Очнувшись, Джошуа обнаружил, что все так же крепко связан по рукам и ногам и во рту у него по-прежнему кляп. Он лежал на боку на сырой соломе, которая протыкала ткань бриджей и царапала ему спину и ягодицы. На лице запеклась кровь; кожа, казалось, была как пергамент и могла лопнуть от малейшего движения лицевых мышц. Язык разбух и болел, будто он его прикусил; от кляпа во рту ощущался солоноватый вкус крови. В висках чудовищно стучало; он не смел даже шевельнуться, ибо у него сразу же начинала кружиться голова. Краем глаза он видел внизу пол сарая и над головой — прикрепленное к длинной веревке некое подобие ворота. Очевидно, с помощью этого устройства на сеновал поднимали сено и солому. Вероятно, таким же способом подняли сюда и его самого.

Теперь, когда он пришел в себя, Джошуа ясно, как божий день, помнил все, что происходило с ним до того момента, когда его ударили. Помнил, как вошел в сарай, огляделся и почувствовал, как что-то угрожающе нависает над ним. Помнил, как его охватило негодование, когда он понял, что по собственной глупости угодил в ловушку. Но он совершенно не мог вспомнить, как выглядел его обидчик, внезапно спрыгнувший откуда-то сверху. Лица же его он вообще не видел.

Кто это был? Безусловно, Кобб — человек, которого он искал. И Кобб, несмотря на то что Джошуа физически был сильнее, вновь сумел перехитрить его и убежать. Однако этот вывод вел к новым вопросам. Если Кобб хотел избежать встречи, зачем он связал его? Или, может, Кобб вознамерился его убить? А если это не Кобб, кто же тогда?

Какое-то время Джошуа, кипя от гнева, лежал и ждал возвращения своего обидчика, будь то Кобб или кто-то еще. Никто не приходил, и тогда досада и ярость уступили место здравомыслию. Зачем он ждет? Джошуа встрепенулся, преисполненный решимости действовать. Он заставил себя сесть и тут же почувствовал, как голова закружилась, словно флюгер во время бури. Ему стало дурно, но он впился зубами в кляп, представляя, что кусает руку пленившего его человека, и так сумел побороть тошноту.

Взглядом он стал искать что-нибудь — косу, плуг или хотя бы гвоздь, — что помогло бы ему освободиться от пут. Ничего подходящего он не увидел. Солома, сено, угольки костра внизу и спускающаяся на пол сломанная лестница — вот все, что попалось ему на глаза.

Прежде всего, Джошуа нужно было спуститься с сеновала, а со связанными руками и ногами сделать это было нелегко. Однако сейчас он был настроен по-боевому, ничто не смогло бы его остановить. Поразмыслив с минуту, Джошуа подполз к тому месту, где торчала лестница. Но стоило ему посмотреть вниз, как у него опять закружилась голова. Чтобы не упасть, он зажал ногами торчащий конец лестницы, которая сверху не была закреплена и, казалось, спускалась вниз почти отвесно. До пола было футов пятнадцать. Слишком высоко, чтобы прыгать, подумал Джошуа, можно разбиться. В довершении ко всем его бедам первые две ступеньки лестницы оказались сломанными.

Джошуа стал раззадоривать себя мыслями о том, как он отомстит мерзавцу Коббу: подвесит его за лодыжки, вытрясет из него душу и оставит умирать без еды и воды в каком-нибудь богом забытом месте. Не думая больше об опасности, он ринулся вперед, связанными руками ухватился за сломанную ступеньку и сполз с сеновала. Дерево затрещало и прогнулось под его тяжестью, но он все же успел перенести ноги на одну из нижних ступенек, прежде чем перекладина в его руке оторвалась и стала падать на землю. Ухватившись за боковину лестницы, он прижался к ней всем телом. Лестница угрожающе закачалась из стороны в сторону, но не опрокинулась.

Выпятив вперед подборок, чтобы удержать равновесие, Джошуа, подобно гусенице, передвинул ноги на следующую ступеньку и сместил вниз руки. Спустившись таким образом на несколько ступенек, он взглянул через плечо, проверяя, далеко ли до пола. Из-за этого неосторожного движения он всем телом отклонился назад и увлек за собой лестницу. Как поспешно он ни пытался навалиться на нее, было слишком поздно. На длительное мгновение лестница будто зависла в воздухе, и Джошуа чувствовал себя как клоун в цирке, исполняющий сложный номер на потеху публике. Лестница зашаталась и начала крениться назад. Джошуа потерял равновесие и рухнул на пол.

При падении он ушибся, но, слава богу, не разбился насмерть. Лестница лежала рядом, на угольках костра. Он упал на бок, на бедро, но, вероятно, ударился и головой, ибо рана на ней вновь начала кровоточить, судя по красному ручейку, струившемуся по его щеке и шее. Оценивая тяжесть своих ушибов, Джошуа сообразил, что если вдруг его обидчик вернется, то он, все еще связанный, не сумеет защитить себя. Он увидел, что лестница дымится, тлеет и вот-вот загорится.

Не желая, чтобы к его ранам прибавились еще и ожоги, Джошуа откатился от костра и сел. И тут его осенило. Зря он боится: в огне его спасение.

Он схватил отломившуюся перекладину и подполз к костру. Лестницу уже облизывали маленькие язычки пламени. Джошуа сунул деревяшку в самый большой из них, и она мгновенно загорелась. С горящей перекладиной в руке он отодвинулся от костра, вытянул вперед ноги и воткнул факел между ступнями. Пламя вытянулось вверх, и деревяшка стала похожа на большую свечу. Держа перед собой руки, Джошуа согнулся и поднес веревочные оковы к огню. Пламя зашипело, воздух наполнился едким смрадом паленого джута и смолы. Его запястья опалил жар. На протяжении нескольких секунд, показавшихся Джошуа вечностью, он держал руки над огнем, наблюдая, как пламя пожирает веревку. Когда жар стал невыносим, он отвел руки в сторону и стал яростно трясти ими. Веревка прогорела, ее ошметки упали на землю. Его руки были свободны.

Морщась от боли — содранная и обожженная кожа на запястьях нестерпимо ныла, — он быстро развязал ноги, поднялся с пола и шатаясь заковылял к открытой двери. Каждый шаг причинял ему нестерпимые страдания, но он старался не думать о боли, понимая, что Кобб может вернуться в любую минуту. Пытаясь идти как можно быстрее, он потащился тем же путем, которым пришел, — обогнул сарай и стал подниматься к дороге. Пройти нужно было всего лишь пятьдесят ярдов, но Джошуа они показались всеми пятьюдесятью милями — так ему было тяжело. Он чувствовал себя немощным и слабым, как старуха, обливался потом, продираясь сквозь заросли крапивы и ежевики, и через каждые несколько шагов останавливался, чтобы перевести дух.

Только у самой дороги Джошуа заметил, что он не один. Сначала он услышал хриплый кашель, за коим последовал спазматический вдох, будто кто-то ловил ртом воздух. Приблизившись, Джошуа увидел человека, стоявшего под деревом у обочины. В перерывах между приступами кашля тот пытался отвязать его лошадь. Это был долговязый лохматый мужчина в заляпанном грязью темном плаще. Джошуа узнал его мгновенно, хотя видел только раз, и то в темноте. Узнал по кашлю. Это был тот самый человек, который напал на него на дороге; и вероятно, тот самый человек, который ударил его по голове, связал, как индейку, и забросил на сеновал. Человек, который называл себя Джоном Коббом.

Джошуа не медлил, не колебался. В ту минуту он забыл про свои раны. Гнев, необузданная ярость придали ему силы.

— Жалкий, ничтожный разбойник! — завопил он. — Оставь в покое животное. Это моя лошадь!

Его неожиданно раздавшийся голос испугал мужчину. Тот вздрогнул и резко вскинул голову. Джошуа выбрался на обочину и заковылял через дорогу. Мужчина в ужасе вытаращил глаза, глядя, как на него надвигается грязное, окровавленное существо.

— Да, мерзавец, — продолжал Джошуа, — полюбуйся на дело рук своих. Страшное зрелище, верно? И за это ты, Кобб, ответишь перед законом, я о том позабочусь.

— Ничего не понимаю, — удивился Кобб, отступая на шаг. — Я не встречал вас с того вечера, когда пытался вернуть свой саквояж, который вы мне так и не отдали. И как свидетельствуют мои шрамы, это вы ранили меня.

— Значит, признаешь, что ты Джон Кобб?

— Я вам сказал это сразу, еще пару дней назад. Но тогда вы мне не поверили.

— Что же, теперь я тебе верю. И мне нужны кое-какие объяснения.

— Что вам объяснить? Почему я тот, кто есть, или почему не тот, за кого вы меня принимали?

— Не заговаривай мне зубы, негодяй. Скажи для начала: почему ты рыщешь по округе и исподтишка нападаешь на невинных людей вроде меня? И что ты намерен сделать с моей лошадью?

Вид у Кобба был настороженный, но отнюдь не виноватый. Его грудь тяжело вздымалась, словно каждое слово, что он произносил, причиняло ему боль.

— Не понимаю вас, сэр. Меня интересуют только мои вещи. Тот саквояж, что вы забрали. Я должен получить его назад, ибо там лежит то, что имеет для меня большую ценность. Как видите, мне нужно переодеться, а деньги, их и было-то немного, у меня закончились. Все, что у меня осталось, находится в саквояже.

Он помолчал, глядя на Джошуа, в лице которого читалось недоверие, потом вздохнул и продолжил:

— На мой взгляд, вы не из тех, кто отказывается возвращать имущество законному владельцу, но именно это вы сейчас делаете. В общем, я не виню вас за то, что вы не поверили мне во время нашей первой встречи. Откуда вам было знать, что я не грабитель? А возле вашей лошади я стою потому, что пришел сюда в поисках вас. Хотел еще раз попросить, чтобы вы вернули мою сумку.

— Как вы узнали, что это моя лошадь?

— Я ждал у ворот Астли и видел, как вы уезжали. Я не хотел останавливать вас возле дома, где нас могли увидеть те, кто представляет для меня угрозу, и решил дождаться вашего возвращения здесь. Но вероятно, задремал, потому что так и не заметил, как вы проехали мимо. К счастью, я увидел вашу лошадь и предположил, что вы должны скоро вернуться.

Откровенность Кобба не убедила Джошуа. Напротив, у него вызвало подозрение то, что тот слишком уж печется о своем саквояже. Может, там спрятано ожерелье? Хотя он перерыл весь саквояж и украшение не попалось ему на глаза.

— Если вы так откровенны, тогда почему не скажете прямо, зачем только что набросились на меня, ударили по голове и связали?

— Клянусь, ничего подобного я не делал.

— Разве это не ваше убежище на склоне?

— Мое. Но я бываю там только по ночам. Днем не рискую, боюсь попасться на глаза владельцу сарая.

— Но, если не вы, тогда кто напал на меня сейчас?

Кобб взглянул на постройку, из крыши которой шел дым — видимо, лестница все еще горела.

— К сожалению, не могу знать. Возможно, кто-то принял вас за меня. С некоторых пор моя жизнь в опасности. Уже не первый раз другие страдают вместо меня.

Джошуа не верил Коббу, но ему хотелось послушать, что тот скажет. Он по-прежнему подозревал, что это Кобб напал на него — уже одно то, что тот сейчас был здесь, доказывало его вину, — но ни в лице последнего, ни в его поведении не было ничего настораживающего. Напротив, плачевный вид Джошуа вызвал у него искреннее недоумение. Более того, вновь встретив Кобба, Джошуа убедился, что тот очень слаб и едва держится на ногах. В таком состоянии он вряд ли мог спрыгнуть с сеновала, избить его и поднять в воздух на двадцать футов от пола. Возможно, прежде чем осуждать Кобба, все-таки следует его выслушать, решил Джошуа.

— Что вы имели в виду, когда сказали, что ваша жизнь в опасности?

— Убили Хора. Вместо него я должен был идти на ту встречу.

Наконец-то Джошуа получил то, что хотел: Кобб подтвердил его подозрения.

— Почему вы так уверены, что умерший был Хором?

— Я все объясню при одном условии.

— Говорите.

— Как я уже сказал, я нахожусь в крайней нужде. У меня нет денег даже на то, чтобы удовлетворить свои самые простейшие потребности. Мой саквояж — мое единственное спасение. Дайте слово, что вы немедленно вернете мои вещи, и я отвечу на все ваши вопросы.

В голосе Кобба слышалась отчаянная мольба. Джошуа понял, что тот не кривит душой, и его подозрения стали рассеиваться. Пусть Кобб и выглядит как самый последний негодяй — изможденный, грязный, измученный какой-то ужасной болезнью, которая, возможно, заразна, — но ведь и у него самого вид сейчас не лучше. Более того, Кобб — ключевое звено во всем этом каверзном деле, которое без его содействия Джошуа никогда не распутать. Затем Джошуа вспомнил о том, что его репутация поставлена под удар, подумал о бедняге Хоре, о пропавшем ожерелье. В общем, Кобб ему был нужен в той же мере, в какой Коббу нужен саквояж. Пожалуй, даже больше. Он будет глупцом, если не станет с ним сотрудничать, хотя бы какое-то время.

— Хорошо, — согласился Джошуа. — Я верну ваш саквояж, как только представится возможность. Но вы сейчас расскажете мне о Хоре.

— Почему я должен верить вам?

— То же самое я мог бы спросить у вас. Откуда мне знать, что вы не тот, кто напал на меня недавно?

— Да вы только взгляните на меня, — отвечал Кобб. — Я не привычен к здешнему климату, я начал кашлять в первый же день, как приехал сюда. А за последние дни и вовсе подорвал свое здоровье. На меня неоднократно нападали — и вы, и другие. Неужели вы искренне полагаете, что я способен был справиться с вами?

Джошуа смотрел на Кобба, пытаясь рассуждать здраво, но после недавнего испытания у него в голове стоял туман: он утратил ясность мысли. Кобб был ключом к разгадке. Упустив его однажды, Джошуа не хотел потерять его из виду во второй раз. Если он откажет Коббу в его просьбе, думал Джошуа, как знать, куда тот пойдет, что сделает. Кобб — это было совершенно очевидно — считал, что ему грозит серьезная опасность. Было бы глупо позволить ему оставаться в окрестностях Ричмонда. К тому же он слаб здоровьем и наверняка разболеется еще больше, если по-прежнему будет бродяжничать.

Джошуа ничего не оставалось, как принять на веру слова Кобба и согласиться на его условия. А что он теряет? Очень многое, если не рискнет. Рискнув, потеряет меньше.

— Ладно, — сказал Джошуа. — Вот мои условия. Я дам вам денег, чтобы вы могли прилично поесть и уехать в Лондон...

— В Лондон?

— Да, в Лондон. Пока я не верну вам саквояж, вы должны оставаться в моей квартире на Сент-Питерс-Корт. Это рядом с Сент-Мартинс-Лейн. Вот ключ. Хозяйке я сообщу. Там вас никто не найдет, вы будете в безопасности, а я смогу связаться с вами, когда в том возникнет нужда. Саквояж я привезу, как только смогу. Но перед отъездом вы должны рассказать мне все, что вам известно. Согласны?

Это решение далось Джошуа нелегко, но еще смешнее, думал он, что Кобб раздумывает над его предложением. Они оба не доверяют друг другу, но вынуждены сотрудничать. Ненадежный союз. Интересно, кто первый нарушит условия сделки? Тем не менее, после того как они ударили по рукам, Джошуа пришлось задать пару наводящих вопросов, чтобы заставить Кобба начать свой рассказ. Зато после тот заговорил взахлеб, словно ему не терпелось выложить все, что он знает, и он боялся, что его остановят прежде, чем он закончит свое повествование.

— В Англию я прибыл три недели назад. За некоторое время до этого меня нанял один лондонский стряпчий, Бартоломью Хор. Ему было поручено вести дело по иску, касающемуся спора о завещании человека по имени Чарлз Мерсье, который всю свою жизнь прожил в Бриджтауне на Барбадосе. Почти все свое имущество Чарлз Мерсье оставил своей жене, которая также жила на Барбадосе. Но у него была внебрачная дочь от более ранней связи с другой женщиной. После его смерти эта дочь — она живет в Лондоне — должна была унаследовать драгоценное украшение — смарагдовое ожерелье. Но миссис Мерсье, которой очень нравилось это украшение, проигнорировав завещание, оставила ожерелье себе.

— Но кто же эта дочь? — нетерпеливо спросил Джошуа, перебив Кобба.

Тот вздохнул и покачал головой:

— К сожалению, этого я так и не выяснил. Хор, конечно, знал, но в интересах клиентки, опасающейся за свою репутацию, не открыл ее имени. Хотя в принципе не в этом суть дела. Хора убили по ошибке. Жертвой должен был стать я.

— С чего вы это взяли?

— Хор отправился на встречу в Астли вместо меня и в результате погиб. Сообщение было адресовано мне. Туда в тот вечер должен был прийти я.

— И почему же кто-то желает вашей смерти?

Кобб смущенно отвел взгляд:

— Не знаю. Очевидно, потому что я занимаюсь тяжбой по поводу ожерелья. Другого объяснения я не могу найти. В этой стране я недавно. Здесь у меня нет ни друзей, ни родных, из людей вне сферы моей деятельности — только случайные знакомые.

— Полно вам! — воскликнул Джошуа, недовольный тем, что Кобб хитрит. — Нечего ссылаться на свои профессиональные дела и ходить вокруг да около. Я читал письмо, написанное вам Виолеттой Мерсье. Из него следует, что у вас были определенные отношения и вы преследуете ее. Вы уверены, что ваши действия и знакомства так уж невинны, как вы это утверждаете?

Кобб поморщился, словно слова Джошуа причинили ему физическую боль.

— Как вы нашли это письмо? Хор забрал его у меня.

— Вас это не касается. Просто ответьте на вопрос.

Кобб глянул на свои ноги и вздохнул:

— Что ж, раз вы об этом знаете, мне не резон отпираться. С Виолеттой я познакомился некоторое время назад, вскоре после смерти ее отчима, когда мне поручили востребовать ожерелье. Тогда миссис Мерсье объяснила свой отказ вернуть ожерелье желанием передать его своей дочери. Я решил посвятить Виолетту в подробности тяжбы, надеясь на то, что она — честный человек и убедит мать: та поступает безрассудно. Я объяснил Виолетте, что ее мать не только отказалась отдать ожерелье, но и лишила дочь Чарлза Мерсье денежной поддержки. В результате девушка оказалась в крайне бедственном положении. Думаю, Виолетта вняла голосу совести и прониклась состраданием к девушке. Но когда она попыталась урезонить мать, та наотрез отказалась обсуждать с ней этот вопрос. Что касается меня, после нескольких встреч с Виолеттой я влюбился. Да иначе и быть не могло. Вот вы, сэр, как художник, скажите мне — разве она не самая прекрасная женщина на свете?

— Мое мнение о внешности мисс Мерсье не имеет значения, мистер Кобб, — твердо заявил Джошуа. — Меня больше интересует другое: это вы взяли ожерелье? Не стану скрывать, меня обвиняют в краже этого украшения, и, если я в скором времени не отыщу его, можно быть уверенным, что меня повесят либо четвертуют.

Кобб смешался — сдвинул брови, выпятил подбородок, раскрыл рот:

— Что-о? Ожерелье исчезло? Не может быть! Почему вы сразу мне не сказали?

— Я думал, вы знаете. Полагал, что это вы его взяли. Мне даже пришло в голову, что оно, возможно, в вашем саквояже и что вы из-за него убили Хора.

— Зачем бы я стал красть его? Разве вы не слышали: я поверенный, слуга закона? Воровство противоречит моей профессиональной этике. И зачем бы я стал убивать Хора? Это такое же его дело, как и мое.

— Тем не менее ваша профессиональная этика не помешала вам предпринять попытку ограбления и тайком встречаться с дочерью заинтересованной стороны.

Кобб небрежно махнул рукой, словно счел, что этот довод настолько жалок, что даже не заслуживает опровержения.

— Это разные вещи. Я же вам объяснял. Я люблю Виолетту. А вас я тогда остановил только лишь для того, чтобы забрать свое имущество. Хищение бесценного ожерелья и убийство человека — это совсем другое. Честно говоря, я понятия не имею, кто взял украшение и кто убил Хора.