколько микрофонов.

Секунду Марк смотрит оторопело, потом узнает.

Он вбегает в гостиную, хватает пульт, лежащий на ручке дивана, нащупывает кнопку и делает громче.

Но успевает ухватить лишь несколько последних слов:

— …Ту работу, на которую меня еще молодым и честолюбивым юношей выбрали более двадцати пяти лет назад.

 

5

Выйдя из кафе, Джина бесцельно бродит по улицам. По Графтон, потом по Уиклоу. По телефону Гриффин спросил, не журналист ли она; она ответила, что нет. А сейчас ей кажется: еще какой! Самый что ни на есть грязный и желтый журналюга в мире — такой ничем не погнушается ради эффектной истории.

Она сворачивает налево, на Друри-стрит, потом направо, у винного магазина «Клаудио». Проходит сквозь старый рынок Саут-Сити, выбирается из него на Джордж-стрит.

Зачем она выдернула его? Как можно поселять в голову человека сомнение, не имея на руках ни единого доказательства? Бессовестно, безответственно и эгоистично.

У нее болит голова и крутит живот.

Она проходит еще немножко и на углу останавливается. Бросает взгляд на противоположный угол — голова начинает болеть еще сильнее.

Невероятно! Она остановилась точно напротив здания, в котором работал Ноэль. Здесь размещается офис Би-эм-си.

Джина оглядывается по сторонам, потом возвращается взглядом к зданию. Она часто проходила мимо, но никогда не была внутри. Как-то не приходилось. Пару раз они ходили с Ноэлем на ланч, но всегда в окрестные заведения, в «Лонг-Холл» или «Гроганз».

Что же ее сюда занесло? Она ведь не нарочно; она даже об этом не думала.

Но раз уж она здесь…

Джина переходит улицу.

Холл являет собою смесь гранита и тонированного стекла; по полу — обтянутые кожей скамейки, по стенам — немногочисленные картины. Би-эм-си занимает пятый этаж.

Она поднимается на лифте.

Осознав, кто она такая, секретарша начинает тут же причитать, и Джине приходится постараться, чтобы тоже не раскиснуть. Через несколько секунд она спрашивает: нельзя ли поговорить с коллегой Ноэля Лео Спиллейном — она познакомилась с ним на похоронах.

— Ох, дорогая, — секретарша отвечает так удрученно, будто лишает Джину последней надежды, — к сожалению, он заболел и сегодня на домашнем.

— Ничего, — реагирует Джина. И потом, толком не понимая, зачем она здесь, но чувствуя потребность как-то объясниться, добавляет: — Просто хотелось поговорить с кем-нибудь. Вы меня понимаете. С кем-то, кто работал с Ноэлем.

Секретарша энергично кивает:

— Конечно, я понимаю, конечно. По-моему, сейчас совещание, но, если вы присядете, я пойду посмотрю: может, кто не занят.

Через две-три минуты из коридора, расположенного справа от приемной, появляется бледный молодой человек примерно одного возраста с Джиной или чуточку старше. Он выглядит отощавшим; такое ощущение, что костюм велик ему как минимум на размер. Он подходит к Джине и протягивает руку.

— Э-э-э, добрый день, — произносит он. — Рад познакомиться. Меня… Меня зовут Дермот Флинн.

Он плывет, плывет сквозь жизнь, как будто бы во сне. А чем не сон? Ведь налицо все элементы сна: тревога, страх, растерянность, вина, еще тревога, а теперь к тому же причудливый вираж — сестренка Ноэля Рафферти…

Он присаживается рядом с ней в приемной. Выражает соболезнования.

— Скажите, пожалуйста, — начинает она, — вы ведь работали с моим братом?

Успокоительное, выписанное на прошлой неделе доктором, перестает справляться с задачей.

— Да, — отвечает он, — я был его подчиненным. Я был и остаюсь в его команде.

Он рассказывает Джине о своей работе, о своем месте в компании, а сам тем временем разглядывает ее. Они похожи: в этом более молодом, более свежем и привлекательном лице проглядывают резкие, истончившиеся черты Ноэля.

Все это время Дермот старался не думать о нем. На то есть веская причина. Совершенно ясно, что на Рафферти тоже наехали. А случайно или нет его автомобиль сошел с дороги — не важно. Погубило его все равно не это.

— В тот день, — продолжает Джина, — в тот понедельник, вам не показалось, что он как-то необычно нервничает?

— Нет, я ничего такого не заметил. Честно говоря, я даже не помню, видел ли его в тот день.

И вправду не видел. Но все равно врет. Он озирается по сторонам. Чувствует себя как на допросе.

— Хотите выйдем, — предлагает он, — попьем кофе?

— Давайте.

До него только в лифте доходит.

Нельзя, чтобы меня видели с этой женщиной.

Но уже слишком поздно.

На улице ему кажется, что за ним следят; он страшно нервничает. Суетится. Они заходят в небольшое кафе за углом: Дермот садится спиной к окну.

— Как там Ричмонд-Плаза? — спрашивает она.

— Хорошо, — отвечает он, — все нормально. — А хочет спросить: «К чему вы клоните?»

— Я была там на прошлой неделе, — рассказывает Джина, — с Пэдди Нортоном. Он мне все показывал.

Дермот еле сдерживается. Что ему ответить? Она что, дразнит его?

— М-да… работы почти закончены; осталось всего пара месяцев, — произносит он и откашливается; тяжелая для него тема.

Потом она спрашивает, как работалось с Ноэлем. Область вполне нейтральная, поэтому он браво отвечает. Довольно много говорит. Но временами улетает. В какой-то момент ловит себя за шкирятник на середине предложения и, хоть убей, не знает, как сюда забрался. К тому же у него начинает болеть голова. Он трет виски.

Джина озабоченно спрашивает:

— Дермот, вам плохо?

Он смотрит на нее:

— Нет, что вы! — Он отдирает руки от висков. — Мне хорошо.

Какое там «хорошо»! Последнее время он не ест, не спит, отощал совсем. Все время собачится с Клер: такого у них никогда раньше не было. Не может без слез смотреть на дочерей.

Он опять трет виски. Потом переводит взгляд на Джину:

— Мне пора.

 

6

Марк швыряет пульт на диван, поворачивается к телику задом и возвращается на кухню. Его не удивляет, что тетя Лилли занята: ей срочно понадобилось просеять муку. Он молча шагает мимо. Выходит, прикрывает дверь, шагает к машине. Дает задний ход, пристегивается.

Бросает взгляд в зеркало заднего вида: дверь дома все так же закрыта.

Он едет по прибрежной трассе и смотрит налево, на море, и дальше — туда, где начинаются горы. Пока еще облачно, но солнце уже местами пробивается сквозь тучи.

Плана у него нет, но его неумолимо тянет в центр города.

Еще эти долбаные пробки! Сердце колотится как бешеное.

Как же все-таки было на самом деле?

Откуда ему знать! А вопросов между тем все больше. Действительно ли Фрэнк Болджер, а не его отец перебрал пива, прежде чем сесть за руль? Действительно ли Фрэнк Болджер, а не его отец потерял управление и в итоге убил себя и еще троих людей? Действительно ли решили, что разговоры о пьяном вождении, приведшем к множественным жертвам, могут пагубно сказаться на репутации такого видного политического лица? В самом-то главном избирательном округе? Где брат уже ждет своего часа, чтобы занять местечко? В таком случае правда ли, что были приняты соответствующие меры? Замяты «разговоры»? Устранены свидетели? Запущены новые слухи, очерняющие водителя второй машины?

И что произошло потом?

У Марка голова идет кругом.

Протестовал ли Дез Гриффин, говорил ли, что вышла ошибка, что брат его непьющий? И как на это ему ответили? Посоветовали заткнуться — ради мальчика? Шантажировали, угрожали, дали понять, что он может лишиться работы на госслужбе или что его могут перевести? Или что-нибудь похуже? Не потому ли он всегда так?..

После Фейрвью Марк съезжает на Норт-Стренд-роуд.

Неужели все так и произошло?

О боже!

А если это так — причем с каждой минутой выстроенная версия кажется ему все более логичной, — то Джина Рафферти права. Единственный человек, который реально выгадал от ложного обвинения отца, был Ларри Болджер.

Джина не хочет отпускать Дермота Флинна, но остановить его она тоже не в силах.

Он встает, роется в поисках бумажника.

Джина отмахивается:

— Не волнуйтесь. Я заплачу.

Он не спорит.

Она провожает его взглядом.

Когда он уходит, она глубоко вздыхает. Смотрит в пространство и пытается восстановить в памяти последние двадцать минут.

Флинну отчего-то было серьезно не по себе. Он сидел как на иголках. Отвечал уклончиво. Чересчур внимательно разглядывал посетителей кафе. Все время сам себе противоречил, запинался, бросал незаконченные предложения.

Но почему?

Не связано ли это с Ноэлем?

Это просто первое, что приходит Джине на ум. И ничего удивительного. Но вдруг она ошибается? Вдруг он всегда такой нервный? Вдруг он страдает МДП и забыл принять лекарство? Вдруг у него сегодня неудачный день?

Вдруг… ей остается только гадать.

Она бредет в свой офис, расположенный в двух шагах, и бранит себя за слабохарактерность и недостаточную напористость. Она была обязана загнать его в угол. Должна была поставить его в тупик.

Она устала, она растеряна. Экспромт не удался. Он получился настолько мучительным, что ей хотелось только одного — чтобы он поскорее закончился.

Войдя в здание и поднимаясь по лестнице, Джина вдруг ловит себя на том, что ей вообще хочется только одного — чтобы все это поскорее закончилось. Так бывает иногда во сне, когда в разгар событий ты хочешь только одного — проснуться.

Марк находит парковку на Меррион-Сквер. По пути к Бэггот-стрит он делает несколько звонков. Первый — в справочную службу, второй — в Министерство предпринимательства, торговли и занятости.

Отвечают, хоть Марк об этом и не спрашивал, что министр уже сделал заявление и больше комментариев не дает. В любом случае, говорят ему, сегодня он весь день будет в Дале, завтра с утра, на открытии завода в Лимерике, а после этого…

— Не беспокойтесь, — говорит Марк, — спасибо.

Он убирает телефон. Идет по Бэггот-стрит и заворачивает направо, на Килдер-стрит. Меньше чем через минуту он уже стоит перед Лейнстер-Хаусом. Через прутья высокой решетки рассматривает георгианский особняк, когда-то выстроенный как городской дом герцога Килдера, а теперь разместивший обе палаты Эрахтаса. У ворот на карауле — двое полицейских. Большую часть времени они, похоже, заняты перенаправлением туристических потоков то в национальную библиотеку, то в национальный музей, расположенные по обе стороны от парламента.

Марк смотрит на часы. Он думает: чем, интересно, может Ларри Болджер целый день заниматься в парламенте? Участвовать во внеурочных дебатах по насущному вопросу законодательства? Отвечать на вопросы депутатов? Потом он вспоминает, что сегодня понедельник, а во время парламентских сессий работа в палатах начинается со вторника. Что же он там делает? Прячется от журналистов после пресс-конференции? Создает видимость занятости?

Хотелось бы выяснить, но попробуй войди туда! Нужно разрешение или гостевой пропуск. Он оглядывается. На улице, кроме туристов и прохожих, только двое: замызганный мужик с плакатом, расхаживающий взад-вперед перед караульной будкой, и еще один, праздношатающийся по тротуару с телефоном у уха.

Чуть дальше на остановке народ ждет автобуса.

Когда кто-то приходит-уходит или через ворота проезжает машина, караульные оживают. Но вообще, народу мало, так что вскоре Марку становится неуютно. Один из полицейских уже бросил на него пару заинтересованных взглядов: не ровен час подойдут с вопросами.

Он думает: пора валить. Бредет по улице в сторону остановки.

Что его сюда притянуло? Неясно. Просто ему показалось, что это его единственный шанс. В буквальном смысле слова.

И оказывается, интуиция его не подвела. Через пару минут из ворот Лейнстер-Хауса выходят трое. Они пропускают машины и переходят улицу. Заходят в отель «Бусвеллз», что на углу Моулсворт-стрит.

Ошибки быть не может; даже отсюда Марку видно, что один из них — Ларри Болджер.

В офисе Джина садится за компьютер и тупо пялится в скринсейвер. У нее куча дел, но заниматься ими не хочется. В том числе потому, что ей понятно: дни компании сочтены. Пи-Джей, напротив, настроен очень позитивно и все время болтает о планах на будущее. Шивон, секретарша, тоже неплохо справляется со своей ролью, зато на галерке, в зоне обитания разработчиков и программистов, атмосфера накалилась до предела.

Джина трет глаза.

По-любому, с тех пор как умер брат, она в этом уравнении лишняя. Никто от нее ничего и не ждет. Пи-Джей готов оказывать моральную поддержку, но он слишком хорошо ее знает и не навязывается. В общем, довольно скоро Джина понимает, что от ее прострации здесь никому ни жарко ни холодно.

Она опять встает из-за стола. Идет к двери, бросает взгляд на Шивон:

— Я только…

— Да?

— Я…

И все. Больше сказать ей нечего.

Спускаясь по лестнице, она думает: в офисе, наверное, решили, что у нее крыша едет.

Хотя крыша держится — крепче не придумаешь.

Улица встречает ее изящным изгибом Харкорт-стрит перед Грином, звоном приближающегося трамвая и приятным свежим ветерком.

Если у кого и поехала крыша, так это у молодых людей, с которыми она встречалась сегодня утром. Оба серьезнейшим образом припарены.

Но вероятно, разными историями.

А если нет?

Она идет вперед.

Связь между ними можно разглядеть разве что под микроскопом, зато различия видны невооруженным глазом. Дермот Флинн — сомнений нет — чего-то или кого-то боится; он выглядит ранимым и беззащитным. А Марк Гриффин ведет себя, скорее, как раненое животное, обозленное и даже чуточку опасное.

Он пропускает фургон, автобус и только потом переходит улицу. Болджер нашелся очень быстро. И даже если это удача, чувства радости Марк не испытывает. Вместо этого он чувствует неотвратимость. Сердце бьется как сумасшедшее, и ему кажется: грядущая встреча так же неизбежна, как закат солнца.

Он поворачивает за угол и поднимается по ступенькам отеля. Перед дверями достает мобильный, отключает. Входит в холл и сразу же замечает Болджера: он слева перед баром в компании тех же мужчин, с которыми сюда пришел. Марка поражает, насколько все расслабленно. Болджер — министр правительства, а у него ни свиты, ни охраны.

Может, дело в месте. У этого отельчика имеется своя репутация. Все знают: политики чувствуют здесь себя как дома.

Марк пересекает холл. За это время Болджер успевает расстаться со спутниками, которые удаляются в бар, и скрыться в коридоре, уходящем от стойки ресепшна вправо.

Марк идет за ним по пятам и несколькими секундами позже оказывается в мужском туалете.

Где, кроме них, никого.

— Мм… мистер Болджер, можно вас на пару слов?

Голос Марка дрожит; еще немного и он сорвется на истерику.

Болджер замирает перед писсуаром. Он уже было руки занес, но останавливается на полпути, разворачивается. Смотрит с недоверием:

— Что такое?

— Хочу задать вам вопрос.

— Погодите секунду… вы кто такой?

В жизни Болджер выглядит мельче, чем по телику. Он вполне себе франтоватый коротышка, весь ухоженный и напомаженный. Шелковый костюм, золотые часы и запонки. Запах одеколона разносится по всему туалету.

— Авария, — наконец произносит Марк, — та… в которой погиб ваш брат. Вы не…

— Какого черта! — прерывает его Болджер. — Вы что, с ума все посходили? У вас совесть есть? Прийти сюда! Убирайтесь на…

Марк примирительно поднимает руку:

— Подождите, у меня очень короткий вопрос. Вы брата тогда специально отмазали? Вы…

— Как «отмазали»? В каком смысле?

— В таком, что на самом деле пьяным сел за руль ваш брат, это из-за него случилась авария, из-за вашего брата, а не…

— Это вопиюще! Это самая вопиющая ложь, которую я когда-либо…

— Да неужто? Для вас-то все обернулось самым наилучшим образом.

— Да как вы смеете! Я…

Марк чувствует, что за спиной кто-то есть, и оборачивается.

В туалет заходит парнишка в форме — наверное, сотрудник отеля: носильщик или портье.

Марк замолкает.

Парень изучает ситуацию, присматривается.

— Мистер Болджер, — произносит он слегка настороженно, — как у вас…

— Тим, у меня все волшебно, — отвечает Болджер. — Просто волшебно. А вот господин, по-моему, не может найти выход.

Марк снова разворачивается к Болджеру:

— Ведь так было дело?

— Идите вы с вашим делом! — выпаливает министр. Потом качает головой. — Какое вы, журналисты, все-таки отребье!

— Я не журналист, я…

— Да мне насрать; мразь — вот вы кто!

— Пойдемте, сэр, — обращается паренек к Марку. — Нам туда.

Марк опять разворачивается и утыкается взглядом в длинное зеркало, венчающее ряд умывальников. В зеркале все трое участников мизансцены отражаются энное количество раз, и кажется, будто в туалете полно народу и будто ситуация усложняется. В то же время ему не верится: он стоит в метре от человека, чье имя всю жизнь будило в нем только мучение, стеснение и стыд…

И гнев.

С которым он никогда не умел справляться.

— Сэр?

Марк поднимает руку.

Одно он знает точно: сейчас не время этому учиться.

Он обходит служащего и удаляется.

Меньше чем через час он уже паркуется у своего дома на Глэнмор-роуд.

На домашнем автоответчике сообщение. От Сьюзен. Она интересуется, встречаются ли они сегодня. Они вроде как договаривались поужинать.

— Короче, Марк, позвони в любом случае. Я пробовала на мобильный, но он был…

Марк даже не дослушивает до конца, склоняется над аппаратом и нажимает кнопку «стереть».

Достает мобильный, швыряет его вместе с ключами от машины на столик прихожей.

Заходит в гостиную, оглядывается. На низком столике бутылка «Бомбея» — так и стоит со вчерашнего. Он берет ее и делает глоток — прямо из горла. Потом инспектирует содержимое.

Осталось полбутылки, даже меньше. Не хватит.

Опускает руку, задумывается.

Где-то в доме должно быть красное вино. Один из поставщиков подарил ему бутылку «Бароло». Наверняка в кухонном шкафу пылится.

Тогда продержимся.

Потом он снова медленно, с чувством поднимает руку. Бутылка касается губ, и он блаженно закрывает глаза.

 

7

— …Молодой такой паренек, не знаю, двадцать девять — тридцать один. Блин!..

— Ларри, да успокойся же ты.

— Не могу, Пэдди, не могу. Я зол как черт. Мало того что меня поливают грязью во всех газетах, теперь еще…

Нортон вышел поговорить на улицу. Через открытые двери он слышит, как Мириам сетует, что все зациклились на ценах на недвижимость и что это страшно вульгарно.

— Что конкретно он сказал?

— Он спрашивал меня про аварию. Не знаю. Вроде намекал на то, что виноват был Фрэнк.

Осенью при луне и так нежарко, но у Нортона неожиданно мороз по коже пробежал.

— Ясно. — Его голос опускается до шепота. — Что еще?

— Обвинил меня в отмазывании Фрэнка.

— А ты что?

— Я сказал, что это вопиюще. А что, по-твоему, еще я…

— Как он отреагировал?

— Я не разобрался. Все очень быстро произошло. Пришел Тим, и парень слился. Ты хоть понимаешь, где мы были? В сортире, мать твою!..

Нортон разглядывает подсвеченную лужайку:

— Как он выглядел?

— Уж точно не как журна…

— Подожди, он что, представился журналистом?

— Нет, он как раз сказал, что не журналист. Но кем еще он может быть?

— Хм…

Нортон проходит вдоль дома; под ногами хрустит гравий. Сквозь створчатые окна он видит собравшихся за столом — Дойлов, Шанаханов, Галлахеров.

Мириам продолжает распинаться.

— Не знаю, Ларри. Думаю, он все-таки репортер. Какой-нибудь желтенькой газетенки. Другого объяснения у меня нет. — Он останавливается. — А как ты, черт возьми, хотел? Ты же сейчас удобная мишень.

— Да, но это удар ниже пояса.

— Ниже пояса — это их кредо, они с этого живут. Поэтому отрабатывают любое дерьмо, которое только взбредет им в голову.

— Все остальное я могу вынести, — продолжает Болджер, — не вопрос, но это… это больно. Знаешь, я так давно уже о Фрэнке не вспоминал.

— Хм…

— Он ведь… он ведь был моим братом.

Нортон морщится, учуяв в голосе Болджера слезливость.

— Конечно, Ларри, я понимаю.

Ему хочется как можно скорее закончить эту нудятину.

— Короче, я не понимаю, что за тему прогнал этот придурочный.

— Послушай, — говорит Нортон, — ты не должен раскисать.

— Я знаю.

— Они только этого и ждут; пытаются выбить тебя из колеи всеми возможными средствами. — Нортон поворачивается лицом к саду. — Во всяком случае, на пресс-конференции ты держался молодцом.

— Да? Ты видел?

— Конечно.

Нортон переходит к грубой лести и быстро завершает разговор. Но не возвращается к гостям, а с гравийной дорожки переходит на лужайку. Бредет по ней до теннисного корта.

Прижимается лбом к проволочной изгороди.

Они уже десять лет в этом доме, а он ни разу так и не вышел на акриловую всесезонку.

Ну скажите: что делать такому увальню на теннисном корте? Это единственное, что у Мириам не получилось. Он пристрастился к скачкам, как утка к воде. Вино, бридж, картины, гребаная антикварная мебель — пожалуйста. Только не теннис.

Он делает несколько глубоких вдохов. Ему все так же худо; того и гляди, вытошнит.

Он разворачивается, спиной приваливается к решетке, переводит взгляд на луну.

Конечно, это он.

Ну кто ж еще?!

Только сейчас Нортон начинает чувствовать: ситуация реально выходит из-под контроля. И ведь это одна и та же ситуация — в этом он не сомневается ни секунды.

Он достает телефон, находит номер Фитца и звонит.

Его переключают на голосовую почту.

Он закатывает глаза. После гудка сообщает:

— Фитц, это Пэдди. Набери меня с утра.

Убирает телефон и направляется обратно к дому — к створчатым дверям, через которые прекрасно видно Мириам. Сидит себе культурненько во главе стола.

Переходит на гравийную дорожку.

В туалете отеля в центре города?

В сортире?

М-да, не так он рисовал себе эту встречу. Когда вообще допускал ее. Ведь ее легко могло и не случиться.

Он проходит сквозь створчатые двери, улыбается гостям.

Мириам кивает кому-то, стоящему у входа на кухню.

Но когда рисовал, слегка тоскливо подытоживает Нортон, то всегда на месте Болджера видел себя.

Не повредит, решает Джина.

Она набирает телефон Марка Гриффина и шлепается на диван. Свободной рукой берет пульт и выключает телик.

Ей нужно снова с ним поговорить. Надо играть открыто — взять и выяснить, собирается он ей помогать или нет.

Хотя, возможно, после их сегодняшнего разговора помощь требуется ему.

И это нужно выяснить.

Гудки.

Без телика комната погружается в темноту — городскую, электрическую, мерцающую огнями соседних зданий, уличными фонарями, фарами проезжающего транспорта, с разводами темно-золотого, красного и синего.

Гудки прекращаются, раздается щелчок.

Блин!

Потом начинается:

— Простите, я сейчас не могу подойти к телефону. Пожалуйста, после гудка оставьте свое имя и номер телефона, и я вам обязательно перезвоню.

Бииииип.

— Э-э-э… да, привет, это Джина Рафферти. Мы сегодня утром встречались. Я просто хотела извиниться за…

Опять щелчок.

— Джина?

— О, Марк. — Она смущается. — Вы, оказывается, здесь. Здравствуйте.

— Здравствуйте.

— Знаете, я начала говорить, что я… я хочу попросить прощения за то, что случилось. Я не хотела расстраивать вас и… ничего такого, я…

— Не переживайте. И вообще — может, на «ты»?

— Хорошо. Я так ужасно себя чувствую, но дело в том, что…

— Нет-нет, не извиняйся. Ты же на самом деле… оказала мне услугу.

— Что?

— Услугу… ты оказала мне услугу.

Джина прижимает трубку плотнее к уху. Как-то… странно он разговаривает.

— Что за услуга?

— Открыла глаза; теперь благодаря тебе я вижу.

Ну что на такое скажешь?

— Честно. И знаешь, о чем я сейчас думаю? Я думаю: каким надо было быть конченым бараном, чтобы так долго не понимать. Ведь это просто и ясно, как дважды два — четыре.

Теперь ей абсолютно ясно, что он — и это неудивительно — немного выпил. Он не тянет слова, ничего такого, но что-то в его речи изменилось. Теперь в ней присутствует здоровая фамильярность, расслабленность, которых не было прежде.

— Марк, я не думаю, что…

— Я встретился с ним сегодня днем.

— Ты что сделал?.. С кем?

— С Ларри Болджером. Я пошел к Лейнстер-Хаусу. Внутрь меня не пустили, поэтому я просто потусовался у ворот. Через двадцать минут вышел он и еще двое.

— О господи!

— Я пошел за ними в «Бусвеллз».

— Ты с ним разговаривал?!

— Да, и знаешь, что я понял? Что он мелкий напыщенный ублюдок: он просто стоял с такой мордой…

Джина сидит в полумраке квартиры и силится переварить услышанное.

— Что ты ему сказал?

— Я ему все прямо выложил… то, что ты мне рассказала утром.

— То, что я тебе рассказала?

— Да, я обвинил его в…

— Но, Марк, — перебивает она; у нее голова идет кругом. — Марк, господи ты боже мой, я же говорила, что… — Она задумывается. И вправду, что она ему говорила? — Я же… я говорила с утра, что у меня ни доказательств, ни свидетельств — ничего…

— Джина?

— Я же не претендовала на истину в пос… я же просто…

— Джина?

Она замолкает.

— Что?

— Доказательство есть у меня.

Она мгновенно распрямляется. Он не серьезно; этого не может быть.

— Что за доказательство?

Он мнется:

— Не то чтобы доказательство…

Джина вскрикивает.

— …А вера, понимаешь? Вера. Я верю в твою теорию. Она многое объясняет — например, поведение Деза. Мне кажется… по-моему, он знал или догадывался…

Джина смотрит в пространство. О ком он? О чем он?

— …Но, видно, не смог отстоять или не вышло… Блин, как меня все заколебало!

— Марк, ты в порядке?

— Нет, не совсем, я не в порядке.

Джина поднимается с дивана. Подходит к окну.

— Послушай, — шепчет она, — хочешь, я…

— Знаешь… — прерывает ее Марк, — ты знаешь, что я должен был сделать? Я должен был замочить этого урода — прямо там, пока была возможность. Нужно было прижать его к полу…

Джина жмурится что есть мочи.

— …И пробить сучаре башню.

Да он же как с цепи сорвался! И все из-за нее.

Она снова открывает глаза и смотрит на речку.

— Просто, — он притормаживает и снова пускается вскачь: коней уже не остановишь, — понимаешь, твоя теория логична. Она объясняет… вечное недовольство моего дяди, прострацию тети, сегодняшний взгляд этого лицемерного ублюдка… я просто знаю.

— Ладно, ладно. Тпррру! — Джина поднимает руку, будто он перед нею в комнате. — Марк, я очень прошу тебя. Не делай резких движений. Ты обещаешь? Пожалуйста.

Он не отвечает, просто громко дышит. Она подходит обратно к дивану, садится.

Его дядя? Тот самый Дез?

— Марк, — в конце концов произносит она, — ты тут?

— Да.

— Мы можем еще раз встретиться? Поговорить?

— Наверное… — Он делает паузу. — Хорошо. Только дай мне свой номер — я сам позвоню. Мне нужно время подумать.

Она дает ему номер мобильного.

— Только обязательно позвони, хорошо? Не откладывай в долгий ящик.

— О’кей.

Она кладет трубку, перекатывается на спину, вытягивается.

А что, если он прав?

Таращится в потолок.

Блин.

Тогда и она права.

 

ГЛАВА ШЕСТАЯ

 

1

Нортон поставил телефон на виброзвонок, но мог бы и не трудиться. Шума от его скачек по стеклянному столу не меньше, чем от рингтона.

Он поднимает трубку, смотрит на дисплей.

Фитц.

— Простите, срочный звонок. — Он встает.

За столом шесть человек: три советника по налогам, два адвоката и консультант по управлению. Только Нортон отворачивается, в комнате начинается шевеление: специалисты восстанавливают силы, перекладывают бумаги, откашливаются, пьют воду.

Нортон говорит:

— Приветствую.

— Как жизнь?

— Течет потихоньку.

Он выходит в приемную.

— Прослушал твое сообщение, — докладывает Фитц. — Прости, не смог вчера подойти к телефону. Уйма работы.

От такого Нортон офигевает.

— Ладно. Слушай, мм… есть… — он смотрит на секретаршу, — есть разговор.

— Хорошо. А у меня есть новости.

— Да что ты! — Нортон переходит к окну, выходящему на Бэггот-стрит. На улице дождь. Город стоит. — И что там?

— Худыш, ну этот, знаешь? Вчера с твоей пил кофе, с сестренкой.

— Что?!

— То самое. Она зашла в офис, потом они вышли вместе. Пошли в кофейню. На все про все не больше двадцати пяти минут.

— И ты, мать твою, только сейчас мне об этом сообщаешь?!

— Послушай, мне самому только что доложили.

— Охренеть!

Джина Рафферти разговаривала с Дермотом Флинном? Атас. Что же эта сука замышляет?

— Что-нибудь еще?

— Да, она вчера еще с одним пацаном кофе пила, но пораньше. Он нам не известен.

Нортон замирает, проводит рукой по волосам:

— Молодой? Старый? Что за пацан?

— В районе тридцатника. Высокий, темноволосый. На костюме.

У Нортона темнеет в глазах; он протягивает руку и хватается за раму.

— Это не телефонный разговор, — произносит он. — Давай внизу, на парковке. — Он смотрит на часы. — Через час.

— Но…

— Фитц, мать твою, не выводи меня!

— Ладно, базара нет, встречаемся.

Нортон убирает телефон и возвращается в переговорную. Обсуждение финансовых вопросов требует ясности сознания, поэтому наролет он с утра не принял. Изменив своей новообретенной привычке. Теперь жалеет об этом.

Сильно жалеет.

Он стоит перед дверью и ищет по карманам таблетницу. Ее нигде нет. Значит, оставил дома: на тумбочке или в ванной.

Он чертыхается и, сам не свой, заходит обратно в переговорную.

Через час он уже в небольшом подземном паркинге. Фитц сидит рядом.

Некоторое время оба молчат.

Пятнадцать лет совместной деятельности связали их узами, о которых лучше не распространяться. Вскоре после их знакомства, не без финансовой поддержки Нортона, Фитц основал компанию «Хай кинг секьюрити» и вышел из кокона милитаристского республиканского активизма на просторы так называемого легитимного бизнеса. Фирма специализировалась на внутренней безопасности строительных объектов, и Нортон быстро стал их основным клиентом. Когда технологии шагнули вперед и заставили «Хай кинг» перейти к частным расследованиям и электронному слежению, Нортону это тоже пришлось ко двору. Он часто пользовался их услугами, особенно помощью Фитца.

Правда, в последнее время сотрудничество начало сбоить. Оба знают, что есть вопросы, и видят, что пришло время поговорить. Однако мужчины хорошо понимают друг друга. Фитц не красна девица, у него до сих пор сохранились старые связи, а Нортон — упрямый прагматик, который не позволит дуракам встать на его пути.

Сзади проезжает машина; они мгновенно выключают свет в салоне.

И все-таки в воздухе ощущается напряг. Вызванный самым вопиющим из вопросов — кошмарным косяком, с которого все началось и который все так усложнил. Конечно, все делалось спешно и лихорадочно, никто не спорит; идея принадлежала самому Нортону, поэтому часть вины он готов взять на себя…

Но черт возьми!

На кону стояли большие деньги.

Он смотрит вперед на глухую бетонную стену.

Еще не время. Фитц ему пока нужен. Его просто некем заменить.

— Хорошо, — произносит он, — начнем с тощего, с Флинна.

— Так, — говорит Фитц. — Хочешь, чтобы я с ним еще раз покумекал? Я так понял, он последнее время немножко переигрывает. Может, нужно с ним построже? Может, одну из девчонок на пару часов забрать, покатать, отвезти в Дублинские горы? Он тогда обосрется по полной.

— Не знаю.

Сам по себе Флинн наверняка безопасен, но, если Джина Рафферти начнет задавать вопросы и подначивать его, он может быстро расколоться.

Проблема в ней.

— Оставь детей в покое, — отвечает он после длинной паузы. — Только шуму наделаем. Неприятностей потом не оберешься.

— Ладно.

— Не усложняй. Просто поговори с ним.

— Понял.

— Итак, — Нортон вздыхает, — сестренка. Что у нас там? Есть приятные новости о прослушивании мобильных?

— Да, наконец-то пришел новый прибор, о котором я тебе рассказывал. Гениальная вещь, размером с ноутбук. Ты выбираешь нужный телефон, так? А потом прослушивай, записывай звонки, загружай эсэмэски, мейлы. Сильная штука.

— Как он работает?

Фитц пожимает плечами:

— Почем я знаю? Как все сейчас работает? Устанавливаешь программу, и все, поехали.

— Понятно, но… нужно что-нибудь в ее телефон вставлять или…

— Вот те раз! Конечно нет. Прибор работает дистанционно. Ловит сигнал. Он оснащен снайперской антенной. Дальнего действия. Так что можно сидеть аж за семьсот-восемьсот ярдов от точки.

— Понятно. Это хорошо.

Нортон по-прежнему остро переживает отсутствие наролета и бесится от чего угодно: от сидящего рядом Фитца, от качества собственного костюма, от цвета обивки салона, от того, что сегодня вторник. Ему нужны его таблеточки! Как только появится минутка, размышляет он, сразу же сгоняю домой.

— И все-таки, — продолжает он, по-прежнему глядя перед собой. — Не своди с нее глаз.

— Хорошо, как скажешь.

— И вот что. Присмотри еще за одним человечком. За тем пацанчиком, о котором ты говорил. С которым она встретилась сначала.

У Нортона подрагивает голос. Его это и бесит, и смущает.

Интересно, со стороны заметно?

— Так-с, — отвечает Фитц. Похоже, не заметно. Фитц достает из кармана записную книжку. — Рассказывай о нем, что знаешь. Фигачь.

 

2

Нижняя палата переполнена. Все ждут вопросов к лидерам. В воздухе такой подъем, как будто происходит что-то грандиозное. На переднем ряду правительственного сектора, в трех креслах от премьера, Ларри Болджер. Сидит с непроницаемым лицом. Он в курсе, что вокруг камеры, в курсе, что будет в кадре во время всех высказываний премьера. В другом конце палаты разминаются лидеры оппозиции: сверяются с записями, совещаются с коллегами.

Сегодня состоится основная схватка. Ее исход во многом повлияет на результаты следующих выборов. И безусловно, на будущее Болджера. Разумеется, все зависит от линии, которую выберет тишек. Большинство экспертов утверждают, что он находится в крайне затруднительном положении и, по сути, выбирает из двух вариантов. В первом он проявляет характер и отправляет министра на заслуженный отдых. То есть разбирается с текущей проблемой и выпроваживает противника. Что, конечно, внешне прибавит ему силы и решительности, но не избавит от рисков. Вдруг народу покажется, что силы слишком много? Вдруг его обвинят в нелояльности или, хуже того, в мстительности? Получается, стащив Болджера вниз, он может и сам хапануть изрядно. Во втором варианте — пути наименьшего сопротивления — он оказывает министру недвусмысленную поддержку. Но это для тишека не менее рискованно: получится, он дарит жизнь тому, кто месяцами плел интриги против него. А такое поведение может показаться слабым.

Естественно, Болджеру хочется и нужно, чтобы премьер остановился на втором варианте. Но он бессилен повлиять на выбор. Он может разве что сидеть с серьезной миной. И даже это будет истолковано по-разному. Одни назовут его выражение дерзким, другие задумчивым, третьи непонимающим, а четвертые и подавно скучающим.

И в сущности, все будут правы.

Но не до конца, потому что к этому списку нужно добавить: изможденным, озабоченным и злым.

Наконец поднимается лидер главной оппозиционной партии и обращается к премьеру с предсказуемо путаным вопросом. Болджер выбирает кусок ковра на трибуне и концентрируется на нем. Со стороны может показаться, что он весь в задаваемом вопросе — анализирует, разбирает его, — но на самом деле он не здесь. Вот уже сутки его заботит совсем другой вопрос: он анализирует и разбирает короткий загадочный разговор, происшедший вчера в отеле «Бусвеллз».

Потому что он его расстроил — сильно расстроил. Причем не откровенным цинизмом выбранного места, а скорее шокирующими скандальными инсинуациями в отношении брата. Сначала, после разговора с Пэдди, Болджер расслабился; решил, что это и вправду очередная продуманная попытка таблоидов вызвать его реакцию. Но потом подумал и снова напрягся. А что, если это не так? При всем желании парень никак не тянул на журналиста. В нем чувствовалась какая-то странность, особый нерв, абсолютно не рифмующийся с ленивой сонливостью журналистской братии.

Чуть позже, ворочаясь в постели без сна, Болджер задумался и о предъявленных обвинениях. Опять-таки сначала он их отмел как бессмысленные. Но потом, лежа в темноте, стал крутить-вертеть и докрутился до того, что увидел во всем определенную логику.

К сожалению, воспоминания Болджера о том периоде в лучшем случае обрывочны. Когда случилась авария, его даже в стране не было. К тому моменту он уже несколько лет, благодаря кузену матери, работал младшим партнером в бостонской юридической фирме и вынужден был принять ту версию, которую ему вручили. Она гласила, что произошла авария с трагическим исходом, но что бывает и хуже. Он, конечно, очень расстроился, но, пока добирался из Штатов, даже шапочный разбор закончился. Так что в Дублин он прибыл только к похоронам. Партия почти сразу же взяла его в оборот и начала готовить к карьере.

В то время Болджеру иногда казалось, что от него что-то скрывают. Ему случалось думать, что предназначенную для него информацию сортируют, а факты подтасовывают. Но слово «алкоголь» в связи с водителем второй машины он все же припоминает.

И вот вчера у писсуара гостиничного туалета незнакомец сообщает ему, что… алкоголь имел больше отношения к его брату Фрэнку. Что это Фрэнк сел пьяным за руль. Что это Фрэнк был виноват в аварии.

Невероятно и неслыханно. Хотя не так уж и безумно. В те годы люди не парились по поводу вождения в пьяном виде. Выпивали по три, четыре, пять пинт и садились за руль. Это стало почти нормой. Фрэнк не был исключением: он, как и все, любил промочить горло, значит…

Стоп.

Ничего это не значит. Ему ли не знать, как работают подобные механизмы? Они подкармливаются коварной природой слухов и сплетен. Питаются человеческим желанием верить, инстинктивным стремлением прислушаться к чужому мнению и убежденностью, что если кто-то говорит тебе что-то в лицо уверенным тоном, значит, это правда…

Слава богу, по роду деятельности он с этим неплохо знаком.

Болджер оглядывается. Лидер оппозиции угрожающе трясет пальцем в сторону правительственных скамеек.

— И более того, позвольте высказать премьеру следующее…

Лидер оппозиции брызжет слюной во все стороны. Зато у Болджера во рту пустыня. Прошлой ночью он почти не спал, а с утра не переставая пьет кофе.

Он ерзает.

Что тут скажешь? Даже если про Фрэнка все правда, ему понятны их действия. Не замни они тогда эту историю, он не сидел бы сейчас в парламенте.

А что, если история воскреснет? Кошмар, пиар-катастрофа. Наплевать, что недоказуемо. Подобный скандал, этакий Чаппаквидик для бедных, угробит его последние шансы на выход из нынешнего кризиса.

И хрен бы с ним. Его больше всего злит и бесит, что в свете новой информации все получает новое прочтение. Не только та трагедия, но и эта жизнь: его собственная биография, причины, побудившие его прийти в политику.

Кстати, о том, что бесит.

Причем уже давно. Все двадцать пять лет он чувствовал обиду на отца, так грубо навязавшего свое желание, разочарование оттого, что приходится заниматься, в сущности, не своим делом, горечь утраты лучшей участи — жизни, которая могла бы быть и уже была у него — в Бостоне.

Прошло уже двадцать пять лет, а у него до сих пор болит. Он вспоминает молодость, идеалы, как все его тогда влекло: жара, богемный бостонский Кембридж, диковинные штуки на прилавках Фенюэл-Холла (во всяком случае, ему они казались диковинными), его квартира на Комм-авеню, коллеги по юридической конторе, разговоры, женщины.

Уже не говоря о будущих заработках.

Ларри мечтал остаться, и, если бы ему тогда сказали правду, пусть неточную, пусть только предполагаемую, если б сказали, что Фрэнк сел в машину пьяный, как сука, и угробил троих людей и себя горемычного, — он бы остался. Это дало бы ему моральное преимущество, рычаг отпора, мужество, чтобы противостоять отцу.

Все могло бы сложиться совсем иначе. Так стоит ли удивляться, что он слегка сорвался?

В своем секторе лидер оппозиции закругляется с выступлением, которое потом одна из передовиц охарактеризует как «скорее не вопрос, а очередь подпунктов из Калашникова».

Он садится. Встает тишек.

Болджер и другие рефлекторно ерзают.

Тишек откашливается.

Болджер собирается.

Чем бы ни закончилась сегодняшняя баталия, он это так не оставит. Тихо наведет справки. Прошерстит архивы. Поговорит с людьми. Возможно, съездит в дом престарелых в Уиклоу — побеседует с отцом.

Ему нужна правда.

Потом он слегка поворачивает вправо голову и переключается.

— Депутат, перед тем как ответить на ваш… мм… вопрос, — начинает тишек, — я бы хотел во всеуслышание заявить, что Лоренс Болджер — государственный служащий высочайшего калибра, цельная натура и мой многоуважаемый коллега…

 

3

Он замечает их издалека. Только они появляются на том конце Эшлиф-авеню, как сердце его уходит в пятки. Скоро девять, сумерки, но улица спального района хорошо освещена: сомнений быть не может.

Дермот замедляет шаг и вздыхает.

Он ждал чего-то подобного. И даже каким-то несусветным образом почти что рад. Он узнает парня слева. Глаза-бусинки и джинсовая куртка; только сегодня тот не в куртке, а в пальто. Парень справа — высокий, одет в теплый спортивный костюм.

Дермот идет домой; в руке портфель. Он всего на пару сотен ярдов отошел от станции. Нынче он уходит с работы как можно позже: пытается поменьше общаться с Клер и девочками. Конечно, это бред и не метод, но по-другому сейчас никак.

Он быстро оглядывается, смотрит по сторонам. На улице тихо, кустисто, пустынно.

Ужас!

Он почти дошел до перекрестка Эшлиф-авеню с Эшлиф-драйв. Там сворачиваешь направо, и через пару сотен ярдов ты дома.

Кошмар! Если он продолжит с той же скоростью, то как раз на углу они и сойдутся.

Может, развернуться? Пойти обратно к станции?

В глазах темнеет. Его тошнит.

— Дермот?

Что они вообще тут забыли? Это из-за того, что он разговаривал с Джиной Рафферти? Конечно.

Парень с глазами-бусинками — теперь он на несколько шагов опережает напарника — направляется к противоположному углу.

Дермот давится собственной блевотиной.

Он чертов трус и ненавидит себя за это. Последние две недели его переполняет страшная ненависть к самому себе: в жизни он не испытывал таких сильных эмоций. Она сильнее горя, вызванного смертью матери, сильнее любви к Клер, сильнее радости, пришедшей в его мир с рождением дочерей.

И это так непростительно убого, что Дермоту хочется провалиться под землю.

Поэтому, как только парень-бусинка делает шаг с тротуара на дорогу, в мозгу Дермота раздается щелчок.

Он вдруг отчетливо видит, что его главная задача — ни за что на свете не пустить парней на Эшлиф-драйв, не дать им ни на шаг приблизиться к его дому, его семье.

Он смотрит влево.

Через дорогу от него два дома; между ними узкий, огражденный стенами проулок, выводящий на Бристол-Террас.

Он срывается с места и мчится туда; естественно, они последуют за ним.

Через несколько секунд он уже в проулке, бежит, задыхается, борется с желанием оглянуться.

— Эй! Стой! Эй!

Так, навскидку, сложно оценить, насколько они отстали, поэтому он на секунду сдается — оглядывается, — но не просто так, а со смыслом. В развороте он вкладывает в руку всю свою богатырскую силу и кидает назад портфель. Будем надеяться, что кто-нибудь из двоих о него споткнется. В замахе он успевает заметить парня в пальто. Потом слышит «хрясь» и понимает, что, видимо, портфель угодил в грудь или плечи парня в спортивном костюме. Потом звучит громкое «А-а… хрена себе!».

Через мгновение Дермот выскакивает из проулка, но поскольку бежит он не разбирая дороги, то врезается в арку, отделяющую дорожку от большой улицы.

У него бешено стучит в висках. С чего бы? Наверное, кровь прилила к голове. Наверное, откуда ему знать. Но через стук и грохот он слышит:

— Стой!.. Подожди!.. Да стой же ты!

На все это накладывается еще какой-то звук, но Дермот так никогда и не узнает, что это был шум мотора. Ровно в эту секунду он поскальзывается в луже масла и падает вбок; голова его при этом входит в хромированную решетку внедорожника.

 

4

На следующее утро около двенадцати Марк Гриффин подъезжает к дому тети Лилли. Почему-то паркуется на противоположной стороне улицы — за несколько домов. Сидит в машине. Отсюда прекрасный вид на входную дверь. Он ждет. Стоит яркое звонкое утро. Улица с ее деревьями и коттеджами залита солнцем. Какое счастье, что сегодня он избавлен от похмелья. Но ощущения все равно отвратные. Ему плохо, его колотит, он теряет человеческий облик.

Вскоре показывается тетя Лилли. Она закрывает входную дверь и идет по дорожке. На ней темно-синее пальто и шарф в огурцах. Под мышкой — сложенная хозяйственная сумка. От ворот она сворачивает налево и направляется в магазин, расположенный за пятнадцать минут отсюда.

Марк внимательно наблюдает, как она проходит мимо. Потом отслеживает в боковом зеркале, как удаляется, пока наконец не исчезает из виду.

Через несколько минут он своим ключом отпирает дверь в дом. Поднимается наверх и сразу же направляется в маленькую боковую комнатку, служившую дяде кабинетом. Здесь стол, компьютер, стул, секретер, платяной шкаф и куча коробок: часть тетя Лилли пыталась разобрать, но безуспешно.

Он открывает первый ящик секретера, роется. Предмет поиска он представляет себе весьма приблизительно. Он вспомнил о нем вчера; вспомнил, как дядя много лет назад кому-то рассказывал, а он случайно услышал. Тогда ему стало любопытно, а потом он как-то подзабыл. Случилось это в праздник: то ли в Рождество, то ли в чей-то день рождения. Дядя разговаривал с кем-то. В гостиной. Деталей Марк не помнит. Он только помнит, что дядя сказал: «Нет-нет, ну что вы! Мы с Тони были непохожи, как день и ночь. Причем он день, а я ночь. — Над этим посмеялись, а дядя потом добавил: — У меня есть куча фотографий. Пылятся где-то; надо бы найти».

Слова вдруг всплыли вчера в сознании, мучимом диким похмельем. Потребовалось некоторое время на то, чтобы их переварить и усвоить. Зато, когда он с этим справился, ему показалось, что он проснулся от навязчивого сна длиной в годы.

Он открывает второй ящик секретера.

Раньше у него не возникало желания смотреть фотографии, и, наверное, на то были свои причины. И фиг-то с ними. А теперь вот возникло. Не просто желание, а лихорадка.

Когда и третий ящик оказывает пустым, он переходит к платяному шкафу. Открывает его и мельком смотрит на часы: сколько у него осталось времени? Естественно, тетя Лилли никак не помешала бы. Сидела бы себе на кухне. Она никогда ничего не говорит и не спрашивает. Просто он сейчас на такой кочерге, что ему не то что общаться — ему смотреть на нее тошно.

На дне шкафа он находит старые коробки из-под обуви. Поднимает их и ставит на стол. Снимает крышку с первой.

Фотографии.

Да тут их сотни: одни просто сложены, другие в пакетах. В основном почему-то Италия: Пантеон, Колизей, Везувий, Гранд-канал, церкви, пьяццо, палаццо, виноградники. На многих дядя Дез с тетей Лилли, вместе и по отдельности. На некоторых Марк — бледный и идиотически восторженный. Во второй коробке все то же самое. В третьей он находит сложенный вдвое запечатанный пакет. Снимает скотч, открывает. Внутри — пухлый коричневый конверт. В конверте снова фотографии, целая куча.

Марк переворачивает конверт и вытряхивает снимки на стол. Вот то, за чем он пришел. Сбрасывает на пол клавиатуру, коробки из-под обуви. Раскладывает фотографии на столе — столько, сколько поместится. У него трясутся руки. Эти фотографии старше, чем итальянские. Многие выцвели. Некоторые и были черно-белыми.

На них в основном отец.

Тони Гриффин.

На некоторых — цветных — мать Мария и сестра Люси. На нескольких он сам — еще совсем маленький.

Марк отходит и смотрит со стороны на свой спонтанный коллаж: отец, худой как щепка, в костюме и галстуке, стоящий рядом с кинотеатром «Адельфи» на Эбби-стрит; вся семья на пляже — на заднем фоне голубые небеса, на переднем — полотенца и замки из песка; держащиеся за руки улыбающихся родителей в чудовищном семидесятническом интерьере он и Люси; два малыша в объятиях отца; все трое где-то на лужайке, в саду…

В саду? В их саду?

Марк отступает еще на шаг.

Он ничего не помнит, ни единого места.

Господи, он ведь даже не узнает свою мать. Понимает, что это она, потому что… потому что это может быть только она, только…

Он ловит ртом воздух. И начинает рыдать — громко и горько…

Обхватывает голову руками.

Это же его семья. А он долгие годы делал вид, что их не существовало. Из какого-то ублюдского, абсолютно необоснованного чувства стыда. Теперь он смотрит на них — изучает фотографию за фотографией — и поражается. Каждый снимок — шок, каждый взгляд — откровение.

Он смотрит на сестру, вертлявую девчушку, искрящуюся умом и энергией; на мать в том женском возрасте, когда пора бурного цветения, сопряженного с рождением детей, сменяется усталостью… но она все еще шикарна, все еще держится…

Но дольше всего взгляд задерживается на отце, который на большинстве фотографий моложе нынешнего Марка, а выглядит при этом старше, взрослее и… Марка неожиданно будто током прошибает… он понял уже несколько дней назад, но только сейчас прочувствовал: этого человека оболгали, из него и вправду сделали козла отпущения. Марк не наивен, он понимает, что в то время ценности и привычки были порасслабленнее. Сесть за руль выпившим было плевым делом. Но не все же вели себя столь бесшабашно и безответственно, не все рискнули бы подвергнуть семью смертельной опасности из-за нескольких кружек пива.

Во всяком случае, не он.

В этом Марк уверен. А его взяли и очернили… зачем? Чтобы защитить чужую репутацию? В итоге чернила окропили и жизнь Марка: она медленно, но верно наполнялась ядом… ложью, отравленной молчанием и виной…

Он выходит из комнаты, проходит прихожую, заходит в ванную.

Бросается к унитазу, блюет.

Джина не привыкла быть дома утром в будний день. Странное ощущение. Она сидит за высоким кухонным столом, одетая по-рабочему, но на работу сильно не собирается. Она, если честно, из квартиры даже выходить не собирается. Сидит себе и ждет, пока зазвонит телефон. Этим, можно сказать, она занимается с вечера понедельника — с последней беседы с Гриффином.

Она дала ему номер мобильного, поэтому в квартире ее ничто не держит. Но почему-то именно сегодня утром ей ненавистна мысль о контакте с запруженными улицами, с транспортом, с людьми…

Она оглядывается. Привычные предметы кажутся чужими и даже слегка опасными. Свет, льющийся из окон, по-позднеосеннему серый и приглушенный, почему-то растерял все краски.

Что-то творится. Что-то в воздухе. Что-то не так.

Может, она на грани нервного срыва? Точно была бы там, если бы, блин, не знала себя так хорошо. Но она-то знает, что происходит. Она поставила горе в гараж — закрыла, но забыла выключить двигатель. Его не слышно, но оно крутится. Ввиду отсутствия убедительных свидетельств в невиновности Ноэля она подавила целый ряд эмоций, главная из которых — гнев. А если к этим двум ингредиентам подмешать еще немножечко неверия, скажем, в светлое будущее «Льюшез текнолоджиз», то получится отличное зелье для истерики.

Но сердце у нее на месте, ее не тошнит, и во рту не пересохло.

Во всяком случае, пока.

Она тянется к телефону.

Тут без вариантов. Либо она уступает этому нарождающемуся… что там, срыву, депрессии, кризису, либо продолжает напирать и не сдается. А она сделает что угодно, лишь бы сдвинуться с этой точки. Потому что ей хочется с нее сдвинуться. Ей хочется погоревать. Хочется смириться со смертью единственного брата. Хочется перестать задавать вопросы. Хочется посмотреть в зеркало и узнать в нем привычную себя.

Думаете, ей не хочется сходить на ланч с Софи, поболтать о киношках и туфлях?

Хочется, но она прекрасно понимает, что ни одно из этих желаний не будет исполнено сейчас или даже в ближайшем будущем.

Джина открывает телефон и набирает домашний номер Марка. Ее опять переключают на автоответчик. Она опять вешает трубку, не оставляя сообщения.

Ничего, попробует позже.

Потому что, если они оба правы, им нужно поговорить.

Потом она прокручивает список контактов. На Ноэле записаны три телефона: домашний, мобильный, рабочий. Она выбирает последний.

Эта мысль не дает ей покоя со вчерашнего дня. Связи с Ларри Болджером вроде бы никакой. Но чем больше она размышляет, тем больше возникает неясностей. Одно дело — невротичное поведение. Другое — то, что она увидела. Что-то из ряда вон.

— С добрым утром. Вы позвонили в компанию Би-си-эм. Чем могу быть полезна?

— Да, с добрым утром, — отвечает Джина, переходя на деловой официоз. — Не могли бы вы соединить меня с Дермотом Флинном?

Когда Марка отпускает, он, шатаясь, отрывается от унитаза, подходит к раковине и включает холодную воду. Полощет рот, брызгает на лицо.

Поднимает глаза и видит свое отражение в зеркале. Задумывается.

И все-таки почему дядя Дез всю жизнь так злился? Основываясь на новой гипотезе Марка, он смалодушничал после аварии и не смог себе этого простить. Когда ему сказали, что Тони сел за руль пьяный, — а он явно знал, что это было нереально, — он то ли сразу промолчал, то ли возразил… а его попросили замолкнуть.

Что он и сделал. И потом молчал всю жизнь.

Но почему? Вот в чем вопрос. Ему угрожали? Его запугивали? Не хватило смелости противостоять им?

Или была еще какая-то причина?

Опять-таки это всего лишь размышления. Но чем дальше, тем логичнее они кажутся. Другие люди никогда не бесили дядю — только он сам. Его самораздражение граничило с самобичеванием, а то и с ненавистью.

Марк возвращается в кабинет. Встает перед горой коробок с бумагами. Открывает первую и достает оттуда толстую пачку счетов за свет и газ: их тут бесчисленное множество. Через секунду бросает пачку на место, отпихивает коробку, принимается за следующую. Здесь все намешано: налоговые сертификаты, письма, всякая ерунда. В третьей коробке хранятся выписки с банковских счетов.

Марк просматривает бумажку за бумажкой. Некоторым по десять, пятнадцать, двадцать лет. Он не очень понимает, что ищет, и, конечно, не натыкается на откровения типа крупных необъяснимых поступлений на счет. Но неужели он в это верит? Неужели считает, что они откупились, заплатили за дядино молчание? Что дядя принял их предложение… взял деньги, а с ними пожизненный приговор — двадцать пять лет молчания, горечи, вины?

Почему бы и нет? Только здесь пусто — никаких вещдоков. Абсолютно никаких. Да и могут ли они тут быть? Стали бы переводить такой платеж через банк?

Марк без понятия.

Наверное, не стали бы.

И тут он замечает.

Адрес. Адрес на платежках. Он меняется: сначала один, в следующем месяце другой. В апреле Дез и Лилли еще живут в Броудстоуне, и вдруг раз — в мае они уже в Клонтарфе.

Авария случилась в январе.

Того же года.

Марк таращится по сторонам. Выглядывает через дверь в прихожую. Он всегда воспринимал этот дом как нечто само собой разумеющееся. Здесь он вырос; другого он не знал. Отдельный просторный викторианский дом из красного кирпича. Четыре спальни, гостиная, собственный подъезд к центральному входу, возможность подъезда сзади, приличный сад. На сегодняшнем радужном рынке недвижимости он стоит целое состояние.

Но даже тогда, двадцать пять лет назад, он пробил бы знатную дыру в бюджете владельцев убогонького типового домишки в Броудстоуне.

Марку опять плохеет.

Можно найти этому тысячу объяснений, но…

Рука разжимается; выписки падают. Они порхают, планируют и приземляются где попало.

Дядя Дез работал на госслужбе в низком чине и получал очень скромное жалованье. Откуда же деньги на такую роскошь?

Откуда?

Марк наклоняется и подбирает пару бумажек. Потом еще несколько. Внимательно изучает их, просматривает одну за другой, крутит и так и сяк.

В горле ком: он собирает волю в кулак.

До мая они ежемесячно оплачивали ипотеку, скорее всего за дом в Броудстоуне. С мая взносы, похоже, прекратились.

Марк выпускает бумажки и снова встает.

Теоретически они могли унаследовать дом от каких-нибудь родственников, а старый продать.

Но вряд ли. Марк качает головой. Слишком большое совпадение по времени.

Эти суки просто купили его молчание.

Ну же, Дез, вероятно, сказали ему, остановись, прекрати, договорились? Забудь. Это бессмысленно. И вообще — подумай о мальчике, о его будущем… а мы, знаешь ли, поможем…

Марк отворачивается к окну. Пялится на сад и вспоминает детство. Он никогда ничего особо не хотел. Но дядя с тетей посылали его в хорошие школы. Возили в Италию. Потом, уже в колледже, купили ему первую машину.

Ком в горле все больше.

Помогли на первых порах с бизнесом.

Дали деньги на первый взнос за дом.

Он прикрывает глаза.

Боже мой!

Деньги, омытые кровью. И он — разменная монета. А вся его жизнь, образование, карьера — все было выстроено на лжи и крови. На крови его собственной семьи.

Он достает мобильный.

Когда Марк говорит «суки», он, естественно, имеет в виду «суку». Ларри Болджера…

По-прежнему глядя в окно, он набирает номер, который ему на днях выдали в справочной службе. Дозванивается до пресс-офиса министерства и вежливо интересуется, не будут ли они столь любезны сообщить, участвует ли министр сегодня в каких-нибудь общественных мероприятиях.

Потом разворачивается, подходит к столу. Выбирает три фотографии, кладет их в карман. Выходит из комнаты, спускается вниз. Но сразу не уходит, медлит. Застывает на нижней ступеньке; рука на перилах.

«Марк, я очень прошу тебя. Не делай резких движений».

Секунду колеблется, потом принимает решение. Проходит на кухню. Выдвигает ящик со столовыми приборами. Вынимает большой нож из нержавейки. С лакированной деревянной ручкой и длинным лезвием, загнутым на конце.

«Наверное, — думает он, — для рыбы».

Поднимает полу пиджака: сюда он, конечно, не поместится. Вспарывает им же шелковую подкладку. Вкладывает нож внутрь, опускает полу. Проверяет ощущения.

Ощущения нормальные.

На выходе из дому заглядывает в зеркало; проверяет вид.

Вид тоже сойдет.

— Какой ужас!

Стула под Джиной в этот момент не было, поэтому, если б не кухонная столешница, она точно рухнула бы на пол.

— И не говорите! Мы просто в шоке, — рассказывает секретарша Би-си-эм. — Кошмар! До сих пор не можем прийти в себя.

Джина онемела.

— И потом, — продолжает секретарша, — совсем недавно погиб ваш брат.

Джина моргает. Она разворачивается и приваливается спиной к столу.

— Значит… вы говорите, авария?

— Да, он вышел на дорогу прямо рядом с домом и не заметил приближающуюся машину.

Каждый день люди гибнут на дорогах.

Джина закрывает глаза.

— А у него… мм… — У нее масса вопросов, но она задает именно этот. — У него была семья?

— Да. Жена и две маленькие дочки.

— Господи!

— Да. Такие дела.

— Господи!

Больше у Джины вопросов нет.

Она вешает трубку, подходит к окну, смотрит. Небо местами прояснилось. Дерзкий солнечный свет пробил то, что еще несколько минут назад было вязкой серой массой. Но долго он не протянет.

И так всегда.

Джина качает головой.

Очередная авария. О чем она нам говорит? О том, что до спокойствия еще как до китайской Пасхи? Получается, она была права. Дермот не вписывался в концепцию Ларри Болджера. Да и на чем основывалась эта концепция? На сущей ерунде? На предположениях? Слабая, высосанная из пальца гипотеза. Джина просто принимала желаемое за действительное. Теперь у нее новые предположения, но в этих хотя бы логика прослеживается. Мужчины работали в одной конторе, на одних и тех же проектах, и оба погибли с разницей в несколько недель. Погибли как будто бы в авариях. При этом есть веские причины подозревать, что Ноэль был убит. Что же до Флинна, она, конечно, видела его всего чуть-чуть, но он откровенно боялся за свою жизнь. Теперь она уже в этом уверена.

Джина отворачивается от окна.

Получается, что-то не так в Би-си-эм. Но что? Крупная международная корпорация. С миллиардным оборотом. Такие пойдут на все, лишь бы защитить свою репутацию.

У нее замирает сердце. Пришедшая в голову идея одновременно ужасает и захватывает.

Через секунду Джину отпускает, она переводит дыхание.

То есть…

Что там у них бывает? Утечка секретной информации? Случайная? Намеренная? Некрасивая история? Финансы? Романсы? Хотели замять скандал, но не все пошли на сотрудничество?

Джина тяжело вздыхает.

Как ей, совершенно левому человеку, все это разузнать? С кем общаться? Как завести разговор? Какую занять позицию? Какими пользоваться словами?

И как быстро ее прикроют, учитывая безжалостный инстинкт корпораций к самосохранению?

Джине приходит в голову, что нужна уравновешивающая сила. Нужен кто-то, способный задавать щекотливые вопросы, требовать на них ответы, кто-то с готовой позицией и готовым словарем.

Джеки Мерриган?

Нельзя сказать, что старший инспектор сочувственно отнесся к Джининому предположению, что Ноэля убила не авария. Но вдруг, если он узнает о безвременной кончине Дермота Флинна, он переменит свой взгляд…

Не успевает она додумать эту мысль, как в голову приходит совершенно другая.

Как же теперь быть с Марком Гриффином?

Она мчится к кухонному столу, хватает мобильник. Набирает его номер, ждет.

Как всегда, включается автоответчик.

Блин горелый!

— Марк, привет, — наговаривает она. — Это Джина Рафферти. Пожалуйста, позвони. — Она еще раз оставляет свой мобильный номер. — Пожалуйста. Это срочно. Мне кажется, я ошиблась… ну, в моих предположениях. Позвони мне, ладно? — Она задумывается. — И умоляю, что бы ты ни решил, не надо… слышишь… не надо… просто позвони мне, ладно?

За неполный час Марк добирается до бизнес-института Гэрриоуэн. Тот расположен на старых церковных землях в местечке Тереньюр. Половина этих земель занята теперь жилым строительством. Само учебное заведение состоит из трех современных одноэтажек. Перед институтом — парковка, а сбоку — большое спортивное поле. Машин много, поэтому Марк находит место только поближе к центральным воротам. Он паркуется и остается в машине. Осматривается. Конкретно этот филиал, может, и не столь широко известен, но в целом у института репутация заведения, штампующего успешных молодых предпринимателей и будущую бизнес-элиту. Сегодня здесь проходит конференция по информационным технологиям, и министр должен выступить перед делегатами в половине третьего.

Марк сверяется с часами.

Сейчас 14:17.

Ему не сидится.

Под подкладкой у него нож. Он чувствовал его всю дорогу, чувствует и сейчас.

Он снова осматривается.

Перед входом в центральное здание — кучка людей. Может, встречающие. Может, курильщики. Отсюда не видно.

Еще одна машина — вторая или третья с тех пор, как он заехал, — въезжает в ворота и начинает кружить по парковке в поисках места.

Марк снова смотрит на часы.

14:21.

Достает из пиджака три фотографии. Смотрит на них — по очереди, робко, будто боится, что опять психанет. Но почему-то не психует; более того, вообще ничего не чувствует, кроме странного ощущения, все эмоции в компании со здравым смыслом улетели так далеко и высоко, что он их больше не замечает. Автопилот сломался; навигатор сдох.

Где-то недалеко кричат чайки.

Марк убирает фотографии в карман. Открывает дверь, выходит. Выпрямляется и машинально застегивает пиджак. Потом вспоминает и расстегивает его.

Оглядывается по сторонам. Рядом никого. Сует руку в дыру, берет нож за рукоятку, приподнимает его.

Смотрит на руку с ножом. Экзаменует хватку. Удостоверившись, что она его устраивает, отпускает нож.

Он очень медленно подходит к главному зданию.

На небе сгущаются тяжелые серые тучи. В любой момент может пойти дождь. Ветер раскачивает высокие кипарисы, стройной линейкой вытянувшиеся по дальней кромке игрового поля.

Марк не оглядывается, но чувствует: в ворота въехала еще одна машина. Или две. Через секунду мимо него проскальзывает черный «мерседес». За ним серебристый «опель». Оба автомобиля подъезжают к главному зданию. Министерский останавливается прямо у центрального входа.

Тут уже полно народу. Подойдя ближе, Марк видит: это не курильщики. Здесь те, кому доверили торжественное право приветствовать министра: студенты, лекторы, администрация института, участники конференции.

Сначала из первой машины появляются двое. Им около сорока, и у них на лбу написано: сотрудники спецслужб. Один из них — среднего роста, худой, усатый — открывает заднюю дверцу «мерседеса». Второй — высокий и крепкий — сразу же отправляется в здание.

Министра приветствует человек в очках и сером костюме — вероятно, ректор института.

Дойдя до края стоянки, Марк оказывается на галерке небольшого сборища. Через пару секунд он уже в первом ряду — от силы в двух-трех ярдах от министра. Тот сложил руки, слушает ректора, кивает.

Марк рассматривает сотрудника спецслужб. Тот встал рядом с министром, вооружен, вне всякого сомнения. Но у Марка есть преимущество — неожиданность. Разумеется. Откуда здесь взяться угрозе безопасности министра? Все неформальны, расслаблены; министр с ректором благодушно треплются о всякой всячине. По всей видимости, на радость собравшимся.

— Точно. Симпозиум по венчурному капиталу. Конечно, теперь припоминаю. Господи, и когда же это было-то… в самом деле…

— Два года назад.

— Два года?

Марк прикрывает глаза.

— Представьте себе, господин министр. Как говорится, Tempus fugit.

— М-да. Но видите ли, посчитав все язвы и седые волосы, появившиеся с того момента, я пришел к выводу, что это было еще раньше.

Публика щедро хохочет. Марк стоит окутанный звуками и рисует себе картину ближайших двадцати секунд. Вот он достает нож и кидается вперед, загоняет лезвие в бок министра, крутит, вертит, проталкивает глубже — насколько силы позволят. Потом резко вытаскивает. Начинается бедлам, возможно парочка выстрелов. Министр валится в объятия ректора, оба еще несколько секунд пошатываются и затем падают. Спецназовец и парочка людей со стороны затевают легкую возню, хватают Марка, кидают его и прижимают к земле.

Крики, стоны, хаос.

Кровь.

Марк открывает глаза. Пора. Неожиданно рука наливается свинцом. Он весь наливается свинцом. Как будто ему дали анестезию… передышку, после которой — пропасть.

Он смотрит на профиль министра и понимает, что ничего из вышеописанного не произойдет. Он просто не сможет. Поэтому он стоит, парализованный, потерянный, и наблюдает, как в действительности разворачиваются события пресловутых двадцати секунд. Ректор медленно и молчаливо — во всяком случае, так кажется Марку — поднимает руку, как бы говоря «Пройдемте», и ведет министра ко входу в здание. За ними следует сотрудник спецслужб, а уже потом вся гоп-компания. И так вот — двойками, тройками — они протискиваются в двери и исчезают внутри.

Через несколько секунд Марк уже один на улице.

Замер.

Наконец переводит дух. Все тело дрожит. Гнев никуда не делся, он все еще бушует внутри, но не так сильно, как прежде, потому что силу его подтачивает гадкое, неизбежное и бесспорное чувство облегчения.

Через несколько секунд он подставляет руку первым робким каплям дождя и разворачивается, чтобы уйти. Тут он замечает еще одного зрителя.

В нескольких ярдах от Марка — высокий мужчина в джинсах и зеленой куртке. Стоит и пялится.

— Поговорим, босс?

Марк растерянно смотрит на него:

— Простите… что?

— Поговорить надо.

Потом мужчина рукой указывает направо, будто приглашает Марка пройти в офис.

Марк качает головой. Разворачивается и быстро шагает к парковке. Капли дождя становятся более настойчивыми.

Мужчина следует за ним.

Марк усиленно думает. Ничего плохого он сделать не успел. В пиджаке у него спрятан нож, но то-то и оно, что спрятан: никто ведь об этом не знает. Потом, этот мужик не тянет на… ни на кого он не тянет. Ни на охранника, ни на копа.

Так кто же он? И что ему нужно?

— Стой, парень! — восклицает мужик. — Замедлись, мать твою!..

— Слушайте! — Марк кричит не оглядываясь. — Что вам нужно?

— Остановись ты на секунду, блин-компот, и я расскажу.

Марк добирается до последнего ряда машин, за которым уже спортивное поле. Он сворачивает вправо. Его машина в конце.

Мужчина не отстает.

Марк бросает беглый взгляд назад и произносит:

— Отстаньте… отстаньте от меня.

Потом задевает что-то правой ногой и оступается. Шатается, пытается удержать равновесие, но схватиться не за что. Он падает вперед, на землю; во время падения предусмотрительно откидывает назад полу пиджака. Перекатывается на бок и почти что ловко садится. Но к этому моменту мужик уже рядом, возвышается над ним. Марк отставляет одну руку назад — опирается, другую вытягивает вперед — защищается.

— Дьявол! — восклицает он и смотрит по сторонам.

Вокруг ни души. Только припаркованные машины.

И дождь. Он и так уже поливает прилично, а с каждой секундой все усиливается.

— Так-то оно лучше, — произносит высокий, — держись от него подальше, ты меня понял? — Он указывает на здание, у которого они недавно стояли. — Понял?

— Понял, понял. — У Марка голова идет кругом. Он пытается встать, но руку, вытянутую для защиты, не опускает. — Встать можно?

Мужик делает шаг вперед и быстрым уверенным движением посылает Марка обратно в нокаут.

Марк падает на колени, перегибается вперед, стонет.

— Близко к нему не подходишь, — говорит мужчина, — не разговариваешь, не вступаешь в контакт. Это ясно?

Марк все так же скрючен, обеими руками держится за живот.

— Ясно, гондон собачий?

Марк поднимает глаза, встречается взглядом с мужиком. Открывает рот, как будто хочет что-то сказать, а сам, по-прежнему на коленях, вытягивает из-под подкладки нож и бросается вперед, метясь в ляжку противника. Вонзает нож и давит что есть мочи. Опираясь на рукоятку, встает. Он чувствует, как лезвие при этом все глубже входит в плоть. Мужчина орет от боли. Марк выпускает нож, отходит.

Мужчина, пошатываясь, добредает до ближайшего автомобиля и обрушивается на него. Левой рукой он цепляется за нож, а правой бьет по крыше. Срабатывает сигнализация. Его рука соскальзывает с крыши и повисает вдоль туловища.

Марк разворачивается, бежит к своей машине. Когда до нее остаются считаные секунды, раздается звук, громкий и резкий. Из-за стука в висках, прилива адреналина, шума ветра и воя сигнализации он не может разобраться в его происхождении. Одновременно чувствует как будто сильный пинок сзади. Однако очевидной связи не проводит. Пинок агрессивный — так пихаются в толпе нетерпеливые граждане. Он спотыкается, падает на колени, но, собрав все силы, резко встает и бросается к дверце автомобиля. Открывает ее, оглядывается.

Мужик наблюдает за ним.

— Ублюдок! — орет он. — Сдохни, гнида!

Потом прыгает вперед и поднимает правую руку.

В руке у него, похоже, что-то зажато.

Марк в ослеплении захлопывает дверцу, врубает двигатель, задом выезжает, давит на газ. Перед воротами он притормаживает, бросает взгляд в зеркало заднего вида. Но за стеной дождя и мельканием задних дворников ничего не разобрать.

Через несколько секунд он выходит на трассу в сторону Тереньюра. И только тут, пытаясь отдышаться, он замечает неожиданную пульсацию в боку. И боль. И только тут он понимает, откуда она.

— Ждите, пожалуйста.

Джина видит, как на стекло падают первые капли дождя. Она видит, как с другого конца города во всей своей красе на них надвигается ливень. Через пять-десять минут он пройдет и может опять засиять солнце.

Человек в здравом рассудке не может жить в таком климате. Выводы напрашиваются сами собой.

— Алё?

— Да?

— К сожалению, старшего инспектора Мерригана сегодня нет.

— Вот как?

— Он будет завтра. Хотите оставить сообщение?

Джина обмозговывает предложенный вариант.

— Нет, не надо, — решает она. — Спасибо.

Она кладет телефон на подоконник, отходит к дивану. Поднимает одну из газет, лежащих с воскресенья. Просматривает страницу за страницей, пока не находит того, что ищет. В маленьком окошечке под передовицей указаны контакты газеты.

Она возвращается к окну. Теперь уже по стеклу бьют жирные струи, а город внизу обратился, скорее, в динамичное импрессионистическое пятно.

Она берет телефон. Никогда прежде она такого не делала. Никогда не говорила с журналистами по такому поводу. Непонятно, какой выбрать подход.

Она дозванивается и просит к телефону Джона О’Дрисколла.

— Подождите, пожалуйста.

Ее переключают на электронно-телефонную версию «Саммертайм».

Джина нервничает. Она делает несколько глубоких вдохов.

О’Дрисколл пишет про политику. Она уже много лет читает его статьи. Они кажутся довольно разумными, объективными и даже здравыми.

Но кто знает?

Пока она ждет, звук ливня сливается в ушах с поруганным Гершвином, доносящимся из трубки.

В итоге через целую вечность к телефону подходит О’Дрисколл:

— У аппарата.

 

5

На выходе из аптеки Пэдди Нортону кажется: теперь-то он понимает, что значит быть шизофреником. Конечно, не в строго клиническом смысле слова: ему известно, что шизофрения — заболевание комплексное. Скорее, в распространенно-ошибочном: шиза, шизоиды, раздвоение личности, два в одном, все такое прочее. Сейчас с ним происходит именно это. Сейчас он одновременно испытывает головокружительное облегчение и пламенный гнев.

Он оглядывается по сторонам.

Дождь прекратился, и солнце пробивается сквозь облака.

Опять.

И так целый день. Нестабильно: то ливни, то солнце, то облачно, то снова дождь. Но сейчас все спокойно и влажно… сияет, искрится. Магазинчики, мостовая, аккуратный кустарник вдоль обочины. Аккуратные дома напротив. Проезжающий транспорт.

Его собственная машина.

Он садится в нее, удобно устраивается. Разрывает бумажный аптечный пакет. Достает оттуда пакетик, открывает его. Вынимает верхний пузырек с двадцатью таблетками, выталкивает две в сложенную ладонь. Делает глубокий вдох, заглатывает таблетки прямо так — без запивки.

Смотрит на пузырек.

Обычно он их получает от доктора Уолша — в бутылке. Эти называются по-другому — налпрокс, — но одна фигня. В понедельник вечером он обыскал весь дом, не смог найти наролет и в итоге обнаружил, что Мириам спустила его в унитаз. Тогда он направился к доктору Уолшу и обнаружил, что его она тоже в определенном смысле «спустила в унитаз» — напугала до смерти разговорами о нецелевом назначении препаратов и о жалобе в органы здравоохранения.

Нортон с ним ругаться не стал, зато по возвращении домой поругался с Мириам.

С тех пор они не разговаривают.

И это, конечно, жопа. Уже не говоря о том, сколько времени пришлось потратить на звонки туда-сюда, чтобы разрулить новую партию.

Зато теперь он является счастливым обладателем свежей поставки и ликует без меры.

Он снова проверяет коробку. Три пузырька, шестьдесят таблеточек минус две, которые он только что принял. Итого пятьдесят восемь штук. Четыре в день — вынь да положь.

То есть на две недели хватит. Может, на больше. Может, на меньше.

Сойдет.

Он убирает пакетик в карман, смотрит на часы. 16:15.

Через двадцать минут, когда он встретится с Фитцем на Стренд-роуд, таблетки уже подействуют и гнев заметно поутихнет. Значит, придется его… сыграть. Цитировать злобняк. По памяти.

Менее праведным гнев от этого все равно не станет.

Марк съезжает с Черривейлской развязки налево и направляется к промзоне. Он бесцельно катается вот уже более часа: с севера на юг, с юга на север — по М50. В основном стоит в пробках. Боль в боку сильная, но ровная. Если сидеть в определенном положении и очень крепко держаться за руль, то ее вполне можно переносить. Ему бы, конечно, поехать в ближайшее отделение неотложки или к врачу, но это не входит в его планы. Тут и без осмотра все ясно: пулевое ранение. И как он объяснит его? Или, скажем, тот факт, который рано или поздно все равно всплывет, что, прежде чем схлопотать свою рану, он пырнул мужика кухонным ножом? Последнее он без конца проигрывает в голове… та доля секунды, когда нож вошел в ногу; сила, с которой он надавил на него; сопротивление, которое он до сих пор ощущает, похожее на крошечные спазмы нервных окончаний, отдающие в его руке и кисти…

Марк в этих вещах не разбирается. Неврология для него — темный лес. Но он спасается подобными дилетантскими рассуждениями на тему, когда мозг начинает закипать оттого, что вопросы множатся, а ответы мутируют. К примеру, вопрос на засыпку: куда ему сейчас податься? Где будет безопасно?

Он переводит дыхание.

Понятно, что не дома и, видимо, не в шоурумах. Но почему же нет? Потому что они якобы знают, где он живет? Знают, где работает? И что с того?

Множатся, мутируют.

Потому ли, что Болджер посадил кого-то ему на хвост после вчерашнего разговора в «Бусвеллзе»? И выяснил, кто такой Марк? Или, может, знал всегда? И сразу понял? Догадался? Может, ждал этой встречи все годы и не планирует сдаваться?

Марк останавливается на красный, наклоняется вбок, просовывает руку под пиджак, легонечко касается раны. Потом отнимает руку и поднимает ее к глазам: что у нас там? Пальцы смочены кровью, но, похоже, дела не слишком плохи. Может, пуля только задела его и р