Герои Таганрога

Гофман Генрих Борисович

О героической борьбе таганрогского подполья в грозные годы Великой Отечественной расскажет эта книга.

Адресована широкому кругу читателей.

 

Славным подпольщикам Таганрога посвящает автор эту повесть.

Тем, кто в грозный для Родины час встал на защиту ее завоеваний.

Тем, кто отдал жизнь во имя грядущих поколений.

 

 

Генрих Гофман

Герои Таганрога

 

 

 

I

Таганрог эвакуировался.

Уже несколько дней в этом городе прежний, мирный порядок жизни был нарушен. В спешке эвакуации жители торопливо сновали по улицам — у каждого были свои горькие заботы. Одно хмурое, напряженное выражение лежало на всех лицах и словно роднило, объединяло людей.

Война дошла и сюда. Армия фон Клейста, танковые дивизии «Викинг» и «Адольф Гитлер» рвались на восток через Таганрог и уже были на самых подступах к городу.

В спешке эвакуации одни жители грузили на тележки и тачки свой домашний скарб — вещи, без которых казалась немыслимой жизнь. Другие торопились к заводам и там, в цехах, снимали со своих мест станки и бережно, словно это были живые существа, грузили их на автомашины. Третьи работали на железнодорожной станции, помогая втаскивать на платформы тяжелое заводское оборудование. Некоторые из таганрожцев шли в порт к зернохранилищу и несли с собой пустые мешки. Там по распоряжению горкома партии жителям раздавалось зерно.

По городу с рычанием двигались автомашины, увозя из Таганрога все, что можно было увезти: станки и запасы продовольствия, книги и документы.

Уезжали и уходили все, кто не хотел остаться под немцем. Вереницы людей тянулись из города в сторону Ростова. Рядом со взрослыми шагали притихшие дети, и нигде не слышно было их веселого смеха.

Опавшие в осеннюю грязь листья, растоптанные бесчисленными торопливыми ногами, дополняли безрадостную картину. И одно только холодное небо, как всегда, спокойно сияло над городом.

Секретарь горкома комсомола Николай Морозов, высокий черноволосый парень, руководил в порту на элеваторе раздачей зерна.

Он видел длинную, напряженно молчаливую очередь, видел хмурые лица людей. Все нарушилось в жизни, и город, его любимый Таганрог, где он знал каждый переулок и где его знали почти все, может достаться врагу. И по красивым зеленым улицам, по чисто подметенным мостовым будут ходить гитлеровцы, и под осенними каштанами будет слышна чужая наглая речь.

Думать об этом было нестерпимо. Николай нервничал, торопил людей: пусть разбирают зерно скорее, пусть останется оно у своих, пусть не достанется немцам.

В здании городского комитета партии часто хлопали массивные двери, входили и выходили люди, охваченные лихорадочным беспокойством. В кабинете первого секретаря Решетняка за длинным столом с усталыми от бессонных ночей лицами сидели секретари Ростовского обкома партии Богданов и Ягупьев, начальник артиллерии округа полковник Кариофили. Склонившись над исписанным блокнотом, генерал-майор Гречкин, заместитель командующего Северо-Кавказским военным округом, докладывал:

— На помощь Таганрогу подошел контр-адмирал Белоусов с дивизионом канонерок. Корабли «Красный Дон» и «Серафимович». Кроме этого, мы располагаем дивизионом катеров под командованием старшего лейтенанта Богословского и катерами-«охотниками» Севастопольского морского училища. Таким образом...

Дверь кабинета неожиданно распахнулась. Командир Красной Армии с двумя шпалами в петлицах подошел к секретарю горкома и, вручив ему небольшой пакет, вышел. Решетняк привычным движением надорвал конверт, извлек из него лист бумаги и после непродолжительной паузы сказал:

— Командующий обещает удерживать оборону в течение нескольких дней. Быть может, мы и хлеб из порта успели бы вывезти?

— Вряд ли, — ответил Ягупьев, — его там столько, что при наших транспортных возможностях и за месяц всего не отправишь.

— Кто руководит раздачей хлеба населению? — спросил Богданов.

— Этим занимается Морозов. — Ягупьев задумался и неожиданно добавил: — А может, действительно начнем вывозку хлеба? Раздать-то его всегда успеем...

— Действуйте, Григорий Иванович! — Богданов одобрительно кивнул.

Ягупьев вышел из кабинета, попросил секретаршу разыскать в порту Николая Морозова и срочно вызвать его в горком партии.

В приемную торопливо вошел начальник таганрогской милиции.

— Почему вы здесь? Что с эшелоном? — вскинув брови, спросил Ягупьев.

— Дорога на Ростов отрезана. В Вареновке немцы. Эшелон задним ходом пригнали обратно.

Через час, спускаясь по лестнице к выходу, Ягупьев столкнулся с Николаем Морозовым.

— Здравствуйте, Григорий Иванович! Вы меня вызывали?

— Вызывал, вызывал. Иди-ка сюда. — Ягупьев взял Морозова под руку и повел наверх.

Путь им преградил Решетняк.

— Фронт прорван, — сдерживая волнение, произнес он. — Через несколько часов гитлеровцы будут в городе. Работники горкома эвакуируются по утвержденному плану. Так что не теряйте времени.

Они молча взглянули друг на друга. Все трое любили Таганрог — здесь прошла их жизнь. Слова о том, что немцы скоро будут в Таганроге, для каждого из троих звучали одинаково: родной их город, вверенный им Советской властью, будет под сапогом врага. Эта мысль отозвалась в сердце каждого щемящей тоской. Лицо Решетняка выглядело сумрачным и усталым, Ягупьев хмуро сдвинул брови, Морозов был бледен.

Они знали, что теперь им понадобится все их мужество, чтобы принять быстрое и верное решение.

Решетняк пожал руки Ягупьеву и Морозову и усталой походкой направился к выходу.

— Григорий Иванович! Разрешите остаться в городе для подпольной работы, — сказал Морозов, глядя в упор на Ягупьева. — Я же здесь всех знаю...

— И тебя все знают.

— Ну и что же?

— А то, что для подпольной работы это плохо, — сказал Ягупьев. — Отправляйся в порт и продолжай выдачу зерна. Что останется — поджигай. Уходить будем последними, морем. Ясно?

— Ясно, Григорий Иванович. — Морозов ринулся вниз по лестнице.

— Погоди, — окликнул его Ягупьев. Прищурив глаза, он пристально смотрел на Морозова. Конечно, Морозову лучше уйти, но если он не успеет... Нельзя ли использовать его здесь? Может быть, то, что Морозова знали и любили советские люди, наоборот, поможет ему работать против немцев?

И все же Ягупьев медлил. Сумеет ли Морозов организовать людей в невероятно трудных, непривычных для него условиях — среди отчаяния и вражды, под страхом смерти и измены? Сумеет ли он, такой горячий и открытый — вот он, весь на ладони, — быть спокойным, мудрым, осторожным?

И все-таки Ягупьев решился:

— Если не прорвешься в Ростов, оставайся в Таганроге. Собери вокруг себя надежных ребят. Чтобы ни сна, ни отдыха не было немцам в нашем городе. Но помни, Николай, дело это чрезвычайно трудное и опасное. Каждый шаг должен быть продуман самым тщательным образом. Расплата за ошибку одна — жизнь. Немцы — враг сильный, коварный и беспощадный. И промах, даже незначительный, может погубить все дело, может стоить жизни десяткам людей. Понимаешь, какая огромная ответственность ляжет на тебя, если ты останешься здесь? Подумай обо всем этом.

— Спасибо! Спасибо за доверие, Григорий Иванович! — взволнованно сказал Морозов и крепко пожал руку Ягупьеву.

— Только учти: это на крайний случай, — предупредил Ягупьев. — Приказ остается прежним: уйти из города. Ну, а если...

— Все ясно!.. — уже на бегу крикнул Морозов.

* * *

...В голубом безоблачном небе перекатывались залпы артиллерийской канонады.

В порт непрерывным потоком спешили люди. Женщины с детьми устремлялись к причалам, возле которых стояли суда, предназначенные для эвакуации населения. Крики, гомон, детский плач витали над портовыми постройками...

Когда последние суда, переполненные людьми, начали отваливать от пристани, Николай Морозов приказал поджечь зернохранилище.

Помня приказ Ягупьева, Николай направился к причалам южного мола. Одним из последних взбежал он по шатким мосткам на палубу небольшого парохода «Ростов».

— Николай! — послышался знакомый голос. Обернувшись, он увидел на корме, возле двух легких орудий, работников горкома партии Зимина и Рогова.

— Морозов! Иди к нам! — позвал Рогов.

Протискиваясь сквозь толпы людей, переполнивших палубу, Николай направился к товарищам. Неожиданный вой снаряда заставил всех насторожиться и пригнуть головы. С треском разлетелся капитанский мостик. Вместе с градом осколков рухнул на палубу установленный на нем пулемет. К суетливой многоголосице, к детскому плачу прибавились крики и стоны раненых.

Николай глянул в сторону маяка и увидел два фашистских танка. Они стояли на берегу, над самым обрывом, и стреляли по кораблям. На палубе вооруженного судна «Кренкель», только что отчалившего от северного мола, показалось пламя. В это время второй снаряд снес палубные надстройки на корме «Ростова».

Люди в панике прыгали за борт. А море кипело, дыбилось от артиллерийских снарядов. Огромные фонтаны воды обрушивались на головы тех, кто барахтался в этой морской пучине всего в нескольких десятках метров от суши. Цепляясь за щепы, порой друг за друга, люди стремились удержаться на воде. Но это удавалось немногим. Море, распоротое снарядами, поглощало людей. В каждой набегавшей волне исчезали их головы.

— В трюмах снаряды! Всем покинуть корабль! — услышал Николай властную команду.

Не раздумывая больше, он прыгнул за борт. Ледяная вода обожгла тело. Через мгновение Николай вынырнул на поверхность. После секундной тишины под водой в уши вновь ударили вопли и крики, заглушавшие залпы немецких танков.

Всю свою силу вложил Николай в те несколько взмахов, которые приблизили его к берегу. И хотя теперь под ногами появилось твердое дно, опасность не миновала. К залпам пушек прибавилась трескотня пулеметов. Фашистские пули доставали людей в воде.

Выбравшись на сушу, Николай увидел, что немцы сосредоточили огонь на катерах, уходящих в море. Он позавидовал тем, кому удалось вырваться из этого бурлящего ада. И, не успев еще осмыслить, в каком положении оказался сам, он увидел, как разлетелся в щепы один из катеров. Только дымное облачко повисло над морем в том месте, где не улегся еще бурун — последний след погибшего катера.

Стрельба прекратилась так же внезапно, как и началась. Танки ушли с обрыва.

Николай смотрел на море. Всегда такое синее и ласковое, сегодня оно показалось ему чужим и страшным. В прибрежной волне колыхались трупы. Море бережно подталкивало их к берегу. И с каждой новой волной, в журчании белой пены, словно твердило без устали: «Ш-ша-гайте, вс-с-тавайте, пош-ш-ли, пош-ш-ли...»

Но люди продолжали лежать на волнах вперемешку со щепами, досками, палками и не слышали шелеста волн и шуршания прибрежного песка.

А море шипело и твердило протяжно: «Ш-ш-ша-гай-те, ш-ш-ша-гай-те, пош-ш-ш-ли, пош-ш-ш-ли...»

И, будто повинуясь этому зову, расталкивая колыхающиеся на волне тела, из воды выбирались люди. Среди них Николай увидел Рогова, Зимина и заведующего отделом пропаганды Шкурко. Они подошли к Морозову. С их одежды стекала вода, лица были измученными.

— Дело наше дрянь, товарищи, — процедил Зимин. Слизнув стекающую по лицу соленую воду, он поморщился и обреченно махнул рукой.

— Что, нахлебался водички? — спросил Шкурко. — Погоди, еще не то будет...

Все они: и Рогов, и Николай Морозов, и Шкурко — старательно выжимали промокшую одежду. Наконец Николай натянул на себя влажные рубашку и брюки. Обернувшись к городу, он увидел, как понуро бредут туда те, кому посчастливилось выбраться из воды. Вскоре только Морозов, Рогов и Шкурко остались на берегу.

— А где же Зимин? — с беспокойством спросил Шкурко.

— Наверно, со всеми в город подался, — предположил Николай.

— Тогда нам с ним не по пути, — ответил Рогов и тут же спросил: — На чем к своим добираться будем?

Шкурко пристально посмотрел на Рогова, потом на Морозова и, поеживаясь от холода, сказал:

— Поначалу обогреться где-нибудь не мешает.

С молчаливого согласия товарищей он зашагал вдоль берега к старым, проржавевшим котлам, которые издавна валялись возле металлургического завода имени Андреева. Морозов и Рогов последовали за ним.

Наступили туманные осенние сумерки. Теперь вместо смолкнувших артиллерийских залпов сверху, со стороны города, все чаще доносились лязг и скрежет гусениц и натужный рев танковых моторов. По небу уже давно плыли низкие дождевые облака. Колючие иглы мороси то и дело залетали в большой котел, где, прижавшись друг к другу, сидели Рогов, Морозов и Шкурко. Обдумав свое положение, они решили связать небольшой плот и ночью переправиться к своим. Сейчас надо было собрать обломки досок.

— Уже темнеет. Пошли за досками, — предложил Морозов и начал выбираться из котла.

Сильный оглушительный взрыв тряхнул землю. Чайки с криком метнулись в море. От неожиданности Морозов присел на корточки.

— Это наши мины на заводах рвутся. Сейчас фашистам не до нас, — успокоил его Рогов.

Втроем они выбрались из своего убежища. По всему берегу валялись обломки лодок, мачты, обрывки рыбацких сетей.

— Собирайте только бревна да доски, что подлиннее, — посоветовал Шкурко, — а я вон в той сторожке пошукаю.

Он направился к маленькому сарайчику, прилепившемуся у самого подножия обрыва. Морозов и Рогов успели притащить к котлам две доски, бревно и несколько веревочных обрывков, когда к ним подбежал взволнованный Шкурко:

— Пойдем, подывитесь, яка там людына лежит.

Пройдя сарайчик, Морозов в полутьме увидел лежащего навзничь человека. Под его головой растекалась лужа крови. Рядом валялся пистолет ТТ.

— Это же Зимин! — воскликнул Рогов.

— Да, Зимин, — подтвердил Шкурко. — А ты, Михаил Васильевич, недоброе о нем подумал. Сказал: «Нам с ним не по пути».

— Да... Вижу, что зря сказал, — согласился Рогов. Они стояли и молча смотрели на Зимина.

— А по-моему, не зря. Застрелиться не хитрое дело, — глядя на товарищей, сказал Николай. — Война еще только начинается. Мог бы он и подороже свою жизнь отдать. Хоть одного гада с собой бы в могилу унес...

Подобрав пистолет, Морозов сунул его в карман и вышел. Взвалив на плечи валявшееся неподалеку небольшое бревно, он зашагал к котлам.

Около двух часов возились они в темноте, почти на ощупь связывая плот — единственную надежду на спасение. Обрывками сетей, кусками проволоки крепили доски и бревна. Студеный, пронизывающий ветер пробирался под одежду, но они не чувствовали холода. Желание побыстрее покинуть этот берег придавало силы.

Когда плот был готов, они дружно столкнули его в море. Стоя по колено в воде, Морозов и Рогов придерживали связанные бревна, пока на них взбирался Шкурко. Вторым забрался Рогов, и... жалкий плотик ушел под воду.

— С такой осадкой вам и вдвоем не доплыть на ту сторону, — с сожалением вздохнул Морозов.

— Да... двоих он не выдержит. На нем и одному-то рискованно плыть, — сказал Рогов и спрыгнул в воду.

— Нет. Одному можно. Давайте потянем жребий. Кому счастье улыбнется, — настаивал Шкурко, стараясь удержаться на скользких бревнах.

— Утонуть в Азовском море не такое уж большое счастье, — пошутил Морозов.

— Один выплывет, — настаивал Шкурко.

— Ты уже на плоту. Ты и выплывай. Доберешься — кланяйся нашим. А мы попробуем сушей добраться.

Рогов отдал Шкурко старый брезентовый плащ. Морозов протянул ему единственное весло. Через минуту и маленький плотик и человек растаяли в непроглядной тьме.

А наверху, над обрывом, все чаще разносилось эхо одиночных беспорядочных взрывов да изредка стрекотали автоматные очереди.

Мокрые, продрогшие, побрели Морозов и Рогов по берегу искать новое убежище. Хотелось хоть ненадолго спрятаться от леденящего ветра.

Маленький одинокий домик вырос на их пути. По открытой настежь двери, по выбитому окну было видно, что хозяева покинули его. Споткнувшись о брошенное в прихожей ведро, Морозов ввалился в крохотную комнату. Но и здесь разбросанные в беспорядке табуретки, перевернутый стол красноречиво говорили о спешке, с которой бежали отсюда люди.

Отшвырнув ногой табуретку, Морозов прошел в угол и сел прямо на пол. Рогов примостился рядом. Несколько минут они сидели молча. Николай рукой начал ощупывать пол, отодвинул тяжелый котелок. Огромная усталость навалилась на плечи. Хотелось вытянуться прямо здесь, на этих холодных шершавых досках. Неожиданно рука наткнулась на что-то круглое.

— Картошка! — радостно воскликнул Николай. — Вареная! Только теперь оба почувствовали голод. Рогов проглотил слюну и явственно ощутил запах картошки, которую протянул ему Николай.

— На. Ешь. Кажется, разломил поровну.

Нервы были напряжены до предела. Тревожные мысли будоражили мозг. Морозов проглотил кусочек и отложил картошку в сторону.

— Может, домой на первое время податься? Там мать... и покормит и спрячет.

В памяти возникла кровать с чистой простыней и теплым одеялом.

— Сейчас домой нельзя. На улицах наверняка патрули ходят. Утром спокойнее доберемся. Переждем день-другой в городе, а там и махнем через фронт. Пойдешь со мной?

— Не знаю еще, — сказал Николай. — У меня другая идея. Может, я здесь больше пригожусь...

Так, не смыкая глаз, тихо переговариваясь, пролежали они на голых досках до самого утра.

А когда рассвело, под окном вдруг раздались чьи-то тяжелые шаги. Рогов и Морозов встревоженно прислушались.

— Бежим, — прошептал Морозов.

Но было уже поздно. В дверях показались два немецких солдата с автоматами наперевес. Позади них стоял офицер.

Под громкие крики солдат: «Stehen auf! Schneller! Shneller!» — Рогов и Морозов поднялись с пола. Их вывели на улицу и, подталкивая в спину дулами автоматов, повели вдоль берега к маяку. Так началось для них утро 18 октября 1941 года.

В большом сарае, что высился возле маяка, набралось уже больше сотни людей. Среди них были и матросы, и красноармейцы, и просто гражданские люди, пойманные немцами на берегу. Были здесь и знакомые — живые свидетели того, как от вражеского снаряда погибли на кораблях секретарь горкома Решетняк, заместитель председателя горисполкома Рамазанов. Люди собирались группами, жались друг к другу, рассказывали, как адмирал Белоусов, тяжело раненный, пытался еще командовать дивизионом канонерок.

Вспоминая погибших товарищей, Николай мучительно думал и о себе: что будет дальше, что предпринять? В нем зрело решение остаться в городе. К счастью, его не обыскивали, и пистолет Зимина покоился в кармане брюк. Решив избавиться от оружия, он направился в дальний угол сарая, но его нагнал Рогов:

— Николай, выйдем во двор.

Оказавшись на воздухе, Николай вздохнул полной грудью. Словно парусники, плыли по небу белые облака. Выглянувшее из-за них солнце начало пригревать землю.

— Смотри, никакой охраны, — тихо проговорил Рогов. — Уходи. Двое часовых спустились вон туда, к морю.

— А вы?

— Уходить надо по одному. Я пережду, а потом тоже подамся. Жди меня дома.

Не раздумывая больше, Николай спокойно вышел со двора и, оглядевшись по сторонам, быстро зашагал к городу.

 

II

Четверо людей находилось в большой, обставленной старинной мебелью комнате. На «семейный совет» собрались братья Кирсановы.

Старший из них, Дмитрий, — невысокий лысеющий человек — стоял у окна. Николай и Юрий сидели за круглым столом и курили. Самый молчаливый, Алексей, — бледный и худой — расположился в кожаном кресле с высокой спинкой.

— Вы знаете, о чем я сейчас думал? — отворачиваясь от окна, спросил Дмитрий. Довольная улыбка появилась на его важном одутловатом лице.

— Где же нам угадать? — с легкой насмешкой отозвался Николай. Это был седой человек с длинным лицом, в поношенном, но тщательно отутюженном костюме. — Наверное, ты думал о том, как была бы счастлива наша матушка, если бы дожила до этого дня.

— Не угадал, милый братец! — довольно воскликнул Дмитрий. — Об этом я думал вчера, когда они драпали. Неужели и мы так выглядели в девятнадцатом?

— Объективности ради следует заметить, что мы — хуже, — сказал Николай.

— Но мы драпали с чемоданами, а они с пустыми руками. Им нечего положить в чемоданы, этим нищим энтузиастам, — ворчливо проговорил самый младший из братьев, Юрий Кирсанов — розовощекий блондин с гладко зачесанными на пробор волосами.

— Неужели за двадцать два года ты не забыл об этих чемоданах? — обернулся к нему Дмитрий.

Юрий побагровел.

— В них заключалось все наше будущее, — раздраженно отозвался он. — До сих пор не пойму, как ты мог их бросить в последний момент? Ведь из-за этого мы не смогли уехать.

— Ты знаешь, что у меня не было другого выхода, — спокойно сказал Дмитрий. — Тогда на пристани они налетели слишком внезапно. Бр-р, я не люблю об этом вспоминать... У меня оставался простой выбор: жизнь или эти дурацкие чемоданы. А ты никак не можешь простить мне, что я не захотел пожертвовать жизнью ради двух дюжин золотых браслетов, портсигаров и прочей дребедени...

— Дребедени? — Голос Юрия повысился, лицо рассерженно запылало. — Ты называешь это дребеденью? От этой дребедени зависела вся наша жизнь.

Николай примирительно похлопал по столу узкой длинной ладонью.

— Тише, дорогие братья, — сказал он. — Сейчас не время ссориться.

— Разве я не прав? — возмущенно обратился к нему Юрий. — Из-за этого мы прожили двадцать два года здесь... А как мы жили? Единственное, что у нас осталось, — это комната со старой рухлядью...

— Сейчас не время ворошить прошлое, — сказал Николай. — Подумаем о настоящем.

— Успокойся, Юра, — вмешался в разговор молчавший до сих пор четвертый брат, Алексей. Он удобно откинулся назад в кожаном кресле, далеко вытянув длинные ноги в старомодных штиблетах со штрипками. — Неужели ты думаешь, что, оставив тебе жизнь, большевики оставили бы и твое золото? Николай прав: пора кончать бесполезные разговоры и подумать о настоящем. Я считаю, что нам сегодня же следует обратиться к немецким властям. Думаю, что для русских дворян у них всегда найдется работа. Вряд ли они рассчитывают установить в России новый порядок без нашей помощи.

— Ты уверен, что мы им понадобимся? — перебил его Николай. Он нервно хрустнул пальцами.

Алексей передернул плечами.

— Двадцать с лишним лет мы ждали этого момента, — торжественно сказал он. — У нас уже не было никакой надежды. Но вот этот момент настал. Наконец-то мы можем что-то сделать для России — для нашей России. Не понимаю, в чем ты сомневаешься. Ты не веришь немцам? Ты не веришь в их освободительную миссию?

Тонкие пальцы Николая забарабанили по столу. Серые водянистые глаза его обратились на брата с едва заметной усмешкой.

— Просто я последовательней тебя, — сказал он. — Помнится, в семнадцатом году ты был самым ярым сторонником войны до победного конца. С теми же немцами.

Алексей приподнялся в кресле, резко подтянул ноги в старомодных штиблетах.

— Тогда нам было что защищать! — почти крикнул он. — Сегодня немецкие армии призваны пройти по России очистительной волной. Они вернут нам то, что было отнято и испоганено большевиками. Это болезненная, но необходимая операция возрождения истинной России.

— А тебе не кажется, что немцы начали эту войну не ради истинной России и благополучия братьев Кирсановых, а ради самих себя и ради собственного немецкого благополучия?

— Поздравляю! — Губы Алексея брезгливо искривились. — Уж не стал ли ты большевиком за эти годы?

— Нет, не стал, — угрюмо сказал Николай. — Я просто не хочу стать жертвой иллюзий. Я не люблю немцев и не верю им. — Он усмехнулся. — Но большевиков я не люблю еще больше.

В прихожей раздался громкий звонок.

— Я открою, — сказал Юрий, вскакивая из-за стола. Настороженная тишина воцарилась в комнате. Лица братьев Кирсановых обратились к двери.

— Петров, — сказал Юрий, возвращаясь в комнату.

В дверях показался высокий мужчина с хмуроватым волевым лицом и тщательно прилизанными назад волосами. По его твердой прямой походке, по вскинутой голове угадывалась военная выправка.

— Здравствуйте, господа! — сказал он, проходя к столу. — Рад видеть вас в полном здравии. От души поздравляю с долгожданным днем. — Он вздохнул и перекрестился. — Я с такой завистью смотрел сейчас на автоматы немецких солдат, — продолжал он, здороваясь за руку с каждым из Кирсановых, — что невольно поймал себя на мысли: с каким наслаждением я стрелял бы вчера в спину этим удиравшим скотам, будь у меня в руках оружие.

— Браво, господин Петров! Браво! Эта же мысль родилась и у меня! — воскликнул Дмитрий, продолжая стоять у окна. — Мимо нас только что провели группу пленных. Я смотрел на улицу и завидовал этим немецким парням с автоматами. Только я бы не нянчился. Я расстреливал бы каждого коммуниста.

— А о чем ты думал вчера, когда отсиживался в погребе? — перебил старшего брата Николай.

— Смею тебя заверить, вчера я прятался не от большевиков и тем более не от немцев. Я укрывался от шального снаряда, от дурацкой бомбы. К тому же я был безоружен.

Дмитрий обиженно замолчал.

— А я не мог лишить себя удовольствия, — задумчиво произнес Петров, — и весь день просидел у окна, наблюдая их бегство. Я жалел лишь о том, что этой картины не видит генерал Корнилов, под знаменами которого я имел честь служить. Старик умер бы со спокойной душой.

— Особенно если узнал бы, что его боевой офицер почти двадцать лет служил рядовым бухгалтером в большевистском горздравотделе, — съязвил Юрий Кирсанов.

— А вам хотелось, чтоб я сдох с голоду? — спросил Петров.

— Ну, полноте, полноте. Юрий же шутит, — вступился за брата Дмитрий. — Он у нас младший, ему с детства прощалось многое.

— Право же, мне непонятна неуместная шутка Юрия Васильевича.

— Извините, Александр Михайлович! Это у меня от радости. Времечко-то какое! Дождались наконец. Дожили. — Юрий встал и примирительно протянул руку Петрову.

Пожимая ее, Петров улыбнулся, сверкнув золотыми зубами, и, уже присаживаясь к столу, сказал:

— Господа! Я пришел к вам как русский дворянин и обращаюсь как к дворянам. Мы должны действовать сообща. Отдавая должное нашим освободителям, мы вместе с тем имеем возможность предъявить и свои права. Я думаю, немецкое командование должно пойти нам навстречу. Ведь без нашей помощи они вряд ли сумеют восстановить порядок.

— Что вы предлагаете, господин Петров? — спросил младший Кирсанов.

— Мне неловко идти одному. Поэтому я предлагаю всем вместе явиться к немецкому коменданту и предложить свои услуги.

— А по-моему, всем рисковать незачем. Можно пойти господину Петрову и одному из нас, — предложил Николай. — Немцы есть немцы.

— Хорошо! Если вы боитесь, с господином Петровым пойду я, — сказал Юрий. — Только сделаем мы это завтра. Пусть все поуляжется.

— Возражений нет? — спросил Петров, окидывая взглядом в отдельности каждого из Кирсановых. Братья согласно закивали. Петров одобрительно улыбнулся. И так как возражений не было, он раскланялся и направился к двери.

— Завтра утром я за вами зайду, — бросил он Юрию с порога.

— Мне тоже пора. Хочу побродить по городу, подышать свободным воздухом, — сказал Юрий, когда за Петровым захлопнулась дверь.

Быстро накинув серый поношенный плащ, Юрий вышел на улицу.

* * *

Майор Альберти был в отличном расположении духа. Еще вчера он получил приказ за подписью фон Клейста о назначении ортскомендантом Таганрога и понял, что на долгое время осел теперь в тылу. Правда, забот прибавилось. С самого утра его начали осаждать по вопросам расквартирования воинских частей. Кроме того, согласно инструкции необходимо было в срочном порядке организовать местное самоуправление, подобрать людей, способных наладить в городе нормальную жизнь. Многое, очень многое нужно сделать, но все это мелочи по сравнению с тем, что он пережил на передовой в последние дни боев.

Адъютант только что повесил большой портрет Гитлера на стене его временного кабинета и застыл у двери, ожидая дальнейших распоряжений.

— Кто меня хочет видеть? — спросил майор Альберти.

— Начальник гарнизона назначил бургомистром Таганрога господина Ходаевского. Этот русский пришел засвидетельствовать свое почтение.

— Кто еще?

— Еще несколько русских предлагают свои услуги.

— Хорошо! Пригласите бургомистра.

Через минуту в кабинет вошел толстый седой мужчина и, вежливо поклонившись, представился ортскоменданту. Из-за его спины выглядывал Юрий Кирсанов.

— Господин комендант, — начал бургомистр на ломаном немецком языке, — я позволю себе представить вам потомка старой дворянской фамилии...

— Можете говорить по-русски. Сейчас мне особенно нужна практика, — перебил его комендант.

— Да, да. Я буду говорить по-русски. Этот господин, — Ходаевский кивнул в сторону Кирсанова, — русский дворянин, немало претерпевший от большевиков. Вы уже слышали, что такое НКВД, а он ощутил это на себе. Словом, он хочет работать, и я могу за него поручиться.

— А что вы умеете делать? — вскинув белесые брови, спросил у Кирсанова майор Альберти.

— Я работал плановиком-экономистом в одном из советских учреждений. Но это...

— Что такое плановик-экономист? Экономист — это банкир. А плановик что такое?

— Это неважно, — сказал Ходаевский. — Важно то, что господин Кирсанов ненавидит большевиков и может быть очень полезен. К тому же он хорошо знает жителей города. Знает, кто чем дышит...

— Дышать нужно воздухом, а душить нужно шея, — рассмеялся ортскомендант, сделав недвусмысленный жест рукой вокруг шеи. — Может быть, господин Кирсанов возьмет на себя городскую полицию? Как это у вас называется? Кажется, милиция.

— Да, да, милиция, — торопливо закивал Ходаевский. В маленьких глазках Кирсанова сверкнул огонек.

— Вы согласны душить большевиков? — Майор Альберти уставился на Кирсанова.

— Согласен! — не задумываясь, ответил тот.

— Тогда находите дом и организовывайте русскую полицию. Пока она может называться по-вашему. К милиции у вас больше привыкли. Новый порядок надо прививать постепенно. Вы, господин Кирсанов, будете выявлять большевиков, комсомольцев, евреев. Все они враги великой Германии... и ваши враги тоже. Регистрируйте таких, а потом общими усилиями будем их отнимать от общества, — ортскомендант опять провел рукой вокруг шеи.

— Я шел сюда по улице Ленина мимо Дома пионеров. Здание пустует. Разрешите...

— Почему улица Ленина? Это имя не должно произноситься в городе. Надеюсь, господин бургомистр сегодня же исправит такое недоразумение...

— Да, да. Мы назовем эту улицу именем Гитлера, — поспешил Ходаевский.

— Нет. Так не будем делать. Мы, немцы, уважаем русских, мы уважаем ваше прошлое. Кто был ваш популярный царь?

— Петр Первый, — выпалил Кирсанов. — Он основал этот город.

Майор Альберти одобрительно кивнул головой:

— Назовите улицу его именем. Будет Петрштрассе. Или как лучше, по-вашему?

— Петровская улица, господин майор, — сказал Кирсанов. — Она и до революции так называлась.

— Гут. Гут. Очень хорошо. Пусть будет так. Надо все улицы называть, как до революции. А дом, как вы его назвали? Пионеров, кажется? Можете занимать. Пусть там будет полиция. Подчиняться только мне. — Альберти подошел к двери и кликнул адъютанта.

Когда тот вытянулся перед ним, майор приказал:

— Заготовьте приказ о назначении господина Кирсанова начальником городской полиции. Распорядитесь, чтобы мне обеспечили с ним телефонную связь.

Щелкнув каблуками, адъютант вышел.

Уже прощаясь с Кирсановым и Ходаевским, майор Альберти пояснил:

— Когда будете приходить ко мне или другим чинам германской армии, требую приветствовать. Вот так. — Он резко выбросил вперед правую руку и выпалил: — Хайль Гитлер!.. Ну, повторите.

— Хайль Гитлер! Хайль Гитлер! — несмело прокричали Кирсанов и Ходаевский, вскинув руки.

— Еще научитесь, — покровительственно улыбнулся ортскомендант. — Ауфвидерзейн. До свиданьо.

Оказавшись на улице, Кирсанов с благодарностью посмотрел на Ходаевского.

— Как хорошо, что я вас встретил! Какая удача!

— Что ни делается — все к лучшему. А братьям скажите, что я их жду. Пусть приходят в бургомистрат. Мне до зарезу нужны порядочные люди.

На другой день Николай Кирсанов стал начальником промышленного отдела бургомистра, Дмитрий — директором литейно-механического завода. А через некоторое время ответственным редактором газеты «Новое слово» был назначен Алексей Кирсанов.

Когда бывший корниловский офицер Александр Петров пришел к ортскоменданту предлагать свои услуги, ему порекомендовали стать следователем полиции. Соглашаясь на эту должность, он еще не знал, что его начальником будет Юрий Кирсанов. Но, поняв через несколько дней, что его опередили, Петров затаил лютую злобу на всех братьев Кирсановых.

 

III

Николай Морозов только к вечеру добрался домой. Не хотел показываться на глаза соседям. Мать трясущимися руками обняла сына. Мокрой щекой прильнула к его лицу.

— Жив!.. Жив!.. А я ведь на берег ходила. Думала, в живых тебя нет. — Она усадила его на стул и, поминутно заглядывая в глаза, продолжала: — Ведь что ироды понаделали. Сколько добрых людей загубили! По берегу сплошь мертвецы лежат.

— Мама! Мне бы поесть чего, — попросил Николай. — А где брат?

— Здесь, слава богу. Немцы железную дорогу на Ростов порушили. Так он со своим паровозом и остался.

Мать взглянула на Николая:

— Как теперь жить будем, Коля? Что в городе-то делается... На улицах страсть сплошная. Грабеж, да и только. И кого грабють? Свое же растаскивают. До чего ж люди жадные! Уж ладно бы немцы, а то свои же, советские. Из яслей пианину выволокли, да так и бросили на улице. Увезти не на чем. Видно, испужались солдат немецких.

— Не советские это люди, мама, — прервал ее Николай, — так, мразь всякая, отщепенцы.

Но старушка его не слушала. Продолжая хлопотать возле керосинки, она не переставала рассказывать сыну:

— Сказывают, приказы везде развешены: расстрелом грозят за укрывательство красноармейцев и за провинности там разные. Слышишь, Коля? Деньги-то теперь другой счет имеют. За одну нашу десятку одну немецкую марку дают. А что покупать? Покупать-то нечего. Вон соседка на базар утром бегала. Там хоть шаром покати. Только немцы папиросами на продукты меняются. Сказывают, у бабки одной отобрали яички, а ей пачку папирос сунули. А зачем они ей, папиросы-то?.. Вот она, какая жизнь к нам пришла!

Старушка с горечью посмотрела на сына.

Но Николай уже не слышал ее. Облокотившись на стол, он положил голову на руки и крепко спал. Нервное напряжение последних дней и бессонная ночь сломили его. Мать осторожно подошла к сыну, погладила его голову шершавой, морщинистой рукой и, глубоко вздохнув, ушла на кухню.

Николай проснулся, когда хлопнула входная дверь.

— Вот и Виктор вернулся, — обрадовалась мать.

— Коля! Живой! — бросился в объятия Николая старший брат. — А я все хожу по городу да у людей расспрашиваю. Думал, может, кто видел тебя. Некоторые говорили: утонул, наверно. А я не верю.

— Кто же это меня в утопленники записал?

— Да Турубаров. Ты его знаешь. Сын его у тебя в пионерском отряде был. Дом-то у них возле моря. В Исполкомовском переулке.

— Знаю. Сына его Петром зовут. Настоящий был парень. Где он сейчас?

— За сына старик и переживает. Перед началом войны Петр в армии служил на границе. А теперь вот с июня месяца ни слуху ни духу. Может, погиб.

— Надо зайти к ним...

— Тебе не к Турубаровым, а через фронт пробираться надо, к своим, — сказал Виктор. — Немцы вон объявления вывесили. Всем коммунистам регистрацию пройти велят. Знаем мы, что это за регистрация. Сволочей много в городе осталось. Словно тараканы, из щелей повылазили.

— Послушай, братан, — сказал Николай, — вот поэтому-то я и должен остаться в городе.

Он смотрел прямо в глаза Виктора.

— Ты? — спросил брат. Он растерялся. — Неужто здесь без тебя никого нет?

— Ладно, поживем — увидим, — сказал Николай, не отвечая на вопрос брата. — А пока давай ужинать. Есть смерть как охота.

Николай придвинул к себе чашку, наполнил ее кипятком и ласково посмотрел на мать, которая торопливо наливала ему заварку из небольшого чайничка.

— Ешь, вот хлебец да маслицо. Пока есть еще, — она заботливо придвинула сыну блюдце с маслом.

Он пил чай большими глотками и чувствовал, как тепло растекается по всему телу. Неожиданно в окне задрожали стекла. Сквозь громкие залпы немецких зениток в комнату донесся гул самолета. Пристально глядя на брата, Николай ожидал взрыва бомбы. Но его не последовало.

— Наши летают, — словно угадав его мысли, проговорила мать. — Чего им на своих-то бомбы швырять?

— Говорят, немцы уже Ростовом овладели, — сказал Виктор.

— Не верю. Не могут они, не могут, не должны. Понять не могу, как они сюда-то добрались. — Николай обхватил голову руками.

— Не ты один. Многие не могут понять. А у них, оказывается, вон силища какая. Поди посмотри на улицу, — горячо заговорил Виктор. — Против танка что с ружьем сделаешь? Вон к порту вчера наши солдаты на автомашине подъехали. Хотели прикрыть корабли с людьми. Залегли, постреляли да там и остались лежать. Немцы танками их покрошили... — Он махнул рукой и нервно прошелся из угла в угол.

— Садись. Не мечись по комнате, — спокойно попросил Николай, искоса поглядывая на брата. — Сейчас надо думать, как быть дальше.

В окно постучали. Николай и Виктор переглянулись.

— Коля, иди спрячься, — сказала мать. — Бог знает кого принесет.

Николай быстро прошел в другую комнату.

— Проходи, проходи, Семеновна, — послышался из прихожей голос матери. — Зачем пожаловала?

— Да так, по-соседски зашла проведать. Николай-то твой успел уйти или нет, Мария Бенедиктовна?

— Кто ж его знает! Сердце мое за него изболелось...

— А ты не тужи. Люди сказывают, видели его ноне на улице. Значит, придет...

— Дай-то бог. Скорей бы, — Мария Бенедиктовна сокрушенно вздыхала.

Когда соседка ушла, Николай сказал матери и брату:

— Дома я жить не буду.

— Куда ж ты пойдешь, сынок?

— Пока не знаю. Это надо обдумать.

— Значит, остаешься в городе? — спросил брат.

— Остаюсь, — сказал Николай. — Только об этом никто не должен знать, понял?

— Ну, ясно, — пробормотал Виктор.

— А сегодня где ж переночуешь? — Мать с жалостью взглянула на сына.

— Переночую дома, на чердаке, — сказал Николай. — А завтра что-нибудь придумаем. Опасно мне в доме оставаться — раз люди меня видели...

— Коля, а может, в землянке? — нерешительно предложил Виктор.

Николай хлопнул себя по лбу:

— Молодец, Витюша! Первое время буду жить в землянке. Надо оборудовать ее для жилья.

Эту землянку Николай построил в саду вместе со своими мальчишками и девчонками, еще когда был пионервожатым. Сад был глухой, заросший, землянка хорошо была упрятана среди кустов и зарослей бурьяна, днем с огнем ее не сыщешь. Там ребята играли в робинзонов, читали с Николаем разные книги. Ящик с книгами до сих пор хранился в углу землянки. Кто мог подумать, что эта землянка станет для Николая тайным кровом — местом, где он долгое время будет прятаться от немцев, откуда будет руководить подпольем!

Николай вспомнил еще, что второй лаз из землянки, тщательно прикрытый ветвями и землей, выходил на пустынную окраину улицы — ему легко будет выходить в город и незаметно возвращаться обратно, так что никто и не заподозрит, что у Морозовых кто-то живет в саду. Надо только все устроить так, чтобы можно было подолгу скрываться в убежище.

— Да, лучше ничего не придумаешь, — сказал Николай. — Ты, мама, там постели чего-нибудь мягкого, посуду принеси...

— Все сделаю, как ты просишь, сынок, — пообещала мать. — Сегодня же все, что нужно, потихоньку перенесу.

— Ну, а теперь пора спать, — сказал Николай.

Мать и брат Виктор влезли с ним на чердак, закинули ему туда матрац и полушубок.

— Если что — дайте сразу знать, — сказал Николай. — Уйду по крыше.

Николай, не раздеваясь, свалился на матрац. На чердаке пахло пылью, было темно. В который раз подумал Николай о том, что жизнь его безвозвратно переменилась — в родном доме не может он спать на своей постели, а должен спать на чердаке, скрываясь от людей. Что-то ждет его впереди?

Он долго не спал, обдумывал свое положение.

«Без трех пальцев на правой руке в армию меня все равно не возьмут, — размышлял он. — Я нужен здесь, где знаю жителей, знаю каждый закоулок. Я обязан вселять в людей надежду, вселять уверенность в нашей победе. Да, я буду полезнее здесь, в родном городе...»

Проснулся он рано утром от шума на улице. Мимо их дома продвигалась воинская часть: натужно рычали моторы автомобилей, слышались лязг танков и треск мотоциклов. В слуховое окно то и дело долетали обрывки непривычных и чужих фраз. Николай прильнул к окошку. Пристально вглядывался он в лица немецких солдат, шагавших по его родной улице. Здесь пронеслось его детство. Здесь бегал он вместе с Виктором и другими ребятишками мимо аккуратных белых домиков, разделенных заборами. Весной сады белели от цветущих жердел и вишен, бело-розовые лепестки устилали уличную непросохшую грязь. Летом дома совсем утопали в густой уютной зелени. А сейчас они стояли неприкрытые, уставясь глазницами окон на улицу, по которой грозно ползла вражеская колонна.

Но вот проехала воинская часть, и в наступившей тишине отчетливо прокатился далекий взрыв.

Виктор влез к Николаю на чердак.

— За это утро уже шестой раз ухает, — проговорил он, вопросительно взглянув на брата.

— Это наши замедленные мины на заводах рвутся, — с горечью сказал Николай. — Подумать только: сами взрываем свои заводы... Хорошо, что не скоро немцы их восстановят.

Николай снова выглянул в окошко и вдруг увидел Рогова. Рогов быстро шел по улице по направлению к их дому.

— Видишь, там человек идет, — сказал Николай брату. — Выйди скорее, незаметно проведи его к нам.

Через несколько минут Рогов был на чердаке их дома.

— Как и договорились, шел к тебе, — сказал он. — Хотел пробраться, пока людей на улице мало.

— Как вам удалось уйти? — спросил Николай.

— История долгая. Сразу вслед за тобой я не смог. Только собрался, вдруг конвоиры с берега подоспели. Построили нас всех и повели. Идем по улице, а народу тьма. Все глазеют: может, знакомых ведут. И мы смотрим. На улице Ленина такая толпа собралась, что пройти трудно. Немцы кричат: «Шнель, шнель!» Идем, как в живом коридоре. Я сделал шаг в сторону и с людьми смешался. Меня сразу в толпу втянули. Задержанных человек двести, а конвойных только трое... Где уж им заметить! Так и стоял я на тротуаре, пока все мимо меня не протопали. Сердце от счастья чуть из груди не выскочило. А потом пошел по городу и скорее к знакомым. У них и переночевал. А чуть рассвело — к тебе. — Рогов устало улыбнулся.

— Куда же погнали остальных?

— Говорят, в лагерь какой-то. А может, и окопы рыть. Не знаю. А вот мы-то как? Когда уходить будем?

— Я остаюсь в городе.

По тому, как Николай произнес это, Рогов понял, что решение его твердое.

— Что же ты будешь делать? — спросил он.

— Свяжусь с теми, кто остался для подпольной борьбы, и буду работать с ними, — сказал Николай.

— Этих уже не найдешь, — дрогнувшим голосом глухо проговорил Рогов. — Еще вчера их почти всех арестовали...

— Откуда вы взяли, что все арестованы?

— Люди в городе знают. Все про это говорят. Да подумай сам: оставили в городе ответственных работников, которых каждый мальчонка в лицо узнает. Погибли люди, еще ничего не успев сделать. Нет у нас еще опыта подпольной работы. Смотри, и ты пропадешь ни за грош, — сурово и грустно проговорил Рогов.

Николай обхватил рукой подбородок, долго думал, потом глубоко вздохнул:

— Нет. Я не уйду из Таганрога. Если подполье провалено, я тем более должен остаться здесь.

— Ты, Сенька, просто с ума спятил! — почти закричал Виктор. — Ты же секретарь горкома комсомола. Тебя тоже все знают. Уходить тебе надо вместе с товарищем Роговым. — Он так разволновался, что назвал брата Семеном.

Дело в том, что по паспорту Николая действительно звали Семеном. А когда стал пионервожатым, прозвали его ребята Николаем. Может, оттого, что любимым героем их в то время был Николай Островский и ребятам хотелось, чтобы так звали их любимого пионервожатого. Так и пристало к нему это имя. И сам он к нему привык.

— Сенька... Не Сенька я, а Николай, — усмехнулся младший брат. — Ты, Витя, не путай. Но решение мое крепкое. Мы еще с Ягупьевым обо всем договорились.

— Ну что ж, коли так, желаю успеха. А у меня, брат, другой приказ партии. Потопаю к своим один. — Рогов встал, собираясь уходить.

— Куда сейчас? — спросил Морозов.

— Пока обратно к знакомым. А завтра на ту сторону.

— Мы с Витей вас проводим. Хочу посмотреть, что делается в городе.

— Тогда пошли.

Они вышли из дому. По дороге им часто встречались немецкие солдаты и офицеры. Всюду слышалась немецкая речь. Притулившись к домам и заборам, стояли танки с крестами на башнях, огромные грузовики с изображением орла. На площади возле стенда, на котором был вывешен приказ немецкого коменданта, собралась толпа любопытных. Николай на минуту тоже остановился, пробежал глазами по жирным строчкам и пошел догонять Рогова и Виктора.

— Приказ о регистрации коммунистов и комсомольцев, — сообщил он.

— Уже вывесили, — пробормотал Рогов. — Интересно, кто пойдет к ним на поклон?

Некоторое время они шли молча.

— Ты не знаешь, кто такой Ходаевский? — спросил вдруг Рогов.

Николай пожал плечами:

— Первый раз слышу эту фамилию. А что?

— Да и я о таком не слышал раньше, — раздумчиво сказал Рогов. — Он назначен бургомистром Таганрога. И откуда его немцы так быстро выкопали?

— Может, они этого типа с собой привезли? — предположил Виктор.

— Да нет. Говорят, наш, местный. Прислуживается к немцам, сволочь. Призывает быстрее восстанавливать разрушенное...

— Неужели народ будет работать на них? — с горечью спросил Николай.

— Пока охотников мало. Но есть. Уже приступили к починке водопровода.

За углом люди читали приказ, приклеенный прямо к стене дома. Морозов, Виктор и Рогов остановились.

Первый пункт требовал от жителей Таганрога сдать в ортскомендатуру или вновь созданную милицию имеющееся оружие и радиоприемники различных марок. Второй пункт гласил: «Все большевистские и коммунистические книги, письменные труды, журналы и картины должны быть сданы на приемный пункт в здание бургомистрата (Петровская ул., д. 74) в комнату 17, первый подъезд, от 8 часов утра до 4 часов дня по берлинскому времени...»

— «Лица, у которых после первого ноября будут обнаружены указанные предметы и вышеуказанная литература, подвергнутся строжайшему наказанию по законам военного времени», — прочел кто-то из толпы. Голос у человека был встревоженным.

— Где же это Петровская улица? Первый раз слышу, — сказал другой.

— Надо читать объявления новой власти, милейший, — вмешался в разговор третий человек. — Еще вчера вечером приказы были вывешены. Во-первых, улица Ленина переименована в Петровскую. И остальные улицы и переулки тоже получили старые дореволюционные названия. Во-вторых, часы надо перевести по берлинскому времени на два часа. В-третьих, каждый горожанин обязан убрать перед своим домом листья и мусор, в городе должен быть порядок. Иначе...

Рогов, Виктор и Морозов не стали слушать, что будет «иначе». Они пошли дальше по улице.

— Вот еще один — старается, — с презрением и ненавистью проговорил Рогов.

А Алексей Кирсанов — это был он — продолжал разъяснять собравшимся, как нужно вести себя в городе Таганроге, оккупированном гитлеровцами, и что станет с теми, кто не захочет повиноваться.

На углу улицы Шмидта Рогов остановился.

— Ну, Николай Григорьевич, попрощаемся. Может, и не свидимся больше. Завтра меня в Таганроге уже не будет.

— Прощайте, — сказал Морозов.

— Обдумай еще раз. Пойдем к нашим вместе, — сказал Рогов. — Жаль мне тебя. Хороший ты парень. Ведь ни за грош пропадешь...

— Нет, я остаюсь, — сказал Николай. Он улыбнулся: — Счастливого пути, Михаил Васильевич! До скорой встречи. Передайте Ягупьеву и товарищам, что я буду в городе.

Рогов шагнул к Виктору.

— Прощай и ты. Береги брата.

— Побережем, товарищ Рогов, — заверил Виктор.

* * *

Решив остаться в Таганроге для подпольной борьбы, Морозов знал, что его ждут большие, зачастую непредвиденные трудности.

Он не был специально подготовлен для этой работы. Ягупьев не успел по-настоящему проинструктировать его, не дал ему явок, не назвал ни одной фамилии. Нужно было все начинать самому.

Но с чего?

Об этом он мучительно раздумывал, лежа ночами в своей землянке. В приоткрытый лаз было видно звездное небо, тревожно шуршали ветви деревьев. Рядом спал родной, но сейчас наполненный непонятной, враждебной жизнью город.

Прежде всего Николаю нужны были люди. Те самые люди, с которыми он привык делить радость и горе, труд и отдых, с которыми в прошлой жизни одерживал большие и малые победы. Он должен был создать первую подпольную группу, пусть сначала небольшую, но сплоченную и надежную. Он понимал, что в новых условиях ему придется относиться к людям по-новому — с придирчивой подозрительностью и осторожностью. Но нужно было и верить. Без веры в людей незачем оставаться в этом оккупированном городе. За каждой дверью, в каждом доме мог жить честный и смелый советский человек. Надо было только найти его, помочь ему поверить в возможность борьбы и победы.

От брата он постепенно узнавал о тех, кто волей или неволей остался в городе. Раздумывая ночами, к кому он может в первую очередь обратиться, он старался думать об этих людях с особым пристрастием. Он устраивал им мысленную проверку и мысленно зачислял их в еще не созданную подпольную организацию.

Так явилась у него мысль о семье Турубаровых. Так припомнил он Льва Костикова и других ребят, с которыми был знаком по комсомольской работе.

Николай еще до войны частенько бывал в доме Турубаровых и хорошо знал довоенную жизнь этой семьи. Глава семьи — старый Кузьма Иванович Турубаров — всю жизнь рыбачил в Азовском море. Целыми днями бороздил он неспокойные морские просторы, но всегда возвращался с хорошим уловом. Николай любил заглянуть к ним в гости. Во дворе сушились рыбачьи сети, крепко пахло морем и рыбой. Жена Кузьмы Ивановича — Мария Константиновна — худенькая, смуглая женщина с темными приветливыми глазами — умела вкуснее других зажарить жирного чебака, отлично готовила фруктовые наливки. Бутылки с разноцветными прозрачными наливками всегда стояли в доме на всех подоконниках, весело просвечиваясь на солнце.

Дети Турубаровых — Петр, Раиса и Валентина — учились в школе, где Николай был пионервожатым. Николай помнил, что Петр был охоч до всяких проделок и выдумок, но учился очень хорошо, Валентина всегда серьезна и сдержанна, а младшая, черноглазая Раиса, — живая хохотушка. Потом они выросли и часто по старой дружбе заходили к Николаю в горком комсомола, брались за любое, самое трудное поручение и никогда не подводили.

Мать Николая и старики Турубаровы тоже были знакомы между собою. Они нередко встречались то на базаре, то в поликлинике, а к Кузьме Ивановичу мать Николая ходила за рыбой.

За год до начала войны Петр ушел служить в армию в пограничные войска. Перед отъездом он зашел к Морозову в горком комсомола попрощаться. Это был уже высокий, ладный, красивый парень с такими же, как у Марии Константиновны, большими темными и ласковыми глазами.

И вот теперь Николай в первую очередь вспомнил об этой семье.

Он хотел начистоту поговорить со стариками, узнать, как собираются жить ребята, и предложить им работать в подполье. В согласии их он не сомневался.

Николай понимал — о том, что он остался в городе, должно знать как можно меньше людей. В дальнейшем ему придется думать о конспирации и выработать осторожный и продуманный стиль работы, а пока нужно верить! Без этого он не сможет сделать своего главного первого шага.

* * *

В конце Исполкомовского переулка дорога круто спускается к морю, а по бокам ее, над обрывом, прилепились маленькие домики рыбаков. Здесь, в пятом слева, живут Турубаровы.

Распахнув незапертую калитку, Николай вошел в маленький узкий дворик, прошел вдоль дома, постучал в дверь.

За дверью послышались шаги, в сенях раздался знакомый глуховатый голос:

— Кто там?

— Откройте. Свои.

Откинулся крючок. На пороге стоял Кузьма Иванович. Он почти не изменился за то время, что Николай не видел его, но выглядел более усталым, чем обычно.

— Здравствуйте, Кузьма Иванович! — сказал Николай. В глазах Турубарова он сразу приметил радость.

— Николай Григорьевич... Коля... Неужели вы? Заходите скорее! Вот не ожидал...

И старик почти втащил его в дом.

— Дочки-то дома? — вытирая ноги в маленьких сенях, спросил Николай.

— Дома, дома! И еще кое-кто объявился. Тоже тебе рад будет.

Николай переступил порог просторной чистой комнаты и увидел Петра.

Петр встал ему навстречу.

— Вот здорово! Радость-то какая! А мне сказали, что тебя нет в городе, — обрадовался он, пожимая руку Николаю.

— Так и мне сказали, что от тебя ни слуху ни духу, — усмехнулся тот.

В это время в комнату вбежали Рая и Валентина.

— Николай Григорьевич, ой, здравствуйте! — задыхаясь, радостно выпалила Рая, сияющими черными глазами вглядываясь в Морозова. — Ой, как хорошо!

— Мама нам сказала, что вы у нас, мы все во дворе побросали и сюда, — вмешалась старшая Валентина.

— Здравствуйте, девушки, — тепло улыбнулся им Николай.

— Ладно, дайте гостю к столу сесть, — обратился к сестрам Петр. — А вы, мама, несите нам скорее картошку. — И Петр пододвинул к столу свободную табуретку.

— У вас, я вижу, вся семья в сборе, — сказал Николай.

— Да, товарищ Морозов, как раз к обеду угодили, — ответил Кузьма Иванович.

Он называл Николая то товарищем Морозовым, то Николаем Григорьевичем, то Колей.

— Мы теперь больше дома сидим, — продолжал он. — Нынче на улицу выходить страшновато — того и гляди на неприятности нарвешься.

— Да, времена настали невеселые, — произнес Николай и обратился к Петру: — Ну, рассказывай, откуда тебя принесло...

— Вы садитесь, картошечки горячей покушайте, — суетилась Мария Константиновна. — После поговорите. Мама-то как ваша?

— Как все, — усмехнулся Николай, присаживаясь к столу. — Вместе со всеми беду терпит.

— А у нас тут вчера одну старушку немец чуть не пришиб, — с горькой усмешкой сказал Кузьма Иванович. — Старенькая она. Медленно улицу переходила. Так он, скотина, из машины своей выскочил да наотмашь ей по лицу и съездил. Бедная только кровью умылась.

Разговор сменился тягостным молчанием.

— Эх, папа, — с жаром заговорил вдруг Петр, — я, пока домой шел, и не такого насмотрелся.

Служил я на самой границе. В то утро, когда немцы все это начали, я в секрете стоял. Настораживала тишина на той стороне. За последние дни мы привыкли к шуму. Часто слышали крики людей, детский плач. Видимо, немцы население из приграничной зоны эвакуировали. По ночам сильно ревели моторы танков, автомашин. А тут тишина такая и душно, будто воздуха не хватает.

Сменили меня перед самым рассветом. Только на заставу вернулся, хотел спать завалиться, тут-то и громыхнуло. Такая кутерьма поднялась вокруг. Мы, конечно, в ружье и по своим местам. Оборону заняли. А немцы волна за волной накатываются. Одна цепь расплещется, заляжет, за ней другая двигается. Мы стреляем. Глядишь, отхлынут назад. И так два дня кряду. Ни ночью, ни днем никакой передышки. — Петр замолк на минуту и снова начал: — Потеснили они нас малость. Гляжу — самолеты летят, с крестами, стал я окапываться. Тут и началось. Меня взрывом из окопчика вытряхнуло да об землю. Помню только, перед глазами круги поплыли. Очнулся уже в плену. Вот так и попал за колючую проволоку. Много там нашего брата набралось. Будто скот в загоне. А кругом конвоиры свирепые. Чуть что не так — в зубы прикладом норовят, а тех, кто недоволен, пулей успокаивали...

На третью ночь я убежал. В деревне под крыльцо дома спрятался, там и пролежал почти сутки. Как раз напротив хата небольшая стояла. Возле нее две маленькие девчушки играли. От скуки я в щелку за ними наблюдал.

Днем пригнали людей к этой хатенке. Затолкали внутрь, и девчушек малых туда же, заколотили окна и двери да и подожгли лачугу. Из огня крики, плач. Да где там! Так и сгорели заживо.

Голос Петра звучал гневно, с болью.

— Ночью у одной доброй женщины одежду рваную раздобыл, переоделся и пошел на восток. Шел по России и узнать ее не мог. Всюду разрушения и пожарища, люди чужие, язык немецкий. От немцев я в лесах прятался. Да не уберегся. Словили опять... Вместе с другими, такими же, в эшелон. Думал, в Германию повезут. Но возле Мариуполя выгрузили. Заставили под конвоем окопы рыть. Как подумаю, что против своих рою, лопата из рук валится. Кругом фрицы с автоматами. Не будешь копать — убьют. Кто притомился, присел, того очередью автоматной к земле пришивали. А поесть и не спрашивай. На обед, будто свиньям, болтушку из очисток картофельных дают. Выбрал я подходящий момент и снова сбежал...

Валентина и Рая давно перестали есть и с жалостью смотрели на брата. Присев на краешек стула, не сводила с него глаз и мать. Только отец, повернувшись спиной, поглядывал в окно. Но чувствовалось, что и он ловит каждое слово сына.

«Пойдет ли этот парень, — думал Николай Морозов, — с оружием в руках против немцев? Или, добравшись до отчего дома, решит отсидеться за чужой спиной?»

— У нас здесь тоже не сладко. Хлеба до сих пор не продают. В море ходить за рыбой не разрешают. Запрет строжайший, — оторвавшись от окна, проговорил Кузьма Иванович. — На базаре стакан соли пять рублей. Стакан махорки — двадцать пять. Селедка паршивая и та три рубля стоит. Вот и прокормись тут. А на днях в порту горелое зерно выдавать начали, так там тыщ десять народу собралось. Разве пробьешься? Я уже ботинки и плащ на мешок картошки выменял. Только надолго ли хватит? Пока наши вернутся, тут ноги протянешь...

— А скоро ли вернутся, батя? — спросил Петр.

— А куда ж им деться-то? Помотают по степи немца, душу ему повытряхнут и назад придут. Это уж как пить дать. Вон самолеты наши, почитай, каждый день прилетают. Вчера аэродром бомбили, а позавчера в парке аж шестерых немцев пристукнули. Правда, и своим трохи досталось...

— Говорят, взяли немцы Ростов-то, — робко заметила Мария Константиновна.

— А хоть и взяли, мама. Все равно этим война не кончится. Красная Армия победит, обязательно победит, — страстно заговорила Рая.

— Конечно, победит, — поддержал ее Николай. — Только и нам нельзя сидеть сложа руки. А то ведь некоторые рабочие на заводах работают. Восстанавливают разрушенное для немцев. По первому зову новой власти потянулись...

— Это вы про ходаевских да кирсановых говорите, — пробурчал Кузьма Иванович. — А про рабочего человека — зря. Рабочего немец на своей шкуре еще испытает...

— Ты, конечно, защищаешь рабочего человека, батя, — вмешался Петр. — Но ведь многие добровольно работать пошли. Как это объяснить, товарищ Морозов?

— Не все здесь по своей воле остались, — сказал Кузьма Иванович. — Многие уехать не успели. До последней минуты станки из города вывозили, пока не отрезал немец Ростова. Но ведь живые люди остались. Ты смотри в корень, товарищ Морозов. Жить-то им надо. А на что? Как жить? Ну, поменяют они на базаре вещички разные, а дальше-то как? Вот и выходит, чтобы с голоду не помереть, идут работать. По необходимости. Воду людям в городе дать надо? Не одни же немцы здесь остались. Электричество надо? Хлеб печь надо? Вот и пустили вчера пекарню. А как на немца рабочий человек будет работать — это мы дальше поглядим. Как бы немцу эта работа боком не вышла. Да и ты здесь для того, Николай Григорьевич, чтобы по-прежнему за тобой, а не за немцем народ пошел. Вот и приоткрой людям глаза, как похитрее поступать следует...

Старый рыбак даже устал от такой длинной речи. Он вздохнул, смущенно покашлял и уставился живыми, острыми глазами в лицо Николая.

— Это вы правы, Кузьма Иванович, — сказал Николай. — Сейчас народу многое разъяснять придется, а главное... учить его, как врагу покоя не давать.

— Правильно, — довольно согласился Турубаров. — Я вот не больно грамотный, а газеты привык читать. Ума в них набирался. А где их сейчас возьмешь? Вот ты так и устрой, чтобы народ умную мысль где-нибудь мог прочесть, пропиши ему что к чему. Хоть на листочке маленьком...

— Слушаю я вас — и не согласен, — горячо и сердито вмешался в разговор Петр. — По-моему, из города надо уходить, в партизаны податься. И драться с оружием в руках, как все. Небось, где-нибудь и здесь есть отряды?

Морозов повернулся к нему:

— Нет, Петр. Вокруг города голая степь, партизанам в ней не укрыться. А в Таганроге мы у себя дома и можем стать хозяевами положения...

Николай внимательно оглядел всех: поняли ли его?

— Я буду вам помогать! — вдруг сказала Валентина и покраснела.

— И я хочу, — присоединилась Рая.

Николай вздохнул с облегчением.

— Вот и хорошо, — сказал он. — Будем работать вместе. За этим я к вам и шел. А ты, Петр?

— А что мы будем делать? — спросил Петр.

— Станем вредить врагу по всем линиям. Покоя не будем давать ему ни днем, ни ночью... Согласны?

— Конечно, конечно! — откликнулись Валя и Рая.

— Хорошее ты дело затеваешь, Николай Григорьевич, если я тебя правильно понял, — сказал старик Турубаров. — И если я тебе, старый, нужен, я тоже согласен, как и мои девочки, — он улыбнулся дочерям.

— Я тоже согласен, — тихо сказал Петр. — Раз по-другому нельзя, надо здесь что-то делать.

— Пока будем привлекать к нам проверенных людей, — сказал Николай, — за которых можем поручиться, как за самих себя. Конспирация — главное в нашем деле. Агитируйте только тех, у кого сердце не дрогнет... И давайте снова соберемся здесь семнадцатого ноября. За это время и наше положение определится.

Морозов встал, собираясь уходить.

— Мария Константиновна! Смотрю я, и вроде чего-то не хватает у вас в доме, а чего, понять не могу, — развел он руками. — Ах, вот в чем дело! Ведь раньше у вас на подоконниках четверти с фруктовыми настойками стояли, а сейчас пусто, — лукаво рассмеялся он.

— Теперь все прятать приходится. Кто же на окно добро поставит? И глазом не моргнешь, как немцы сцапают.

— Значит, найдется настойка для встречи друзей?

— Найдется, найдется, — пообещал Кузьма Иванович. Все развеселились, заулыбались.

— Раз конспирация, так по всем правилам, — сказал Морозов и, простившись, вышел на улицу.

На востоке методично бухала артиллерия. На город опускались осенние сумерки. Моросящий дождь неприятно сек лицо, сырой холод забирался за воротник.

Пустынными переулками Николай торопливо пробирался к дому — к своей землянке. То ли потому что шел дождь, то ли в преддверии комендантского часа на улицах никого не было. Только сумрачные громады немецких грузовиков, крытых брезентом, покоились у тротуаров.

Морозов заглянул в одну из кабин. На кожаном сиденье лежал автомат. И хотя кругом не было ни души, сердце тревожно забилось. Он осторожно открыл дверцу, огляделся по сторонам, схватил автомат и спрятал под пиджак.

Еще не отдавая себе отчета, зачем он взял оружие, Николай побежал к перекрестку. Хотелось побыстрее свернуть за угол. «Однако пока немцы беспечно хранят оружие, — мелькнуло в сознании. — Этим надо воспользоваться и вооружить подпольную организацию».

Занятый своими мыслями, он лишь в последний момент увидел, что дорогу ему преградил немецкий фельдфебель. Отступать было поздно и некуда. Фашист вышел из калитки и стоял на тротуаре один, глядя на приближающегося Морозова.

Не останавливаясь, Николая вытащил из кармана пистолет и выстрелил в упор. Раскрытым ртом фельдфебель глотнул воздух, схватился рукой за живот и медленно осел на землю. Николай побежал. Вместе со свистом ветра в ушах все еще гремел грохот выстрела.

К счастью, за углом, кроме двух запоздалых прохожих, никого не было. Испугавшись выстрела и бегущего человека, они шарахнулись в сторону. Николай влетел в раскрытые настежь ворота, перебрался через забор и выбрался на соседнюю улицу. Сердце выскакивало из груди. Потная рубашка прилипла к спине. Хотелось остановиться, отдышаться, обдумать то, что случилось. Тошнота подкатывала к горлу. Ведь он убил, убил в первый раз в жизни!

«Я должен был это сделать, — билась в его сознании мысль. — Он мог задержать меня с оружием в руках. И тогда все наше дело погибло бы в самом начале... А теперь на одного врага стало меньше...».

Но тошнота по-прежнему подкатывала к горлу, и перед глазами стояло удивленное лицо фельдфебеля и как он схватился руками за живот и медленно стал оседать на землю. Раньше Николай видел это только в кино, но теперь это было наяву. Он сам убил...

Война есть война. И он, Николай, — один из миллионов солдат на этой войне, добровольно взявший на плечи ее нелегкий груз. И значит, нет у него прав на малодушие и колебания. Враг должен быть уничтожен!

Город окончательно погрузился в темноту. Холодный, мокрый ветер рвал полы пиджака. Николай бережно, словно новорожденного, прижимал к груди холодный автомат — первый трофей еще не созданного подполья. Этим выстрелом открыт счет расплаты, предъявленный оккупантам. Первый шаг сделан. Он оказался нелегким. Но и вся борьба будет нелегкой.

Тихо, чтобы не потревожить мать и брата, спящих в доме, прошел он через сад к сараю. После раздумий закопал автомат за грудой дров и досок и лишь после этого пробрался в свою землянку.

* * *

К Турубаровым Николай явился задолго до назначенного срока.

— Есть кто-нибудь чужой? — в сенях спросил он Петра.

— Нет. Только Лева Костиков. Он свой, — успокоил его Петр.

— Я знаю его, — коротко сказал Николай.

Они вошли в дом. В комнате у стола сидели Лева Костиков и Рая.

Николай был мрачен. Густые, насупленные брови сошлись у переносицы.

— Здравствуйте, Николай Григорьевич. А я собирался к вам идти, — пожимая Морозову руку, решительно сказал Костиков.

— Спешное дело?

— За указаниями. Я, как секретарь комсомольской организации девятой средней школы, наконец, как член бюро райкома, хочу получить указания...

Николай посмотрел на Петра, потом пристально глянул на Раю. Щеки девушки залились краской.

— Она же тебе уже все рассказала, — улыбнулся он.

— Да, — сказал Лева. — Но мы решили, что ждать до семнадцатого нет смысла. Необходимо действовать сейчас...

— Вот поэтому я и пришел. Нате, полюбуйтесь. Только что сорвал с забора. — Николай вытащил из кармана сложенный лист бумаги и протянул Петру: — Читай вслух.

Развернув листок с оборванными углами, Турубаров начал читать:

— «Воззвание к еврейскому населению города Таганрога. В последние дни имелись случаи актов насилия по отношению к еврейскому населению со стороны жителей-неевреев...»

— Это же ложь. Ничего подобного не было! — выпалил Костиков. Он провел рукой по зачесанным назад черным жестким волосам, добавил гневно: — Явная провокация! Вот как это называется...

— Успокойся, Лева. Читай, Петро, дальше, — попросил Николай.

— «Предотвращение таких случаев и в будущем не может быть гарантировано, пока еврейское население будет разбросанным по территории всего города. Германские полицейские органы, которые по мере возможности соответственно противодействовали этим насилиям, не видят, однако, иной возможности предотвращения таких случаев, как в концентрации всех еще находящихся в Таганроге евреев в отдельном районе города. Все евреи города Таганрога будут поэтому в четверг, 30 октября 1941 года, переведены в особый район, где они будут ограждены от враждебных актов. Для проведения в жизнь этого мероприятия все евреи обоих полов и всех возрастов, а также лица из смешанных браков евреев с неевреями должны явиться в четверг, 30 октября 1941 года, к 8 часам утра на Владимирскую площадь города Таганрога.

Все евреи должны иметь при себе свои документы и сдать на сборном пункте ключи от занятых до сих пор ими квартир. К ключам должен быть проволокой или шнурком приделан картонный ярлык с именем, фамилией и точным адресом собственника квартиры. Евреям рекомендуется взять с собой ценности и наличные деньги; по желанию можно взять необходимый для устройства на новом местожительстве ручной багаж».

— Подлецы, грабят среди бела дня, — не выдержал Костиков.

— То ли еще будет, — хмуро сказал Николай. — Читай, читай, Петро, дальше.

— «О доставке остальных оставшихся на квартире вещей будут даны дополнительные указания. Беспрепятственное проведение в жизнь этого распоряжения — в интересах самого еврейского населения. Каждый противодействующий ему, а также и данным в связи с этим указаниям еврейского совета старейшин берет всю ответственность за неминуемые последствия на самого себя. Ортскомендант города Таганрога майор Альберти».

— Что же это такое? — Рая перевела испуганный взгляд больших глаз с Петра на Николая, потом на Костикова. — Лева! Они ведь их всех убьют? Правда, убьют?

— Конечно, убьют! — глухо проговорил Николай. — И наша задача помочь несчастным по мере сил.

— Но чем же мы можем помочь? — Костиков встал со стула, прошелся по комнате.

— Ой, ребята, а может быть, их на самом деле просто переселить хотят? — глядя на всех, с надеждой спросила Рая.

— Раиса! Неужели ты не читала наших газет? Их обязательно расстреляют. Так было в Минске и во Львове. Так будет и здесь.

— Не понимаю, — беспомощно сказала девушка. — Я не могу этого понять.

— Нужно понять. Это фашизм! — глухо сказал Николай. — И нужно помочь людям.

В комнату без стука вошел Женя Шаров. Это был невысокий, но сильный и плотный паренек с подвижным и энергичным лицом и решительным взглядом живых, острых глаз.

— А я у одного румына вот чего выменял за махорку, — он, не здороваясь, протянул на ладони маленький браунинг.

— Что же ты делать с ним будешь? — спросил Морозов.

— Немчуру стрелять.

— Подожди стрелять. На вот, прочти. — Николай протянул Жене листок.

Шаров стал читать, остальные молчали.

— Да-а, — прочитав, протянул Женя. — Ну и сволочи! Что же мы можем сделать? Поднять панику на площади? Стрелять там в немцев?

— Не болтай глупостей, горячая голова! — сказал Николай. — Необходимо попытаться убедить хотя бы знакомых нам евреев не ходить на это сборище.

— Сколько же мы до завтра успеем? — спросил Петр.

— Сколько успеем... Но мы обязаны это сделать.

В разговор вмешался Костиков.

— Николай Григорьевич, пусть это будет наше первое дело. Мы давно уже думаем — чего мы сидим? Когда мы будем действовать?

— Да, Николай, — обратился к Морозову Петр. — Тут у нас уже кое-кто подобрался из ребят. Спиридон Щетинин, Иван Веретеинов, Миша Чередниченко, Александр Романенко, Олег Кравченко да нас шестеро...

— Всех знаю, кроме Ивана Веретеинова. Будьте осторожнее, ребята. Один шаг — и наткнемся на провокатора.

— Да это все наши комсомольцы, народ проверенный, — с пылом вступился Костиков. — А за Ваню Веретеинова Валентина и Петр поручиться могут.

— Горько мне вам говорить об этом, — сказал Николай, — но времена сейчас переменились. Некоторые люди оказались не такими, какими мы их представляли. Мы уже знаем, что кое-кто из комсомольцев поспешил пройти регистрацию у немцев, а отдельные девушки познакомились с немецкими офицерами и разгуливают с ними по городу...

— Сволочи! Предатели! — сказал Лева Костиков, и черные глаза его непримиримо сверкнули. — С такими мы еще посчитаемся!

— Дать им всем по шее! — любовно подкидывая на ладони браунинг, заключил Женька Шаров. Несмотря на серьезность обстановки, глаза его озорно сияли, и он никак не мог погасить их веселого блеска.

И только Петр Турубаров сидел, отвернувшись от товарищей, ссутулив тяжелые плечи, опустив голову.

— Что с тобой, Петро? Заболел? — участливо спросил его Морозов.

— Нет, — отрывисто ответил Петр. — Пройдет.

— Это с ним теперь бывает, — сказала Рая и погладила брата по плечу. Потом, дождавшись, когда ребята о чем-то заговорили, она подошла к Морозову и тихо, чтобы не услышали другие, объяснила: — Девушка его, Лариска, с немцами встречается. А Петро с ума сходит, переживает...

— Понятно, — кивнул Морозов и с сочувствием взглянул на Петра. — Здесь ему ничем помочь нельзя — сам с собой должен справиться...

— Так что же, Николай Григорьевич? — спросил его Костиков. — Что нам делать? Давайте задание.

— Ладно, ребята. Соберемся все вместе семнадцатого, как раньше договорились. Торопиться нам нельзя. Приведете с собой остальных ребят. Тогда все окончательно решим, как нам жить дальше. А сегодня за дело! Пусть каждый обойдет знакомые ему еврейские семьи, предупредит людей, чтобы уходили из города. И попросит, чтобы те знакомым своим передали. Рае и Вале это всего удобнее.

— Мы сейчас же пойдем, — взволнованно сказала Рая. — Вот только Валька с базара вернется.

— Моя знакомая семья живет на улице Ленина, а другая в Перекопском переулке, там у них детей видимо-невидимо, а дед бухгалтером на заводе работает, симпатичный старик, — сказал Лева Костиков. — Я их уговорю.

— А у нас в доме зубной врач живет, — сказал Женька Шаров. — Зубы всем дергает. Я с его сыном в одном классе учился. Он живо на своего папашу воздействует.

Ребята оживились.

— Вот и действуйте, — сказал Морозов. — Но не думайте, что это так легко. Люди даже не могут представить себе, что их ждет. Многие верят, что немцы действительно хотят их просто изолировать. Но даже одна спасенная семья — это наша победа.

— Что ж, пошли, ребята, — сказал Женька Шаров. — Айда по одному.

Распрощавшись с Петром и Николаем, ребята по одному выскользнули из домика рыбака.

— Ну вот, начало и положено, — сказал Морозов Петру. — Мы уже действуем.

— Ребята за дело горячо взялись, — сказал Петр. — Сколько успеют, они сделают.

— Ты должен позаботиться, Петро, чтобы о том, что я в городе, знало как можно меньше людей, — на прощание сказал Петру Морозов. — В дальнейшем со многими членами нашей организации я буду иметь дело через тебя.

* * *

До самого комендантского часа ходили ребята по знакомым квартирам. Успехи у них были небольшие. Никто и слушать не хотел взволнованных девушек и парней.

— Нас будут расстреливать? Стариков и детей? За что? — наивно спрашивали усталые и недоумевающие люди Валентину или Женьку Шарова. — Вот если мы не подчинимся им, тогда нас расстреляют.

— Не ходите на площадь, спрячьтесь, — уговаривал растерянных, бледных женщин взъерошенный Лева Костиков. — Вас ограбят и убьют — вот чего они хотят.

— Куда же мы спрячемся? Нас здесь все знают. Где же мы будем жить? В погребе? А у меня Сонечка грудная на руках... Мы же умрем с голода. Кто нас будет кормить?

Лева с отчаянием смотрел на людей.

— Спасибо, спасибо, — благодарили Раю в другой квартире. — Мы и сами так думаем. Нас соседи обещали спрятать на время.

— Уходите, уходите, ничего не хочу слышать! — испуганно шептал Женьке Шарову беловолосый с бескровным лицом старик. — Вы только себя подведете. А нам все равно ничем нельзя помочь...

К комендантскому часу ребята успели обойти около двадцати семейств. Молодые подпольщики торжествовали. Все-таки кое-кто из предупрежденных ими людей согласился уехать из города.

* * *

На другой день с утра на Владимирской площади собралось больше двух тысяч евреев. Старики, женщины, подростки с узлами, чемоданами, мешками и дорожными сумками озабоченно топтались возле своих вещей, испуганно поглядывали на немецких солдат, оцепивших площадь. Начальник городской полиции Юрий Кирсанов вместе с капитаном Эрлихом забирали у людей ключи от квартир и тут же ощупывали каждого человека, отбирая наличные деньги и драгоценности. Негромкий ропот шелестел над площадью.

Негреющее осеннее солнце выглянуло из-за свинцовых туч, когда на боковой улице остановились четыре крытых брезентом грузовика. Немцы торопливо подвели к ним женщин с грудными детьми на руках и совсем уже дряхлых стариков. Подталкивая их прикладами, солдаты загнали людей в машины. Будто по команде, разом взревели моторы. Огромные грузовики, наполнив улицу черным едким дымом, тронулись с места и вскоре исчезли за поворотом.

Прошло не менее двух часов, пока Кирсанов и Эрлих под наблюдением майора Альберти зарегистрировали оставшихся евреев, а заодно произвели осмотр содержимого чемоданов и свертков. Наконец ортскомендант подал знак общего построения. Изнуренные, взволнованные люди нехотя становились в колонну, когда к сборному пункту подъехал грузовой автомобиль. Это был один из тех четырех, на которых увезли женщин и стариков. Из кабины водителя на землю лихо соскочил немецкий солдат и принялся осматривать скаты. А те, кто стоял поблизости, увидели на сиденье шофера груду поношенных женских платьев.

Вскоре колонну евреев под охраной автоматчиков повели по улицам города. Лица обреченных были испуганны и полны тревоги.

— Куда их гонят? Куда ведут? — слышались возгласы.

Горожане толпились на перекрестках, провожая унылую процессию. Среди таганрожцев был Кузьма Иванович Турубаров. Он стоял вместе с Раей. Неожиданно внимание его привлекла молодая черноволосая женщина. За ее руку держался мальчик лет четырех. Они проходили вдоль самого тротуара. Мальчик с любопытством разглядывал окружающих. У него была рыжая челка, щербатый рот и бледные веснушки на носу.

Вдруг Кузьма Иванович поймал отчаянный, молящий взгляд женщины.

— Жорик! Иди ко мне! — ласково позвал он мальчика, еще не осознав, что делает.

Женщина торопливо подтолкнула сына. Он удивленно оглянулся на мать, но она улыбнулась ему измученной, подтверждающей улыбкой. Ребенок ступил на тротуар и доверчиво сделал шаг к Кузьме Ивановичу.

— Я не Жорик. Я Толя, — сказал мальчик приветливо. — А я, дядя, вас знаю. Мы с мамой к вам приходили за рыбкой.

Кузьма Иванович быстро огляделся. Никто не обращал на них внимания.

— А я тебе сейчас еще рыбки дам, — сказал он мальчику, взял его за руку и быстро протиснулся в толпу.

Оглянувшись, он увидел благодарный взгляд женщины. Она уходила в колонне...

— А куда мама пошла? — заглядывая Кузьме Ивановичу в глаза, спросил Толя.

— Она скоро придет, — ласково проговорил старый рыбак, отводя глаза в сторону.

Рая взволнованно шла вслед за ними.

— Папа, вы сумасшедший, идите скорее! — торопила она отца.

Старик Турубаров медленно, с достоинством шел прочь от страшного места и вел за теплую, замурзанную руку спасенного им ребенка.

— А куда мы идем? — доверчиво спрашивал его Толя.

— Домой, детка, домой, — бормотал Кузьма Иванович.

Толя стал полноправным членом семьи Турубаровых.

— А когда придет моя мама? — часто спрашивал он у взрослых.

— Потерпи, Толик. Скоро придет, — отвечал кто-нибудь с грустью.

Не могли же они рассказать ребенку, что его мать вместе с другими евреями Таганрога была расстреляна в то солнечное прохладное утро за колючей проволокой аэродрома. Там в небольшом овраге, названном Петрушиной балкой, на самом краю аэродрома под аккомпанемент ревущих моторов ежедневно трещали автоматные очереди. Этот овраг таганрожцы прозвали Балкой Смерти.

 

IV

В кабинете ортскоменданта майора Альберти собралось несколько человек. На старомодных диванах, вывезенных из городского театра и расставленных вдоль стен бывшего школьного класса, сидели: Юрий и Алексей Кирсановы, бургомистр города Ходаевский, начальник политического отдела полиции Александр Петров и заместитель ортскоменданта капитан Эрлих.

— Господа! — раздался резкий и властный голос Альберти. — Я собраль вас здесь, чтобы сообщить, что операция по изъятию нетрудоспособного населения проводится очень плёхо. Кроме того, начальник гестапо оберштурмбаннфюрер СС господин Шульце сказаль мне, что в городе узнали о расстреле этих калек и нездоровых женщин. А наш уважаемый редактор газеты до сего дня не наладил типографии. Так мы не можем опровергать вредный слух...

— Господин ортскомендант, — перебил майора Алексей Кирсанов. — У нас все готово. Через два дня вы сможете получить первый номер газеты.

— О! Гут, гут! Не забывайте указать, что слух о расстреле есть вражеский вылазка. Всем, кто будет распространять подобные слова, будет расстрел... Далее... В вашем городе есть женщины больны... как это у вас называется нехороший болезнь?..

— Венерические, — вставил Юрий Кирсанов.

— Я, я! Некоторых наших храбрых солдат — ваших освободителей надо лечить. Мы не можем допустить такой положений. Потому начальник гарнизона генераль Шведлер приказал открыть женский дом. Ну... назовем его женский ресторан. Господин бургомистр должны организовать отбор девушек. Пусть будет пока шестьдесят женщин. Объявите набор на хороший условий. — Майор Альберти вытащил из кармана расческу и причесал и без того прилизанные волосы. — Для этого можно использовать вашу гостиницу... прямо над рестораном.

Ходаевский что-то быстро записывал в небольшой блокнот.

— А теперь главное... — лицо ортскоменданта помрачнело. — За короткий время коммунистами, бандитами в городе убито пять германских солдат и один офицер. Это значит плёхо... вернее, как очень плёхо работают полиция и господин Кирсанов.

Кирсанов встал. По тому, как он часто моргал своими маленькими глазками, было видно, что он обеспокоен.

— И ви, господин Петров. Ви плёхо помогаете свой шеф. Ви есть начальник политический отдел полиции. Ви должны знать, кто мог это сделать.

Петров вытянулся в струнку рядом с Кирсановым.

— Надо бистро закончить регистрацию населения, — недовольно продолжал майор Альберти. — Ви должны знать каждого жителя. Немецкое командование доверило вам много власти, и немецкое командование требует вашу работу. Завтра мы расстреляем десять заложник за погибших солдат великой Германии. — Альберти сел и жестом предложил сесть Кирсанову и Петрову. — Я хочу, чтобы ви тоже сообщили в газете, — повернулся он к Алексею Кирсанову. — Пусть жители знают. Так будет всегда. За каждый убитый солдат хотим расстреливать десять заложник. Это очень серьезный предупреждений...

Майор Альберти умолк, заглянул в небольшой лист бумаги, лежавший на письменном столе, потом поднял голову и, причмокнув, сказал:

— Хорошо! Можно уходить. Остаются только начальник полиции и господин Петров.

Когда Ходаевский, Алексей Кирсанов и капитан Эрлих скрылись за дверью, Альберти, насупив белесые брови, взглянул на Юрия Кирсанова.

Начальник полиции снова обеспокоенно заморгал. Он знал эту свою привычку, но в минуты волнения не мог справиться с нею.

— Скажите, господин Кирсанов! Отчет на золото ви составил правильно?

Нижняя полная губа Юрия отвисла. В голове промелькнула догадка: «Знает или просто так спрашивает? Нет, Стоянов не мог увидеть. А если видел?» От одной этой мысли озноб пробежал по коже. Ведь все драгоценности: золотые часы, кольца, браслеты, серьги, брошки, отобранные у евреев перед расстрелом, прошли через руки Кирсанова. Он не мог равнодушно взирать на блеск драгоценных камней, на матовую желтизну благородного металла. Вот уже двадцать лет упрекал Юрий старшего брата за то, что тот, спасая шкуру, бросил в порту чемодан с фамильными драгоценностями. Это золото снилось Юрию по ночам, часами фантазировал он, как зажил бы за границей, успей вовремя сесть с чемоданом на отплывающий пароход.

В тот осенний день, когда уводили на расстрел евреев, Юрий составил опись награбленного. Нет, он не мог отдать немцам все. И он прикарманил два золотых портсигара, десяток колец и около сотни золотых монет царской чеканки. По сравнению с тем, что досталось немцам, это были крохи. Составлять опись награбленных вещей Юрию помогал начальник районной полиции Борис Стоянов. Юрий тогда был очень осторожен. Он лихорадочно старался припомнить сейчас весь тот день. Когда наблюдавший за их работой капитан Эрлих всего на пару минут вышел из комнаты, Юрий ловко рассовал по карманам еще не занесенные в список предметы. В то время Стоянов был занят бумагами за другим столом. Но вдруг он видел?

Эта картина быстро промелькнула в воспаленном мозгу Кирсанова. Однако он как можно спокойнее, с достоинством ответил:

— Там все правильно, господин комендант, — и обиженно добавил: — Неужели русский дворянин не заслуживает доверия?

— Нет, нет, господин Кирсанов. Наверно, я ошибся. Мне очень нравился один портсигар. Я смотрел его там, на площади. А теперь я видел другие. Может быть, я ошибся... Вы, господин Петров, тоже помогали начальнику составлять опись?

— Никак нет-с. Это не я. Там был господин Стоянов. Тот, немного хромой, — четко ответил Петров.

— О да! Теперь я вспоминаль. Там бил тот, хромой. Гут. Можно уходить.

* * *

Выйдя от коменданта на улицу, Петров распрощался с Кирсановым, пообещав через час вернуться в городскую полицию. Быстрым шагом направился он в районное отделение полиции, начальником которого был Стоянов.

Шел крупный, мокрый снег, порывистый ветер бил в лицо, заползал за воротник. На углу улицы кричала женщина, вырываясь из рук немецкого солдата. Петров шел, не замедляя шага, ни на что не обращая внимания. Тяжелые, злые мысли одолевали его. Он мучительно размышлял над тем, как отомстить Кирсанову.

Петров был властолюбивым и жестоким человеком и не прощал, когда ему переходили дорогу. Кирсанов, даже не подозревая об этом, нажил в нем крупного врага. Петров сам хотел быть шефом полиции. Эта работа привлекала его, она дала бы удовлетворение его честолюбию. И вдруг вместо него Кирсанов, этот интеллигент и размазня, начальник полиции! Было отчего преисполниться ненавистью.

Петров с раздражением вспоминал минуты, когда, вытянувшись в струнку, он стоял перед своим ненавистным начальником и выслушивал его надменные и скучные нотации. А тот даже не скрывал удовольствия, выговаривая Петрову. «Сейчас в самую пору рассчитаться. Только бы подтвердил Стоянов. Но этого я заставлю, я его намертво прижму», — думал Петров, входя в здание, где располагалась районная полиция.

— Начальник у себя? — опросил он у дежурного.

— Здеся он... — буркнул полицай и, когда Петров уже поднимался по лестнице, зло добавил: — Хромая бестия... И где ж ему ешо быть?

Увидев Петрова в дверях своего кабинета, Стоянов поднялся из-за стола и, прихрамывая на одну ногу, пошел навстречу.

— Здравствуй! Что нового? — спросил он.

— Садись! — отрывисто бросил Петров.

Придерживаясь руками за поручни, Стоянов тяжело опустился в мягкое кресло и вытянул ногу с деревянным протезом.

— Слушай, — сказал Петров, присаживаясь напротив. — Слушай внимательно. И говори только правду, не то несдобровать.

— В чем дело? — насторожившись, спросил Стоянов.

— Ты составлял с Кирсановым опись на жидовское золото?

— Ну, я.

— Кирсанов хапнул там малость? — Петров впился в Стоянова испытующим взглядом.

— Было дело, — ответил тот, почесывая затылок. — Только свидетелей, акромя меня, никого нет. Пусто было в комнате. Да я и подал вид, будто ничего не видел. Не хотелось с начальством связываться. Того и гляди в дураках останешься. Я ведь эту премудрость давно усвоил.

— Какую премудрость? — не понял Петров.

— Есть такая побасенка: «Я начальник — ты дурак. Ты начальник — я дурак».

— А ты дураком не будь. Альберти уже пронюхал. Теперь в самый раз столкнуть Кирсанова, чтоб происхождением своим глаза не колол. Подлюга проклятый! — Петров стиснул челюсти, подался вперед. — Слушай, Борис. Я бы лучше с тобой работал. Накромсали б мы дел вместе. Любо-дорого. И вот тебе мой совет. Пиши рапорт ортскоменданту. Опиши все, как было. Сделаешь?

Стоянов молча кивнул, ухмыльнулся.

— Только вот думаю, как бы этот рапорт к Кирсанову не угодил? — Он вопросительно посмотрел на Петрова.

— А ты сам иди к Альберти. Расскажешь, как было, из рук в руки передашь бумагу. Не сделаешь — я доложу. Смотри, тебе же хуже будет.

— Не горячись ты. Кому грозишь? Мы теперь с тобой одной веревочкой связаны. Только действовать надо наверняка.

— Вот и действуй. Тебе все козыри выпали, а Юрка Кирсанов на мизере сядет.

— Ладно, была не была, — махнул рукой Стоянов.

После ухода Петрова он долго сидел за письменным столом, скрипел пером по глянцевому листу бумаги. От напряжения капельки пота выступили у него на лбу. Исписав половину листа, разорвал бумагу, бросил клочки в корзину. Потом долго сидел неподвижно, уставившись в одну точку. Собственно, что плохого сделал ему начальник городской полиции?

Стоянов вспомнил, как, прочитав объявление о наборе служащих в полицию, он пришел к Кирсанову наниматься. Кроме паспорта, у него была справка органов НКВД, удостоверяющая, что он, Борис Стоянов, освобожден из-под стражи как отбывший наказание.

Кирсанов принял его приветливо, посочувствовал. Сразу назначил начальником районного отделения. А теперь вот на него же надо донос сочинять. Стоянов замотал головой.

— Нет... К черту... — проговорил он, убирая со стола чистые листы бумаги.

Неожиданно рука его, выдвигавшая ящик стола, замерла. Он вспомнил угрозу Петрова. «А что, если эта бестия на меня донесет? — подумал и пожалел, что признался. — К той власти не пристал, и от этой могут погнать. Куда тогда денешься?»

Стоянов резко придвинул к себе лист бумаги, взял ручку заскорузлыми пальцами и снова начал писать.

Через несколько дней майор Альберти принял Стоянова. Заикаясь и путаясь, Стоянов рассказал коменданту о том, что видел своими глазами, как Кирсанов сунул в карман два золотых портсигара из вещей, отобранных у евреев.

— Гут, гут, господин Стоянов. Ви есть честны рюсски человек. Ви правильно понял своя задача. Германская армия проливает кровь за новый порядок, за свобода ваш народ. А господин Кирсанов надо только золото. Гут, гут. Карашо. Мы ничего не забываль. Германское командование благодарит вас.

— Рад служить, — поспешно ответил Стоянов, польщенный тем, что майор Альберти на прощание протянул ему руку.

Несколько дней спустя Стоянова назначили заместителем начальника городской полиции. Кирсанов же по-прежнему оставался начальником. Правда, теперь при встречах майор Альберти и капитан Эрлих подозрительно стали смотреть на него. У Кирсанова все еще хранились ключи от квартир расстрелянных евреев, которые он выдавал немецким офицерам по запискам ортскомендатуры.

Однажды на одну из таких квартир Кирсанов пригласил Стоянова и Петрова. Ему хотелось хоть чем-то привлечь к себе симпатии немцев. Он решил отпраздновать юбилей: исполнился ровно месяц с того дня, когда дивизии армии фон Клейста ворвались в Таганрог.

Пять девушек, которых Кирсанов пригласил из открывшегося недавно женского ресторана, щебетали возле большого стола, уставленного различными яствами. Несмотря на голод, царивший в Таганроге (за целый месяц людям всего один раз выдали по восемьсот граммов горелого зерна на хлебную карточку), на столе были разложены розовые колбасы, румяные куры, банки с консервами, заливной поросенок на блюде и стояли бутылки с вином.

На улице уже стемнело, а гости, собравшиеся на пир, все еще не садились за стол. Девушки непрерывно заводили патефон и поглядывали на дверь. Ждали майора Альберти и капитана Эрлиха, тоже приглашенных Кирсановым.

Когда стрелки стенных часов показали десять, Кирсанов обиженно проговорил:

— Сколько же можно ждать? Наверно, уже не придут. Давайте к столу.

После второго тоста, который он провозгласил за фюрера и великую Германию, все оживились. У Кирсанова заметно улучшилось настроение. Он обнял полную блондинку, сидевшую рядом, и начал что-то нашептывать ей на ухо. Его отвисшая пухлая губа то и дело касалась ее щеки. Заметив это, одна из девушек, Лариса Стрепетова, с голубыми холодными, как зимнее небо, глазами брезгливо поморщилась.

В дверь неожиданно постучали.

— Наконец-то! — обрадовался Кирсанов, вскакивая.

Он торопливо вышел в прихожую, но через мгновение снова появился в комнате. Только теперь он медленно пятился назад. Следом за ним вошли капитан Эрлих и три гитлеровца с автоматами.

— Ви арестован! — четко проговорил Эрлих, обращаясь к Кирсанову. — Прошу извинения, господа, — откланялся он Стоянову и Петрову.

Последние, хоть и догадывались, в чем дело, не сразу пришли в себя. Побледневшие девицы тоже притихли.

— Это шутка, господин капитан? — пробормотал Кирсанов, снизу вверх заглядывая в глаза Эрлиху, который был на целую голову выше его.

— О! Я... Я... Ви ошень хорошо все понял, — закивал капитан.

Подойдя вплотную, он ощупал карманы Кирсанова и вытащил пистолет. Затем отдал команду своим солдатам, и те, подхватив под руки растерянного начальника полиции, вывели его из комнаты.

Когда дверь за ними захлопнулась, Эрлих подошел к Ларисе, согнутым пальцем поднял ее подбородок и сказал, улыбаясь:

— Гут, гут. Это есть настоящи рюсски красавиц, — он похлопал ее ладонью по щеке, надел перчатку и раскланялся. — Ауфвидерзейн. Можно продолжать, господа.

Стоянов и Петров уже оправились от замешательства. Они начали уговаривать Эрлиха остаться.

— Нет. Нет, господа. Я имею совсем мало время, — отказывался Эрлих, отстраняя стакан с водкой, протянутый ему Петровым.

— За фюрера великой Германии, за Адольфа Гитлера, — пьяным голосом упрашивал тот.

Лариса Стрепетова встала из-за стола, тоже подошла к Эрлиху и смело предложила ему свой бокал.

— Гут. Харашо. Только совсем немного, — согласился капитан.

Он снял шинель, небрежно бросил ее на кровать, придвинутую к стене, сел за стол.

— Прошу пить за нового начальника полиции господина Стоянова.

Петров вздрогнул. Но, овладев собой, подошел к Стоянову, ободряюще похлопал его по плечу и до дна осушил бокал.

— За нашу службу, Борис. За твое здоровье, — пробормотал он, вновь наполняя вином опустевшие стаканы.

 

V

В доме Турубаровых собралась молодежь. Они собирались здесь и раньше — на дни рождения Раи, Валентины и Петра, на первомайские праздники. Дом старого рыбака всегда был открыт для друзей сына и дочерей. Однако как не похожа была эта встреча на все прежние! Тогда двери бывали широко раскрыты, в окнах горел свет, слышались громкие и веселые, ничем не обеспокоенные голоса, смех и музыка. Сейчас окна плотно занавешены старыми одеялами, на лицах присутствующих сосредоточенность и тревога, голоса приглушены. И все-таки хорошо быть снова среди своих! Парни и девушки с затаенным нетерпением поглядывали друг на друга — скорее бы! Ведь сегодня в их жизни должно произойти нечто совершенно особенное, что отделит их от всех других людей, живущих в Таганроге, сделает жизнь опасной и полной тайн и, главное, полезной.

На большом квадратном, накрытом старой клеенкой столе, где Петр, Валентина и Раиса столько лет готовили уроки, стояло дымящееся блюдо с картошкой и несколько бутылок домашней наливки, принесенной из погреба Марией Константиновной. На случай, если забредет кто-нибудь чужой, решено было сказать, что празднуют Раин день рождения. Рая и впрямь выглядела сегодня именинницей — надела белую кофточку, коричневые косы баранками заложила за уши, щеки у нее пылали. Она волновалась больше всех, в глазах ее откровеннее, чем у других, сияло детское нетерпение.

Мария Константиновна часто с беспокойством выходила в садик, но вокруг было тихо. Город, казалось, дремал, придавленный сырыми осенними сумерками.

Наконец, взяв Толика за руку, она ушла к соседке.

Все уже сидели за столом. Здесь собрались шестеро ребят и две девушки — всего вместе с Николаем Морозовым девять человек.

Петр для «конспирации» разлил по рюмкам розоватую фруктовую наливку, девушки разложили по тарелкам дымящуюся картошку. Но ни есть, ни пить никому не хотелось. Слишком серьезным был момент.

Николай внимательно оглядывал всех сидящих за столом. Большинству ребят было не больше восемнадцати лет, только Петр Турубаров был старше, а младшим — Олегу Кравченко и Рае — не было еще и шестнадцати. Все они — вчерашние школьники последних классов и комсомольцы. По тем или иным не зависящим от них причинам не успели они эвакуироваться из Таганрога и теперь страстно мечтали бороться с немцами.

Вот сидит Петр Турубаров — его глаза на красивом, хмуроватом, резко очерченном лице серьезны. В этом парне чувствуются сдержанная сила, воля и твердость — он прирожденный вожак, на него можно положиться.

Лева Костиков старается держаться солидно, старше своих лет, говорит басом, хмурит густые, разлетающиеся к вискам брови. Он немножко позер, но это позерство юности, которая хочет скорее стать зрелостью. По характеру Лева ближе всех Николаю Морозову — характер у него пылкий и деятельный, требующий активного вмешательства в жизнь. Лева всегда все хочет делать сам, горяч в спорах, часто вспыхивает, но быстро отходит и очень любит своих товарищей. На вытянутом лице его резко выделяются узкие карие умные глаза. Лева Костиков неоценим для работы в подполье. Николай знает: Лева будет душою подполья.

Рядом сидят Иван Веретеинов и Спиридон Щетинин, оба крупные, с тяжеловатыми плечами, чем-то неуловимо похожие друг на друга, как братья. Они и держатся всегда вместе. У обоих округлые, пышущие здоровьем юношеские лица, у того и другого носы с приметной «южной» горбинкой и над верхней губой одинаковый темный пушок, которого еще не касалась бритва, — настоящие таганрогские парни. Он знает, что они не подведут в нужный момент.

А вот и Женя Шаров — любимец товарищей. Волосы у него цвета соломы, а брови такие белесые, что они почти незаметны, круглое розовое лицо его, как всегда, энергично, на подбородке девичья ямочка. Женька Шаров — балагур, остряк, весельчак — подвижной и быстрый, неутомимый, добродушный и ласковый парень. Женька рвется к самостоятельности, не очень-то любит дисциплину, его нужно сдерживать.

В противоположном углу сидят две девушки — две сестры. Рая — совсем еще девочка, глаза у нее карие и наивные, губы по-детски припухлые, вот она смущенно улыбается Леве Костикову и краснеет, и все ее лицо — и сияющие глаза, и вспыхнувшие щеки, и наивно полуоткрытый рот — говорит о том, что ей нравится Лева, и она не умеет этого скрыть. Эту девушку трудно представить себе подпольщицей — слишком юна она и тиха.

Валентина Турубарова с первого взгляда производит впечатление человека с сильным, волевым характером. Да так оно и есть.

Олег Кравченко — тот мальчишка, на всех он смотрит задумчиво, пристально и строго, в нем видна мальчишеская непримиримость. Характер его пока лишь намечен и должен обостриться и выявиться в предстоящей борьбе.

И вот с этими ребятами предстояло Николаю начать сражение с жестокой и неумолимой, хорошо налаженной немецкой машиной. Хватит ли у них сил и выдержки для этой ежедневной борьбы?

— Друзья! — обращаясь к ним, волнуясь и не скрывая своего волнения, сказал Николай. — Пришел час испытания для нашей юности... Вот уже месяц гитлеровцы хозяйничают в Таганроге. Произвол, насилие, массовые грабежи и убийства совершают фашисты в нашем родном городе. Дворец культуры они превратили в конюшню. В школе имени Чехова разместили гестапо, в детских яслях — разведотдел штаба генерала Коррети, где советские люди подвергаются нечеловеческим пыткам и истязаниям. Ежедневно эшелоны награбленного имущества отправляют фашисты из Таганрога в Германию. Смертельная опасность нависла над нашим городом, над народом, над всей нашей страной. Всегда мы были вместе с нашей Родиной, будем же с нею вместе и в час ее печали. Будем бороться с ее врагами и не побоимся, если придется, отдать в этой борьбе нашу юность и нашу кровь... Согласны?

— Согласны! — хором ответили собравшиеся.

— Тогда мы должны принести клятву, — продолжал Николай. — Клятву, которая свяжет нас в нашей борьбе на жизнь и на смерть.

Николай достал из пиджака измятую ученическую тетрадь.

— Я прочту вам, — сказал он.

В полной тишине зазвучал его приглушенный голос:

— «Я, Николай Морозов, вступая в ряды борцов против немецких захватчиков, клянусь: первое — что буду смел и бесстрашен в выполнении даваемых мне заданий; второе — что буду бдителен и не болтлив; третье — что буду беспрекословно выполнять даваемые мне поручения и приказы. Если я нарушу эту клятву... — Николай пристальным взглядом обвел лица собравшихся. Все взоры были устремлены на него, — то пусть моим уделом будут всеобщее презрение и смерть».

Ребята молчали. Глаза у всех были суровыми.

— Есть замечания и предложения? — спросил Морозов.

— Все правильно. Яснее не скажешь, — твердо проговорил Петр Турубаров.

— А нельзя, чтобы короче было? Без слов — «первое, второе, третье»? — предложил Костиков.

— Как это? — не поняла Рая и взглянула на Костикова.

— А так. Буду смел и бесстрашен, бдителен и не болтлив, буду беспрекословно выполнять все поручения. По-моему, так даже внушительнее звучит.

— Что ж... давайте так. Согласен, — произнес Николай. — Других замечаний нет?

— Чего там придумывать! Все ясно. Правильно написано, — заговорили все сразу.

— Тогда каждый пусть перепишет, — сказал Николай. — Я буду диктовать.

Он вырвал из тетрадки чистые листы, разорвал их на пополам и роздал ребятам.

При тусклом свете жаркой керосиновой лампы ребята выводили слова клятвы. Их неподвижные тени распростерлись по стенам комнаты. Некоторые писали огрызком карандаша, другие ученическими ручками, принесенными Раей и Валентиной. Рая, переписывая клятву, от усердия по-детски закусила губу. Костиков картинно ерошил лохматые волосы. Петр Турубаров хмурился. Женька Шаров довольно улыбался.

— Кому сдавать? — спросил Спиридон Щетинин, написавший первым.

— Сейчас выберем командира, тогда и решим, у кого они будут храниться, — сказал Морозов.

Через несколько минут все клятвы были написаны.

— Теперь пусть каждый торжественно прочтет и распишется, — предложил Костиков.

— Согласен, — сказал Морозов. — Читай, Лева, первым. Костиков встал, приблизил лист к свету керосиновой лампы, и в тишине зазвенел его пылкий, уверенный голос:

— «Я, Лев Костиков, вступая в ряды борцов против немецких захватчиков...»

Прочитав слова клятвы, Лева нагнулся к столу и размашисто и твердо расписался под клятвой.

Только тихий скрип пера прошелестел по бумаге. И вдруг...

Произошло самое неожиданное. Комната вдруг медленно осветилась — над столом, наливаясь золотистым электрическим светом, зажглась лампочка. Ребята удивленно и радостно переглянулись. Уже больше месяца в городе не работала электростанция и тут — на тебе! Яркий свет непривычно резал глаза.

— Вот здорово! — радостно воскликнула Рая. — Это когда он погас, мама все пробовала, думала, выключатель испортился. Наверное, так и оставила включенным.

— Товарищи, хорошо ли занавешены окна, а то немцы на огонек заглянуть могут, — встревожился Морозов.

Петр и Валентина Турубаровы поправили висевшие на окнах одеяла. Рая даже выбежала взглянуть на окна с улицы. Вернувшись, она сообщила, что все в порядке: дом темный, как могила. Волнение улеглось.

Морозов называл фамилии, и все стоя торжественно произносили клятву.

Когда смолк глуховатый голос Валентины Турубаровой, которая принимала клятву последней, Морозов сказал:

— С этой минуты, друзья, мы — дружный боевой отряд, у которого одна общая цель: громить немецких оккупантов, не давать им покоя ни днем, ни ночью... Но нам необходим командир. Поэтому предлагаю избрать руководителя группы.

— Николай Григорьевич, вы наш руководитель, — сказал Костиков.

— Нет, ребята, — ответил Морозов. — Моя задача — общее руководство...

— А как вообще будет строиться организация? Объясни нам, — попросил Петр Турубаров.

Возможность провала заставила Морозова крепко задуматься над структурой подпольной организации. Он мыслил себе эту организацию сильной и крепкой, состоящей из множества малых сплоченных групп. Сначала он хотел объединить все группы воедино, в один отряд, но потом решил, что лучше, чтобы каждая группа существовала отдельно.

Это подсказывал ему здравый смысл, этого требовала конспирация. Не одну ночь провел он, размышляя над этим.

— В дальнейшем мы будем создавать все новые и новые подпольные группы, — сказал он. — Человек в пять-восемь. Но каждый подпольщик будет знать только членов своей группы. Все группы будут связаны с руководством подполья только через своих руководителей... Это на случай провала...

— Правильно, — сказал Петр. — Но провала не будет.

— Николай Григорьевич, а есть сейчас, кроме нас, еще группы? — вздохнув, спросила Рая. — Очень хочется знать, что мы не одни...

— Пока нет, но будут, — сказал Морозов после некоторой паузы.

Он уже не мог говорить о том, что несколько дней назад встретил Георгия Пазона, своего бывшего ученика, раненного в ногу бойца Красной Армии, и дал ему задание тоже собрать надежных ребят.

Закон конспирации входил в силу. Об этой группе пока будет знать только он, Морозов. После встречи с Пазоном Морозов окончательно решил создавать только мелкие, компактные группы. Они были хороши тем, что в случае провала одной оставались другие, которые могли продолжать начатое дело.

— Вернемся к избранию командира, — сказал Николай. — Я рекомендую Петра Турубарова. Он пограничник. В дисциплине толк понимает. Да и оружие знать должен. Как вы считаете?

— Кандидатура подходящая, — улыбнулся Шаров. На его щеках обозначились ямочки.

Петра Турубарова избрали единогласно. Начальником штаба назначили Леву Костикова. Ему поручили хранить клятвы, припрятав их в надежном месте.

— Теперь о практической работе, — начал Морозов. — По мере сил мы должны добывать оружие. Вот у Шарова уже есть браунинг. Это хорошо. Но оружие носить при себе опасно. Можно нарваться на облаву. Его надо хранить в тайниках. И пока ни в коем случае не пускать в ход...

Шаров недоуменно поднял брови, заморгал:

— А я только позавчера кокнул немца...

Ребята молча впились в него глазами, пытаясь понять, шутит он или говорит серьезно.

— Как же ты его, Женя? — испуганно вскрикнула Рая.

— Вечером возле порта с ним встретился. Кругом никого. А он пьяный идет, пошатывается. В небе самолеты гудели. То ли наши, то ли немцы — не разобрал. Я его тихонечко и тюкнул. А сам драпу во все лопатки. Только дома и отдышался...

— Вот этого, товарищи, делать не следует, — сурово проговорил Николай. — Надо все рассчитывать и взвешивать, Объявление читали? Ведь немцы расстреливают заложников. Вот полюбуйтесь. — Николай достал из кармана сложенный лист бумаги, развернул и начал читать: — «Уже несколько наших доблестных спасителей — немецких солдат и офицеров — пало жертвами предательских ударов из-за угла. В ночь с 29 на 30 октября в Таганроге был убит немецкий офицер. За это по распоряжению германского командования расстреляно десять граждан-заложников. Германское командование уполномочило нас заявить, что так будет и впредь. За каждого убитого в городе немца будут расстреливаться заложники».

— Кого это «нас» уполномочило германское командование? — недовольно поморщился Лева Костиков, делая ударение на слове «нас».

— А вот здесь, в конце объявления, написано: «Бургомистр Ходаевский Н. П. С разрешения ортскомендатуры. Тираж три тысячи экземпляров».

— Николай! Так я же только позавчера убил. А этого в октябре кто-то кокнул! — воскликнул Женя.

— Значит, за твоего еще десять жителей расстреляют, гады.

Все растерянно смотрели на Николая.

— А что же делать? — спросил Шаров.

Морозов некоторое время сидел молча. Он понимал, что от ответа на этот вопрос во многом зависит будущее подпольной организации. У молодых парней, горящих ненавистью к врагу, впервые в жизни оказалось в руках настоящее боевое оружие. Им не терпится пустить его в ход, не терпится внести свой реальный, ощутимый вклад в священную борьбу за Родину. Если не направить этот порыв в строгое, разумное русло, каждый начнет действовать на свой страх и риск, и тогда организация перестанет существовать.

— Конечно, в наших условиях может произойти всякое, — сдержанно сказал Николай. — Может случиться так, что нет другого выхода. Надо стрелять. Не раздумывая. Немедленно. Но я хочу, чтобы вы поняли главное: мы члены организации, и, следовательно, действовать каждый из нас должен организованно. И в этом наша главная сила. Конечно, мы собрались для того, чтобы уничтожать врага. И мы будем уничтожать его... Тебе, Женя, предстоят более серьезные дела, чем простое убийство одного вражеского солдата. Будешь действовать по общему плану, и от руки твоей погибнут сотни врагов. Мы дали клятву не щадить своих жизней. И если понадобится, мы ее выполним. Но помните: главная наша задача — не погибать, а побеждать. Среди нас нет ни одного человека с опытом подпольной работы. И трудности у нас будут двойные: мы должны бороться с врагом и одновременно учиться побеждать в этой борьбе... Враг должен нести большие потери, чем мы. И потому предупреждаю: на каждый выстрел по врагу должно быть решение командира и штаба. Понимайте это как приказ.

— Правильно, — коротко сказал Петр.

— А сейчас, на первое время, задачи у нас такие, — продолжал Николай. — Накапливать оружие для грядущих боев. Продумать план боевых операций. Развернуть агитацию среди населения. Поддержать в людях уверенность в скором освобождении, в победе Красной Армии. Хорошо бы раздобыть приемник и слушать сводки Информбюро. А потом от руки переписывать и в городе распространять. Народ должен знать правду о том, что делается на фронте. Немцев-то послушать, так и Красной Армии уже не существует. В Москве, мол, со дня на день фашистский парад ожидается. Гитлер на белом коне в Кремль собирается въехать. Словом, пока на первом плане должны быть агитация и пропаганда. Об этом и думайте.

— А что, если немцы и правда Москву возьмут? — спросил Спиридон Щетинин.

Ребята молчали. Каждый из них с горечью думал о том же. Ведь не верили же они, что в родной Таганрог могут прийти гитлеровцы. А теперь сами оказались в оккупированном городе.

— Пусть даже так, — раздумчиво, с грустью сказал Николай. — Вспомните уроки истории. Наполеон побывал в Москве, но на этом война не кончилась. Победа все равно осталась за русским народом. Так неужели теперь Гитлер возьмет верх над нами? Стукнули немцев под Ростовом, стукнут и под Москвой. Дайте время собраться с силами...

— Я верю в нашу победу, — сказал Костиков. — Поэтому и пришел сюда, поэтому и клятву принял... А без веры и драться незачем — пустое дело... Правильно говорит Николай Григорьевич... Надо агитировать народ, призывать людей на борьбу с фашистами. Хорошо бы пишущую машинку раздобыть.

— А печатать кто будет? — спросил Веретеинов.

— Я научусь, — вмешалась Валентина.

— И я, — присоединилась к ней Рая.

— Подождите вы, научиться несложно, — сказал сестрам Петр Турубаров. — И машинку достать попробуем. А вот с радиоприемником сложнее. Сданы они все. Некоторые еще нашим сдали, а те, у кого оставались, с перепугу немцам отнесли...

— Постой, Петр! Тут у одного паренька на квартире два немецких офицера стоят. Я у них видел приемник. Днем, когда их нет, можно и послушать, — предложил Щетинин.

— А паренька этого ты хорошо знаешь?

— Да вроде бы он ничего. Только ведь я ему не буду говорить, зачем слушаю. Просто попрошу разрешения. Ему-то, небось, тоже интересно.

— Что ж. Пока и это подходит, — согласился Морозов. — Услышишь Москву — запоминай, где теперь фронт...

Со скрипом растворилась дверь. В комнату ворвался холодный ветер.

— Почему же рюмки пустые? — крикнул с порога Кузьма Иванович. — Гляди-ка, мать, до картошки даже не притронулись. Небось, простыла она, — сказал он, подходя к столу. — Эх вы... конспираторы!..

В дверях показалась Мария Константиновна, придерживая за руку маленького Толика.

— Засиделись мы у соседей. Время теперь уже позднее. Через полчаса комендантский час начнется, — предупредила она.

Морозов посмотрел на ручные часы:

— Да, товарищи. Пора расходиться. Время только-только до дому добраться.

Попрощавшись, ребята ушли. Направился к выходу и Николай.

— А вы куда путь держите? — спросил его Кузьма Иванович.

— «Пойду искать по свету, где оскорбленному есть чувству уголок»! — улыбнулся Николай.

— Пошто искать? Ночуйте у нас. Место всегда найдется, — предложил Кузьма Иванович. — Сейчас ужин справим. Разрешили теперь рыбачить. Видно, немец по рыбе соскучился. Вот и ловим. Трохи себе, а остальное фашист забирает. Ни в жисть не стал бы ловить, да кормиться надо, товарищ Морозов.

— И правда, Николай! Куда ты пойдешь? Оставайся, коли батя приглашает, — поддержал отца Петр.

— Пусть будет по-вашему. Остаюсь.

Николай долго не мог заснуть. Он думал о том, что первый шаг сделан, начало положено: в Таганроге существует подполье. И теперь от него, от Морозова, зависит, насколько боеспособным и деятельным будет это подполье.

* * *

А через несколько дней ровно в одиннадцать часов утра город содрогнулся от сильного взрыва. Из окон комендатуры рванулось пламя. Битый кирпич и щебень рухнули на мостовую. В соседних домах со звоном разлетелись стекла. Пожар полыхал весь день и всю ночь. Только к утру улеглось пламя. Над грудой развалин, над уцелевшей стеной курился сизый дымок. Немецкие саперы выкапывали из руин обгорелые трупы.

Капитана Эрлиха спасла чистая случайность. Ночь он провел в доме Ларисы Стрепетовой. После бурной, пьяной вечеринки Эрлих еще нежился в постели. Грохот взрыва заставил его быстро одеться. Он прибежал к разрушенному зданию ортскомендатуры, еще не зная, что Альберти ранен и сейчас некому сделать ему выговор за опоздание. Около горящего здания стоял «оппель-капитан» начальника гестапо оберштурмбаннфюрера СС Шульце. Эрлих тотчас же включился в работу.

Но для гестапо, да и для жителей Таганрога, так и осталось тайной, чьих рук это дело. Однако через неделю на базарной площади появилась большая виселица. Ее построили за одну ночь. Народ недоумевал. А в воскресенье...

День выдался на редкость солнечный и морозный. Выпавший накануне снег припорошил крыши домов, поскрипывал под ногами. С утра немецкие автоматчики окружили базарную площадь. С территории базара никого не выпускали. Вскоре на улице показалась небольшая процессия.

Шестеро мужчин, ступая по снегу босыми, посиневшими ногами, медленно шли в окружении конвоиров. Их руки были связаны за спиной проволокой. Самому старшему на вид можно было дать лет тридцать. Его русые волосы слиплись на лбу, на разорванной рубахе темнели бурые пятна крови. Двое молодых парней в старых потрепанных ватниках подпирали его плечами.

За ними, опустив голову, брел паренек в одном нижнем белье. Немного поодаль, в рваных бушлатах, наброшенных на плечи, шли еще двое. А позади них мрачной шеренгой вышагивали четверо гитлеровцев в черных шинелях, с автоматами наперевес.

Раздалась команда, и люди остановились у виселицы. Возле нее, прихрамывая, суетился начальник городской полиции Стоянов. Под виселицей стояли два грузовика с откинутыми бортами. У кузовов были установлены обыкновенные табуретки.

Впереди группы офицеров наблюдал за происходящим полный, затянутый в шинель новый ортскомендант капитан Штайнвакс. Из-под высокой фуражки с коротеньким козырьком сверкали на солнце стекла пенсне.

Стоянов подошел к ортскоменданту и, склонившись, что-то зашептал ему на ухо. Капитан Штайнвакс благосклонно кивнул головой, направился к грузовику и поднялся на табуретку. Над площадью застыла тишина. Наконец до слуха людей донесся лающий голос. Никто не понял немецкую речь. Только по частому взмаху руки, по мимике можно было догадаться, что ортскомендант говорит о тех шестерых, которые, переминаясь с ноги на ногу, стояли на снегу рядом с машинами.

После немца на табуретку вскочил переводчик. Он объяснил собравшимся, что шестеро коммунистов-заложников приговорены к смертной казни через повешение за взрыв комендатуры.

— Германское командование предупреждает, что эта участь ждет всех других, кто посмеет поднять руку на солдат великой Германии! — закончил он и спрыгнул на землю.

В кузов грузовика забрался здоровенный эсэсовец. За ним по одному, ступая на шаткие табуретки, поднялись шестеро смертников. На лице паренька в нижнем белье показались слезы. Они катились по щекам и застывали на подбородке.

Остальные, щурясь от яркого света, поглядывали на солнце и на толпу, стоявшую вокруг. Только когда эсэсовец набрасывал веревку на шею очередной жертве и подтягивал петлю, каждый из них поводил плечами, словно расправлял воротничок новой, непривычной рубахи.

Но вот все шесть веревок, свисавших с перекладины виселицы, замкнулись на шеях обреченных на смерть.

По сигналу Стоянова водители завели моторы, палач спрыгнул с кузова. Извергая черные клубы едкого дыма, машины медленно тронулись с места.

Секунду-вторую все шестеро переступали по доскам кузова босыми ногами, приближаясь к краю. Толпа затаила дыхание. Вдруг чей-то пронзительный крик взбудоражил тишину. Сорвавшись с машин, все шестеро дернулись на вытянутых веревках, и... пятеро из них повалились на заснеженную землю. Веревки лопнули, не выдержав тяжести тел. Лишь один паренек, тот самый, из глаз которого всего минуту назад катились слезы, склонив голову набок, извивался под перекладиной виселицы. Через мгновение он затих.

И без того малиновые от мороза уши немецкого капитана покраснели еще больше. Брызжа слюной, он распекал побледневшего начальника полиции.

Солдаты-автоматчики подняли с земли несчастных и сняли с них обрывки веревок.

Длинная фигура Стоянова метнулась к ближайшему дому. Вскоре, припадая на деревянную ногу, он уже бежал к виселице. За ним следовали два полицая. В руках у каждого были новые веревки. Обдавая людей вонючим перегаром солярки, грузовики пятились назад под перекладину.

Прошло более десяти томительных минут, пока гитлеровцы вновь привязали веревки. Все это время приговоренные к смерти, поеживаясь от холода, смотрели на спешные приготовления. Но вот их вновь подтолкнули к табуреткам и заставили подняться на автомашины. Неожиданно тот, которому можно было дать лет тридцать, резко повернулся к толпе и крикнул:

— Прощайте, товарищи! Бейте извергов! Наши уже близко!

Словно в ответ на его призыв, издалека донеслись залпы артиллерийских орудий. Толпа по-прежнему молча взирала на эсэсовцев, которые торопливо набрасывали веревки на шеи своим жертвам.

Николай Морозов еще сильнее стиснул руку Георгия Пазона. Вместе оказались они на базарной площади, вместе явились невольными свидетелями казни советских людей.

— Что ж это делается, Николай Григорьевич! Доколе они будут над людьми издеваться? А мы смотрим и не можем помочь.

— Погоди, Юра. За каждого рассчитаемся. Только дай...

Морозов осекся на полуслове. Грузовики выехали из-под виселицы, и пятеро мужчин повисли на перекладине рядом со своим товарищем. Толпа ахнула.

— Смотри, Юра. Смотри и запоминай. Вон тот высокий, хромой. Видишь? Это Стоянов. Ему первому повестку на тот свет пошлем. А сейчас идем. Наверно, уже выпускают... — Морозов толкнул Пазона плечом и, кивнув головой в сторону выхода, стал протискиваться сквозь плотную стену людей.

* * *

Месяц назад Морозов и Пазон встретились на улице случайно. Пазон был с палкой и сильно хромал. Морозов сразу узнал своего бывшего ученика. Ведь больше года преподавал он историю в том классе, где учился Георгий.

Морозов хотел пройти мимо, боясь, что Пазон его узнает. Но такая простодушная и горячая радость засветилась при виде Морозова в глазах Георгия Пазона, что Николай остановился, презрев все законы конспирации. Он и сам не мог объяснить, почему сделал это, — просто обрадовался, увидев парнишку.

— Николай Григорьевич, здравствуйте! — подошел к нему Пазон. — Неужели это вы? Вот не ожидал... Теперь мы не пропадем.

— Кто это мы? — спросил Николай.

— А у меня тут дружок один есть, Колька Кузнецов. Мы с ним хотим немцам вредить, — прямо и просто сказал ему Пазон. — Только не знаем, с чего начать... Но теперь — раз я вас встретил...

— Доверяешь, значит, мне? — усмехнувшись, спросил Николай.

— А как же? — наивно удивился Пазон. — Если не вам, то кому же?

Глаза его открыто и смело смотрели на Морозова. Да, такому можно верить. Николай чувствовал это всем сердцем.

— Эх, и заводила ты был, Юрка, — ласково сказал ему Николай. — Теперь-то хоть серьезнее стал?

— Будешь серьезнее, когда гитлеровцы кругом. Вот с костылем разделаюсь — и возьмусь за дело. Руки чешутся. Пусть не думают, гады, что мы им покорились.

— Что ж, — сказал ему тогда Николай, — это верно. Кроме своего друга, попробуй найти и других ребят. Но обо мне ни слова. Связь со мной будешь держать сам. Понял? А там мы придумаем что-нибудь дельное.

— Понял, — весело и твердо ответил ему Пазон. — На меня можете положиться, Николай Григорьевич!

И он ушел, словно окрыленный этой встречей, даже походка у него стала другая.

...И вот теперь было их второе свидание. Вернувшись с базарной площади, они сидели в небольшой, чисто прибранной комнате Пазона. Обычная комната, каких много в Таганроге: фикусы у окна, швейная машина в углу на столике, этажерка с книгами. Пазон жил вдвоем с матерью.

— Ну, как дела? — спросил его Морозов, глядя, как Георгий, морщась, растирает раненую ногу. — Мешает нога-то?

— Теперь ничего. Терпимо. А когда немцы пришли, ходить не мог.

Перед войной Пазон был призван в армию и служил рядовым. В одном из первых боев с фашистами на Западном фронте он был ранен в ногу. Несколько месяцев лежал в московском госпитале, а потом был отправлен домой, в Таганрог, на поправку. Приехал к матери на костылях, еле ходил, а тут и немцы подоспели. При всем желании не мог он уйти из родного города.

— Ну, нашел еще кого-нибудь из ребят? — спросил Николай.

— Есть тут у нас одна дивчина, — сказал Пазон. — Колька с нею вместе в школе учился. Швыдко по-немецки балакает. Хотим сагитировать.

— Ты хорошо ее знаешь?

— Знаю. Да и вы, Николай Григорьевич, должны ее знать. Во всяком случае, о родителях ее наверняка слышали.

— Кто такие?

— Трофимовы. И отец и мать — оба врачи. Знаете?

— Как же. Известные в городе люди. А разве они не уехали?

— Сам Трофимов в Красной Армии служит. А жена его была больна, когда шла эвакуация. С постели не могла встать. Дочь с ней и осталась.

— А как она так быстро немецкий язык освоила?

— Ее еще в детстве учили.

— Что ж... Если она наша, если настоящая, тогда нам это очень может пригодиться. Только проверьте ее как следует.

— Вот и я Кольке про то же толкую. А он за нее головой ручается. Когда о ней говорит, аж глаза горят.

— Влюблен, что ли?

— Видимо, так. Они в этом году десятилетку вместе окончили. Из одного класса.

— Ну, а еще что ты сделал?

Пазон снова потер раненую ногу.

— Да вот бегаю помаленьку, — таинственно усмехнулся он.

— Куда же это ты бегаешь?

Пазон встал, отодвинул стол, стоящий посередине, приподнял две половицы и поманил Николая пальцем:

— Вот полюбуйтесь.

Под половицами были спрятаны два пистолета, гранаты, несколько брикетов тола, кучка патронов, автомат с круглым диском.

— Да у тебя тут целый арсенал! — поразился Николай.

— На днях две гранаты стянул из немецкой машины, — скромно улыбнулся Пазон. — Пришлось пробежаться. В другой раз восемь толовых шашек из грузовика утащил. Тоже не шагом потом шел...

— А мать знает? — спросил Николай.

— Она мне сама пистолет раздобыла. Говорит, нашла. Она у меня смелая... Партизанкой хочет быть. Вся в меня... — засмеялся Пазон.

— Ну, ты молодец! — похвалил его Николай.

Пазон гордо поднял голову. В черных глазах его сквозила задорная решимость.

— То ли еще будет, Николай Григорьевич! Мы с Колькой тут одну операцию грандиозную на днях проведем. Почище комендатуры рванет...

— Постой, постой! А комендатуру случайно не вы на воздух подняли?

— Вот то-то и оно, что не мы. Другие работают, а мы только собираемся. А насчет комендатуры вы зря, Николай Григорьевич, спрашиваете. Уж кто-кто, а вы-то знаете авторов этого взрыва.

Морозов хотел было искренне удивиться, хотел объяснить, что действительно не знает тех, кто совершил эту диверсию, но, подумав, многозначительно улыбнулся и сказал:

— Конечно, наши группы не сидят без дела. Но назвать, кто именно, не имею права, — он развел руками. — А вы что задумали? Об этом ты мне должен рассказать подробно. Без моего разрешения, вернее, без разрешения центра, действовать запрещено.

Пазон прикрыл половицы, поставил на место стол и подсел к Николаю.

Он рассказал ему, что они вдвоем с Кузнецовым решили взорвать в порту склад с боеприпасами. Всю операцию они продумали абсолютно детально. Когда Николай ознакомится с нею, то не сможет ничего возразить: они с Колькой ломали голову над каждой мелочью.

Пазон с надеждой смотрел на Николая и ждал ответа. Николай молчал. Он задумался о реальности предложенного плана. Не слишком ли это рискованно для первого раза? Сумеют ли эти двое, из которых одному не исполнилось и семнадцати, а второму — Пазону — едва перевалило за двадцать, осуществить столь смелую диверсию. Имеет ли он право рисковать этими ребятами и успехом такого важного дела?

— Ну так что ж, Николай Григорьевич? — нетерпеливо прервал его мысли Пазон. — Все продумано до мелочей. Вот посмотрите...

Пазон достал из кармана помятую тетрадь, раскрыл последнюю страницу и начал рисовать на внутренней стороне обложки план расположения склада. Пока он выводил неровные линии, Морозов успел прочесть две фразы из текста, написанного на последней странице ровным, установившимся почерком.

— Можно посмотреть, что у тебя здесь нацарапано?

— Это Колькино школьное сочинение. Тут про Коммунистическую партию есть. Его мать боится. Велела уничтожить. А мне жалко, — смущенно объяснил Пазон.

— Ну-ка, дай я прочту, — Морозов протянул руку к тетради. Он не листал других страниц, только последняя заинтересовала его.

«Пройдут годы, они вихрем промчатся над великой моей страной, пронесут нас, быть может, по последним страшным войнам, через величайшие научные открытия и достижения, небывалые стройки и прекраснейшие победы; принесут вперед, к высшей правде, к высшему счастью, к высшей победе человечества...»

— Он сам придумал или выписал откуда-нибудь? — спросил Морозов, возвращая тетрадь.

— Сам... На выпускном экзамене сочинение писал, — еще больше смущаясь, пояснил Пазон. — «Отлично» ему поставили...

— Молодец! Он у нас будет писать воззвания и листовки. Передашь ему. Это мое задание.

— Он сочинит, — сказал Пазон. — Это он может.

— Ну, а теперь докладывай, как склад взрывать собираетесь.

Увлеченно, поминутно тыкая карандашом в нарисованный план, Пазон начал объяснять Морозову, где хранятся боеприпасы, где прохаживается немецкий солдат, откуда легче напасть на него сразу же после смены часовых. Во время его рассказа Морозов мысленно старался представить, как двое парней бесшумно перелезут через забор, с ножом набросятся сзади на часового, а потом, уложив в штабеля снарядов брикетики тола, подожгут запальный бикфордов шнур.

— Придумано смело. И, по-моему, много шансов на успех.

— А мы без шансов, мы наверняка, — сказал Пазон. — Колька головой ручается, что все будет в порядке.

— Не ценит твой Колька свою голову, — сказал Морозов. — За Нонну Трофимову — головой, за взрыв — головой. Голова, ведь она человеку на всю жизнь одна выделена. Ее поберечь надо. Так и передай своему другу... И вообще вижу я — горячий он у тебя. Воспитывать его надо. Вот ты за это и возьмись.

И Николай строго посмотрел на Пазона.

— Есть воспитывать, — весело сказал тот.

— Городской подпольный комитет комсомола назначил тебя командиром подпольной молодежной группы, — сказал Николай. — Это приказ. Ясно?

Пазон удивленно посмотрел на Морозова.

— Да, да, Юра. Я не зря говорил о воспитании членов группы. Теперь ты отвечаешь за них. Правда, группа твоя — раз, два и обчелся. Но ведь она будет расти. Лиха беда начало. Найди еще людей. О каждом будешь докладывать лично мне. И принимайте только тех, за кого можете поручиться. Ну, все понял?

— Все, — ответил Пазон.

— Когда склад взорвете?

— Через три дня.

— Только не торопитесь, ребята. Действовать нужно наверняка. Может, моя помощь потребуется?

— Нет, Николай Григорьевич, сами управимся. У вас и своих дел хватает.

— Ну, желаю успеха!

Николай крепко потряс руку Пазона, а потом обнял его. Он чувствовал все большее доверие и привязанность к этому горячему, смелому парню.

...Темной, непроглядной ночью Таганрог вновь содрогнулся от сильного взрыва. В свинцовом небе распростерлось зарево большого пожара. В порту горели склады с оружием и боеприпасами. Словно головешки, лопались в громадном костре рвущиеся артиллерийские снаряды.

* * *

После сильных заморозков наступила оттепель. С моря дул южный бархатный ветерок. Моросящие дожди начисто растопили снежный покров. Под ногами прохожих чавкала слякоть. На базаре подскочила цена на калоши. Даже за поношенные давали десяток селедок или целых три стакана махорки.

— Петя! Вытри как следует ноги, а то опять в комнату грязи натащишь! — крикнула Мария Константиновна Турубарова, заслышав в сенях шаги сына.

Но сверх ожидания вместо шарканья ног о тряпку она уловила скрип растворяемой двери и, выглянув из кухни, увидела Петра, проходившего в комнату. Комья глины слетали с его ботинок и оставались лежать на свежевымытом полу.

— Господи! Я же просила вытереть ноги. Посмотри, что ты натворил.

Всплеснув руками, мать подошла к Петру и только теперь обратила внимание на его взволнованное лицо, на неестественно оттопыренную куртку.

— Что это, Петр?

— Подождите, мама. Это нужно немедленно спрятать. Где отец, где сестры?

— Отец по рыбу пошел. А Валя и Рая с Толиком гуляют, — испуганно проговорила Мария Константиновна, глядя на пистолет-пулемет, который сын вытаскивал из-за пазухи.

— Откуда это?

— На берегу из дота украл. Очень нужная вещь. Куда бы его спрятать?

Петр продолжал оглядывать комнату. Взгляд его скользнул с комода на русскую печь, потом на большой старый шкаф, на буфет, на никелированную кровать, из-под которой торчали чемоданы. «Нет. Все не то», — прикидывал он, заглядывая в другую комнату. Но, кроме кроватей и шкафа, и там ничего не было.

Мать молча смотрела на вороненый ствол пулемета, потом подняла испуганные глаза на сына, робко сказала:

— Может быть, на чердак? В доме-то боязно.

— Правильно! Там ему и место, — обрадовался Петр.

Он торопливо выбежал из комнаты, по наружной лестнице забрался на крышу и скрылся в слуховом окне.

Чердак этот был хорошо знаком ему с детства. В нем были укромные уголки, заваленные старым накопившимся за годы хламом, — здесь можно было надежно спрятать оружие.

Когда он спустился с чердака, мать затирала пол мокрой тряпкой.

Петр виновато взглянул на нее:

— Погодили бы, мама. Я бы сам. У вас и так хлопот много.

— Ладно, сынок, — ласково сказала мать. — Лучше побереги себя. Дети ведь вы еще. Что вы в жизни-то понимаете? Боюсь я за вас...

Только теперь Петр заметил усталые морщинки на ее лице, затаенную тревогу в озабоченных глазах.

— Не беспокойтесь за нас, мама. И смотрите — никому ни слова...

— Я-то смолчу. Вы бы не болтали, ребятки. Пропадете...

— Не пропадем, — Петр весело обнял мать.

Настроение у него было приподнятое: его группа уже приступила к действиям.

...В ночь на 29 ноября шестеро молодых подпольщиков вышли из города и направились в сторону станции Марцево. Возглавлял группу Петр Турубаров. Дождь хлестал по лицу. Крупные капли скатывались за воротник. Молча шли по полю напрямик к железнодорожному полотну.

Еще дома план диверсии был разработан до мельчайших подробностей: Лев Костиков и Спиридон Щетинин выходят на насыпь и подкапывают лунку под рельсом. Иван Веретеинов подносит им противотанковую мину, украденную недавно в одном из немецких грузовиков. Остальные — Петр Турубаров, Евгений Шаров и Олег Кравченко — прикрывают их автоматами из укрытия.

Все было подготовлено заранее. Ждали только ненастную погоду. Считали, что в дождь немцы будут отсиживаться в помещениях. Только бы не подморозило. Но начавшийся утром дождь, не прекращаясь, лил весь день. Не переставал он и ночью.

На востоке, у самого горизонта, зарницами вспыхивали артиллерийские залпы. Эхо взрывов глухо перекатывалось вдали. Впереди, совсем близко, прогромыхал паровоз. Петр Турубаров остановился. За ним, наталкиваясь в темноте друг на друга, стали и остальные. Прислушались. За перестуком колес удалявшегося поезда ничего не было слышно. Только по-прежнему шелестел дождь.

Постояв с минуту, тронулись дальше. За шумом дождя каждый улавливал настороженное дыхание соседа.

— Отдохнуть бы немного, Петро! — шепотом попросил Иван Веретеинов, сгибаясь под тяжестью противотанковой мины, которую он нес за спиной в вещевом мешке.

— Погоди, Иван! Нам тоже нелегко. Сейчас придем, передохнешь, — проговорил Шаров.

— Пошли, пошли! Не разговаривайте. Может, здесь немцы рядом, — тихо предупредил их Петр.

Когда они вплотную приблизились к насыпи, дождь немного утих. Петр по взмокшей земле с трудом вскарабкался наверх и, нагнувшись, нащупал стык.

— Вот здесь, — скомандовал он, приседая на корточки. К нему подползли Костиков и Щетинин.

— Нате стамеску. Один роет, другой отгребает.

Оглядевшись вокруг, ребята принялись за работу. Петр сполз на противоположную сторону насыпи, приник к земле, всматриваясь в темноту. Его напряженный слух улавливал каждый шорох. Томительно тянулись минуты. Наконец сверху раздался приглушенный шепот:

— Петро! Иди сюда!

— Ну, что тут у вас?

— Все в порядке. Смотри. Взрыватель под самый рельс упирается.

Турубаров осторожно ощупал мину.

— Хорошо. Теперь аккуратно присыпьте землей и айда вниз.

Не дожидаясь товарищей, он спрыгнул с насыпи.

— Это ты, Петр? — послышался рядом напряженный шепот Олега.

— Я, я.

— Скоро они там? Ждать надоело. Промок насквозь.

— А я, думаешь, сухой? Сейчас кончат и пойдем обратно...

Неожиданно до слуха донесся тихий натужный гул.

— Что это?

Ребята насторожились. В темноте было трудно разглядеть друг друга.

— Где вы тут? — послышался сверху голос Костикова.

— Здесь. Идите сюда.

Костиков, Щетинин и Веретеинов спустились к остальным.

— Уходить надо. Рельсы гудят. Кажется, эшелон идет от Таганрога, — торопливо сообщил Щетинин.

— А вы успели землей присыпать?

— Все в порядке. Пошли отсюда. Сейчас увидим, что из нашей затеи получится, — сказал Костиков.

Все последовали за ним. Теперь никто не обращал внимания на промокшую насквозь обувь, на липкую, вязкую грязь, на мелкий дождь, беспрестанно сыплющийся с неба. В голове у каждого была одна мысль: «Сработает или нет?»

Позади отчетливо слышался перестук колес на стыках железнодорожного полотна. Правда, не было привычного грохота паровоза, шума тяжеловесного состава.

— Дрезина! — догадался Костиков.

И в то же мгновение вспышка света озарила поле. Прогремел взрыв, раздался короткий металлический скрежет. И опять темнота окутала землю. Только на морском побережье чаще стали взлетать осветительные ракеты, распарывающие серую мглу облаков.

— Теперь бы не напороться на немцев. Расходитесь по одному. Домой пробирайтесь задворками, — приказал Петр.

Через минуту ночная тьма поглотила товарищей. Еще некоторое время Петр слышал удаляющиеся шаги. Наконец и они затихли. Петр подождал минуту и тоже зашагал в сторону города. Он был сильно возбужден, но радовался, что все сошло благополучно. Только было обидно, что вместо воинского эшелона удалось подорвать всего лишь дрезину.

Но вот и окраина города. На первой же темной, затканной дождем улице Петр остановился, стал прислушиваться, напрягая слух. Надо было не нарваться на патрули. Еще днем тщательно было изучено местоположение полицейских постов. Это должно было помочь ему и ребятам в дождливой кромешной тьме издали обойти полицаев. Петр осторожно, крадучись, проскальзывал в проходные дворы, проходил переулки, перелезал через заборы. Но вот и дом! Только здесь он позволил себе отдышаться. Рубаха от пота прилипла к спине, ноги были по колено в грязи, руки дрожали от усталости. Спрятав автомат в яме за сараем, Петр тихонько стукнул в окошко. Дверь сразу отворил отец. Кузьма Иванович был в нижнем белье.

— Ну как? Теперь можно спать спокойно?

— Все в порядке, батя. Напрасно вы меня ждали.

— Уснешь тут с вами. Мы с матерью уж все передумали...

В комнате тускло мерцала коптилка. Петр увидел измученное, взволнованное лицо матери. И хотя в глазах ее не было осуждения, он почувствовал себя виноватым.

Петр развесил у печки мокрую одежду. Не обмолвившись больше ни единым словом, отец улегся в кровать. Мать подобрала грязные ботинки сына и молча смыла с них грязь.

Босиком прошел Петр в свою комнату и забрался под одеяло.

Но заснуть он не мог. Усталость ломила тело, слишком были напряжены нервы. Снова и снова припоминал он подробности проведенной операции, перед глазами то и дело возникала вспышка взрыва.

— Петя, ты спишь? — донесся до него настороженный голос Валентины. Сестра тоже не спала. Она беспокоилась и за него и за товарищей.

— Скажи только, Петька, все в порядке? — умоляюще прошептала в темноте Рая. — Мы ведь спать не можем.

— Спите, все в порядке, — устало пробурчал Петр.

— Ура! — тихо сказала Рая в темноте и засмеялась.

Наконец сестры уснули, а он еще долго не мог заснуть, ворочался с боку на бок. Он думал о работе группы.

У каждого подпольщика было свое постоянное дело, порученное ему с учетом свойств его характера. Так, Лева Костиков под руководством Николая Морозова сочинял и обрабатывал тексты листовок с воззваниями к жителям Таганрога. Лева еще в школе хорошо знал литературу, был из всех самым «подкованным» в русском языке, а горячий характер помогал ему находить страстные слова. Аккуратные и исполнительные Рая и Валентина каждый вечер переписывали своим разборчивым школьным почерком от руки целые пачки этих листовок. А отчаянные и ловкие Женя Шаров и Олег Кравченко расклеивали их по улицам Таганрога. В листовках были призывы уклоняться от регистрации в немецкой комендатуре, саботировать приказы немецких властей, они помогали людям правильно разбираться в обстановке. Иван Веретеинов, Спиридон Щетинин и сам Петр Турубаров занимались добыванием оружия. Работа каждого подпольщика была опасной — ребята рисковали на каждом шагу, но она увлекала их.

«Надо обязательно достать пишущую машинку, — думал Петр. — И свой радиоприемник...»

Принятый в подпольную группу Миша Чередниченко достал в какой-то конторе старенький «ундервуд», но машинка оказалась с немецким шрифтом. На время ее запрятали в сарай в надежде раздобыть русский шрифт и найти мастера, который мог бы поменять буквы.

Труднее всего было с радиоприемником. «Может быть, попробовать смастерить самодельный? Но где достать детали?»

Так ничего и не придумав, Петр уснул. Проснулся он утром, когда маленький Толик громко заплакал в соседней комнате. Мария Константиновна за что-то тихонько выговаривала ему.

— Толик! — закричал своему любимцу Петр. — Иди сюда! Кто там тебя обижает?

Мальчик вбежал в комнату и уткнулся в плечо Петра своей заплаканной, испачканной мордочкой.

Стоя в дверях, Мария Константиновна с любовью смотрела на Петра и Толика.

Днем Петр встретился с Николаем и доложил ему об успешно проведенной первой диверсии его группы. Николай уже слышал от брата, что вместе с дрезиной погибли семь немецких солдат и два полицая. Движение поездов на перегоне Таганрог — Марцево было прервано на шесть часов.

* * *

В оккупированном Таганроге основным барометром настроения оказался базар. Отсюда расползались по городу различные слухи. Здесь обменивались продуктами, а заодно и мыслями.

Несмотря на требование немецких властей торговать на деньги, никто ничего не продавал. Процветал обмен. Меняли все: обувь на рыбу, рыбу на яйца, яйца на табак, табак на рубашку или ботинки.

В первые дни оккупации на базаре можно было сменять поношенный пиджак на стакан махорки, а затем выменять махорку на полдесятка яиц. За пару кожаных подошв для сапог давали две старые селедки. «Свободное предпринимательство» поощрялось немцами вовсю. Но так продолжалось только несколько дней. С наступлением холодов немцы потребовали продавать продукты только на деньги. По базару расхаживали патрули, следившие за торговлей.

Цены заметно подскочили. Ведро картошки стоило пятьдесят рублей, или пять марок, курица — шестьдесят, или шесть марок соответственно, стакан махры — двадцать пять, селедка — четыре рубля штука. В зависимости от силы артиллерийских залпов, доносившихся с востока, спекулянты торговали на рубли или марки. Если докатывается только гул — марки в ходу, если и земля вздрагивает, значит, Красная Армия близко — тогда рубли подавай.

В первых числах декабря в Таганроге похолодало. Морозы достигли двадцати градусов. Словно гонимые северо-восточным ветром, гитлеровцы потянулись на запад. Вереницы грузовиков следовали по улицам города в сторону Мариуполя. В ночь на третье с вокзала отправился поезд, переполненный удиравшими немцами из тыловых учреждений. На востоке все отчетливей слышалась сильная артиллерийская перестрелка. На базаре пронесся слух, что Красная Армия со дня на день придет в Таганрог. Советский рубль стал набирать силу.

В спешном порядке гитлеровцы грузили на автомашины захваченные продукты. Из городских складов извлекали муку, масло, мясо, консервы, вино, сахар — все это срочно отправляли на запад. Увозили чугунные печки, трубы, железные кровати, патефоны, радиоприемники. Пух от перин и подушек кружился над городом.

Жители Таганрога с радостью ожидали советских воинов. Говорили, что наши бросили на Таганрогский фронт десять сибирских дивизий. И днем и ночью люди с надеждой прислушивались к неумолкающему грому артиллерии, который все явственней приближался со стороны Ростова.

Но 5 декабря Таганрог вновь наполнился лязгом гусениц и натужным ревом моторов. Колонны немецких танков и самоходок проследовали на восток. По городу поползли слухи, что гитлеровцы вновь овладели Ростовом. Базар вернулся к немецким маркам.

Петр и Лева Костиков, дежурившие на чердаке турубаровского дома, спустились на землю. Все эти дни они просидели возле ручного пулемета, готовые в любую минуту открыть огонь по отступающему врагу. Но уличная перестрелка так и не началась. Только однажды над их головами разыгрался воздушный бой.

Два краснозвездных истребителя дрались с четырьмя «мессершмиттами». С надрывным воем носились они друг за другом. Барабанная дробь пулеметов распарывала голубой небосвод. Один самолет с черными крестами на крыльях, объятый пламенем, рухнул в море. А советские истребители, снизившись до бреющего полета, умчались на восток.

— Завидую я летчикам. Бесстрашный народ, — сказал тогда Петр. — Вот кончится война, обязательно в летную школу подамся.

— А когда она кончится? — с грустью спросил Костиков. — Вон, говорят, немцы уже в Москву въехали. Гитлер на Красной площади парад принимать собирается.

— Брехня это все! Неужели ты веришь, что немцы Москву могут взять? Им и в Ростове по шее дали, а то Москва. Сказал тоже.

За эти дни Лева Костиков прижился у Турубаровых. Уходил он домой только на ночь. Однажды, переписывая листовку, Лева задержался у Турубаровых позже обычного. Боясь, как бы он не нарвался на немецкий патруль, Рая стала торопить его домой. А он только отмахивался.

— Пойми ты, они меня ни за что не поймают. Я же в школе первое место по бегу держал, — отшучивался Лева. Но, увидев на глазах девушки слезы, перестал смеяться. — Чего это ты? Из-за меня? Вот глупая... — смущенно сказал он. — Я же сейчас уйду.

— Ты-то уйдешь. А я всю ночь волноваться буду, как ты до дому добрался, — проговорила Рая, всхлипывая.

Валентина, читавшая книгу, подошла к сестре и стала ее успокаивать. Лева поднялся, направился к двери.

Когда дверь за Костиковым захлопнулась, Рая набросилась на брата:

— А ты сидишь тут и молчишь. Ты же командир. Должен дисциплину требовать. Теперь вот беспокойся за него... Поймают его — вот будете тогда знать!

Рая так рассердилась, что даже задохнулась и замолчала, не зная, что еще сказать.

— Несерьезный он какой-то... — выпалила наконец она. — Лучше прогоните его, раз он такой...

Петр засмеялся.

— Эх, Райка, Райка! — сказал он сестре лукаво. — Влюбилась? Я вот скажу Леве, как ты придумала его из организации выгнать, чтобы ему жизнь спасти...

— Сам ты влюбился! — сказала ему Рая возмущенно. — Выдумал! — По-детски смутившись, она отвернулась.

Петр отложил газету «Новое слово», в которой он делал пометки, и подошел к сестре.

— Леву из организации не прогонишь, — сказал он уже серьезно. — Это его жизнь. А если он тебе нравится, чего ж тут стыдиться? Он замечательный, серьезный парень. Такой скорее умрет, чем предаст.

— Я о нем так же думаю, — повернувшись к брату, доверчиво сказала Рая. — Он замечательный человек.

Где-то за стеной дома, совсем близко, с треском разорвался снаряд. Через несколько минут земля вздрогнула от ответного залпа. В эту ночь артиллерийская дуэль так и не прекращалась. Советские береговые батареи били со стороны Азова.

А утром опять прилетели краснозвездные самолеты. Бомбили аэродром, над городом сбрасывали листовки, в которых сообщалось о разгроме немцев под Москвой.

И Морозов, и Турубаров, и Костиков, и другие подпольщики по нескольку раз перечитывали это долгожданное известие. Сообщения о потерях немецких войск под Москвой действовали ошеломляюще. По указанию Морозова Петр Турубаров приказал каждому члену подпольной группы переписать по десять экземпляров сводки Информбюро и расклеить их по городу. Ребята с радостью выполнили это задание.

* * *

Всю вторую половину декабря на Юго-Западном фронте шли непрерывные кровопролитные бои. Турубаров и Костиков опять подолгу просиживали на чердаке, всматриваясь в бескрайнюю, заснеженную степь. Где-то там, за горизонтом, люди проливали кровь. А здесь, в Таганроге... Долго ли им придется только клеить листовки и ждать активного выступления?

Прекратив эвакуацию, немцы усиленно укрепляли оборону. Ежедневно из города на передовую отправлялись грузовики с бревнами, досками и другим строительным материалом. Сотни людей сгонялись для рытья траншей и ходов сообщения.

Однажды Петр с Костиковым попали на улице в облаву. Двое суток ковыряли они лопатами мерзлый грунт, выравнивая площадки для немецкой артиллерии.

— Вот и мы на немцев ишачим! — сказал Лева Петру, поглядывая на автоматчика, который наблюдал за их работой.

Турубаров зло выругался.

За весь день гитлеровцы дали согнанным на работы людям по пятьдесят граммов эрзац-хлеба. На второй день многие валились с ног от усталости и голода. К вечеру, так и не покормив, их погнали обратно в город и отпустили по домам.

— Лучше умру, чем опять попадусь, — сказал Турубаров, встретясь на другой день с Морозовым.

— Умирать не следует и попадаться еще раз действительно незачем. А за сегодняшнюю работу на врага с тебя причитается.

И Морозов улыбнулся. Петр вопросительно посмотрел на него.

— Нужно взорвать электроподстанцию на комбайновом заводе. А то они там боевую технику ремонтируют. Подумай, как это сделать в ближайшее время.

— Хорошо! Будет выполнено! — обрадовался Петр.

В одну из последующих ночей электроподстанция комбайнового завода сгорела дотла. Ее подожгли бутылками с горючей жидкостью.

 

VI

Зима выдалась на редкость морозная. Ртутный столбик термометра часто опускался ниже двадцати градусов. Жители Таганрога мерзли в своих квартирах. Уголь и дрова стали редкостью. Подтапливали стульями, табуретками, досками от сараев. Несмотря на строжайший запрет германских властей, люди ухитрялись под покровом темноты разбирать заборы на улицах. По таким патрули стреляли без предупреждения.

В Исполкомовском переулке, возле детского сада, гитлеровцы убили пожилую женщину, собиравшую щепы на месте разрушенного забора. Целый день пролежала убитая на снегу, густо пропитанном кровью. А мальчонка, утащивший стул из пустовавшего здания, был прошит автоматной очередью на центральной, Петровской, улице. Он распластался на тротуаре, глядя в хмурое зимнее небо стеклянными, полными удивления глазами. Старый обшарпанный стул валялся неподалеку.

Холодом сковывало сердца. Жители Таганрога нехотя останавливались возле расклеенных объявлений, на которых жирным шрифтом было набрано обращение бургомистра:

«Ввиду начавшихся зимних морозов германское командование просит население сдать всю излишнюю теплую одежду. За новые вещи военные власти выдадут владельцам продукты питания по номинальной стоимости. На поношенные теплые вещи будет произведена соответствующая скидка.

В случае если указанная мера не достигнет желаемых результатов, военные власти будут вынуждены произвести обыски в квартирах граждан города Таганрога. Выявленные в этом случае излишки теплой одежды будут изыматься безвозмездно».

Далее следовали адреса нескольких приемных пунктов, разбросанных по всему городу. Но добровольцев не находилось. Приемные пункты пустовали.

Для обмена на продукты люди несли одежду в ближайшие села. На заснеженных дорогах их задерживали немцы и, угрожая расстрелом, отбирали последнее барахло. Несчастные возвращались в город с пустыми руками. Многие замерзали. По обочинам дорог виднелись из-под снега раздетые, обледеневшие трупы.

На базар гитлеровцы завезли целый грузовик папирос и выменивали их на теплую одежду. Одновременно по рядам ходили патрули, выискивая валенки, шарфы, фуфайки, шапки — словом, все, что хоть немного могло обогреть солдат великой Германии.

Завидев, что кто-нибудь из-под полы вытаскивал заветную вещь, собираясь выменять ее на яйца или картошку, немецкие солдаты подбегали и отбирали ее. Для виду людям выдавали расписки об изъятии теплой одежды. Но расписки эти не отоваривались.

Гром артиллерии, не переставая, катился с востока. Изредка снаряды долетали до города. Почти каждый день советские самолеты бомбили аэродром и береговую артиллерию немцев. Боясь атаки с моря, гитлеровцы обнесли побережье колючей проволокой, ночами взлетали ракеты, освещая скованный льдом залив. По слухам, фронт проходил всего в пятнадцати километрах от Таганрога.

Цены подскочили. Десяток яиц стоил триста рублей — ровно столько, сколько оккупанты платили за месяц среднему рабочему.

По улицам города слонялись оборванные, голодные военнопленные, которым посчастливилось выбраться из лагерей. Вымаливая пищу, они робко стучались в двери каждого дома. Но жители сами голодали и не могли им помочь. Сочувственно относились лишь к раненым. Завидев перебинтованного человека, женщины скрывались в глубине квартир и появлялись вновь, отдавая последнюю картофелину или мерзлый бурак.

А фашисты усиленно возили в сторону фронта бревна и доски для оборонительных сооружений. По городу не прекращались облавы. Независимо от пола и возраста задержанных гнали на окопные работы. Даже легкораненых военнопленных направляли туда же.

Видно, туго приходилось захватчикам. Десятки грузовиков и санитарных автомобилей доставляли в Таганрог раненых и обмороженных. Городские амбулатории, школы срочно оборудовались под госпитали. Постельных принадлежностей не хватало. Немцы ходили по квартирам и реквизировали простыни и одеяла.

* * *

Дмитрий Кирсанов собирался отметить день своего рождения в узком семейном кругу. Он пригласил братьев Николая и Алексея. Не было только Юрия, который все еще находился под следствием и содержался немцами в городской тюрьме.

Первым поздравить именинника пришел Николай. В подарок брату он принес дорогую шапку из серого каракуля и перчатки на меху. Присел к столу и, теребя край скатерти своими длинными пальцами, недовольно сказал:

— Алексей просил передать, что по важному делу задерживается в редакции...

— Подождем, — сказал Дмитрий. — А что ты узнал о Юрии? Когда же, наконец, они закончат это следствие?

— Я сегодня вновь разговаривал с Ходаевским. Просил его заступиться. — Николай поднялся из-за стола, худой и длинный, прошелся по комнате. — Это было так унизительно...

— Он отказал тебе в помощи?

— Нет. Но он опять подчеркнул, что Юрий уличен немцами в воровстве.

— История, конечно, не очень красивая. Юрий просто сошел с ума с этим золотом... И все же это наш брат. Кому же, как не нам, позаботиться о нем? Мы должны сделать для него все. Быть может, нужно предложить им взятку? Если нужны деньги, я готов дать незамедлительно, — нервно предложил Дмитрий.

— Подождем день-другой. Господин Ходаевский обещал сегодня же поговорить с ортскомендантом.

— Главное, не упустить время. Когда они вынесут приговор, будет поздно что-либо предпринимать. — Дмитрий стиснул руки, хрустнул пальцами. — Ты это понимаешь?

— Понимаю, — устало сказал Николай. — Я сделал все, что мог. Теперь надежда только на Алексея...

Братья замолчали. В комнате повисла гнетущая тишина. Электростанция вновь не работала, и комната была освещена керосиновой лампой. Угрюмые тени братьев скользили по стенам. Из кухни раздавались негромкие женские голоса и звон посуды. Там хозяйничали жены Дмитрия и Алексея.

Наконец дверь раскрылась, и вошла жена Алексея — худая молодящаяся блондинка с утомленным и капризным лицом.

— Полюбуйтесь! Какой я вам пирог испекла! Твой любимый, Дмитрий, с капустой. — Она поднесла блюдо с пирогом к имениннику. — У нас еще и сладкий есть. С изюмом. Отметим сегодняшний день...

Но братья не разделяли ее восторгов.

— Благодарим, — сказал Николай. — Но думаю, что мне сегодня кусок в горло не полезет. Мы тут ломаем голову, как бы Юрия выручить...

— Он сам виноват. Надоело, — капризно сказала женщина. — Не портите нам хоть сегодня праздник.

— Праздник! — раздражался все больше Николай. — Ты забыла, моя милая, как неделю назад сидела на чемоданах? Боялась, как бы большевики в Таганрог не вернулись. Только и разговоров было — успеть бы вовремя с немцами эвакуироваться. А сегодня, чуть успокоилось, мы уже о пирогах думаем. Откуда такое легкомыслие? Поражаюсь...

— Ты ничуть не изменился. При немцах ты такой же раздражительный, как и при большевиках, — насмешливо произнесла женщина.

В это время что-то глухо стукнуло в окно. Николай вздрогнул.

— А вот и Алексей! — обрадовался Дмитрий. — Он шутник. Уже двадцать лет в этот день он бросает снежок мне в окно...

Через минуту в комнате появился Алексей Кирсанов. Он был весел, лицо его розовело от мороза. Стиснув старшего брата в объятиях, он трижды поцеловал его в щеки.

— Поздравляю! Почему ты не спрашиваешь меня о моем подарке?

— Полноте! До подарков ли в наше тревожное время?

— А почему бы и нет? Поведай о своем самом большом желании, и, если я провидец, оно будет исполнено, — таинственно пообещал Алексей.

— Ты же знаешь. Если бы Юрий был здесь, на нашем маленьком семейном торжестве, лучшего подарка я бы и не желал.

— Считай, что этот подарок ты уже получил.

— Не шути, Алексей. Объясни, в чем дело.

— Сначала прочтите эту маленькую записку. Она от Юрия, — Алексей извлек из кармана клочок бумаги.

В это время в комнате появилась хозяйка дома, жена Дмитрия.

— Ну, все в сборе? Прошу к столу, — по-хозяйски властно сказала она.

— Одну минуточку, дорогая. Алексей принес письмо от Юрия. Ну, читай же скорее, — попросил Дмитрий.

— Нет, нет, — отмахнулся тот. — Письмо не совсем пристойно, Наш братец допустил там несколько крепких выражений... Читайте сами.

— Где же мои очки? — заволновался Дмитрий.

Он вышел в соседнюю комнату за очками, а Николай резким движением почти выхватил письмо из рук Алексея и подошел к письменному столу, где горела вторая керосиновая лампа.

«...Все говорит за то, что Стоянов донес в ортскомендатуру, такой гнусняк, — писал Юрий. — Так лизал в свое время, а теперь из шкуры лезет, чтобы... Да и ортскомендант и зондеркоманда хороши. Я их ненавижу сейчас. Ты, видишь ли, загребай жар — они будут платить три-пять рублей золотом в месяц. Ты рискуй головой, голодай и не моги красть. Арестовывают и расстреливают, не считаясь ни с положением, ни с заслугами. Для них мы только быдло. Суки. Ну и пусть их „хайль“ пользуется услугами стояновых. Одно г... То же и ортскомендант, до сих пор не нашел нужным поставить тебя в известность, в чем дело...»

В комнату вернулся Дмитрий, надевая очки.

— Где письмо? — спросил он.

— На, прочти, — протянул Николай письмо Дмитрию. — Колоритное письмецо...

Дмитрий схватил письмо, а Николай подошел к Алексею.

— Ну, рассказывай, что за сюрприз? — тихо спросил он. — По твоему лицу вижу...

— Я только что был у нового ортскоменданта и вымолил у него прекращения дела, — важно произнес Алексей Кирсанов. Глаза его блестели. — Капитан Штайнвакс при мне отдал распоряжение об освобождении Юрия. С минуты на минуту наш баловень судьбы будет здесь. Это и есть мой подарок ко дню рождения Дмитрия.

— О чем вы шепчетесь? — взволнованно спросил Дмитрий, возвращая Алексею прочитанное письмо. — Бедный Юрочка! У меня сердце болит, когда я о нем думаю.

— Прошу к столу! — снова пригласила хозяйка.

За шумом пододвигаемых стульев никто не услышал, как хлопнула парадная дверь. В прихожей раздались шаги, и в комнату вошел Юрий Кирсанов.

— Ты свободен? — удивленно воскликнул Дмитрий.

Выбравшись из-за стола, он кинулся к младшему брату. В течение нескольких минут Юрий переходил из одних объятий в другие, его тискали, целовали, вновь обнимали.

— Вот это подарочек, вот так обрадовал, — приговаривал именинник, обращаясь к Алексею.

— Ну хватит же, хватит. Юрий, небось, изголодался совсем. Да и пирог стынет, — суетилась жена Дмитрия.

Все разместились за длинным столом. Юрий был в центре внимания. Небритый и похудевший, он восседал на месте хозяина и с негодованием рассказывал об ужасах немецкой тюрьмы. Собственно, сам он отделался довольно легко. Немногим более месяца просидел в одиночной камере, отдал украденное золото и при помощи брата вышел на свободу. Немцы больше не нуждались в его услугах. Сквозь пальцы смотрели они на своих помощников, которые обкрадывали население оккупированных городов и сёл, но сурово расправлялись с тем, кто отваживался запустить руку в карман рейха.

— Ты ешь, ешь пирог, вот этот, с изюмом, — уговаривала хозяйка, подкладывая Юрию все новые порции. — Ты видишь, какой у нас сегодня пирог?

— Не о таком пироге мы мечтали, когда ждали немцев, — сказал Юрий. — Куда она подевалась, их западная цивилизация? Ну ладно, большевиков и евреев расстреливают. Я и сам, не моргнув глазом с ними разделывался. Но при чем же русский народ? При чем народ, я вас спрашиваю?

— Юрий прав, — поддержал брата Николай. — Не далее как вчера господин Ходаевский сообщил мне, что в Таганрог прибыла зондеркоманда СС-10А. Ее возглавляет полковник Кристман, его заместитель в нашем городе — директор Герц. Эта зондеркоманда уже разместилась в школе имени Чехова. Вы не знаете, зачем они пожаловали? — Николай вопросительно посмотрел на братьев, на ощупь взял со стора пачку сигарет и, достав одну, размял ее пальцами. — На днях они приступают к планомерным мероприятиям по уничтожению лишней части населения. Нет, я хочу знать: вы слышали что-нибудь подобное? Планомерное уничтожение лишней части населения, — чеканя каждое слово, повторил он.

Сигарета в его руке лопнула. На пол посыпался табак. Резким движением он вытянул из пачки вторую, зажег спичку и глубоко затянулся едким дымом.

— Быть может, это непроверенный слух? — испуганно проговорила жена Алексея.

— Я просто не верю этому, — удивленно произнес Дмитрий.

— А я верю. Они могут все. Сначала они регистрировали больных. Потом их расстреляли. Берут на работу честных людей и сами же сажают их в гестапо! — с жаром начал перечислять Юрий. — Я им говорил, что наш народ терпелив, но не беспредельно...

— Постой, постой! В тебе просто говорит обида, — перебил его Алексей. — Ты же сам во всем виноват.

— Это неправда. Вы слышите? Я не виноват ни в чем. Меня оклеветали.

Алексей усмехнулся:

— Юрий! Кого ты обманываешь? Я же в курсе всех твоих дел. Ты знаешь, как доверительно относится ко мне господин Ходаевский. Тебя погубила глупая страсть к золоту. И это когда великомученица матушка Россия так нуждается в честных людях. Мало того, что ты запятнал наше имя. Ты еще лжешь родным братьям. Постыдился бы.

— Дорогие! К чему сейчас эти семейные сцены? — вмешался старший Кирсанов. — Зачем горячиться? Мы поможем Юрию открыть новое дело. Ну, скажем, мастерские по ремонту керосинок и примусов.. Это даст ему средства для существования. Конечно, на первое время, пока все станет на свои места. А в будущем...

— В будущем, я боюсь, как бы мы все не оказались той самой лишней частью населения, которую собираются уничтожить господа немцы... — произнес Николай.

— Ну, ты стал просто невыносим, — вмешался в разговор Алексей. — Подхватил большевистскую сплетню и повторяешь глупости. Я ответственный редактор газеты и, уж наверное, знал бы о функциях полковника Кристмана. Его команда будет вести борьбу все с теми же большевиками. Это же ясно, как дважды два.

— Хорошо! Посмотрим, что будет дальше. Вы уговорили меня поверить в новый порядок... Поверить в свободную Россию с ее колокольным звоном. Я говорил, что не люблю иллюзий... Как жить дальше?

— До колокольного звона пока далеко. Но немцы уже выиграли эту войну. В феврале начнется решительное наступление у нас на юге. Красная Армия как серьезная сила уже не существует. Сопротивляются только разрозненные части фанатиков, — убежденно доказывал братьям Алексей. — Взятие Ростова — это случайность. Каждому здравомыслящему человеку ясно, что Советская Россия уже разбита. Остается лишь Америка и Англия. Но и с ними тоже скоро будет покончено. Мы печатаем в нашей газете речь господина Риббентропа о положении Англии в этой войне. Положение ее незавидно. Германская империя победоносно шествует вперед. Хотите, я вам прочитаю небольшую выдержку?

С молчаливого согласия остальных Алексей вытащил из внутреннего кармана пиджака отпечатанный на машинке текст русского перевода, нашел нужное место и стал читать:

— «Красная Армия как реальная сила на сегодня не существует. Россия разбита. Теперь все тяготы войны лягут на Англию. Господин Черчилль, неважно, по своей ли собственной инициативе или под влиянием Рузвельта, слепо последовал за политикой войны. В то время как Рузвельт, безусловно, является главным виновником войны, вся тяжесть и страдания ее переложены на Англию. А виды на будущее у Англии более чем мрачны...

...К теперешнему положению Британскую империю привели своей политикой войны господа, стоящие у власти в Лондоне. И при таком серьезном положении господин Черчилль продолжает повторять свои методы бесконечных блефов, в успех которых он сам уже более не верит. И он был бы рад, если бы в первую голову посредством этих методов ему удалось удержать в послушании свой собственный народ. Не могу же я допустить, что своей болтовней он серьезно думает произвести впечатление на правящие круги Германии. Так низко я все же не хотел бы оценить способность здравого суждения господина Черчилля...»

Его прервал громкий и настойчивый стук в дверь. В переднюю вышла хозяйка дома. Вскоре послышался ее испуганный голос:

— Дмитрий! Иди скорее! Я не понимаю, чего они хотят.

Дмитрий, а вслед за ним и Николай с Алексеем вышли в переднюю. Там стояли два немецких солдата, офицер и переводчик.

Офицер приветливо улыбался.

— В чем дело? — спросил Николай. Офицер быстро заговорил гортанным голосом.

— В связи с наступающим Новым годом, вернее, с праздником, который собираются отмечать в германской воинской части, — начал переводчик, — эти господа производят сбор лишней посуды. Им требуются вилки, ножи, тарелки, стаканы — словом, все, что...

— Словом, у меня нет охоты выслушивать обо всем, что потребуется этим господам, — перебил его Дмитрий. — Передайте им, что они ошиблись адресом. Здесь живет директор литейно-механического завода Кирсанов...

— И ответственный работник бургомистрата, — добавил Николай.

Переводчик торопливо заговорил по-немецки. Офицер понимающе кивал головой и, когда переводчик закончил, спросил на ломаном русском языке:

— Зачем господин директор не хотель помогат германской золдат? Зачем нет ложка, вилька?

Теперь братья Кирсановы, и немецкий офицер, и солдаты враждебно рассматривали друг друга. Переводчик скромно стоял в стороне.

— Безобразие! — кипел Николай. — Я буду жаловаться.

— Подожди, — сказал брату Юрий. Он подошел к столу, собрал все имеющееся на столе столовое серебро и протянул его офицеру.

— Вот все, что мы можем пожертвовать великой Германии, — сказал он, улыбаясь, офицеру.

— О... о... гут... Карашо! — закивал офицер. По его лицу расползлась довольная улыбка. Видно было, что офицер обрадован, — конфликт закончен. Он незамедлительно подал команду: солдаты, щелкнув каблуками, вышли из комнаты. Лейтенант раскланялся и вместе с переводчиком ушел вслед за ними, унося столовое серебро братьев Кирсановых.

— Зачем ты это сделал? — с возмущением спросил Николай.

Юрий ничего не ответил. Он был бледен.

— Не очень-то это вяжется с хвастливой речью немецких правителей, — раздраженно продолжал Николай. — Немецкая армия дошла до того, что по квартирам собирает столовые приборы...

— Чему ты удивляешься? У них весь металл расходуется на оружие. Поэтому они и выигрывают войну. Разве сейчас в вилках дело? — Дмитрий подошел к столу и, взяв единственную забытую вилку, взвесил ее в руке. — Из такой три-четыре пули отлить можно.

— А вы обратили внимание, какой галантный офицер? — заметила жена Алексея.

— Не вынес бы я ему ножи и вилки, посмотрели бы вы, каков он на деле, — усмехнулся Юрий.

— Вы с Николаем так критикуете немцев, будто с нетерпением ожидаете возвращения большевиков, — недовольно проговорил Алексей. — А между тем нам отступать некуда. Как говорят, мосты сожжены.

— Да, — торопливо согласился Николай. — Но меня возмущает эта немецкая чванливость. Кричат о победе над миром, а у самих нет даже вилок, нет теплой одежды.

— Зато у них есть танки и пушки, — вмешался Дмитрий. — У них есть порядок. А у большевиков только бутылки с горючей жидкостью и зажигательные речи комиссаров. К счастью, их уже никто не слушает. У меня на заводе работают пленные. Один из них рассказывал, как они перешли к немцам... Убили своего командира и перебежали сюда. Удивляюсь, как в этих условиях красные еще сопротивляются...

— А ты не удивляйся, — ответил Николай. — Если немцы будут и дальше так же себя вести, я тоже начну сопротивляться. Пойми, я потомственный дворянин, занимаю руководящее положение в бургомистрате и должен бегать, как мальчик, по приказу любого лейтенанта. Они не скрывают своего пренебрежения к каждому русскому, даже к тем, кто готов служить им верой и правдой. И мы должны, наконец, твердо заявить о себе. Если освободительная миссия господина Гитлера не блеф — я его покорный слуга, если это лишь ширма — простите... Я не намерен быть рабом немецких колбасников...

Резкие залпы зенитных орудий, от которых задребезжали стекла в оконных рамах, прервали спор. Над городом, словно напоминая о предстоящем возмездии, вновь появились советские самолеты. От взрывов бомб содрогались стены. В комнате наступила тишина.

— Интересно, чем же мы будем есть? — растерянно глядя на стол, произнесла хозяйка.

 

VII

В небольшом белом домике в Котельном переулке собрались братья Афоновы. Их тоже было четверо, и старшего тоже звали Дмитрий. Только он один и отсутствовал в этот новогодний вечер — сражался на фронте в рядах Красной Армии. За столом, рядом с отцом — старым потомственным рабочим металлургического завода имени Андреева — сидели Александр, Константин и Андрей. Последний был самым младшим в семье.

Мать — невысокая, худенькая женщина — уже закончила кухонную возню и, поставив рядом с селедкой большой чугунок вареного бурака, присела к столу.

— Ешьте. Больше ни на что не заработали, забастовщики неугомонные, — сказала она, несмело поглядывая на мужа.

Семен Терентьевич не спеша достал из кармана старый кожаный футляр, вытащил из него очки, перевязанные у переносья суровой ниткой, и, надев их, протянул руку к бутылке. Молча наполнил самогоном небольшие лафитники, поставил бутылку на прежнее место и торжественно произнес:

— Чтобы в новом году наш Дмитрий вернулся с победой!

Одним большим глотком он опростал лафитник, закусил ломтиком лука, спросил:

— А ты, мать, почему не пьешь?

— А я сроду-то не терплю эту гадость. А теперь, при немцах, и подавно не буду.

— А я думал, с забастовщиками не хочешь, — его глаза весело заблестели, улыбка разгладила морщинки на лбу. — Только пойми, мать. Не хочу я для фашистов железо катать. Они из него ружье сделают, а из того ружья в твоего же сына стрелять почнут. Мою же власть расстреливать будут. Понимаешь? Вот и подумай, работа это или сплошное что ни на есть предательство?

— А жрать что будете? — сердито вскинулась на него жена. — Все нажитое, почитай, наполовину на базар снесли...

Семен Терентьевич спокойно достал из чугунка бурак, положил на тарелку и, кивнув на одного из сыновей, ответил:

— Вон Александр зажигалки мастерить начал. Ходовой товар. Глядишь, и мы с Костей чего-нибудь придумаем, — он посмотрел на свои руки. — Они у меня работы не боятся, было бы на кого робить.

В каждом жесте, в каждом движении этого пятидесятилетнего человека чувствовались спокойствие и необоримая уверенность в своих силах. Казалось, ничто не в состоянии вывести его из себя. И хотя посеребренные виски, глубокие морщины у глаз говорили о нелегко прожитой жизни, он, казалось, не унывал. Сыновья же, напротив, хмуро поглядывали на отца.

— Чего, Константин, пригорюнился? — спросил Семен Терентьевич.

— А чему, батя, радоваться? Витасику и годика нет, — вспомнил он сына. — Ему молока надо. А где его взять, молока-то? Валя совсем измучилась.

И без того удлиненное лицо Константина вытянулось еще больше, резко обозначились скулы, глаза у него были грустными.

В этом году ему исполнилось двадцать. Женился он рано. И теперь не только семья — война взвалилась на его неокрепшие плечи. Будто недавно еще гонял голубей, и никаких забот, кроме учебы. После школы устроился на завод, гордился рабочим званием. А тут — на тебе... Немцы. И завод стал не в радость. По примеру отца не пошел наниматься к фашистам. Только что теперь делать, как жить, как кормить семью?

Где-то в глубине души он понимал, что не должен сидеть без дела. В Красную Армию его не взяли, потому что броня была — работал на оборонном заводе. «Старший брат бьет немцев на фронте, а мы попробуем здесь», — частенько прикидывал он. И хоть спрятал комсомольский билет в надежное место, помнил о нем всегда.

— Может, пойти на завод работать? — сказал Константин. — Там незаметно и навредить можно. А все же пайком оделят.

И мать, и братья глянули на Константина с надеждой. Только отец поморщился. Он молча разлил по лафитникам остаток самогона, потом строго спросил:

— Перед братом-то как оправдаешься? Иль не веришь, что он вернется?

— Делами своими оправдаемся. Ретивых не так уж и много. Если людей подобрать...

Он не договорил. В дверь постучали.

— Кто там? Входи! — крикнул Семен Терентьевич.

В комнату вошел человек, до глаз обмотанный серым шарфом.

Афоновы насторожились.

— А-а! Все семейство в сборе. Привет от родственников, — проговорил вошедший, разматывая шарф. Он неторопливо стряхнул с шапки снег. — Ишь, как метет!

— Василий! Никак ты? — удивился Семен Терентьевич, признав племянника.

— А кто же? Я, дядя Семен, я. Собственной персоной.

Они обнялись.

— Проходи, проходи к столу. Андрейка, тащи табуретку с кухни!

Сняв пальто, Василий подошел к столу и, потирая покрасневшие от мороза руки, сел на стул. И лицом, и невысокой коренастой фигурой, и неторопливыми жестами он походил на Семена Терентьевича. Он походил на него больше, чем родные сыновья. И хотя было ему всего тридцать два года, выглядел он старше: морщинки, лучами расходившиеся от глаз, и небритые, покрытые светлой щетиной щеки старили его.

— Значит, справляем новогодний праздник? — покосился он на лафитники с мутноватой жидкостью.

— Надо же для порядку, — смутился Семен Терентьевич. — А тебя как в Таганрог занесло? Я-то думал, ты на ту сторону подался. Выпей и рассказывай.

Василий взял из рук Андрея протянутый ему лафитник, чокнулся с каждым и маленькими глотками, не морщась, выцедил крепкий самогон.

— За наше с вами здоровье!.. Будь они трижды прокляты! — сказал он, ставя лафитник на стол. — Еле ноги унес из Матвеева Кургана.

— Пошто ты с Красной Армией не ушел? Ведь ты секретарь райисполкома, коммунист. Немцы ноне таких не жалуют. Аль две головы на плечах имеешь?

— Уходил, дядя Семен, уходил. А потом обратно решил вернуться. Потому что надо же кому-нибудь и здесь праведный суд вершить. Соображаешь? Вот и пришел в родной город. Дел и здесь много. — Василий умолк.

Ему не хотелось рассказывать о провале курганского подполья.

История эта была тяжелая. Подполье было плохо организовано: люди проверены наспех, слабо знали друг друга. Василию неожиданно для него самого предложили остаться в Матвееве Кургане до прихода немцев. Он был утвержден в должности начальника штаба подпольной организации.

Конспирация подпольщиками почти не соблюдалась, о тайнике с оружием знали почти все. Не было ничего удивительного, что немцы на второй день после своего прихода уже обнаружили этот тайник. Один из подпольщиков оказался предателем и выдал немцам оружие. На собрании было решено из Матвеева Кургана уходить. Некоторые ушли в Шахты, другие подались через фронт к своим. Так курганское подполье перестало существовать.

Василий Афонов решил обосноваться в Таганроге. Он понимал, что не выполнил задания партии, и собирался организовать новое подполье, учтя все ошибки курганской организации. В Таганроге он вырос, здесь у него родственники, и ему нетрудно будет устроиться.

— Жить-то где будешь? — прервал его мысли Семен Терентьевич.

— Пока у сестры Евдокии в Перекопском переулке остановился. Там, наверное, и приживусь...

— Смотри... А то, если хочешь, у нас можно. Место найдется. У Евдокии и без тебя полно... Семья-то твоя у нее останется?

— За семью я спокоен. В тесноте, да не в обиде. Хорошо, что успел вовремя в Таганрог их перевезти. А вы-то почему здесь остались?

— Работали по эвакуации станков до последнего дня. А немец-то вдруг дорогу на Ростов и перерезал. Вот мы и застряли. А теперь голову ломаем, как жить дальше. Константин вон на завод собрался, — Семен Терентьевич зло усмехнулся. — А я не хочу — погожу...

— Да что вы, батя! Я не работать, я вредить им хочу! На улице кто-то листовки расклеивает, комендатуру взорвали, склады подожгли в порту. Люди головой рискуют. А мы что? Что дома можно сделать? Ждем, когда другие немцев погонят.

Осунувшееся лицо Константина, освещенное светом керосиновой лампы, зарумянилось.

Семнадцатилетний Андрей восторженно наблюдал за братом. Как губка, впитывал он каждое слово, брошенное Константином, и видимо, уже чувствовал себя одним из участников будущей битвы. Александр был намного старше и относился к обоим братьям снисходительно. Сосунки, мол, еще.

Отец внимательно слушал сына. Василий молча доедал вареный бурак.

— Молодец, Костя! — вдруг сказал он, отодвинув пустую тарелку. — Верно говоришь. Работать можно по-умному. Зачем дома сидеть? Иди на завод, а там и дело найдется... какое нужно.

— Иди, иди, сынок. Иди на завод. Глядишь, и отец одумается, — робко вставила мать.

— Не дождетесь! Лучше с голоду сдохну, а к немцу не пойду работать. У меня с ним еще с той войны дружба не склеилась, — с гневом проговорил Семен Терентьевич.

— А ты, дядя Семен, собираешься за Советскую власть бороться? — спросил Василий. — Или дома отсиживаться будешь?

— Я и борюсь... На немца работать не иду, голодать предпочитаю. Вот моя борьба.

— Кто же так борется? Надо посерьезнее что-нибудь придумать.

— Это уж ты, Василий, и придумай. Ты коммунист, руководство, ты и шевели мозгами, возглавляй. А я что? Я как все... — И Семен Терентьевич хитро посмотрел на Василия. — Эх ты, мать честная! — кивнул он на ходики, висевшие на стене. — Заговорились совсем. Новый год проглядели!

Стрелки часов показывали половину первого.

* * *

Однажды вечером на западе вспыхнуло зарево большого пожара. Жители Таганрога думали, что горят какие-то склады. Но, кроме военных властей, только начальник полиции Стоянов да некоторые члены бургомистрата знали, что происходит. Зондеркоманда СС-10А по приказу штурмбаннфюрера Кристмана начала планомерное уничтожение «лишней части» населения.

Цыганский колхоз, располагавшийся в нескольких километрах западнее города, привлек внимание эсэсовцев. Они скосили пулеметным огнем женщин, детей, стариков и, заметая следы преступления, подожгли их дома и колхозные постройки. Бушующее пламя негаснущей зарницей осветило небо на горизонте.

...До комендантского часа оставалось каких-нибудь сорок минут, когда в Котельном переулке Николай Морозов лицом к лицу столкнулся с Константином Афоновым. Костя вынырнул из-за угла. Посторонившись, он хотел пропустить Николая, но тот остановился, удивленно спросил:

— Это ты, Афонов?

Скорее по голосу Константин узнал секретаря городского комитета комсомола.

— Здравствуйте! Это я, — ответил он, не протягивая руки.

Николай обратил внимание на его оттопыренное пальто.

— Что, опять голуби?

До войны Костя слыл ярым голубятником. Даже на комсомольское собрание, где его должны были принимать в комсомол, он принес за пазухой голубей и выпустил в окно целую стаю чиграшей и монахов.

— Нет. Не голуби это, — виновато улыбнулся Константин и поманил Николая пальцем.

Во дворе ближайшего дома, куда они зашли, он распахнул пальто. Отблески зарева сверкнули на вороненом стволе немецкого автомата.

— Вот они нынче какие голуби.

— Где достал?

— С пьяным румыном на валенки поменялся.

Николай глянул на ноги Константина и только теперь увидел, что тот топчется на снегу в одних шерстяных носках.

— Ты же простудишься. Пойдем, я тебя провожу немного. Нам, кажется, по пути.

Вместе направились они по темному переулку. Луна висела над городом в россыпи ярких звезд. На западе по-прежнему полыхал пожар.

— А ты не боишься? — вдруг спросил Николай. — За этот автомат немцы голову могут снять.

— Так ведь и за голубей не милуют. По приказу бургомистра всю стаю пришлось порезать. Даже пару «киевских», которых сам выкормил, и ту под нож пустил... Но ничего... Дорого им мои голуби обойдутся. Достану патроны и начну потихоньку постреливать.

— Костя, один ты с ними не справишься. Только беду накличешь. Надо товарищей подбирать. Тогда веселей дело пойдет.

— А у нас уже есть... — Константин запнулся, метнул в Николая испытующий взгляд: «Сказать или нет? А может, не говорить? С Василием посоветоваться? Зачем я ему автомат показывал?» Под ложечкой у Константина неприятно засосало.

— Ну, чего смолк? Теперь уж выкладывай начистоту.

Николай остановился и в упор рассматривал Константина.

На длинных ресницах парня искрился иней. Голову плотно облегал кожаный летный шлем. Вокруг шеи топорщился черный ворот свитера.

— Да нет, я вас знаю, чего же сомневаться? — неуверенно проговорил Константин. — Работаем мы сейчас на заводе. Работаем помаленьку. К людям присматриваемся.

— Кто это — мы?

— Ну я... И братья тоже. Андрейка с Александром. Заходите к нам, там и потолкуем. Что здесь на морозе говорить? Котельный, дом тринадцать. А сейчас идти пора. Патрульные скоро выйдут.

Но Морозов не мог так отпустить Афонова. Их встреча не была случайной. Морозов уже давно искал связи с людьми на заводе. О семье Афоновых ему сказал Кузьма Иванович Турубаров, а это была рекомендация надежная.

С минуту шли молча. Только снег поскрипывал под ботинками Морозова.

Константин в носках шел неслышно. Николай искоса поглядывал на своего спутника и первым возобновил разговор.

— Вот что, Костя, — сказал он, — хорошо, что мы с тобой встретились. Я подыскиваю таких ребят, как ты. У нас уже кое-что сделано.

Константин быстро взглянул на него.

— А это не вы с комендатурой расправились? — вдруг спросил он.

— Может, и мы, — Морозов заговорщицки улыбнулся и подмигнул Косте. И, видимо, от этой улыбки настороженность Константина растаяла. Почти у самого дома он вдруг сообщил Николаю о двоюродном брате.

Василия Афонова Николай хорошо знал по партийной работе. Частенько встречались они в Ростовском обкоме партии на различных совещаниях и семинарах. Бывал Николай по службе и у Василия в Матвееве Кургане. Афонов всегда нравился ему своей серьезностью, честностью и прямотой. Потому-то он так обрадовался, услышав, что Афонов пришел в Таганрог.

— Где он живет?

— Тут рядом. Через наш двор пройти можно.

Решив не откладывать встречу, Николай тут же пошел к Афонову. Василий встретил его так, словно давно ждал. Спать им в ту ночь не пришлось. Как всегда после долгой разлуки, разговорам не было конца. Уже далеко за полночь Морозов спросил:

— Что думаешь делать, Василий?

— Организую подполье, — не задумываясь, ответил тот. — В городе не в степи — можно действовать скрытно. Затем и пришел в Таганрог. А ты как мыслишь?

— Мыслю, что это правильно. Кое-что уже сделано. Правда, еще очень мало.

— С малого все большие дела начинаются. Говори напрямик.

Волевое лицо Василия чуть тронула довольная улыбка. Прищуренные глаза с хитринкой смотрели на Морозова.

— Есть у меня две молодежные группы, — сказал Морозов. — Это в основном комсомольцы. Вооружаемся понемногу...

— Кто комендатуру взорвал? — перебил его Василий.

— Нет. Это не наших рук дело. Вот склад в порту мои ребята спалили. Дрезину на железной дороге пустили под откос они же. На сегодняшний день шестерых фрицев прикончили. А с комендатурой я пытался выяснить. Думал, солидная организация в городе действует. Но пока никаких следов. Правда, наткнулся случайно на небольшую группу ребят из железнодорожной школы. Завтра собираюсь встретиться с их руководителем. Но они пока дальше листовок не пошли...

— А я только начал, — сказал Василий, — никого не убили, ничего не взорвали. Но народ подбирается. Сожгли несколько автомашин на «Гидропрессе». Правда, люди друг друга боятся. Осторожность сковывает. Газету читал сегодня? — вдруг спросил он.

— Нет. А что там?

— Путаница сплошная. Утверждают, будто Красная Армия уже разгромлена. Сражаются, мол, остатки разбитых дивизий. Промышленность Советов на грани катастрофы. А в сообщении из главной квартиры фюрера говорится, что на Восточном фронте германские войска ведут упорные оборонительные бои. Спрашивается: от кого же они обороняются? Кто им бока намял под Москвой? Совсем заврались господа предатели из «Нового слова». Наша главная задача доводить теперь до народа правду...

За стеной послышались чьи-то шаги, из-за двери донесся ворчливый женский голос:

— Василий, ты спать-то собираешься?

Николай насторожился.

— Не бойсь. Это сестра, — пояснил Василий шепотом и уже громче добавил: — Иди, Евдокия, спи. Я сейчас...

В соседней комнате прошаркали ночные туфли, заскрипели пружины.

— Солдатка. Одна мается. Муж в Красной Армии. Может, погиб уже... Ладно... Давай туши лампу и ложись, — Василий кивнул на матрац, свернутый на полу возле печки, — будем разговаривать тихо.

Он поднялся из-за стола, не спеша стянул с себя гимнастерку, снял ботинки. Николай взял со спинки стула свое пальто, расстелил на полу волосяной матрац и, приспособив пальто вместо подушки, потушил лампу. Не раздеваясь, он улегся на эту импровизированную постель. От печки веяло теплом. Несмотря на усталость, спать не хотелось.

— Коля! Нам с тобой сообща действовать надо. Сжатым кулаком, а не растопыренными пальцами, — сказал в темноте Василий. — Вместе мы горы перевернем, а врозь друг дружке мешать будем. Как ты считаешь?

— По-моему, верная мысль. Единый штаб должен быть, единое руководство. Так мы сильнее будем.

Николай почувствовал, как Василий подошел и сел рядом с ним на матрац.

— Подвинься немного. Рядом ляжем. Все равно в глазах сна нету. Жена в Матвеев Курган на пару дней ушла, а сегодня уже пятый. А ее все нет. Не случилось ли что?.. На одеяло. Держи, вместе укроемся. Люблю спать на полу.

Николай лежал и думал о том, как важна для него эта встреча. Теперь вместе им будет легче поднимать людей. Перед глазами возникли лица Петра Турубарова, Костикова, Пазона. Николай улыбнулся, вспомнив Костю Афонова в шерстяных носках на снегу.

— Это ты поручил брату оружие добывать? — спросил он у Василия.

— А что?

— Автомат у него. Говорит, на валенки выменял. Как бы самостийно стрелять не начал...

— Он этого не сделает. Хоть и горячая голова... Я его начальником подпольного арсенала назначил. Он и гранаты раздобыть успел. Из парня толк будет... Смелый, решительный, — проговорил Василий и добавил мечтательно: — Таких бы ребят побольше.

Заснули они не скоро. Долго еще говорили о положении на фронтах, строили прогнозы, перечисляли товарищей, оставшихся в городе. Изредка они умолкали, прислушиваясь к далекому, надрывному гулу пролетающих самолетов. Где-то громыхали взрывы бомб.

Под самое утро за окнами пролязгали гусеницами немецкие танки.

— Новые силы подбрасывают. К наступлению готовятся, — сказал Василий. — Надо и нам собраться. Когда созовем людей?

— Кого ты имеешь в виду?

— Твоих и моих.

— Всех собирать нельзя. Мои две группы друг друга не знают. Пригласим только руководителей. Выберем штаб, командира, назначим связных, чтобы лишний раз не встречаться. Чем меньше людей будет знать о руководстве, тем безопасней.

— Я и сам так считаю, — согласился Василий. — Тогда от меня только Тарарин с «Гидропресса» и Максим Плотников. И еще Василий Лавров с котельного завода. У них у каждого свои ребята. Вот еще Каменский Юрий — муж второй сестры — наш человек. И братья Константин и Андрей. Эти все равно уже знают да и для связи сгодиться могут. Здесь и соберемся. Улица глухая, патрулей нет. А ты кого приведешь?

— Петр Турубаров с Костиковым придут и Георгий Пазон... Да! — спохватился Николай. — Если ребята из железнодорожной школы окажутся дельными, тогда и их руководителя пригласим.

— Правильно.

Николай и Василий еще не знали, что мальчиков, о которых шла речь, этой ночью пытали в подвалах школы имени Чехова. Там размещались теперь гестапо и зондеркоманда СС-10А. Только вчера двое из них были схвачены на Петровской улице в тот самый момент, когда прилепили к стене переписанную от руки листовку со сводкой Советского Информбюро. Остальных выдал провокатор, заманивший ребят в ловушку, расставленную гитлеровцами.

В руки гестаповцев попал секретарь комсомольской организации пятнадцатой железнодорожной школы десятиклассник Толя Толстов, организовавший ребят на борьбу с врагами. С ним вместе в камеру пыток угодили его друзья: Владимир Стуканев, Николай Симанько, Геннадий Лызлов, Виктор Кизряков. Последним двум было всего по четырнадцать лет. О Морозове знал только Толя, но он не назвал его фамилии.

Утром, когда Николай Морозов, попрощавшись с Василием, вышел на улицу, солнечный диск, словно огромный апельсин, висел в морозном воздухе над самым горизонтом. Николай направился в сторону вокзала в условленное место, где должна была состояться встреча с Толей Толстовым. А тот в это время вместе с товарищами стоял у обрыва Петрушиной балки, на краю вырытой ямы и под дулами автоматов в последний раз смотрел на восток, откуда поднималось холодное, не греющее солнце.

* * *

В середине февраля с моря подул порывистый ветер.

Запуржило, завьюжило по степи. Толстый слой снега улегся и на улицах Таганрога. На неубранных тротуарах люди ногами вытаптывали узкие пешеходные тропки. Немецкие грузовики буксовали на мостовых. А неугомонные снежинки продолжали «штурмовать» город. Пурга свирепствовала несколько дней. Снега насыпало про пасть. В каждую щель понабился снег.

И казалось, вместе со снегом навалило в город немецких солдат. Нагло врывались они в маленькие домики, в жилые квартиры таганрожцев и требовали «яйки», «млеко», масло. Не гнушались и картошкой в мундире и супом, что был приправлен горелым зерном.

Вечерами, прямо в комнатах, немцы сушили портянки, сапоги, брюки, ватники. Не стесняясь хозяек, оставались в нижнем белье, давили вшей, а некоторые, расплескивая по полу подогретую воду, полоскались в тазах и корытах.

Во дворах и на улицах притаилась смертоносная техника. Выкрашенные в белую маскировочную краску танки с черными крестами на башнях, пушки на гусеничном ходу и на колесах, грузовики с минометами и боеприпасами, бронетранспортеры, мотоциклы, повозки — все это буквально запрудило узкие улицы города.

На заборах, на стенах домов появились новые приказы бургомистра. В одних предлагалось немедленно зарегистрировать иностранную валюту, золотые вещи, драгоценные камни. В других было объявлено о регистрации безработных на бирже труда. Причем строгое предупреждение гласило, что уклоняющиеся от регистрации будут рассматриваться как саботажники со всеми вытекающими отсюда последствиями.

Вновь появилось обращение бургомистра о сдаче теплой одежды. Видимо, убедившись, что жители добровольно не понесут вещи для германской армии, Ходаевский изменил тактику. Теперь это обращение выглядело так:

«Граждане города Таганрога!

Ваши братья, обманутые большевиками, находятся в плену. У них плохая одежда и обувь. Германское командование проявляет о них заботу, но не в силах снабдить всех теплой одеждой. Среди военнопленных многие получили обмораживание первой и второй степени. Наш долг — помочь в меру сил вашим страдающим соотечественникам.

Германское командование обращается в связи с этим к населению Таганрога с просьбой пожертвовать для военнопленных теплую одежду. Сдавайте полушубки, ватные и стеганые брюки, валенки, шапки, бурки, варежки, рукавицы и другие теплые вещи».

Из жалости к своим люди понесли на приемные пункты одежду. Но через несколько дней по городу распространился слух, что эти вещи поступили в распоряжение воинских частей. Таганрожцы узнавали свои шапки, валенки, полушубки на немецких солдатах, кое-что увидели на базаре. Возмущенные жители вновь начали бойкотировать призыв бургомистра.

Тогда Стоянов мобилизовал полицейских, и те стали производить на базаре облавы, забирая всех, кто выносил для обмена на продукты теплую одежду. После конфискации вещей людей отпускали. Базар опустел. Недовольство новым порядком росло с каждым днем.

С затаенной надеждой прислушивались советские патриоты к артиллерийской канонаде, доносившейся с фронта, и к гулу советских самолетов, пролетающих в вышине.

* * *

18 февраля в доме у Василия Афонова собрались руководители подпольных групп.

Сюда пришли Георгий Тарарин, Юрий Каменский, Николай Морозов, Петр Турубаров, Лева Костиков и еще несколько человек. Каждый представлял собою определенную группу.

Расположились в комнате у Василия, оставив Андрея Афонова во дворе «на часах». Если что — решено было говорить, что празднуют день рождения Василия.

Со стены сняли старенькую гармонь мужа Евдокии, водрузили ее на самом видном месте, хотя играть на ней никто ее умел. На столе стоял чугунок с вареной подмороженной, черно-лиловой картошкой.

Лица у всех были утомленные, осунувшиеся — многие недоедали, недосыпали, жили в постоянном нервном напряжении.

Петр Турубаров и Лева Костиков сели рядом, многих они видели здесь впервые, хорошо знали только Константина Афонова.

— Товарищи! Наш родной город переживает тяжелые дни оккупации, — начал Василий Афонов. — Части Красной Армии сражаются на подступах к Таганрогу. Со дня на день они могут войти в город. В этих условиях мы должны быстро объединить наши усилия, наметить план дальнейших действий, с тем чтобы ударить по гитлеровцам с тыла.

— Надо подготовить народ к вооруженному восстанию, — перебил его Георгий Тарарин.

— О чем вы говорите? Сейчас мы не в состоянии это сделать. Ни людей, ни оружия нет — одни красивые фразы, — не скрывая раздражения, возразил ему Николай Морозов.

— Тише, друзья! Спор ни к чему не приведет. Пока мы действительно на это не способны. — Василий поднял вверх указательный палец. — Но, повторяю, все зависит от нас. За каждым из вас стоят группы советских патриотов, они ждут наших приказов.

— Подпольный центр в Таганроге считаю созданным, — продолжал Василий. — В него входят руководители всех групп, то есть вы, товарищи. Требуется избрать руководителя центра. Я предлагаю секретаря городского комитета комсомола Николая Морозова. Какие будут мнения?

— Можно мне? — поднял руку Морозов.

— Давай говори, Николай.

— Я благодарен за доверие, товарищи, но считаю, что руководить центром должен Василий Афонов. И вот почему. Обком оставил его для подпольной борьбы в Матвееве Кургане. Он получал инструкции. Я такого опыта, естественно, не имею. Но с радостью согласен помогать ему во всем.

Руководителем таганрогского подполья единогласно избрали Василия Афонова. Николая Морозова избрали комиссаром. Все поклялись беспрекословно выполнять указания городского подпольного центра.

— А теперь попробуем сформулировать нашу конечную цель. Кто хочет высказаться? — спросил Василий.

Руку поднял Тарарин.

— Говори, что у тебя?

Тарарин встал и с жаром стал доказывать необходимость вооруженного восстания в городе.

— Только с оружием в руках мы сможем помочь Красной Армии освободить Таганрог! — убеждал он товарищей.

— Правильно говоришь! — сказал Василий Афонов. — Но для этого требуются многочисленная организация и достаточное количество оружия. Ни того, ни другого у нас пока нет.

— Но я и не предлагаю выступать завтра же, — перебил его Тарарин. — Вооруженное восстание — это наша конечная цель. И вся работа подполья должна быть направлена на подготовку и осуществление этой цели. А пока...

— Пока садись. Все ясно. — Василий облокотился о комод, оглядел присутствующих и продолжал: — Пока на повестке дня создание организованных, боеспособных групп и строжайшая конспирация. Я думаю, все согласны с Тарариным. Без вооруженной борьбы — грош нам цена. При отступлении немцы попытаются взорвать промышленные предприятия и склады. Наша задача не дать им этого сделать. А с голыми руками против них не попрешь. Необходимо оружие. Его надо добывать любыми средствами. Кроме этого, на всех предприятиях города будем подбирать надежных товарищей. На «Гидропрессе» у нас уже сколотилась небольшая, но вполне боеспособная группа. Такие группы мы должны создать и на кожзаводе, и на металлургическом, и на котельном. Словом, везде должны действовать наши люди. Очень важное значение имеют листовки.

— А где их брать? — спросил Костиков.

— Будете получать через связных. У нас уже есть две пишущие машинки. Есть и машинистки. Скоро смастерим радиоприемник. Лживой гитлеровской пропаганде мы должны противопоставлять правду. Мы должны все время помогать нашим людям ориентироваться в обстановке, раскрывать им глаза... В наших воззваниях, в наших обращениях к народу необходимо с умом опровергать немецкую брехню, которую стряпают их пропагандисты. Я думаю, что эту трудную задачу возьмет на себя Николай Морозов. У него в группе прекрасные листовки пишут...

— Согласен, — тряхнул головой Морозов.

— Далее. Немцы мобилизуют молодежь для отправки в Германию. Мы должны всеми силами препятствовать этому.

— А как препятствовать, когда они и согласия не спрашивают? Из нашей группы уже двоих зарегистрировали, — сказал Турубаров.

— Где работали эти двое? — спросил Василий.

— В том-то и дело, что нигде.

— Товарищи! Всем членам подпольных групп необходимо твердо обосноваться в учреждениях и на предприятиях города. Это сейчас для нас самое главное — мы должны легализоваться... Нам нужно иметь справки и пропуска для свободного передвижения по городу. Это усилит нашу связь с массами, позволит сохранить людей от угона в Германию.

— У меня предложение, — поднял руку Лев Костиков. — Немцы объявили набор учащихся в сельскохозяйственную школу. Я считаю, что нашим ребятам есть резон поступить туда. Это их избавит и от окопных работ, и от Германии.

— Абсолютно правильное предложение, — согласился Афонов. — Это даст ребятам возможность нормально существовать в условиях города...

— Правильно Костиков говорит. Пусть ребята поступают учиться. Там, среди молодежи, тоже работать нужно, — поддержал Морозов.

— Значит, решено, — подытожил Василий. — Считай, Турубаров, что поступление вашей группы в сельскохозяйственную школу — это задание подпольного центра. Возражений нет?

Выждав несколько секунд, Василий продолжал:

— Товарищи! Необходимо также подумать о военнопленных. Среди них много честных советских людей. Мне известно, что в первой и третьей больницах лежат раненые танкисты, летчики, артиллеристы — словом, подготовленные офицеры, которые мечтают вырваться на свободу. Надо разыскать патриотов среди медицинских работников и через них попытаться помочь этим людям. Будем налаживать связь с той стороной и, если удастся, переправлять пленных через линию фронта. Словом, работы непочатый край...

— Сколько у нас имеется оружия? — спросил Тарарин.

— А зачем это тебе? — отозвался Морозов.

— Распределить бы надо поровну между всеми.

— Мы соберем данные у руководителей. Тогда и распределим. А пока знайте, что его очень мало. Добывайте сами. Собирайте и закладывайте тайники. А когда потребуется, разберемся, кому сколько...

Совещание членов подпольного центра закончилось перед самым наступлением комендантского часа. Подпольщики по одному выходили от Василия. Морозов и на этот раз остался у него до утра.

— Теперь мы с тобой за всех в ответе, — сказал Николай, когда товарищи разошлись. — Теперь никаких тайн друг от друга. Ты должен знать, что для связи с командованием Красной Армии я послал человека через линию фронта.

— Кого? — оживился Василий.

— Это наша связная, Наташа. Комсомолка. Сама вызвалась. Если ничего не случилось, должна быть уже там.

— А я сразу двоих собирался отправить. Юрий Каменский и Василий Пономаренко согласие дали. Надо предупредить, чтоб пока задержались. Зачем зря людьми рисковать?

Николай не ответил. Он думал о девушке, которая в самый разгар пурги отважилась ночью по льду залива отправиться на ту сторону. Глубокий снег, ветер в лицо. Одно спасение — лыжи. Их раздобыли с большим трудом.

— Что ж... будем ждать, — сказал Василий. — Уверен ты в этой девушке?

— Уверен, — горячо ответил Николай. — Такая не подведет...

* * *

Однако напрасно ждали связную Морозов и Афонов. Наташа не вернулась. Подпольщики так и не узнали, что с нею случилось. А произошло вот что.

Наташа благополучно перешла залив. В ту же ночь еще затемно ее окликнули на том берегу. Поначалу доставили в штаб батальона. Долго выспрашивали, откуда пришла. Потом — штаб полка, дивизии.

На другой день к вечеру ее привезли в Ростов. В обкоме партии Наташу принял Ягупьев.

Он обрадовался, когда услышал о Морозове, о созданном им подполье. Значит, не ошибся в Морозове. Наташа рассказала все, о чем просил Николай. А Ягупьеву было мало. Он интересовался жизнью в оккупированном городе. Девушка рассказала о расстрелах и виселицах, о патриотах и предателях, о голодающих жителях Таганрога, о скоплении вражеской техники, обо всем, что видела своими глазами и слышала от людей.

Ягупьев узнал в тот вечер, что в селе Платове гитлеровцы расстреляли семьдесят жителей по подозрению в партизанской деятельности; узнал, что пленных советских солдат немцы раздевают, отбирая теплые вещи; узнал, что из лагеря военнопленных ежедневно вывозят трупы замерзших людей; узнал, что немцы готовятся к наступлению.

Четыре дня провела Наташа во фронтовом Ростове. Встречалась с Ягупьевым, с начальником НКВД Покатило, с другими товарищами, которые инструктировали ее, как в дальнейшем действовать таганрогским подпольщикам. Наизусть запоминала она пароли, с которыми явятся в Таганрог связные.

В конце февраля Наташу отправили назад через линию фронта. Немцы схватили девушку на берегу, и, сколько ни убеждала она фашистов, что бежала от большевиков, что родные живут в Таганроге, гитлеровцы не верили. Во время пыток Наташе отрезали груди, но ни словом не обмолвилась она о Морозове, о полученном задании. Ее расстреляли утром.

Так первая попытка таганрогских подпольщиков установить связь через линию фронта потерпела неудачу.

 

VIII

Командир 111-й немецкой пехотной дивизии генерал Шведлер расположил свой штаб на восточной окраине Таганрога и принял все меры к укреплению обороны.

Генерал Шведлер приказал, чтобы доблестные солдаты фюрера как можно глубже зарылись в землю. Даже свой командный пункт он впервые за эту войну разместил в глубоком подвале полуразрушенного дома, где и отсиживался в минуты артиллерийских налетов и ударов советской авиации.

Ежедневно, утром и вечером, его заместитель полковник Рекнагель лично докладывал о ходе работ по совершенствованию оборонительных сооружений. К началу сорок второго года дивизия прочно вгрызлась в землю.

После значительных потерь в предыдущих боях дивизия была доукомплектована личным составом, пополнена боевой техникой и приданными частями. Все это успокаивало генерала Шведлера, вселяло надежду на успех в оборонительной операции.

Генерал был в отличном расположении духа, когда вместе с полковником Рекнагелем выбрался из подвалов штаба, собираясь ехать в одну из вверенных ему частей.

Уже возле автомобиля дорогу им преградил высокий подтянутый обер-лейтенант.

— Вилли Брандт, — представился он командиру дивизии, — новый начальник группы тайной полевой полиции ГФП-721.

И Шведлер и Рекнагель залюбовались молодцеватой выправкой обер-лейтенанта, его красивым, выхоленным лицом.

— Откуда вы родом? — спросил генерал.

— Из Гамбурга.

— Мой земляк! — воскликнул полковник Рекнагель и протянул обер-лейтенанту руку. — Чем занимались до армии?

— Мой отец имеет торговую фирму. — Брандт пожал руку полковника. — А я служил в гестапо.

Лицо Шведлера помрачнело. Старый прусский офицер, он недолюбливал молодчиков Гиммлера.

— Фронт я держу крепко. Хотелось бы, чтобы и тыл дивизии был обеспечен надлежащим образом, — бросил он холодно.

— Так будет, — пообещал Брандт.

— Как устроились в городе? — спросил Рекнагель, чувствуя непонятное расположение к обер-лейтенанту.

— Хорошо! В моем доме сразу три дамы. Две матери и две дочки.

— Но это будет четыре.

— Одна из них мать и дочь в одном лице. А самая молодая — очаровательная. Ей всего восемнадцать...

— Завидно. Желаю удачи, — усмехнулся полковник Рекнагель, прикладывая руку к козырьку фуражки.

Генерал Шведлер уже сидел в машине и нетерпеливо ожидал своего помощника.

Вилли Брандт сказал правду. В доме, где ортскомендант предоставил ему отдельную комнату, проживала врач Лидия Владимировна Трофимова с матерью и дочкой Нонной. Нонна действительно была красива. Но не только карие глаза, нежное лицо, длинные волосы до плеч и стройная фигура девушки покорили обер-лейтенанта. Его пленило ее блестящее знание немецкого языка, знакомство с классической литературой и музыкой.

Правда, стихи Генриха Гейне, которые Нонна попыталась прочесть, не доставили ему удовольствия. Ведь Гейне запрещен в фашистской Германии. А Брандт считал себя хорошим немцем. Как и все наци, он боготворил Адольфа Гитлера.

В первый день знакомства с Трофимовыми Брандт решил не открывать, что хорошо владеет русским языком. Хотелось из разговора женщин выяснить их отношение к оккупации, к немецкой армии, к новому порядку. Сказывалась привычка опытного гестаповца.

Но бабушка Нонны интересовалась только ценами на продукты и целыми днями просиживала на кухне. Хозяйка работала в больнице и приходила домой поздно вечером. А Нонна приветливо отвечала на вопросы, рассказывала о новостях, происходящих в городе, и охотно слушала немецкие радиопередачи из Берлина.

Не уловив ничего подозрительного в разговорах женщин, Брандт заговорил по-русски. Он стремился улучшить свое произношение русских слов и не сердился, когда Нонна звонко смеялась над его акцентом. Вечерами Вилли несколько раз приглашал девушку к себе в комнату послушать радио, но та отказывалась, и тогда он благосклонно включал приемник на полную громкость, чтобы Нонна могла слышать передачи, находясь в своей комнате.

Иногда Брандт приносил немецкие или датские консервы, французское вино, брикеты крупы. По его просьбе бабушка готовила вкусный ужин, которым он всегда делился с женщинами. Брандт никогда не притрагивался к пище первым. Он терпеливо ждал, пока женщины садились за стол и начинали есть.

— Боится, что отравим, — шепнула однажды бабушка.

Нонна промолчала, задумалась. Отравить офицера? Это было бы слишком глупо. Их сейчас же арестуют и расстреляют. Кроме того, она не чувствовала ненависти к Вилли Брандту. Вилли Брандт не был похож на «немца», образ которого заранее создавало ее воображение. Глядя на него, трудно было представить, что его соотечественники могут быть такими жестокими.

Он был безукоризненно вежлив с бабушкой и матерью Нонны и внимательно-любезен с самой Нонной. Однако Нонну раздражал звук его шагов в их квартире, его наигранная вежливость хозяина-оккупанта, его прилизанные волосы и чисто вымытые, бледные руки, поросшие светлыми волосками.

Жизнь в доме была невеселая и напряженная. Как нужен был Нонне сейчас добрый и умный совет. Что же ей делать? Не может она сидеть сложа руки, когда в городе хозяйничают немцы.

Иногда к Нонне заходили приятели — Николай Кузнецов и Анатолий Мещерин. Дружба их началась еще в школе. Правда, в младших классах, когда Нонна была тонконогой девчонкой, они безжалостно дергали ее за косы. Но в девятом классе вдруг оба влюбились в Нонну. Николая Кузнецова даже прозвали ее женихом, хотя Нонну больше тянуло к Анатолию Мещерину. Ей было интереснее с шумным и восторженным Анатолием, который увлекался всем на свете. Анатолий любил стихи Маяковского, Багрицкого, Светлова и готов был читать их Нонне до бесконечности. Анатолий был близорук и носил очки, в школе его дразнили очкариком, но Нонна не обращала на это внимания — Анатолий казался ей красивее всех на свете.

Николай Кузнецов был застенчив и мрачноват, но его молчаливая преданность тоже нравилась Нонне.

С приходом немцев эта дружба не распалась, а еще больше окрепла. Ребята чувствовали себя хорошо только втроем — они верили друг другу и откровенно обсуждали положение на фронтах или возмущались немецкими порядками.

Нонна перед войной окончила десять классов и собиралась стать врачом, так же как ее отец и мать. Анатолий мечтал быть режиссером и собирался уехать учиться в Московский ГИТИС. Николай выбрал себе профессию инженера — он хотел строить плотины. Война разрушила все их планы. Что им делать? Как жить дальше? — часто каждый из них задавал себе этот вопрос.

Будущее зависело от того, когда немцы будут изгнаны из России.

Когда ребята узнали, что у Трофимовых поселился немецкий офицер, Мещерин, не задумываясь, предложил отравить фашиста. Поначалу Нонна приняла это за шутку. Но Анатолий говорил серьезно, без тени улыбки и напоминал об их комсомольском долге перед Родиной. Нонна поняла, что он не шутит.

Теперь же, когда бабушка высказала свое предположение, Нонна крепко задумалась. «А что, если правда отравить? Одним фашистом будет меньше». Однако ей была неприятна сама мысль об убийстве. Одно дело — схватка в бою. Другое — подсыпать в пищу яд.

При очередной встрече с друзьями Нонна высказала свои сомнения.

— Ты ничего не понимаешь, — возразил ей Анатолий Мещерин. — Идет величайшая битва двух миров. Война света и тьмы. Каждый убитый немец — это еще один удар по фашизму. Их надо уничтожать любым способом. Потому что нет и не бывает хороших фашистов. Все они людоеды. И ваш обер-лейтенант не лучше других.

— Нет, Толя, он не похож на других немцев. Он даже радио позволяет мне слушать...

— Какое радио? — вмешался в разговор Кузнецов.

— У него радиоприемник...

— А Москву он слушает?

— В основном Берлин... Но иногда ловит и Москву.

— Нонка! Ты даже представить не можешь, как это важно. — Николай серьезно смотрел на Нонну. — Ты могла бы записать хоть одну сводку Советского Информбюро?

— Зачем записывать? Я тебе и так расскажу то, что слышала.

— Нет. Важно точно. Хоть немного, лишь бы дословно...

— Тогда это можно сделать днем. Брандт никогда не запирает свою комнату. А зачем тебе это?

— Потом расскажу, — ответил Николай уклончиво.

Они стояли на обрыве, возле разбитой лестницы, спускающейся к песчаному берегу. Март приближался к концу. Лучи весеннего солнца искрились на гребнях волн.

— Ребята, уже весна, — сказала Нонна. — Скорее бы кончилась война. Так хочется счастья...

Николай искоса разглядывал Нонну. Больше двух месяцев он мучительно раздумывал, стоит ли вовлекать Нонну и Анатолия в подпольную организацию. Нонна прекрасная девушка, но... Подходит ли она для этой работы? Согласится ли она работать в группе Пазона? А Анатолий? Слишком он горячий, и шумный, и разговорчивый для подпольной работы. Последнее время Николай чувствовал себя старше и опытнее их. Кроме того, он понимал, как опасна эта работа, и жалел своих друзей. Однако наличие радиоприемника, необходимого для подполья, в квартире Нонны требовало от него немедленного решения. Вдруг Николаю стало стыдно, что он колеблется, ведь это лучшие его друзья.

— Ребята, — повернулся он к ним, — мы не будем убивать этого Вилли Брандта. Он нам еще послужит. Мы должны использовать его приемник. Это очень важно. Мы будем слушать передачи из Москвы, записывать их на листки и расклеивать потом по городу. Чтоб наши люди здесь знали правду... Вы понимаете?

— Ой, Коля, вот это здорово! Как это ты придумал?! — Нонна радостно захлопала в ладоши и благодарно взглянула на Николая.

— Как это мы раньше не догадались? — удивлялся Анатолий. — Молодец, Колька! Никогда не подумал бы, что в твоей голове могут родиться такие мысли... Значит, мы будем расклеивать листовки?

Николай с грустью взглянул на них — они даже не понимали, как серьезно меняло их жизнь его предложение.

— Пошли сейчас же домой, — предложила Нонна.

Они шли по улице. Весеннее солнце плавало в лужах. Деревья наливались почками, в садах вот-вот должны были зацвести белоснежные вишни. Нонне казалось, что жизнь начинается заново.

Вот и Полтавский переулок, где живет Нонна. Они шумно вошли в дом. Бабушка Нонны встретила их приветливо, расспросила про родных и знакомых, посетовала на трудную жизнь. Увидев, что они вошли в комнату Брандта и включили приемник, она испуганно замахала руками.

— Что вы, дети, что вы, родимые! Зачем вам это?

— Бабушка, нам ужасно хочется послушать музыку, — соврала Нонна и покраснела. — Мы же молодые...

Старуха грустно покачала головой и ушла на кухню.

— Крикни нам, если немца увидишь, — бросила ей вслед Нонна.

Анатолий повернул ручку приемника. Что-то затрещало в нем, а затем сквозь шорохи и треск пробилась далекая знакомая мелодия русской песни. Сердца у ребят замерли.

«Это ру-усское приволье, это русская земля-а...» — выводил сильный женский голос.

Анатолий снова взялся за ручку.

— Подожди, еще немножко послушаем, — умоляюще прошептала Нонна. Это было как чудо — русская песня в их комнате.

В этот день они впервые записали сообщение Советского Информбюро. Записывала Нонна — она делала это четко и быстро. Николай остался доволен.

Вечером Николай Кузнецов уговорил Пазона принять Нонну и Анатолия в подпольную группу. Судьба Нонны Трофимовой и Анатолия Мещерина была решена.

* * *

Теперь в группе их было пятеро: Пазон, Кузнецов, Мещерин, Трофимова и Раиса Капля, которую Георгий Пазон хорошо знал еще с детства.

Чаще всего они собирались у Нонны, когда Брандта не бывало дома — будто для того, чтобы повеселиться и потанцевать под музыку радиоприемника, а сами слушали и записывали последние известия из Москвы. Вечерами просиживали у Пазона, переписывая листовки со сводками Информбюро.

Нонна гордилась тем, что ее приняли в подпольную организацию. Жизнь ее приобрела смысл. Почти ежедневно по заданию группы ходила она в лазарет для военнопленных, где работала ее мать. Надо было хоть чем-нибудь облегчить положение раненых. Специально для них ребята с большим трудом доставали продукты, и Нонна подкармливала выздоравливающих.

Однажды она узнала, что у одного из тяжелораненых 15 мая день рождения. Чтобы как-то обрадовать военнопленных, ребята раздобыли муку. Рая Капля и Нонна испекли сдобный пирог и вручили свой подарок советскому командиру. Пирог разделили на всех раненых, лежавших с именинником в огромной палате.

* * *

Главный врач третьей больницы Мартирос Арменакович Сармакешьян был давним другом семьи Трофимовых. Он помнил Нонну еще маленькой девочкой и теперь приветливо встречал ее в больнице. С некоторых пор он стал к ней приглядываться.

В лазарете военнопленных уже месяц действовала подпольная группа, состоящая из медиков, работающих в третьей больнице. Руководил ею аптекарь Георгий Сахниашвили. Эта группа была создана по заданию Василия Афонова, который придавал большое значение работе среди военнопленных. Сармакешьян решил и Нонну вовлечь в эту группу. Для начала он предложил ей поступить в больницу медицинской сестрой. Однако Нонна отказалась, объяснив это тем, что она и так достаточно помогает раненым.

Сармакешьян насторожился. Каково же было его разочарование, когда он узнал, что его любимица Нонна работает переводчицей у немецкого гарнизонного врача полковника Шмидтке. «Значит, я ошибся в ней», — с горечью думал старый врач. Он перестал здороваться с Нонной, избегал встреч. Девушка страдала от этого, но ничего не могла сказать ему.

Откуда мог знать пятидесятилетний добряк и шутник Мартирос Сармакешьян, что Нонна выполняет ответственное задание подпольного центра. Это она, пользуясь своим новым положением, раздобыла ночные пропуска для раненых военнопленных, которых группа врачей готовила к побегу.

Темной майской ночью шесть беглецов выбрались из больницы и, пользуясь ночными пропусками, миновали два полицейских патруля. По пустынным улицам города они пришли в условленное место, где их ожидали Лев Костиков и Константин Афонов. Все вместе они бесшумно спустились с обрывистого берега, отыскали приготовленный рыбацкий баркас, столкнули его в море. Ветер мигом подхватил распустившийся парус и помчал баркас к берегам Азова.

Когда Лева Костиков и Константин Афонов, возвращаясь в город, ползком пролезали под колючей проволокой, протянутой вдоль берега, в небо взвилась ракета. Яркий сноп света упал на поверхность залива, вырвал из темноты одинокий парус. Тишину распороли беспорядочные выстрелы. Гирлянды ракет повисли в воздухе. Но баркас быстро проскочил освещенную зону и скрылся в непроглядной мгле.

Несколько дней ожидали руководители подпольного центра весточки с той стороны. В случае благополучного прибытия на советский берег пленные обещали сообщить командованию Красной Армии о таганрогском подполье, передать разведывательные данные. В подтверждение полученных сведений советская дальнобойная артиллерия должна была трижды ударить по городскому парку, в котором располагался немецкий склад с боеприпасами.

Подпольщики напряженно вслушивались в каждое эхо артиллерийских залпов, докатывавшихся до Таганрога. Наконец на четвертый день после бегства военнопленных над центром города просвистели снаряды. Они громыхнули в парке, против здания городской полиции. С интервалом в одну минуту туда же обрушились и еще два залпа. Снаряды крушили деревья, рвали землю, раскидывали штабеля ящиков с патронами, минами и пулеметными лентами. А еще через полчаса на городской парк обрушился шквальный огонь советской артиллерии. Гитлеровцы заметались в панике.

Так командование Юго-Западного фронта подтвердило благополучное прибытие военнопленных, бежавших из третьей больницы. Успех окрылил подпольщиков. Руководители центра дали указание Сахниашвили и Сармакешьяну готовить к побегу новую группу выздоравливающих. А Константин Афонов получил задание раздобыть у рыбаков еще один баркас или лодку.

* * *

Вилли Брандт продолжал ухаживать за Нонной. По его протекции она устроилась на работу к немцам. Вечерами он рассказывал девушке о Германии и уверял ее в скорой победе немецкого оружия.

— Посмотрите, что делается вокруг, — говорил он, — русский народ с радостью принимает новый порядок. Нам благодарны за освобождение от большевиков. Только фанатики ведут еще бесполезное сопротивление. Кому нужны эти излишние жертвы? Через месяц-два война в России закончится, и тогда мы покончим с основными виновниками — с Англией и Америкой. Черчилль и Рузвельт развязали эту убийственную войну...

— Почему же Германия напала на Россию? Ведь у нас был договор о дружбе?

— Да, но большевики вероломны. Им нельзя верить. В любой момент они могли ударить нам в спину. А главное, нам нужны хлеб, масло, мясо. Все это есть у вас, и вместе с русскими мы положим конец владычеству Англии.

Нонна слушала разглагольствования фашиста, и, хотя ей хотелось крикнуть ему в лицо, что никогда советские люди не пойдут за Гитлером, она молчала. Таков был приказ подпольного центра. От нее требовалось войти в доверие к Брандту, попытаться выведать планы немецкого командования. И она поддакивала Брандту, изредка задавая наивные вопросы.

Брандт с удовольствием разглядывал Нонну.

— Ради вас я мог бы бросить семью, детей, — сказал он однажды. — Если вы согласитесь, я увезу вас к себе в Германию. Вы же созданы для цивилизации, а в вашей стране до этого еще далеко...

Он начал гладить ее руку. И вдруг Нонна обратила внимание на массивный перстень, сверкавший на его пальце. Девушка вздрогнула. Ошибиться она не могла. Этот перстень она видела раньше на руке своего старого школьного учителя. Совсем недавно она узнала, что он арестован и расстрелян немцами.

Сославшись на головную боль, Нонна ушла в другую комнату. Несмотря на вежливость и галантность Брандта, она боялась оставаться одна и ложилась спать вместе с матерью.

В эту ночь Нонна долго не могла уснуть, ворочалась с боку на бок, вспоминая водянистые глаза Брандта, его бледную холодную руку и этот знакомый перстень с витиеватым старинным вензелем. Теперь она, не задумываясь, могла бы отравить Вилли Брандта.

* * *

Стоянов был в бешенстве. Опираясь на толстую палку, тяжело припадая на протез, он нервно расхаживал по кабинету. Он узнал, что его подчиненный — начальник паспортного стола городской полиции — выдал паспорт убежавшему из лагеря комиссару.

Стоянову только что пришлось выслушать упреки нового ортскоменданта капитана Штайнвакса и согласиться со смертным приговором трем сотрудникам паспортного стола. А теперь еще предстояло разобраться с этим побегом шестерых раненых военнопленных.

«Конечно, они не могли бежать без посторонней помощи. В городе явно действует большевистская организация. Кто-то пишет и расклеивает листовки», — задумался Стоянов.

В дверь постучали, и в кабинет заглянул полицай с белой повязкой на рукаве.

— Привел, господин начальник, — доложил он.

— Давай его сюда.

Полицай скрылся за дверью и через мгновение втолкнул в кабинет невысокого худого мужчину в грязной, изодранной гимнастерке. Свалявшиеся защитного цвета галифе неплотно облегали худые икры, старые, стоптанные ботинки, перехлестнутые бечевкой, едва держались на ногах.

Стоянов прошел к письменному столу, опустился в кресло, вытянул деревянную ногу.

Несколько минут он изучающе рассматривал обросшее щетиной истомленное лицо военнопленного, потом спросил:

— Фамилия Смирнов?

— Так точно, Смирнов.

— Откуда родом?

— Из Смоленска я.

Стоянов улыбнулся:

— Так вот что, Смирнов, давай по-хорошему. Ты мне расскажешь, кто помог раненым убежать, а я выпущу тебя на свободу. Поедешь домой, устроишься на работу. Война для тебя уже кончилась. Небось, дома семья ждет?

— Конешно, ждет. У меня жена и детишков двое...

— Вот и договорились. Согласен?

— Чего ж не соглашаться, когда бы я знал... Я ить и не видел, как оне убегли...

— Как же так? Ты с ними в одной палате лежал?

— Что верно, то верно. В одной лежали... А только я спал, когда они уходили. Ночью это было...

— И чего дурачком прикидывается? Знает же, сука, — выругался стоявший у двери полицай.

Стоянов недружелюбно кольнул его взглядом и, сдерживая подступавшую ярость, спокойно продолжал задавать вопросы.

Арестованный молчал, потом, не выдержав, стукнул себя кулаком в грудь, выпалил скороговоркой:

— Да правду же я говорю, ей-богу, правду. Пошто вы мне не верите?

— Нет. Пока ты еще врешь. Но скоро заговоришь по-другому, — стиснув зубы, прошипел Стоянов. — А ну, выдай ему по первое число, — скомандовал он полицаю.

Арестованный не успел повернуться. Резкий удар в ухо сбил его с ног. Растянувшись на полу, он почувствовал, как полицай приподнял его и с силой ударил головой о стену. В глазах поплыли фиолетовые круги, неистовый звон заполнил уши. Через минуту Смирнов одурело сидел на полу, схватившись руками за голову, из-под волос на лоб выползла струйка крови.

— Ну, теперь вспомнил? — зло усмехнулся Стоянов.

Но, встретившись с ненавидящим, полным решимости взглядом пленного, начальник полиции выдвинул ящик стола, вытащил пистолет и положил его перед собой.

— Будешь говорить?

Смирнов молча мотнул головой.

— Поднимись, простудишься.

Арестованный оперся о стену, встал и, пошатываясь, шагнул к столу. Струйка крови залила глаз, по щеке скатилась к подбородку.

— Если не скажешь, прощайся с жизнью. Не видать тебе ни жены, ни деток.

Стоянов взял пистолет и, будто играючи, взвешивал его на ладони. «Зря только хвастался», — думал он.

Еще вчера начальник политического отдела Петров и следователь полиции Ковалев доложили, что единственный раненый военнопленный, оставшийся в палате, где лежали шесть беглецов, ничего не знает о них. Обругав и того и другого, Стоянов кричал, что они не умеют работать, слишком либеральничают с арестованными, и поклялся сам развязать язык этому Смирнову. И что же теперь? Начальник полиции представил себе ироническую улыбку Петрова, сочувственный взгляд следователя, и снова неудержимая ярость овладела им.

— Ну, последний раз спрашиваю. Будешь говорить? Даю минуту на размышление, — он поднял пистолет на уровень глаз, прицелился в грудь арестованного, начал считать: — Раз, два, три, четыре...

Ни один мускул не дрогнул у пленного на лице. Крупные капли крови падали с подбородка на гимнастерку. Эти капли сбивали Стоянова со счета, заставляли медленнее называть цифры.

— Двадцать шесть... двадцать семь...

Пленный молчал, еще ниже опустив голову.

— Пятьдесят восемь... пятьдесят девять... шестьдесят!

Стоянов нажал курок. Прогремел оглушительный выстрел.

Под истошный крик полицая, который схватился за плечо, пленный рухнул на пол.

Отбросив пистолет, Стоянов, прихрамывая, кинулся к полицаю.

— Как же это? Прости, дружок, прости, дорогой. Не думал, что в тебя угодить может, — причитал он, помогая полицаю снять рубашку. — Гляди-ка, прямо в плечо угораздило. Давай в машину. Сам в госпиталь отвезу, только не обижайся.

В распахнувшуюся дверь вбежали несколько испуганных полицейских. Они вопросительно поглядывали, то на своего начальника, то на раненого товарища.

— Унесите эту падаль! — закричал Стоянов, кивнув на распростертого на полу пленного.

В кабинет с папкой для доклада вошел Петров. Глянув на убитого, он усмехнулся.

— Снайперский выстрел. Прямо в сердце, да еще навылет.

Два полицая за ноги выволакивали труп из комнаты.

* * *

По мнению майора Штайнвакса, в Таганроге, наконец, постепенно восстанавливался порядок. Правда, так пока и не выяснилось, кто из обслуживающего персонала третьей больницы помог осуществить побег советским командирам. Оставались непойманными и авторы многочисленных листовок со сводками Советского Информбюро. Но зато полиция успешно проводила облавы, выявляла уклонившихся от работы жителей города, обеспечивала набор молодежи для отправки в Германию.

Вообще-то подбором желающих поехать на работу в Германию ведала биржа труда. Но так как добровольцев было ничтожно мало, эти функции в основном выполняла полиция. По указанию Стоянова полицейские вылавливали на улицах девушек и парней, под конвоем водили их на регистрацию и, продержав несколько дней в подвалах полиции, загоняли в товарные вагоны, подготовленные к отправке. Всякий раз при отправлении эшелонов с рабочей силой присутствовал ортскомендант майор Штайнвакс. В последнее время у него было хорошее настроение. Объяснялось это тем, что через Таганрог к фронту двигались все новые и новые части. От знакомых офицеров, которые наведывались в комендатуру, он слышал о скором наступлении группы армий «Юг» и потому верил в близкую победу Германии.

* * *

Вечером Стоянов посетил бургомистра. С виноватым и хмурым видом стоял он перед Ходаевским.

— Что случилось?

— Опять листовка. Обращение к населению города. Только что обнаружили на Петровской улице.

Стоянов протянул бургомистру листовку.

— О! У них уже появилась машинка, — нахмурился Ходаевский, разглядывая машинописный текст. — Интересно, что они пишут?

«Дорогие соотечественники, братья и сестры и вся молодежь города Таганрога! — прочел он. — Фашистское зверье не стесняется ни в какой лжи и неслыханном обмане населения временно оккупированных советских районов. Эти бандиты всеми силами стараются обмануть нас, граждан города Таганрога, придумывая стократные регистрации, обещая „золотые горы“ уезжающим в так называемую „великую“ Германию.

Обманывая нас, эти фашистские изверги хотят оторвать нас от семьи, бросить на голодную смерть, всех мужчин сделать солдатами Германии и превратить нас, свободных русских людей, в рабов германского капитала!

Мы призываем вас, граждане, не поддавайтесь на всякие уловки фашистских псов. Не давайте себя обмануть, не соглашайтесь выезжать из родного города, потому что наша родная Красная Армия наводит страх на врагов и теснит их на запад.

Будем помогать Красной Армии всем, чем можем. Все, кому дорога любимая Родина, останутся в Таганроге и помогут Красной Армии изгнать коричневую чуму из любимого города. Прочти и передай товарищу», — прочел Ходаевский.

— Этой листовке уже два месяца, — сказал он, показывая Стоянову верхний уголок бумаги, где над призывом «Смерть немецким оккупантам!» стояла дата «16 апреля 1942 г.».

— Да, но к дому ее прилепили только сегодня.

— Пора бы полиции серьезно заняться этими бандитами. К их поимке надо привлечь население. Я прикажу редактору газеты дать объявление, что бургомистрат заплатит по сто рублей за каждого партизана.

— Давно пора, — пробормотал Стоянов.

— Но и вы, господин Стоянов, должны мобилизовать полицию. Мне стыдно перед ортскомендантом и перед начальником гарнизона генералом Шведлером, что в нашем городе еще орудуют коммунисты.

— Господин бургомистр! Генерала Шведлера уже нет. Час назад он убит осколком советского снаряда возле своего командного пункта. Сто одиннадцатой пехотной дивизией командует теперь полковник Рекнагель.

— Ах, какая жалость! Генерал был так чуток к нуждам нашего города, — искренне расстроился Ходаевский. — Теперь надо устанавливать контакт с полковником.

Стоянов знал цену этим контактам: каждому новому начальнику гарнизона Ходаевский от имени бургомистрата преподносил дорогие подарки, поэтому он ухмыльнулся и предупредил:

— С полковником Рекнагелем советую не торопиться. Кажется, эта дивизия на днях уходит из города на передовую.

* * *

...Как-то вечером Вилли Брандт вернулся домой раньше обычного. Он торопливо собрал свои вещи, поблагодарил хозяйку за радушный прием и попросил Нонну зайти к нему в комнату.

— Я должен оставить вас, но ненадолго, — сообщил он девушке.

«Неужели немцы уходят?» — подумала Нонна и, сдерживая радостное волнение, спросила:

— Почему так поспешно?

— Это небольшой секрет. Но от вас у меня тайн нет. В ближайшее время германская армия перейдет в последнее, решительное наступление. Мы уже получили приказ овладеть Ростовом. А через месяц наши солдаты, солдаты фюрера, освободят от большевиков Кавказ, выйдут к Волге... А я вернусь в Таганрог и увезу вас в Берлин, — поспешно добавил Брандт, увидев, как побледнела Нонна. — Я покажу вам Европу, покажу цивилизованный мир. Вы мне верите?

Пересиливая отвращение, девушка молча кивнула головой. Мысленно она уже бежала к Пазону, чтобы сообщить городскому подпольному штабу о готовящемся наступлении немцев. Собираясь выйти из комнаты, Нонна протянула на прощание Брандту руку и только теперь заметила сверкающую брошку в его руке.

— Это вам, Нонна. Мой маленький подарок.

— Нет, нет! Не нужно. Я все равно не возьму. — Она отдернула руку.

— О! Это невежливо. За подарок надо сказать спасибо. Здесь есть чистое золото... Вы чем-то обеспокоены, Нонна?

— Я... да, — спохватилась девушка и, овладев собой, уже спокойнее проговорила: — Я боюсь, Вилли. Я очень боюсь, что вас могут убить. Ведь вы уезжаете на фронт, а это так ужасно.

Самодовольная улыбка скользнула по лицу Брандта.

— Умереть за фюрера, за великую Германию — это большая честь, Нонна. Но я верю в судьбу. Фатум. Одно маленькое слово. Я верю в него. Нет, я не должен умереть. Я буду жить. Я вернусь к вам, если вы сохраните эту брошку.

Брандт протянул руки, собираясь приколоть брошку к платью. Чтобы этого не случилось, Нонна отступила на шаг и подставила ладонь.

— Гут. Пусть будет так. — Отдав брошку, он поцеловал девушке руку. — Ауфвидерзейн, Нонна. Я очень скоро вернусь.

Из квартиры Трофимовых Брандт выехал поздно ночью. Боясь нарваться на патрули, Нонна решила дождаться утра и уж потом сообщить Пазону о разговоре с немцем. Всю ночь девушка не сомкнула глаз, а когда рассвело, она была уже на ногах. Днем Николай Морозов и Василий Афонов уже знали о предполагаемом наступлении гитлеровских войск.

 

IX

Фронт по-прежнему стоял у Самбека. Частая артиллерийская канонада, каждодневные налеты советских самолетов на скопления немецкой техники говорили о непрекращающихся напряженных боях. Красная Армия рвалась к Таганрогу. Но и гитлеровцы подтягивали свежие силы. Нескончаемым потоком через город к фронту двигались танки, артиллерия, автомобили и мотопехота врага. Видимо, Брандт сказал правду. Требовалось срочно предупредить советское командование. Но как? Для этого и зашел Морозов к Василию Афонову.

За окном небо хмурилось свинцовыми тучами. Распоров грозовую мглу, яркая молния вонзилась острием в землю. Косые струи долгожданного ливня ударили по крыше. Вслед за ними запоздало грохнули громовые раскаты. Будто огромные железные бочки, наполненные камнем, перекатывались в небесах.

— «Буря! Скоро грянет буря! Это смелый буревестник гордо реет между молний над ревущим гневно морем; то кричит пророк победы: „Пусть сильнее грянет буря!“» — продекламировал Николай Морозов. — Прямо про нас написано...

— Что ты мне Горького цитируешь? Ты, буревестник, лучше скажи, что делать будем? Как передадим на ту сторону? Связная твоя до сих пор не вернулась.

— Видимо, не дошла до наших, — с грустью сказал Морозов.

— Конечно. Если бы дошла, давно кого-нибудь прислала бы для связи.

— Надо еще рискнуть. Пошлем сразу двоих. Может, хоть один доберется, — предложил Николай.

— Согласен. Мы обязаны сделать все, чтобы предупредить наше командование о немецком наступлении.

— Кого пошлем?

— Николая Каменского и Василия Пономаренко. Они еще зимой готовились, только ждали твою связную. Костя два пробковых пояса раздобыл. На них и поплывут на тот берег. Море сейчас теплое.

— Решено! — согласился Морозов. — А жаль, черт возьми, что мы с теми военнопленными никаких явок не передали. Глядишь, уже связь бы наладили.

— Кто их знал, что они доберутся. Народ непроверенный. Как им явки дашь? Не забывай, Николай, жизнями рискуем.

— А Каменский и Пономаренко не подведут?

— Думаю, что не подведут.

— Хорошо. Сегодня и посылай. В такую погоду, — кивнул Николай на грозовое небо, — в самый раз на ту сторону.

— И я так думаю. Ты посиди. Я сейчас жену за ними пошлю.

Василий вышел из комнаты. За окном пузырились лужи.

Глядя на них, Николай размышлял о своем предстоящем разговоре с Афоновым. В связи с увеличением численности патриотических групп он хотел предложить Афонову создать боевые дружины.

Таганрогское подполье уже насчитывало в своих рядах более ста пятидесяти человек. На тайных складах хранилось три пулемета, около двух десятков автоматов, много винтовок и пистолетов, имелись мины, патроны и даже ручные гранаты. Но еще не все подпольные группы были вооружены.

Николай мечтал о равномерном распределении боеприпасов по боевым дружинам, о назначении опытных, проверенных командиров, о конкретных задачах каждому на случай подхода советских войск к городу.

Основная и наиболее многочисленная группа действовала на заводе «Гидропресс». Ею руководили Георгий Тарарин и Климентий Сусенко. Василий Афонов тоже работал на «Гидропрессе» слесарем авторемонтного цеха, но для конспирации не являлся членом этой группы. Только делопроизводитель завода Лидия Лихолетова, выполнявшая роль связной, да Георгий Тарарин знали, что Афонов руководит всем таганрогским подпольем.

За последние месяцы по заданию центра создал подпольную группу на котельном заводе Василий Лавров, Федор Перцев — на кожевенном заводе № 1, Юрий Лихонос — на железной дороге, Анатолий Кононов — в пригородном хозяйстве, были созданы группы учителей, медиков. Молодежная группа Петра Турубарова почти полностью обосновалась в сельскохозяйственной школе.

Все эти разрозненные группы подпольщиков поддерживали связь с городским центром через связных. От них получали листовки и боевые задания. Изредка на совещания штаба являлись к Василию руководители групп. Однако четкого, продуманного плана совместных действий все еще не было. Это тревожило Николая Морозова. После долгих раздумий он решил предложить Василию организацию боевых дружин. И сейчас, ожидая его возвращения, готовился к серьезному разговору.

— Жена пошла за ними. Если дома, сейчас придут, — сказал Василий, войдя в комнату и присаживаясь напротив.

Неожиданно вбежал Михаил Данилов. Его осунувшееся лицо сияло от радости:

— Готов приемник! Только сейчас прослушал сводку. Теперь в восемнадцать ноль-ноль передача будет. Приходите, послушаем вместе.

— Значит, и мы с приемником, — улыбнулся Василий.

— Молодец, Данилов! Молодец, Михаил! — Морозов от души потряс его руку. — Теперь регулярно будем Москву слушать...

Данилов кивнул и, глубоко вздохнув, проговорил:

— И у меня будто гора с плеч свалилась...

Вот уже больше двух месяцев он выполнял задание Василия Афонова: собирал самодельный радиоприемник. Издавна Михаил Данилов увлекался радиотехникой. Не один приемник собрал за свою жизнь. До войны это было просто. Заходи в магазин, выбирай лампы, проводники, сопротивления, контуры. А где теперь взять нужные части?

Получив приказ подпольного центра, Данилов целыми днями ходил по городу. Его часто видели на базаре, в различных мастерских, основанных предприимчивыми кустарями, возле немецких складов, где хранились аккумуляторы и электрические батареи.

Постепенно Данилов нашел все нужные части для будущего приемника. Он торопился, потому что знал, как необходим приемник подполью. Кроме того, Василий подгонял его, ругал за медлительность. Подпольщикам был известен крутой нрав Афонова — он требовал незамедлительного выполнения своих приказов. Поэтому долгими ночами просиживал старый мастер, собирая приемник, забывал про усталость, не щадил себя, напрягал глаза, утомленные светом коптилки.

— Я его так запрятал, что ни одна ищейка не унюхает, — он хитро прищурил глаза. — Настроил — и в печку. Только антенну в трубу вывел. А наушник через отдушину протащил. Вот увидите, здорово получилось...

— Вместе пойдем, Василий? — спросил Морозов.

— Нет. Иди один... Ты занимаешься листовками, ты и послушай сегодня. А я тех связных инструктировать буду. Надо им рассказать, что мы сделать успели. Глядишь, и о нас Москва сообщит по радио.

— Хорошо! Я приду, — сказал Морозов Данилову. — Нам с Василием еще поговорить надо.

Данилов понимающе кивнул и вышел из комнаты.

Морозов подробно изложил Афонову план создания боевых дружин. Василий пристально посмотрел на него узкими щелками глаз:

— Все правильно. Только не рано ли?

— По-моему, вопрос этот давно назрел. Красная Армия со дня на день может прорваться к Таганрогу. Чем мы ее поддерживать будем?

— А то, что немцы наступать собираются, ты забыл? — усмехнулся Василий. — Или считаешь, что Брандт обманул Трофимову?

— Нет, наступать они, видимо, будут. Но неизвестно еще, что из этого получится...

За дверью послышались тяжелые шаги. В комнату вошел высокий человек с пышной шевелюрой. Над губой его ленточкой чернели усы.

— Здравствуйте, Сахниашвили, — приветливо сказал Василий, поднимаясь с табуретки.

— Что нового, кацо? — спросил Морозов и тоже пожал ему руку.

— Зачем спрашивать? Раз пришел, сам расскажу.

Сахниашвили расстегнул ворот промокшей от дождя рубашки, причесал влажные вьющиеся волосы и, усевшись на стул, положил ногу на ногу.

— У нас в больнице все утихло, — сказал он. — Никого больше не вызывают. Будто и не было побега. Но дальше так действовать нельзя. Зачем зря рисковать? Меня прикрепили к лагерю военнопленных. В больнице я аптекарь, а в лагере фельдшером буду. Так начальник сказал. Вот мы и придумали новый вариант. Я пленных командиров из лагеря в больницу стану класть. А Сармакешьян и Козубко продержат их в палате недели три-четыре, а потом подпишут заключение о смерти. Этот документ я в лагерь коменданту отнесу, для отчета, а людей на ту сторону. Вот какой план прорабатывать надо.

— А что, ловко придумали, — согласился Морозов.

— Молодцы, действуйте! — Василий хлопнул себя по колену и потом спросил: — Сармакешьян входит в медицинскую комиссию по набору рабочей силы в Германию?

— Зачем один Сармакешьян? Там и Козубко работает...

— Мы договорились, чтобы они наших людей браковали.

— Нет, так не надо делать. Наши не каждый день в комиссии работают. А там есть две девушки, на бирже труда сидят. Хорошие девушки. Они у меня листовки брали. Надо с ними поговорить. У них бланки, они могут освобождение написать. Их твой брат Костя знает. Потом есть еще один рецепт. Руки в негашеную известь обмакнуть. Язвы появятся. Немцы очень боятся экземы. Сразу освобождение дадут. А на руках язвы быстро проходят.

— Спасибо за совет. Попробуем все использовать, — сказал Василий. — Надо помогать тем, кто не хочет в Германию ехать. Так ведь, кацо?

— И этим надо помогать и другим тоже. У нас в больнице военнопленные с голоду пухнут. Чем помочь можем?

Василий задумался.

— Давай Кононова подключим к этому делу. Пусть с подсобного хозяйства продукты подбрасывает, а уж мы найдем дорогу к военнопленным, — предложил Николай.

— Согласен. Пора собирать совещание штаба. Тогда и о дружинах поговорим. Так, что ли, комиссар?

— Когда соберемся?

— Если успеешь оповестить народ, хоть завтра.

— Лучше послезавтра. Вернее будет. — Николай посмотрел на часы. — Время-то смотри как летит. Уже три, а мне еще Турубарова повидать надо и к шести быть у Данилова.

— Иди, иди, раз торопишься. Если я до шести освобожусь, тоже приду послушаю, — пообещал Василий.

* * *

К Михаилу Данилову Морозов пришел за пятнадцать минут до начала передачи последних известий.

— Ну, показывай свою машину, — шутливо попросил он. Данилов подвел его к печке, открыл дверцу и, кивнув на груду щепок, пересыпанных золой, похвастался:

— И анодные батареи там же спрятаны.

— Где ж ты их раздобыл?

— Пришлось обручальное кольцо у жены забрать. Немцы больно охочи до золота. Договорился я с одним немцем на узле связи. Рассказал ему байку, что один румын мне за анодные батареи пуд пшеницы дает. И выменял их на кольцо. Фриц аж облизнулся, так ему кольцо приглянулось. Притащил мне батареи... — Данилов вздрогнул. — Только вот кольцо жалко... Двадцать лет его жена носила.

Морозов ласково похлопал его по плечу.

— Молодец, дядя Миша... Не горюй. Наши вернутся, раздобудем тебе самое лучшее кольцо.

— Эх, поскорее бы наши пришли, — снова вздохнул Данилов. — Бог с ним, с кольцом-то! Давай-ка лучше послушаем, что там на фронте делается, — он достал из отдушины наушники и протянул их Морозову.

За треском и шорохом эфира Николай услышал наконец два длинных и один короткий гудок.

«...Восемнадцать часов по московскому времени», — прозвучал до боли знакомый голос диктора.

Напрягая слух, Николай старался не пропустить ни слова. В сообщении Советского Информбюро говорилось о боях местного значения на Центральном и Ленинградском фронтах, о действиях белорусских партизан, которые уничтожили немецкий обоз с продовольствием, о героизме моряков, обороняющих Севастополь.

Афонов пришел, когда передача последних известий уже подходила к концу.

— За вчерашний день наши летчики сбили в воздушных боях двадцать девять фашистских самолетов, — с радостью повторил Николай последние слова диктора и передал наушники Афонову.

Надев их, тот долго и сосредоточенно случал.

— Чего тянешь? Передача уже закончилась.

— Подожди, Николай, — отмахнулся Василий. — Первый концерт Чайковского для фортепьяно с оркестром...

В течение нескольких минут наушники переходили из рук в руки. С затаенным дыханием ловили люди звуки знакомой мелодии. После бравурных немецких маршей, громыхавших с утра до вечера в городской радиосети, музыка Чайковского лилась словно из далекого сказочного мира.

— Хватит, товарищи. Надо беречь батареи, — сказал Данилов и, просунув руку за дверцу печки, выключил приемник. — В какое время завтра придете слушать?

— Это пусть Морозов решит, — кивнул Афонов на Николая. — Он у нас и агитация и пропаганда. Ты, Михаил, вместе с приемником поступаешь в полное его распоряжение.

— Приду ночью, в половине двенадцатого, — сказал Морозов. — В это время передают самые последние сообщения...

— А на патруль не боитесь нарваться? — спросил Данилов.

— У меня заготовлен ночной пропуск.

— Буду ждать, — сказал Данилов коротко.

Когда Морозов и Афонов вышли от Данилова, солнце склонялось к западу. Было светло и пахло морем. Низко над городом ревели немецкие бомбардировщики. Неуклюже растопырив шасси, они разворачивались над крышами зданий и планировали в сторону аэродрома.

— Смотри! Авиацию подбрасывают. Значит, действительно со дня на день наступать собираются, — тихо, сквозь зубы процедил Василий.

— Неужели наши ничего не знают?

И словно в ответ на это в прозрачной бездонной голубизне появилась белая нить инверсии, протянувшаяся за крохотным силуэтом самолета.

Со всех сторон ударили зенитки. Серые точки разрывов в беспорядке повисли вокруг советского разведчика. За надрывным ревом фашистских бомбардировщиков не было слышно гула его моторов, но белый след продолжал упорно ползти в голубом океане безоблачного неба. Будто снежки на стене, лепились возле самолета разрывы зенитных снарядов, и вдруг на самом острие инверсии показался ядовито-черный дым. Огромный ком пламени, переломив плавную линию полета, заскользил к земле, оставляя в небесной синеве огромный траурный шлейф.

— Сбили, гады! — вырвалось у Василия.

— Этот уже не расскажет о том, что видел, — Николай снял с головы фуражку и, продолжая следить за падающим разведчиком, спросил: — Каменский и Пономаренко идут на ту сторону?

— Сегодня ночью отправляются. Константин им уже передал пояса.

Горящий самолет упал в море. Никто из летчиков так и не воспользовался парашютом. Над городом по-прежнему ревели моторы немецких бомбардировщиков.

* * *

С появлением радиоприемника распространение листовок по городу пошло более успешно. Теперь сестра Василия Таисия Каменская ночами не отходила от пишущей машинки. Когда радио приносило сводки об успешных действиях Красной Армии, Морозов сам составлял листовки и требовал от Таисии подготовить к утру не менее пятидесяти экземпляров. А утром в квартиру Каменских приходили тайные почтальоны — Мария Кущенко, Тина Хлопова, Лидия Лихолетова и Дора Галицкая. Они получали по десятку бюллетеней и распространяли их в городе. Для подпольных групп листовки через связных отправлял сам Василий или Николай.

Так эти бюллетени, названные подпольщиками «Вести с любимой Родины», размножались на пишущей машинке десятками экземпляров, расклеивались по улицам, передавались знакомым, разбрасывались на предприятиях города.

Случалось и Таисии Каменской распространять листовки между своими знакомыми. Однажды к ее больному ребенку пришла врач Нина Козубко. Она осмотрела мальчика и, выписывая лекарства, стала рассказывать о положении на фронтах. Таисия и ее муж переглянулись. Заметив это, доктор Козубко достала из портфеля смятую, замусоленную листовку:

— Можете сами прочесть, если не верите...

Таисия Каменская узнала свой бюллетень «Вести с любимой Родины» и, вернув его доктору, принесла другой, с новыми данными. С этого дня Нина Козубко стала забегать по утрам к Таисии за свежими новостями.

На второй машинке работала жена Федора Перцева. В общей сложности подпольщики Таганрога выпускали порой до ста листовок в неделю. Так проводились в жизнь указания подпольного центра об усилении пропаганды среди местных жителей. И это давало свои плоды.

Как-то во время обеденного перерыва кузнец котельного цеха Максим Плотников вызвал Василия Афонова из авторемонтных мастерских и повел его за полуразрушенную кирпичную стену, туда, где высились груды металлолома. Оглядевшись по сторонам и убедившись, что вокруг никого нет, он сказал:

— Сегодня после работы зайдем ко мне на квартиру. Там нас один человек дожидаться будет.

— Кто такой? — насторожился Василий.

— Мой знакомый, из Михайловки.

— А что он хочет?

— Хочет связаться с городским подпольем. Но я ему ничего еще о нас не говорил. Понимаешь, к ним в село попала наша листовка «Вести с любимой Родины». Она у них кое-кого за живое задела. В городе, мол, советские люди действуют, а мы, мол, что, хуже других. Вот и создали они у себя подпольную группу. Пока у них всего четверо. Но среди этих четырех и начальник полиции Михайловки. Он и нам очень может сгодиться...

— Явная провокация, — перебил Плотникова Василий.

— Погоди, Вася, не горячись. Я ведь тоже себе не враг. Руководителем они моего старого дружка Акименко выбрали. Парень крепкий и свой. Он и приходил ко мне вчера вечером. Попросил по дружбе узнать, с кем из городских связь наладить. Я ему, конечно, ни слова о нашем штабе, а про себя подумал, не грех нам и этих к своему делу приобщить. Вот и хочу, чтоб ты сам с Акименко покалякал. Он сегодня к вечеру обещал наведаться.

— Не нравится мне этот визит, — задумчиво проговорил Василий. — Почему он тебе с первой встречи все рассказал? Даже начальника полиции назвать не побоялся.

— Так я ж тебе объясняю. Мы с этим Акименко дружки. В свое время хлеб-соль пополам делили. Я за него руку на отсечение не пожалею, — горячо стал доказывать Максим.

— А чего ж ты сам ему не доверился? — Василий лукаво прищурил глаз, исподлобья глянул на Плотникова.

— Дисциплина не позволила. Без тебя не решился на такое. Я ему пообещал с народом поговорить, выяснить, может, кто знает подпольщиков. Вот он и явится вечером за ответом.

— Хорошо! — согласился Василий. — Жди вечером и меня в гости. Я еще кое с кем посоветоваться должен.

На том и расстались.

Перед тем как отправиться к Плотникову, Василий встретился с Морозовым и сообщил ему о состоявшемся разговоре. Николай одобрительно отнесся к предложению Плотникова, но посоветовал действовать осторожно. Решено было, не раскрывая городскую подпольную организацию, связаться с подпольщиками села Михайловки и на деле проверить их.

В этот вечер Василий допоздна засиделся у Плотникова. Акименко не вызвал у него подозрений. Это был молодой, коренастый парень лет двадцати пяти, с открытым и добродушным лицом.

Он рассказал Василию об остальных трех членах их малочисленной организации. Оказалось, что Сергей Шубин пошел работать в полицию по единодушной просьбе своих же односельчан и всячески помогает людям в трудные минуты.

— Нам ведь для чего с городскими встретиться нужно? Их, небось, специально оставили. Они с той стороной сообщаются. И нам бы подсказать могли, каким делом заняться. А то мы сами себе и начальники и подчиненные. Шубин вон из полиции ящик с патронами утащил, а куда нам их столько, у нас ведь и ружьев-то нету, — рассказывал Акименко.

— А как же вы с немцами бороться собираетесь? — спросил Василий.

— А мы пока не боремся, мы вредим.

— И что ж, успели навредить?

— У нас в большом амбаре фрицы семенной фонд закладывают, вот мы и надумали бирки на мешках поменять.

— Для чего? — не понял Василий.

— Ну, на яровые — озимые повесить, а на озимые — яровые. Вместо урожая немцы шиш соберут.

— Этого ни в коем случае делать пока нельзя, — мрачно сказал Василий. — До урожая еще год жить, а за это время и наши вернуться могут. Кому же вы навредите?

— Если наши придут, мы обратно все перевесим.

Афонов промолчал, задумался. Он понял, что этих лихих ребят нельзя оставлять на произвол судьбы. Иначе они могут провалиться на пустяковом деле, погибнут без пользы. А если ими руководить, если направлять их действия, немалую помощь окажут они своим односельчанам да и городскому подполью в тяжелые дни фашистской оккупации.

Чтобы окончательно убедиться в надежности этих людей, Василий договорился с Акименко, что пришлет человека за ящиком с патронами.

— А хотите, мы сами их вам доставим. Шубин часто на мотоцикле в Таганрог приезжает, — предложил Акименко, уже прощаясь.

— Что ж, можно и так. Привозите сюда, к Максиму Плотникову. Ты как, Максим, не возражаешь?

— Пусть привозят ко мне, спрячу в хорошем месте.

Когда Акименко ушел, Василий сказал, обращаясь к Максиму:

— Кроме твоего дома, они ни к кому не должны ходить. И, кроме тебя, никто о них знать не должен. Эту группу в Михайловке поручаю лично тебе. Через тебя и связь с ними поддерживать будем. Ясно?

* * *

На очередном совещании штаба предложение Морозова о создании боеспособных дружин было принято единогласно. Решили организовать три боевых отряда. Командование ими поручили Георгию Тарарину, Виктору Гуде и Федору Перцеву. Это были наиболее грамотные и наиболее зрелые в военном отношении люди.

Максим Плотников, как ответственный по сбору оружия, получил указание распределить винтовки, автоматы и боеприпасы и выдать их поровну представителям каждого отряда. Казалось, все устраивалось как нельзя лучше. Подпольщики Таганрога готовились к решительным боям с гитлеровскими захватчиками. Руководители городского центра ожидали возвращения своих посланцев с той стороны.

Морозов еще спал, когда в землянку заглянула мать.

— Николай! К тебе Андрей Афонов пришел.

— Сейчас. — Морозов поднялся с топчана, натянул рубашку, брюки, зашнуровал ботинки и стал выбираться из своего убежища.

Возле дома на крыльце стоял связной штаба Андрей Афонов.

— Идемте быстрее. Василий вызывает, — сказал он, не успев еще отдышаться после быстрого бега.

— Что-нибудь случилось? — насторожился Николай.

— Не знаю. Кажись, кто-то с той стороны пришел, — ответил Андрей, опуская глаза. — Я к нему по делу зашел, а он как шуганет. «Живей, — говорит, — за Морозовым. Чтоб одна нога здесь — другая там». Вот я и примчался.

— Откуда же ты узнал, что с той стороны пришли?

— Так у Василия Николай Каменский сидит, — выпалил Андрей.

— Мама! Я ухожу! — крикнул Николай в раскрытую настежь дверь.

— Постой! Съешь хоть бурак. Опять целый день голодный пробегаешь, — Мария Бенедиктовна выбежала на крыльцо, но сын уже исчез за калиткой.

Морозов торопился. Радостное возбуждение не покидало его. «Наконец-то! Значит, связь с Красной Армией восстановлена. Теперь хоть не будем работать вслепую. Можно рассчитывать на помощь с той стороны».

В комнате Василия Николай увидел сидевшего рядом с хозяином свежевыбритого человека. Волосы его были аккуратно зачесаны назад, из-под пиджака виднелась белая отутюженная рубашка, но лицо выглядело усталым.

— Знакомься, Морозов. Это и есть Николай Каменский, — сказал Василий каким-то неестественно хриплым голосом и мрачно кивнул на продолжавшего сидеть человека.

Пожимая холодную руку Каменского, Морозов никак не мог поймать его взгляда. Карие глаза его бегали по сторонам.

— Что ж, Каменский, может, я чего и не понял, расскажи-ка еще раз, все с самого начала. Пусть твой тезка теперь послушает. Садись, Николай, — предложил Василий, пододвигая Морозову стул.

— Чего же рассказывать? Не верят нам на той стороне, вот и весь сказ.

— Нет, нет! Давай уж по порядку, — в голосе Василия послышались повелительные нотки.

По-прежнему избегая взглядов Морозова, Каменский начал рассказывать:

— Отплыли мы от берега вместе с Пономаренко. Подальше в море подались. Немцы с обрыва прожектором воду щупали. От луча мы под пояса подныривали. Проскользнет свет над головой, мы опять на поверхность. Далеко уже ушли, когда я вынырнул, а Пономаренко нет. Пояс его пробковый возле меня болтается, а самого не видать. Позвал — не откликается. Может, захлебнулся, может, судорогой свело. Страшно стало одному. Я хотел было назад вертаться. Да совестно стало, что задание не выполнил. Поплыл дальше. Вода теплая, что молоко парное, я и плыву, звезды считаю. Так всю ночь и барахтался. Погребу руками, передохну малость и снова гребу. К рассвету до середины залива добрался. Гляжу, до этого и до того берега одинаково рукой подать, только попробуй дотянись. И от холода уже зуб на зуб не попадает. — Каменский облизнул пересохшие губы, посмотрел на Афонова и попросил: — Дай-ка водички попить.

Василий встал, вышел в коридор, вернулся со стаканом воды. Каменский выпил ее торопливо большими глотками и продолжал:

— Днем у самого берега меня матросы с катера заметили. Подплыли, выволокли из воды. Кто такой? Откуда? Я им все рассказал, попросил в штаб к начальству доставить. Они меня перво-наперво покормили, бельишко помогли выжать и подсушить. На берег доставили, только не в штаб я попал, а в особый отдел. Тут-то и начались мои муки. Хоть кол на голове теши. Я им о нашем подполье рассказываю, а они знай одно твердят: шпион, вражеский лазутчик, рассказывай, кем послан, с какими целями.

Три дня допытывались. Я им одно, они мне другое. Отвезли в трибунал. А там быстро. Пятнадцать минут — и приговорили к расстрелу. Два дня в ростовской тюрьме продержали. Ночью перевезли в какой-то товарный вагон на железной дороге. Там еще человек сорок арестованных. На мое счастье, немцы бомбить эшелоны стали. Наш вагон набок свалился. Выбрался я из-под обломков, убежал в ночь. Пошел на северо-запад. Возле Матвеева Кургана через фронт перебрался. Больше недели до Таганрога топал. Только к рассвету домой пришел. Побрился, переоделся — и сюда. Вот он, весь я перед вами. Хотите — верьте, хотите — нет.

После минутного молчания Каменский взял с подоконника стакан и протянул Василию:

— Принеси еще водички. В горле все пересохло.

И опять он звучно пил большими глотками. И Морозов и Афонов пристально смотрели на него, пытаясь понять то, что услышали. Вдруг пустой стакан выскользнул из руки Каменского и, упав на пол, не разбившись, покатился в сторону.

— Ладно, иди домой, отдыхай, — буркнул Василий, поднимая стакан.

Каменский тяжело встал с табуретки. Когда он вышел, Василий спросил:

— Ну, что скажешь?

— Не верю. Тысячу раз пусть рассказывает эту байку, все равно не верю. Давай размышлять здраво. Допустим, его действительно приняли за предателя, но ведь он отрицал это. Неужели только по подозрению его приговорили к расстрелу?

— Ну, а если все же приговорили? Если не разобрались и все-таки решили расстрелять? Что тогда? — Василий не спускал глаз с Морозова.

— Тогда? — переспросил тот. — Зачем тогда отправлять куда-то да еще по железной дороге? Ведь идет война. Расстреляли бы прямо в Ростове.

— Правильно, Николай! Правильно мыслишь. И я о том же подумал. И Пономаренко этот из головы не выходит. Как с пробковым поясом утонуть можно? Мне тут недавно рассказывали, что к нашему берегу советского летчика прибило. Немцы его вытащили. Ни одной раны на теле, а мертвый. Видно, от разрыва сердца погиб или от жажды. Говорят, его на поясе больше месяца в море болтало. От самой Керчи сюда принесло. А Пономаренко почему утонул? Не мог он, по-моему, пояс бросить.

— Да. Это еще одна загадка, — согласился Николай и, немного помолчав, добавил: — Василий, а ты не допускаешь, что их немцы могли поймать? Одного убили, второго завербовали.

— И такой вариант возможен.

Василий встал, озабоченно прошелся по комнате.

— На всякий случай надо принять меры предосторожности, — посоветовал Морозов. — Кого он знает из нашей организации?

— Для явочной квартиры я им давал адрес Пономаренко на Ново-Тюремной, двадцать восемь и дом тестя Каменского по Донскому переулку. А из людей, кроме меня и Кости Афонова, он знает Юрия Каменского, мою сестру Таисию и Максима Плотникова. Больше, пожалуй, никого. Но я просил их передать на ту сторону, что в организации у нас около ста человек народу.

— Может, убрать его, пока не поздно?

Василий вскинул брови, смерил Николая суровым взглядом:

— Ты сейчас сам говорил, что по одному подозрению не могли наши человека к расстрелу приговорить. На каком же основании здесь такое предлагаешь?

— Ты прав, не то я сказал... Просто голова кругом идет. — Морозов смущенно потер рукой лоб. — Он хоть рассказал на той стороне о немецком наступлении?

— Говорит, рассказал, только ему не поверили. — Василий поднес стакан к глазам и через донышко посмотрел на Морозова. — Чужая душа — потемки. Вон через кривое стекло и то лучше видно.

— Нет, Василий, так работать нельзя. Мы должны быть уверены в каждом человеке, обязаны лучше проверять людей. А то на такое важное задание послали человека, а теперь гадаем о каждом его слове...

В самый разгар спора в комнату вошел Михаил Данилов.

— Немцы Севастополь взяли, — взволнованно проговорил он.

Морозов посмотрел на часы. Стрелки показывали одиннадцать.

— Ты что, передачу слушал?

— Какую там передачу! По всему городу фрицы объявления вывесили. Кричат на все лады, что Севастополь пал. Перечисляют, сколько пленных взяли, какие трофеи достались.

— Ладно. Дядя Миша, иди домой и жди меня. Сегодня в двенадцать часов послушаем, что нам Москва скажет...

— Как, Николай, будем поступать? — спросил Василий, когда Данилов ушел.

— Надо срочно проверить Каменского в деле. Дать ему какое-нибудь задание. Ему одному. По тому, как он выполнит его, многое станет ясным. Кроме того, следует установить за ним наблюдение.

На другой день Морозов пришел к Афонову раньше обычного. Опустившись на стул, он оперся локтями на расставленные колени, обхватив голову руками.

— Николай, что случилось? — настороженно спросил Василий.

— Дело дрянь. Сегодня ночью арестовали Михаила Данилова. К счастью, во время обыска приемник не обнаружили...

— Кто арестовал, немцы или русская вспомогательная полиция?

— Жена сказала, что были немцы. Перерыли книги, белье, но ничего не нашли. Как думаешь, это не Каменский?

— Думаю, что он ни при чем. — Василий махнул рукой. — Во-первых, Каменский Данилова в глаза не видел и ничего о нем не знает. Во-вторых, если это он предал, то в первую очередь нас бы с тобой взяли. Тут другое быть может. Когда немцы регистрацию коммунистов объявили, Михаил по глупости чуть не первым зарегистрировался. Может, поэтому его и арестовали.

— Может быть, все может быть. — Морозов встал, выпрямился. — Важно, как он на допросах себя поведет. Я на твоем месте ушел бы на время из этого дома.

— Пожалуй, ты прав. Береженого бог бережет. Только куда идти?

— Перебирайся ко мне в землянку. Сейчас, в жару, там одно удовольствие.

— Согласен. А сейчас надо кого-то послать к Даниловым, приемник перепрятать.

— Раз при обыске не нашли, там уже искать не будут. Теперь это самое надежное место. Если, конечно, Данилов не раскроется.

— Данилов не раскроется, — уверенно сказал Василий. — Я его хорошо знаю.

— Что ж, тебе виднее, — сказал Морозов и, нервничая, прошелся по комнате.

— Василий! Как же нам все-таки быть с Каменским? — через некоторое время спросил он.

— Каменский сегодня утром в Матвеев Курган на жительство переезжает.

— Это еще почему? — удивился Морозов.

— Говорит, нашел там работу. В Таганроге оставаться не хочет. Струсил. Просил не считать его больше членом подпольной организации. Но поклялся, что сохранит в тайне то, о чем знает.

— Час от часу не легче, — Морозов глубоко вздохнул, направился к выходу. Но перед самым его носом дверь распахнулась, и через порог переступил Данилов.

Николай и Василий замерли от неожиданности. Им казалось, что вот-вот вслед за Даниловым появятся немцы. Но тот плотно прихлопнул дверь и, улыбаясь, прошел в комнату.

— Ты откуда взялся? Тебя же арестовали, — первым спросил Морозов.

— Вот ведь какая кутерьма приключилась, — рассмеялся Данилов. — Нашлась сволочь, донесла, что я коммунист с тридцать второго года. По доносу меня взяли. Привезли в полицию. Следователь кричит: «Коммунист? Скрываешься?» Я ему и говорю: «Зачем скрываться? В первый же день зарегистрировался, можете проверить...» Отправил он меня в каталажку, а утром вызвал опять и выгнал домой. Вероятно, проверил, что я не наврал. А я сразу сюда. Прибежал вас успокоить. И с приемником все в порядке...

— Смотри-ка, как новые власти свою гуманность показывают, — усмехнулся Василий. — Впору хоть самому идти регистрироваться.

— Им это выгодно, может, кто-нибудь на это и клюнет, — сказал Морозов. — Но меня туда не заманишь. Знаю я их кухню...

— Не дождется и меня господин Ходаевский, — усмехнулся Василий.

— Постойте-ка, — перебил Данилов. — Мне в камере один говорил, что Ходаевского вчера сняли с должности. Теперь бургомистром какой-то Дитер назначен.

— Чем же им Ходаевский не подошел? — удивился Морозов.

— Говорят, за интриги какие-то его прогнали. Тот, что в камере сидел, в бургомистрате работал. Их там несколько человек вчера арестовали.

— И Ходаевский сидит?

— Нет, Ходаевского пока не тронули.

— Ну и дела! — усмехнулся Василий. — Грызутся звери. — Потом повернулся к Данилову и ласково коснулся его плеча: — Рад я за тебя. Дешево ты отделался, — и, подмигнув Николаю, весело добавил: — Так что поживи в своей землянке один.

* * *

Весь июль на фронте громыхала артиллерия. Иногда снаряды дальнобойных орудий долетали до Таганрога и рвались на его улицах. Советские самолеты появлялись над городом и с большой высоты бомбили колонны гитлеровских войск.

Но гораздо чаще в небе проплывали большие группы фашистских бомбардировщиков. С надрывным воем летели они на восток, туда, откуда доносился гром неутихающего боя. Никогда еще жители Таганрога не видели такого огромного количества немецких самолетов. Казалось, всю свою авиацию Геринг сосредоточил на этом участке фронта.

Стаи «мессершмиттов» беспрерывно висели в воздухе, прикрывая дороги, по которым двигались запыленные танки, бронетранспортеры, самоходные артиллерийские установки и грузовые машины, переполненные ящиками с боеприпасами. Навстречу этой лавине фашистских войск, в клубах едкой пыли немцы угоняли в Германию новые партии юношей и девушек.

Под лучами знойного солнца люди понуро брели по обочинам дорог, озираясь на конвоиров, теряя последнюю надежду на свободу. В Германию отправляли самых здоровых и выносливых, а тех, кто послабее, заставляли на полях Украины убирать для немцев урожай.

Подпольщики Таганрога, как могли, помогали молодым людям избежать угона в неволю. По заданию Василия Константин Афонов привлек для этой работы знакомых девушек, служивших регистраторшами на бирже труда. Десятки чистых бланков выкрадывали они у своего шефа, чтобы оформить освобождение тем, кого посылали к ним подпольщики.

25 июля по городу расклеили объявления. Немецкое командование сообщало, что Ростов взят германскими войсками. Артиллерийская стрельба на востоке затихла, и поток машин с гитлеровскими солдатами наводнил Таганрог.

Словно саранча, нахлынули в город новые немецкие части, двигавшиеся к фронту. Солдаты атаковали огороды и приусадебные участки, забирали овощи, выкапывали молодую, совсем еще мелкую картошку, косили для лошадей несозревший хлеб.

Гитлеровцы вырвались в Сальскую степь, к излучине Дона, на Кубань и продолжали двигаться к Волге и Северному Кавказу. «Неужели это конец, неужели действительно сломлено последнее сопротивление Красной Армии? — думал в эти дни Василий. — Нет, этого быть не может. Ведь на других фронтах немцы не продвинулись ни на шаг. У них уже не хватает сил, чтобы наступать на всех направлениях сразу. Только у нас на юге они собрали мощный кулак, бросили все резервы и добились успеха», — успокаивал он себя.

Ночами он не спал, обдумывая создавшееся положение, намечал планы дальнейших действий подпольных групп и твердо решил перейти к активной борьбе с оккупантами, проводить диверсии, уничтожать вражескую технику. Сейчас это было главным. Только это могло вселить веру в людей, подавленных отступлением Красной Армии.

В эти дни у Максима Плотникова случилось большое несчастье. Немецкий солдат автоматной очередью убил его маленького сынишку. Жена Плотникова заболела от горя, а Максим на другой день после похорон пришел к Василию. Не говоря ни слова, он подошел к столу, выложил немецкий автомат, потом вытащил из карманов целый набор фашистских документов и, бережно раскладывая их на столе, сказал:

— Это только начало. Долго еще они моего сына поминать будут.

Василий увидел удостоверение немецкого офицера, служебную книжку полицая, ночные пропуска, несколько фотографий.

— Одного вот этими руками задушил, — Максим показал свои тяжелые рабочие ладони. — А другого — ломиком по черепу... И будто камень снял с сердца...

— А ты подумал, что за этих двух немцы два десятка заложников расстреляют?

— Так что же, прикажешь на руках носить гадов, от пули оберегать? Тогда им не только до Волги — до Урала дойти недолго. Нет уж, уволь. Не за тем я клятву давал, чтобы ниже травы согнуться. — Максим побагровел и угрюмо смотрел на Василия. Несчастье сильно изменило его — теперь это был угрюмый, думающий только о мести человек.

За стенкой послышались звонкий детский плач и успокаивающий женский голос. В комнату вбежала кудрявая восьмилетняя девочка.

— Дядя Вася! А чего ваш Женька дерется? — Она подбежала к Василию и, горько рыдая, уткнулась ему в колени.

— Женя! Иди-ка сюда! — крикнул Василий, поглаживая пушистые волосы девочки.

В дверях показался мальчик лет одиннадцати. Коротким приплюснутым носом, узким разрезом глаз он очень походил на отца. Мальчик сердито смотрел на всех.

— Ты почему Изабеллу обидел?

— А пусть она фашистом не обзывается.

Девочка выпрямилась и, продолжая всхлипывать, затараторила скороговоркой, указывая на мальчика тонкой рукою:

— Он первый, он первый у меня куклу отнял. Я поэтому его так обозвала. А он меня кулаком ударил...

— И правильно обозвала, — строго произнес Василий. — Только фашисты маленьких детей обижают. А я-то думал, ты пионер...

От обиды у мальчика дрогнула нижняя губа, казалось, он вот-вот расплачется.

— Брось, Василь, парня терзать, — глухо проговорил Максим Плотников. — Он же нечаянно и больше так никогда не будет.

— Когда мой папа приедет, я ему все-все про Женьку расскажу, — пообещала девочка и выбежала из комнаты.

— И ты уходи, — сердито сказал Василий сыну, — а если еще хоть раз ее пальцем тронешь — голову оторву.

— Эх ты, воспитатель, — вздохнул Максим, когда мальчик ушел.

— Понимаешь, девчонку жаль. Родители ее врачи. Дружили мы с ними в Матвееве Кургане. Вот и оставили они на меня свою дочку. А сами на фронт подались. А Женька, чертенок, ревнует, что ли, нет-нет да и норовит поддеть.

— Жена-то твоя хорошо к ней относится?

— Души в ней не чает.

— А домой, в Матвеев Курган, не собирается?

— Да она съездила уже раз. А у нее паспорт отобрали. По третьему списку в полиции значится, как жена коммуниста и совпартработника. Вот и вернулась сюда в Таганрог. Сейчас без паспорта живет, а там видно будет.

— Не тесновато вам в этом доме?

— Ничего, умещаемся. Сестра с двумя детьми в одной комнате. Мы вчетвером в другой. Хорошо, еще вторая сестра с семьей выехала отсюда.

Но Максим, казалось, уже не слушал. Собирая со стола немецкие документы и оружие, он думал о чем-то своем. Потом резко повернулся к Василию и, моргая влажными глазами, сказал:

— Послушай! Пусто у меня теперь в доме. Жена второй день белугой ревет. Отдай мне девочку. Пусть поживет у нас. И ей не худо будет, и нам полегче несчастье перенести...

Василий задумался. Ему было жаль этого большого, сильного человека, потерявшего единственного сына, и вместе с тем не хотелось расставаться с девочкой, которую успел полюбить, как родную дочь. Но чувство товарищества взяло верх. Он понял, что маленькая девчушка хоть немного поможет Плотниковым пережить тяжкое, непоправимое горе.

— Хорошо! Согласен! — сказал Василий. — Только захочет ли она? Ребенок ведь еще. Сперва к нам привыкала, а теперь к другим... Поговори с ней сам, — он подошел к двери и позвал Изабеллу.

— А мы с Женькой в дочки-матери играем, — объявила девочка, входя в комнату.

Не зная, с чего начать, Максим молча смотрел на ребенка. Потом сунул руку в карман, достал небольшой кулечек и, развязав его, протянул Изабелле несколько кусочков сахару.

— На, возьми. С Женькой поделитесь.

Девочка вопросительно взглянула на Василия и, лишь когда тот кивнул, подставила под руку Плотникова распростертые ладошки.

— А теперь иди. Иди играй с Женей, — сказал Максим, погладив детскую головенку.

Оставшись вдвоем с Василием, он отвернулся, глубоко вздохнул:

— Нет, Василий... Глупость я тебе предложил. Не подумал сразу. А ты согласился. Разве можно дите травмировать? — Он сокрушенно покачал головой, видимо, вспомнив сына, потом как-то разом весь подобрался, глянул на Василия: — Ты мне палки в колеса не ставь. Немцев буду крушить.

— А разве я тебе запрещаю? Надобно лишь с умом действовать. Ну, убьешь двух-трех и сам по глупости голову сложишь. А нам серьезными делами заняться следует. Немец-то вон к Волге двинулся. Хоть десяток убей — ему это что слону дробина. Он танками силен да пушками. Вот и подумай, как мстить. Уж если отдавать свою голову, так задорого. На комбайновом заводе фашисты танки ремонтируют, разузнай, как туда проникнуть. Людей подберем. То-то заполыхает в память о сыне.

— Может, на железной дороге сперва попробуем? — снова оживился Максим. — Говорят, эшелоны с техникой густо на восток прут.

Василий многозначительно улыбнулся:

— На железной дороге пока другие действуют. А насчет завода подумай, придешь — посоветуемся.

— Попробую сделать, — Максим с благодарностью пожал Василию руку.

* * *

...Уже больше месяца на железной дороге действовала группа Юрия Лихоноса. Из-за плохого зрения в армию его не взяли, и Юрий поступил учиться в энергомеханический техникум. Перед самой войной он закончил его, но работать почти не пришлось. Юрий не хотел служить оккупантам. Несколько месяцев он скрывался дома от облав, боясь быть отправленным в Германию.

Однажды подруга его сестры Валентина Гец познакомила Юрия с Константином Афоновым, который после нескольких встреч привел его к Василию. Они быстро нашли общий язык.

— Мы вас проверили, товарищ Лихонос, и решили принять в подпольную организацию, — сказал Василий. — Вы живете возле вокзала, поступайте работать на железную дорогу. Там и будете руководителем подпольной группы, только ее организуете сами. Присматривайтесь к людям, подбирайте надежных товарищей.

— Я согласен. Выполню все, что мне прикажут.

— Вот и хорошо.

В присутствии Константина и Василия Афоновых Лихонос подписал клятву. А через несколько дней он уже работал сцепщиком в железнодорожном депо.

Поначалу в его группу вступили машинист Владимир Рубан, слесарь Андрей Корсаков, машинист Илья Лунев. Для связи со штабом Василий Афонов назначил Ивана Ковалева, которого пристроили кладовщиком в топливный склад при железной дороге.

Со временем группа Лихоноса разрослась до двадцати четырех человек. Работы хватало на всех. По заданию центра выводили из строя подвижной состав, в паровозные буксы засыпали песок, обливали кислотой медные трущиеся детали, затягивали ремонт немецких локомотивов.

Подпольный штаб Таганрога поставил перед железнодорожной группой особую задачу: любыми способами срывать немецкие перевозки, препятствовать движению эшелонов к фронту, создавать пробки на перегонах.

К этому времени Юрий Лихонос работал уже помощником машиниста у Ильи Лунева. Вместе водили они поезда на отрезке Таганрог — Батайск. Дорога была одноколейная, и длительная остановка состава в пути рождала заторы на железнодорожных станциях. Старый, опытный машинист Лунев предложил подпольщикам выпаривать воду из паровозных котлов. Несмотря на опасность взрыва, советские патриоты мастерски справлялись с этой задачей.

Локомотивы быстро выходили из строя и часами простаивали на перегонах, закупоривая железнодорожную магистраль.

Связной железнодорожной группы снабжал Лихоноса листовками «Вести с любимой Родины». Однажды он принес их целую пачку и, забравшись на паровоз в будку машиниста, стал читать Юрию очередную сводку Советского Информбюро. Неожиданно в дверях показался немецкий офицер. Немец увидел листовки, достал пистолет и, тыча им в грудь Лихоноса, стал что-то кричать. Он протянул уже руку, собираясь отобрать листовки, когда Иван Ковалев схватил тяжелый колосник и с силой опустил его на голову фашиста. Даже не вскрикнув, офицер повалился навзничь.

Парни переглянулись. Только теперь осознали они грозившую им опасность. Каждую минуту могли появиться немцы, сопровождающие поездные бригады. Не теряя времени, Юрий Лихонос подобрал пистолет, извлек из карманов убитого документы, сорвал с мундира железный крест и потянул труп к топке. Иван Ковалев мигом понял товарища. Распахнув дверцу, он заглянул в топку и ринулся помогать Юрию. Вдвоем подхватили они безжизненное тело фашиста и, бросив его на раскаленные угли, принялись шуровать лопатами.

«А что, если немцы хватятся, если догадаются, куда исчез офицер?» — думал каждый из них. Капли пота застилали глаза, но они продолжали кидать и кидать в топку уголь. На паровоз поднялся машинист Илья Лунев с путевым листом, а вслед за ним на лестнице показался немецкий фельдфебель.

— Шнель, шнель, — потребовал он.

На путях, ожидая паровоза, стоял эшелон с ранеными гитлеровцами.

Уже в дороге Лунев несколько раз недовольно морщился и ворчал на помощника за то, что тот нагнал столько пару. Лихонос отмалчивался. Лишь на остановке, когда немец ушел на станцию, Юрий рассказал Луневу о случившемся.

— Надо прочистить топку, — посоветовал тот.

Вечером, перед заходом в депо, топку прочистили. К великой радости Лихоноса и его друзей, немец сгорел дотла. В угольном шлаке не удалось обнаружить даже пуговиц — все поглотил огонь...

Василий Афонов и другие руководители таганрогского подполья мечтали о настоящей, крупной диверсии на железной дороге.

...На очередном совещании штаба Николай Морозов, Петр Турубаров, Константин Афонов и Максим Плотников вызвались подорвать вражеский эшелон. Предложение было принято, план операции утвердили единогласно. На подготовку ушло несколько дней. Мину и толовые шашки раздобыл Георгий Пазон.

Ясной, безоблачной ночью, когда звезды выстлали Млечный Путь, подпольщикам удалось подложить мину под небольшой железнодорожный мостик через канаву. С замиранием сердца ждали они звука приближающегося поезда. Вдали прогудел паровоз, послышался нарастающий стук колес. Ближе... еще ближе... И вот мост взлетел на воздух под головной платформой мчавшегося состава. Грохот и скрежет металла гулко покатился в степь. Через минуту крики, вопли, стоны немецких солдат и офицеров взбудоражили тишину.

Сотни убитых фашистов, груды покореженной техники остались валяться у полотна дороги.

Возвращаясь в город, подпольщики набрели на линию высоковольтной передачи. И вдруг, словно током, пронзила Максима Плотникова мысль: «Вот он, ключ ко всем заводам». Помня наказ Василия, Максим ломал себе голову, как устроить диверсию на комбайновом заводе, где ремонтировались немецкие танки. Теперь задача была решена.

— Послушай, Николай! — тихо обратился он к Морозову. — А что, если рвануть высокое напряжение, заводы ведь остановятся?

— Молодец, Максим! — поддержал его Константин Афонов. — Одним махом можем заводы прикрыть...

— Правильно. Над этим стоит подумать! — одобрил Морозов.

Следующей ночью несколько массивных опор высоковольтной линии было взорвано. Больше недели простояли без электроэнергии действующие заводы Таганрога. В цехах без дела покоились те самые танки и самоходные артиллерийские установки, которых так не хватало немцам на берегу Волги.

* * *

Николай Морозов готовил воззвание к жителям Таганрога. Уже второй день не выходил он из своей землянки, сочиняя текст будущей листовки. Только здесь, в привычной обстановке, сидя на жестком топчане, мог он спокойно собраться с мыслями, обдумать каждое слово.

Николай уже исписал половину ученической тетради, но не хватало чего-то очень важного, главного. Он грыз кончик карандаша, вычеркивал слова, надписывал сверху другие, потом рвал листы и начинал писать снова. Наконец последний вариант текста пришелся ему по душе. Он перечитывал его во второй раз, когда у входа в землянку послышались чьи-то шаги.

— Проходите сюда. Он, наверно, здесь, — услышал Николай голос брата и спрятал тетрадку под матрац.

Вслед за Виктором в землянку спустился Сергей Вайс. Николай с трудом узнал его. Вместо красивых волос, всегда зачесанных на пробор, голова Вайса была острижена наголо, глубоко посаженные глаза ввалились еще больше, на щеках выпирали скулы.

— Здравствуйте, — робко проговорил Сергей.

Вайс перед войной работал в конструкторской мастерской Дворца пионеров. Частенько встречались они тогда с Николаем. Сергей превосходно умел мастерить модели самолетов и учил этому делу других ребят.

— Сережа! Какими судьбами тебя занесло? Откуда? — спросил Морозов, радостно вставая ему навстречу. — Говорили, что ты в Германии.

Сергей только махнул рукой.

— Ладно, садись, рассказывай.

Николай освободил край топчана для Вайса. Сергей сел, закашлялся надрывно, вытер платком губы, глянул Морозову в глаза.

— Сейчас расскажу. Только вспоминать жутко... Попал я зимой в облаву. Не успел опомниться, как вместе с другими меня в теплушку втиснули. Под ногами колеса выстукивают, тоска души гложет. Народу в вагоне — тьма, а всю дорогу молча проехали.

Привезли нас в Лейпциг. Меня чернорабочим на паровозном заводе поставили. И еще нескольких ребят туда же. Жили мы в лагере, за колючей проволокой. Кормили два раза в день, утром и вечером, и всегда супом из картофельных очистков. Через месяц мы на себя не походили. А работали с четырех утра и до десяти вечера. Только ночью до лагеря добирались. — Сергей опять с присвистом закашлялся. — Мастер у нас там был немец. Тот прямо говорил: «Все равно вам будет капут». Кое-как до весны дотянули и с одним хлопцем бежали из лагеря. Почти неделю шли по лесам и горам. Ночами на огородах картошку выкапывали. А раз утку словили. Некогда было жарить. С голодухи почти сырую с костра сняли да так и съели.

Потом поймали нас, узнали, что мы беглые, и отправили в новый лагерь. Кругом топи, болота, а мы с рассвета и дотемна горячий шлак грузим. От него по телу у всех язвы. Там я чахотку и заработал. Немцы больных домой отправлять начали. Некоторые руку на рельсы клали, чтоб вагонеткой оттяпало, только бы вырваться. Меня, как чахоточного, тоже домой повезли. Вот и приехал к матери. Две недели дома отлеживался. А теперь к вам пришел. Не могу я спокойно жить. Вовек им каторги не забуду...

— А не испугаешься, не побоишься опасности?

— Чего мне бояться? Туберкулез у меня, все одно жить недолго осталось.

«Да... — задумался Николай. — Сколько покалеченных жизней».

Он глубоко вздохнул:

— Хорошо! Познакомлю тебя с настоящими ребятами, вместе будем бороться.

Морозов встал. Поднялся и Вайс.

Было слышно, как на улице по жухлой листве шелестит дождь.

Николай взял Сергея за плечи, заглянул в глаза:

— Ты Юру Пазона знаешь?

— Конечно, вместе учились.

— Помнишь, где он живет?

— Адрес забыл, а так помню.

— Как считаешь, парень он стоящий, довериться можно?

— Во всяком случае, был настоящим парнем...

— Будешь работать с ним, понял? От него получишь первое задание. Встретишься с ним завтра.

Сергей молча кивнул.

* * *

Свой радиоприемник у подпольной организации был, теперь понадобился передатчик. Это дело также поручили Данилову. Снова целыми днями он бродил по городу, заглядывал в различные мастерские, заводил знакомства на немецких складах. А ночами просиживал над чертежами и схемами, паял, прилаживал, снова паял...

Передатчик необходим был к Новому году, срок задания истекал. Однако, несмотря на все старания Данилова, и половина нужных деталей еще не была найдена. Работа не клеилась. Василий нервничал и торопил его.

Однажды Данилов поделился с Морозовым своими огорчениями, рассказал о трудностях, с которыми столкнулся при розыске нужных деталей. Николай обещал помочь. Вскоре молодежные группы Турубарова и Пазона получили задание тоже подыскивать радиолампы, контуры, клеммы и провода различных сечений.

После безуспешных поисков Анатолий Мещерин предложил с оружием в руках напасть на немецкую радиостанцию и добыть детали в бою. Но Пазон и Кузнецов отвергли этот сумасбродный план.

— Лучше не выполнить задания, чем погубить и людей, и дело, — заявил Толе его друг Николай Кузнецов.

— Ты же клятву давал! — закричал ему Мещерин. — А там ясно сказано: буду смел и бесстрашен в выполнении даваемых заданий.

— Смел и бесстрашен, это правильно, — спокойно вмешался Пазон. — Только при этом с умом надо действовать. Что толку, если нас постреляют, а потом начнут доискиваться, кто и зачем. Так все подполье провалить можно. К тому же без решения центра такую операцию мы проводить не имеем права.

Пазона поддержали и остальные. Они, как всегда, собрались на квартире Нонны Трофимовой. Кроме Пазона, Мещерина, Кузнецова и Нонны, здесь были Анатолий Назаренко, Виталий Мирохин, Рая Капля и Сергей Вайс.

К этому времени по рекомендации Морозова Вайс уже был принят в подпольную организацию. Он прекрасно владел немецким языком, и Василий Афонов поручил ему знакомиться с немцами и выяснять номера частей, в которых те служат.

Вайс начал работать в группе Пазона, но постепенно связывался и с другими подпольными группами.

Смелость и страстность характера, лютая ненависть к фашистам, упорство помогли ему быстро завоевать авторитет среди товарищей. Подпольный центр отметил его незаурядные организаторские способности. Вскоре он стал одним из руководителей городского подполья.

Под руководством Вайса было проведено несколько сложных «идеологических операций». По его настоянию подпольщики связались с русскими «добровольцами», служившими в гитлеровской армии.

Несколько «добровольцев» после бесед с подпольщиками, стремясь искупить свою вину перед Родиной, дезертировали из немецкой армии, предварительно достав для подпольщиков оружие и необходимые для передатчика радиолампы. Шаг этот был рискован, но принес свои плоды.

Любым способом старался Сергей нанести удар ненавистным врагам, обмануть их, перехитрить. В дерзких выдумках и хитроумных планах он был неистощим.

Вскоре по заданию Вайса фельдшер Александр Первеев начал создавать подпольную группу среди медицинских работников первой городской больницы.

* * *

Как-то вечером Николай Морозов привел к Василию невысокого коренастого человека.

— Вот, знакомься! С настоящим партизаном к тебе заглянул! Завтра утром уходит обратно в Азов.

Василий посмотрел на гостя.

— Алексей Козин, — представился тот, пожимая Василию руку. — Привет вам от товарища Сахарова.

— Это какой же Сахаров?

— Василь! Неужели не помнишь? Иван Сахаров в двадцать девятом да в тридцатом году был у нас секретарем горкома комсомола. Небось, ты при нем и в комсомол вступал... — сказал Морозов.

— А... Как же, конечно, помню Ивана Трофимовича. А теперь он где?

— У нас в Азове партизанским отрядом командует. Он меня и послал в Таганрог наведаться, а заодно поручил товарища Морозова разыскать. Ему о нем сам Ягупьев рассказывал, секретарь обкома партии, — пояснил Козин.

— Молодец, что нашел Морозова, — обрадовался Василий. — Теперь мы с вами вместе действовать будем. Вы связаны с той стороной?

— Да, у нас связь налажена. Возле вас в Неклиновке еще отряд есть. «Отважный два» называется. Я товарищу Морозову уже рассказывал... Командир отряда просил, если разыщу в Таганроге подполье, непременно о месте встречи договориться. Тогда наши люди к вам приходить будут.

— Сейчас же и договоримся. Вот адрес явки: Перекопский, два. И пароль: «Есть на вашей улице сапожная мастерская? Нужно починить сапоги» И ответ: «На нашей улице нет. Есть на соседней». Запомнил?

— Запомнил. — Козин четко повторил адрес и пароль.

— Ну что ж... мне пора, задерживаться не буду. — Он направился к двери и стал надевать пальто.

— Да, главное дело сделано, — сказал Василий. — Ты передай мой личный привет товарищу Сахарову. Он меня должен помнить... Скажи ему, что теперь с вами мы вдвойне сильнее стали.

— Обязательно передам, товарищ Василий!

— Ну-ка, адрес явочной квартиры еще повтори... — озабоченно попросил Василий.

Козин рассмеялся и снова повторил адрес и пароль.

— Точно. Пусть туда приходят. Чем можно — всегда поможем... А вы нам... Пусть Сахаров о нас на ту сторону сообщит. И этот адрес укажет для связи.

Прощаясь, Козин пообещал вскоре вновь наведаться в Таганрог.

 

X

Смрадный дым, пепел и гарь от полыхавших станиц носились над выжженной степью. Словно жирные гуси, плыли по небу немецкие бомбардировщики. В клубах густой пыли шли по донским большакам колонны фашистских танков, ползли вереницы румынских обозов, вышагивали нестройные ряды пехотных частей — все это двигалось на восток, наполняя необъятную ширь земли ревом, гомоном, грохотом артиллерии.

В первых рядах наступающей немецкой армии прорывала русскую оборону и 111-я пехотная дивизия генерала Рекнагеля. При форсировании Дона дивизия хоть и понесла значительные потери, но прочно закрепилась на занятом плацдарме и обеспечила дальнейшее продвижение к Волге. За это полковник Рекнагель стал генералом.

По стопам дивизии в потрепанном штабном автобусе катился и Вилли Брандт со своей группой тайной полевой полиции. Однако в немецких частях работать ему почти не приходилось. Дезертирство сейчас было не в моде. Приближая «победоносное» завершение войны, солдаты фюрера рвались в бой, тесня разрозненные дивизии Красной Армии. И Брандт возложил на себя карательные функции в отношении местных жителей.

Он вешал и расстреливал коммунистов, назначал старост, инструктировал предателей, допрашивал военнопленных. Он устал. Устал от нестерпимой жары, от въедливой пыли, от беспрестанного движения к отступающему горизонту, от допросов с пристрастием, от стонов и слез, от гула и скрежета войны.

Потому-то так обрадовался Брандт, когда дивизию генерала Рекнагеля вывели в резерв группы армий и расположили на отдых в районе города Калача. Брандт с наслаждением вдыхал степной аромат нескошенных трав, вспоминал размеренную жизнь в Таганроге и русскую девушку по имени Нонна.

Ему казалось, что до окончания войны уже не так далеко, и он не мог понять русских, которые продолжают бессмысленное сопротивление. Однако вскоре с берега Волги стали поступать неутешительные вести. В Сталинграде немецкая армия наткнулась на стойкую оборону.

На одном из совещаний генерал Рекнагель сообщил офицерам, что бои идут за каждую улицу, за каждый дом. Не называя цифр, он рассказал о больших потерях, которые понесла армия Паулюса.

Ночью дивизия была поднята по тревоге и двинулась к фронту. На окраинах Сталинграда с ходу ее бросили в бой.

Брандт не участвовал в штурме. И хотя кое-кто из офицеров поговаривал, что это последняя агония русских перед окончательной капитуляцией, Вилли уже не тешил себя надеждами. В доверительной беседе сам генерал Рекнагель признался ему в невосполнимых потерях, которые понесла дивизия за последние дни боев.

Брандт был фаталистом. Кроме фюрера, он верил в судьбу, верил в приметы. Вспоминая минувшую зиму, он загадал: «Если до первого снега русские не сдадут Сталинграда, война будет долгой». И снег не заставил себя ждать. Не прошло и недели, как замело, забуранило все вокруг. В белый саван укуталась степь. Тем чернее был над Волгой дым горящего города.

Солдаты доставили к Брандту пленного русского лейтенанта. Всю свою злобу выместил Вилли на нем. Он хлестал его по лицу и бил ногами, пока тот еще шевелился. Потом приказал запереть в сарай. Только на другой день Брандт приступил к допросу. И странно, лейтенант рассказал все, что знал.

Николай Мусиков без особого принуждения назвал номер части, аэродром, где базировались советские истребители, фамилии командиров. Вилли даже пожалел, что так жестоко избил его вчера.

— Поедешь в обычный лагерь военнопленных. Будешь выявлять комиссаров и коммунистов. Этим заслужишь право на жизнь, — сказал он на прощание.

Когда Мусикова увели, Брандт сделал особую пометку на его документах и принялся читать донесения своих агентов. В них перечислялись крамольные разговоры солдат великой Германии. Увы, теперь под Сталинградом нашлась для Брандта работа и в немецких частях. Боевой дух германских солдат падал. «Густав Шметке говорил Гансу Вильдену, что если бы не занесенные снегом степи России, то он давно бы сбежал из этого ада», — сообщал один из доносчиков. Другой писал о Карле Керере, который заявил, что больше не верит в силу немецкого оружия и не хочет гнить в русской земле из-за глупости Адольфа Гитлера.

Брандт вызвал своего помощника, приказал немедленно арестовать рядового Карла Керера. С такими тайная полевая полиция не церемонилась: за эти разговоры полагался расстрел. Карла Керера ожидала своя, немецкая пуля.

* * *

Братья Кирсановы преуспевали. Юрий не забыл услуги, которую оказал ему господин Ходаевский в первые дни оккупации. И теперь, когда бывший бургомистр оказался без дела, он взял его компаньоном во вновь открываемую фирму по починке примусов, керосинок и другой домашней утвари. Несколько мастерских, разбросанных по всему городу, давали немалый доход. Брат Дмитрий, продолжавший директорствовать на литейно-механическом заводе, снабжал мастерские железом и оловом.

Фронт все дальше откатывался от Таганрога, и жизнь братьев Кирсановых входила в нормальную колею. Владычество гитлеровцев в городе казалось незыблемым.

Правда, по-прежнему на улицах находили убитых немецких солдат, по-прежнему появлялись на стенах домов листовки «Вести с любимой Родины». Присутствуя на первом спектакле открывшегося драматического театра, братья Кирсановы были свидетелями того, как с балкона в зал посыпались целые стаи этих листовок.

Алексей Кирсанов сунул одну из них себе в карман. Его интересовало, о чем пишут большевики. Вернувшись домой, он прочел листовку. Это был ответ на обращение бургомистра города Таганрога.

«Мы, граждане советских районов, временно оккупированных гитлеровскими захватчиками, глубоко уверены, „дорогой“ господин Дитер, что впереди нас ждет не светлое будущее, а рабство, смерть от голода и холода.

Мы знаем, зачем пришли сюда гитлеровские грабители. Им нужны наше богатство и множество даровых рабов. Что мы получили от „освободителей“? Принудительный труд, биржи труда, избиение и издевательство над населением, голод и холод, виселицы, расстрелы ни в чем не повинных людей.

Спрашивается, кому нужно такое „освобождение“, кто звал этих грабителей и разорителей в пределы нашей Родины?.. Соловья баснями не кормят, мы уверены, что только тогда для нас наступит настоящее освобождение, когда на нашей земле не останется ни одного гитлеровца и изменника, и этого светлого будущего мы добьемся с помощью нашей славной Красной Армии, отдадим все свои силы и жизнь на помощь ей».

Алексей Кирсанов брезгливо поморщился и, разорвав листовку, бросил ее в горящую печь.

В его голове не укладывалось, как можно рассчитывать на Красную Армию, которая почти разбита. О каком освобождении может идти речь, если немцы вышли на берега Волги?

И все же что-то засосало у него под ложечкой — лучше бы он не читал этого листка. А последние строки и вовсе испугали его. Впервые Алексей Кирсанов подумал о возможном возмездии. Где-то были люди, с ненавистью следившие за всей его деятельностью, люди, которые ничего не простят, если на их улице будет праздник.

* * *

...Немцы застали Софью Николаевну Раневскую в одной из станиц под Армавиром.

В эту станицу ее привел сложный путь.

До войны она жила под Челябинском и работала в средней школе преподавателем немецкого языка.

Когда началась война, под угрозой нашествия немецких орд тысячи советских женщин, детей, стариков, покидая родные места, устремились на восток, Софья Раневская вместе со своей десятилетней дочерью двинулась на запад, навстречу немцам. Объясняла она это беспокойством за судьбу матери, оставшейся в Таганроге.

Однако в Таганрог она сразу не попала. Фронт вплотную подступил к Ростову, и связь с Таганрогом была прервана. Но Раневская не вернулась обратно на Урал. Вместе с дочерью она поселилась в небольшой станице неподалеку от Армавира.

Летом 1942 года фашистская армия хлынула на Кубань. И вновь Раневская имела возможность уехать в тыл вместе с тысячами других советских людей, но не уехала. Трудно сказать, о чем думала Раневская, поджидая немцев, на какую жизнь рассчитывала.

Во всяком случае, как только немцы оккупировали Ростовскую область, а затем и Краснодарский край, она сейчас же устроилась работать переводчицей. Присутствовала на допросах, которые гитлеровцы учиняли советским людям, призывала их к повиновению, одобряла гитлеровские порядки. Прошло совсем немного времени, и Раневская стала работать в фашистской тайной полиции.

К осени при помощи новых друзей она переехала в Таганрог к матери и брату, который тоже служил в полиции. Для виду ее устроили работать в госпиталь медицинской сестрой. Однако и здесь она продолжала заниматься своим грязным делом: доносила на советских людей в гестапо, сообщала немцам обо всех недовольных.

Раневская была спокойна и жила в свое удовольствие: она считала, что с Советской властью уже покончено навсегда.

* * *

В конце октября «отцы города» вместе с представителями немецких частей пышно отпраздновали в театре годовщину освобождения Таганрога от большевиков.

В торжественной обстановке ортскомендант от имени германского командования вручил награды отличившимся работникам бургомистрата и полиции. Орден «Служащих восточных народов» второго класса получил и редактор газеты «Новое слово» Алексей Кирсанов. В ответ бургомистр города господин Дитер наградил ценными подарками нескольких офицеров германской армии.

В ознаменование этой даты и как символ незыблемости новой власти бургомистрат принял решение о сооружении памятника основателю Таганрога — Петру Первому в самом центре города на Петровской улице. И хоть голод валил людей, хоть не на что было восстанавливать разрушенные дома, по указанию бургомистра рабочие приступили к закладке фундамента.

В декабре долгожданный снег запорошил улицы города. Еще вчера промозглая слякоть хлюпала под ногами, а утром белое покрывало окутало степь, улеглось на крышах домов и на тротуарах. Только серое свинцовое море по-прежнему хмуро катило свои волны, поглощая мириады снежинок.

По дороге в редакцию Алексей Кирсанов забежал в здание бургомистрата. В кармане у него лежали гранки новой статьи Дитера, которую автор должен был завизировать. В кабинете бургомистра находился начальник городской полиции. Кирсанов хотел дождаться, пока тот выйдет, но услышал приветливый голос Дитера:

— Милости прошу. Хорошо, что зашли. Садитесь, — и протянул Алексею Кирсанову измятый клочок бумаги: — Вот полюбуйтесь, чем порадовал нас господин Стоянов.

Увидев на листовке тот же убористый текст, какой он читал дома, Алексей хотел сказать, что уже знаком с этим обращением, но сдержался. Он поднес листовку к глазам и прочел заголовок: «Вечернее сообщение 6 декабря». Это была другая листовка. Сводка Советского Информбюро заставила Кирсанова углубиться в текст.

«В течение дня наши части продолжали упорные наступательные бои на Сталинградском и Центральном фронтах. С 29 ноября по 5 декабря сбито в воздушных боях 192 самолета, в том числе 108 трехмоторных транспортных.

Северо-западнее Сталинграда наши части отбивали контратаки противника и продвигались вперед. Враг потерял 1400 убитых гитлеровцев, 38 танков, много минометов и другой техники.

Юго-западнее Сталинграда враг крупными силами атаковал наши позиции. Все атаки были отбиты, и части Красной Армии продвигались вперед.

На Центральном фронте в районе Великие Луки освобождено несколько населенных пунктов...»

Алексей Кирсанов услышал раздраженный голос бургомистра:

— Я требую положить этому конец! Неужели городская полиция не в состоянии выловить ничтожную кучку большевистских агитаторов? Извольте всерьез заняться делом, господин Стоянов.

Дитер повернулся к Кирсанову:

— Что вы на это скажете? Алексей пожал плечами:

— Это же маньяки. И главное — ни слова правды.

— К великому сожалению, вы ошибаетесь. Под Сталинградом немцы действительно терпят временные неудачи. Русская матушка зима им еще не по плечу. Будем надеяться, что грядущим летом все станет на свои места... Только вы не тяните, — Дитер снова повернулся к Стоянову: — Я хочу поморозить этих бандитов, — он кивнул на листовку, — еще в зимнюю стужу.

— Примем надлежащие меры, господин бургомистр. Позвольте идти? — начальник полиции почтительно склонил голову, показывая ровный пробор.

— Можете идти, — буркнул Дитер.

Выйдя от бургомистра, Стоянов встретил в приемной Николая Кондакова. Стоянов знал, что Кондаков разорвал свой комсомольский билет. Теперь этот высокий холеный паренек работал секретарем бургомистрата и одновременно был тайным агентом оперкоманды СД-6. О второй его службе начальник полиции точно не знал, но догадывался, потому что несколько раз видел его с немцами, имевшими непосредственное отношение к этому карательному органу.

— Как жизнь складывается? — спросил Стоянов, дружелюбно протягивая Кондакову руку.

— Ничего. Пока не жалуюсь, — улыбнулся Кондаков, сверкнув двумя золотыми коронками в ряду черных загнивающих зубов.

— Заходи сегодня ко мне в полицию, дело есть.

— Обратно-то выпустите? — пошутил Кондаков.

— Не беспокойся. Есть о чем поговорить.

— Хорошо! Загляну после работы.

— Буду ждать. — Стоянов лукаво подмигнул и направился к выходу, припадая на деревянную ногу.

Вечером Кондаков явился к Стоянову. Начальник полиции усадил его в кресло и без лишних слов спросил напрямик:

— Заработать хочешь?

— А кто ж откажется?

— В агентуру ко мне пойдешь?

— Хорошо заплатите — чего ж не пойти.

— Городская полиция платит неплохо. — Стоянов хотел сказать, что не хуже, чем немцы в оперкоманде, но решил повременить и, лишь скривив губы в многозначительной улыбке, достал из ящика стола несколько помятых листовок «Вести с любимой Родины». — Это видел?

— Приходилось встречать на улице.

— Как думаешь, чья работа?

— Надо приглядеться. Платить-то сдельно будете иль на оклад возьмете? — Кондаков опять блеснул золотыми коронками. В свои двадцать лет он был твердо уверен, что главное в жизни — деньги.

— Поначалу покажи способности... Что заработаешь — все твое... — усмехнулся Стоянов и вкрадчиво понизил голос: — Тебе штурмбаннфюрер Биберштейн сколько кладет за душу?

Кондаков перестал улыбаться, испытующе уставился на Стоянова. «Знает или на пушку берет? Наверно, знает... Видно, сам Биберштейн сказал. — Он вспомнил, как повстречал Стоянова вместе с шефом оперкоманды СД-6, и окончательно поверил в то, что полиции все известно. — Наверно, поэтому и предлагает работать. Пронюхал, хромой черт, где собака зарыта».

И, уже не стесняясь, ответил:

— У штурмбаннфюрера не жирно, много не разживешься. За каждого незарегистрированного коммуниста — четвертак, за «кильку»-червонец. Так что на комсомольцах не заработаешь...

— А ты не мельтешись, — оборвал Стоянов. — Ты мозгами раскинь. Может, листовки-то эти «кильки» твои и выстукивают. Найдешь — за каждого по две сотни в карман положишь. Понял?

— Понял, попробую.

— И никому ни слова! Чтоб к Биберштейну в СД-6 эти бандиты только через мои руки попали. Иначе... Иначе одной его десяткой сыт будешь. Разумеешь?

— Куда уж яснее. Однако зря сомневаетесь. Или я сам себе враг? Пока еще червонец от двух сотен отличить могу...

— Тогда ступай и времени зря не трать, — начальственным тоном предупредил Стоянов.

С этого дня Кондаков с утра до вечера мотался по городу: приглядывался, прислушивался к разговорам, выслеживал, выжидал. Но его «охота» пока не приносила трофеев.

 

XI

Жизнь в оккупированном Таганроге с каждым днем становилась все более тяжелой. Истомленные подневольным трудом, запуганные фашистским террором, жители города жадно ловили слухи о положении на фронтах. На очередном совещании подпольного штаба выступил Николай Морозов:

— Товарищи! Как ни старается германская пропаганда раскрасить разными красками «новый порядок» в Европе, изобразить в розовом цвете освобождение трудящихся временно оккупированных районов Советского Союза, ей это не удается, — сказал он. — Горькая действительность налицо! Маска сорвана! Гитлер и его свита выявили свой дьявольский облик.

Они разорили наши семьи, отняли у матерей и отцов их детей, которых отправили в кабалу в Германию. Всю зиму они вывозили невинных людей на Петрушину балку, жестоко мучили и убивали. Все это вам хорошо известно. Нет нужды подробно останавливаться на отдельных фактах. Важно то, что теперь уже все наши люди, оставшиеся на оккупированной территории, на собственном опыте знают, что несет с собой «новый порядок». Ненависть к поработителям растет с каждым днем. Солдаты и офицеры германской армии грабят население. Наш мирный труд германские палачи заменили рабским, бесплатным трудом. Голодные рабочие трудятся по тринадцать-четырнадцать часов в сутки. За малейший брак — расстрел на глазах всех жителей. Вчера на заводе Андреева расстреляли пять человек.

Население буквально голодает. Пятьдесят граммов хлеба — несчастная подачка германских «освободителей», — не спасают людей от голода. Наша единственная надежда — это скорейший приход Красной Армии. Всеми силами мы должны помогать советским воинам быстрее освободить нашу землю. Для этого у нас есть все условия. Немцы потерпели крупное поражение на берегах Волги. Трехсоттысячная армия фельдмаршала Паулюса попала в окружение. Освобождая советскую землю, наши войска движутся на Ростов. Еще один небольшой натиск, и они подойдут к Таганрогу. Таким образом, не за горами тот день, когда мы вступим в решительную схватку с ненавистным врагом...

После того как Морозов кончил, Василий Афонов зачитал последнюю сводку Советского Информбюро. Подпольщики слушали внимательно, стараясь не пропустить ни единого слова.

Когда чтение было закончено, заговорили все сразу.

Максим Плотников, Петр Турубаров, Сергей Вайс и Владимир Шаролапов — руководитель вновь созданной подпольной группы учителей — предлагали начать еще более активную, решительную борьбу с оккупантами.

Пазон и Константин Афонов требовали от руководителей подпольного центра разрешения жечь немецкие автомашины, нарушать связь, взрывать склады с боеприпасами и горючим, убивать гитлеровцев и предателей Родины.

Такого же мнения придерживался и Николай Морозов.

Но Василий Афонов не согласился с ними. Он считал эти действия преждевременными.

— Друзья! Ведь главная наша цель — поднять вооруженное восстание в городе к моменту подхода частей Красной Армии. Для этого закладывали мы тайники с оружием, для этого создавали боевые дружины. На сегодняшний день мы имеем больше десятка пулеметов, около полусотни автоматов, у многих личные пистолеты. Сотни винтовок, гранат, тысячи патронов заготовили мы. Имея такой арсенал оружия, мы можем вступить с немцами в открытую борьбу, не распыляя своих сил на отдельные диверсионные акты. Но для этого нужно дождаться, пока Красная Армия подойдет к городу. Тогда мы ударим по немцам сжатым кулаком одновременно с нашими войсками. Только так нам удастся нанести врагу заметный урон. А сейчас пока еще нужны выдержка и хладнокровие.

Василий говорил, но видел по суровым лицам товарищей, что ему не удастся убедить их. Слишком уж накипело у каждого на душе, слишком давно они ждали возможности перейти к активным действиям.

Даже Николай Морозов, с которым Василий всегда легко и быстро находил общий язык, на этот раз не согласился с ним:

— На первых порах, когда наша организация только создавалась, я тоже считал, что нам надо главным образом заниматься агитационной работой среди населения, — сказал Морозов. — Но теперь организация достаточно окрепла. Выжидать больше нечего. Надо действовать!

В конце концов Василий Афонов принял компромиссное решение.

— Хорошо! Будь по-вашему, — сказал он, когда Максим Плотников и Георгий Тарарин в один голос заявили, что все равно станут расправляться с немцами и предателями. — Я привык подчиняться большинству. Но давайте продолжать действовать организованно. В Бессергеновке, например, гарнизон всего в шесть немцев да около десятка полицаев. Вот и ударим по ним, чтобы ни одного не осталось. А в городе на время притихнем. Начнем, когда Красная Армия вплотную подойдет к нам. К этому моменту и будем готовиться. Народ призовем. Вовлечем новых членов в подпольные группы. Чтобы было кому охранять заводы, когда фрицы драпать начнут, чтобы дома в городе уцелели, чтобы ни один факельщик живым не ушел. Пусть немец почувствует нашу силу.

— Я согласен с Василием. Уж если бить, то бить наотмашь, с расчетом и с толком, — поднялся со скамейки Морозов. — Я поддерживаю такие действия, думаю, и вы все присоединитесь. По гарнизону в Бессергеновке ударить можно. Это не помешает. Только и Таганрог забывать нельзя. Пусть видят немцы, что мы не покорились, пусть с оглядкой ходят по нашему городу... Пора наказать предателей. Вот я и предлагаю наметить, кого будем уничтожать в первую очередь. Нашей пули уже давно заждались и Стоянов, и Дитер, и ортскомендант, и редактор газетенки «Новое слово» Алексей Кирсанов. Пора бы заткнуть ему глотку, пора избавить от нечисти родной город.

— Правильно! Молодец, Морозов! — разом заговорили члены штаба.

— Что ж, приступим к голосованию, — предложил Василий, видя, что Морозова поддержали почти все. — Кто за то, чтобы подпольные группы приступили к уничтожению фашистов и предателей Родины в городе Таганроге?

— Не только фашистов и предателей, — вновь поднялся Морозов, — но и складов, автомашин и военной техники. Словом, кто за то, чтобы развернуть в нашем городе активные боевые действия против оккупантов?

Предложение Морозова было принято единогласно. Петр Турубаров поднял обе руки. После внутренних колебаний поднял руку и Василий Афонов.

— Разрешите? У меня есть конкретное предложение, — попросил слова Константин Афонов.

— Давай, Костя, высказывайся, — подбодрил его Морозов.

— Я считаю, что мы имеем возможность одним разом разделаться со всем городским начальством, а заодно и с немецкими чинами.

Окружающие притихли. Василий и Николай с любопытством поглядывали на Константина.

— Как же ты с ними справишься? — спросил Турубаров.

— А очень просто. Надо незаметно заложить мину в основание памятника Петру Первому. Ведь когда закончат строительство, на открытие памятника вся верхушка придет. И бургомистр, и Стоянов, да и немецкие генералы наверняка пожалуют. В этот момент и ахнуть мину. Все вверх тормашками полетит.

— Вот это голова! Здорово придумал! — первым нарушил тишину Максим Плотников.

— Придумал, да не подумал, — поморщился Николай Морозов. — Этого делать нельзя. И я категорически буду возражать против такого плана. Ведь немцы не новый памятник отливают, а собираются на новый постамент перенести старый памятник из приморского парка.

— Ну и что же? — удивленно спросил Константин Афонов.

— А то, что этот памятник Петру цены не имеет. Ты знаешь, откуда он появился в нашем городе? Знаешь, кто его создал? — Морозов впился взглядом в Константина.

Тот недоуменно пожал плечами.

— А надо бы знать. Наш город законно гордится своим земляком — Антоном Павловичем Чеховым. И этим памятником мы тоже обязаны Чехову. Чтобы увековечить память основателя Таганрога Петра Первого, Антон Павлович специально ездил в Париж к известному скульптору Антокольскому и уговорил его создать монумент. Вот как появился у нас этот замечательный памятник. Какое же право мы имеем его уничтожать?

— Подумаешь, немцы еще и не то уничтожили, — вставил кто-то.

— Но мы же не немцы, не фашисты, а советские патриоты, — отпарировал Николай. — Люди рискуют жизнями, чтобы сохранить для потомства исторические ценности, а ты, Константин, предлагаешь уничтожить этот памятник.

— Так я же не ценности, а предателей хотел... Но раз нельзя, так и не надо. Могу снять свое предложение.

— И зря, Костя. Можно мне высказаться? — попросил Максим Плотников. — Оно конечно, памятник Петру — это целая история нашего города. Но сейчас не только история, сам город гибнет под гитлеровским сапогом. Так что же нам памятники жалеть? Побьем немца — новый построим. А такой случай, когда всю верхушку фашистскую убить можно, упускать нельзя. Я лично поддерживаю предложение Константина.

Плотников грузно опустился на стул. Мнения разделились. При голосовании большинством в два голоса решили памятник Петру не взрывать.

— А теперь несколько слов о бдительности, — сказал Морозов. — На бирже труда арестована одна из наших подпольщиц. Правда, знает она немного. Кроме Кости Афонова, ни с кем не была знакома. Однако этот случай нас должен насторожить. Может, ее взяли случайно, а может, сболтнул кто лишнее про справки об освобождении от угона в Германию.

— Кто такая? — спросил Турубаров.

— Это не важно, — ответил Морозов. — Она вместе с подругой снабжала наших людей справками с печатью биржи труда. Больше она ничем не занималась. Даже листовок не распространяла. Так что для особой тревоги оснований пока нет. Но до нас дошли слухи, что в группе Пазона появились болтуны.

Георгий Пазон насторожился, кровь прилила к лицу.

— Откуда такие сведения? — спросил он.

— Сведения точные, сам проверял. Анатолий Мещерин чуть не каждому встречному показывает свой пистолет, хвастается, что стреляет немцев. Кому нужна такая бравада? К чему может привести подобное мальчишество? Уже больше года мы живем в тяжелейших условиях подполья и пока ни разу не оступились. Тем более непростительна эта беспечность накануне решающей битвы, перед самым приходом Красной Армии. Ведь малейшая неосторожность — и все полетит прахом...

В прокуренной комнате стало тихо. Морозов ловил настороженные взоры товарищей. Многие вопросительно поглядывали на Пазона.

Комкая в руках и без того измятую кепку, Георгий Пазон встал со скамейки.

— О недисциплинированности Мещерина я уже докладывал руководителям подпольного центра. Этот же вопрос обсуждался и на собрании нашей группы... Но тогда нам ничего не было известно о его болтливости...

— А в чем же заключалась недисциплинированность Мещерина? — перебивая Пазона, спросил Шаролапов.

— Что ж, Юра, придется проинформировать всех членов штаба, — предложил Морозов. — Думаю, и для других эта история послужит поучительным примером. Давай, докладывай, как было дело.

Пазон вздохнул, вскинул густые брови и нехотя заговорил:

— Почти вся наша группа ходила в театр на премьеру «Сильвы». Виталий Мирохин принес туда пачку наших листовок, которые он получил от связных. Я взял у него эти листовки, передал их Мещерину и приказал расклеить по городу после спектакля. Билеты у нас были в разных местах. Мещерин и Легеза сидели на балконе. Во время первого акта Мещерин нарушил мой приказ и по собственной инициативе швырнул пачку листовок в зрительный зал... Немцы прервали спектакль. На сцену вышел офицер и объявил, что в зрительном зале находятся партизаны и чтобы все спокойно выходили: будет проверка документов... Я понял, что они на выходе обыскивать будут, а у меня маленький немецкий «вальтер» в кармане. Пришлось выбросить пистолет под кресло. Николай Кузнецов сидел в партере рядом с Нонной Трофимовой. У нее в сумочке несколько чистых бланков для ночных пропусков было. Кольке удалось съесть эти бланки... Многих немцы арестовали в тот вечер в театре... И нас тоже целую ночь в полиции продержали. На другой день часов в одиннадцать стали приезжать представители с места работы каждого арестованного. Хорошо, что все мы работали, только поэтому нас отпустили. А некоторых — на биржу труда и в Германию...

— Словом, только благодаря чистой случайности этот эпизод не закончился трагически для членов группы Пазона, а быть может, и для всего городского подполья.

— Благополучно отделались!

— За такую самодеятельность расстреливать надо!

— Снять бы штаны да выпороть!

— Тише, товарищи! Прошу соблюдать порядок, — властным голосом попросил Морозов. И когда все утихли, продолжал: — Я думаю, что упадок дисциплины — это тоже результат нашей пассивности. Люди жаждут активных действий. Но действовать надо организованно. Без решения городского штаба ни одна группа не должна заниматься отсебятиной. Каждый непродуманный шаг может привести к провалу всю нашу организацию... Поэтому прошу предупредить всех подпольщиков о строжайшем соблюдении дисциплины. За самовольные действия будем сурово наказывать по законам военного времени...

— А что с Мещериным сделали? — спросил Лева Костиков.

— С Мещериным надо разобраться, — сурово проговорил Василий Афонов. — Попрошу Сергея Вайса взять это на себя. А в отношении дальнейших практических действий руководители центра примут решение и через связных сообщат подпольным группам задачи на ближайшее время. Если возражений нет, давайте заканчивать... Расходитесь по-одному.

* * *

В новогоднюю ночь сводная группа боевых дружин под руководством Николая Морозова и Максима Плотникова совершила дерзкий налет на полицию в селе Бессергеновка. На трех санях, в каждые из которых было впряжено по паре лошадей, разместилось около двадцати человек.

К Бессергеновке подкатили около двух часов ночи. На рукавах у всех — повязки полицаев, на шее автоматы. Сергей Вайс в офицерской немецкой форме.

На окраине их встретил ночной патруль.

— Стой! Куда едете? — пробасил осипший голос.

Два полицая, вскинув автоматы, несмело подходили к головным саням, вслед за которыми остановились и остальные.

Вайс спрыгнул с саней и по-немецки начал распекать незадачливых полицаев. Опустив автоматы, те покорно выслушивали его брань. Пазон, Турубаров и Евгений Шаров подошли сзади и, не сговариваясь, разом набросились на полицаев, повалили их навзничь. Еще несколько человек подскочили на помощь.

— Не стрелять! — вполголоса скомандовал Морозов.

Но команда была излишней — оба полицая были убиты ударами ножей.

Так же бесшумно сняли часового возле небольшого кирпичного здания полиции. Изнутри доносился пьяный говор, потом послышалась разухабистая песня.

Оставив лошадей возле соседней хаты, подпольщики окружили здание полиции. Максим Плотников первым шагнул на крыльцо, распахнул дверь и, метнув гранату, выскочил на улицу. Вайс, Турубаров и Пазон швырнули гранаты в окна.

Песня оборвалась на полуслове. Глухие взрывы взбудоражили тишину. Трое полицейских, толкая друг друга, показались в дверях. Автоматные очереди уложили их на крыльце.

Через минуту подпольщики уже бежали к своим саням. Под ногами похрустывал смерзшийся снег.

— Подождите! — остановил всех Морозов, увидев длинный сарай. — Здесь могут быть арестованные. Надо их освободить!

Несколько человек метнулись к сараю, за ними ринулись остальные. Петр Турубаров прикладом сбил висячий замок на больших дверях. Максим Плотников потянул за ручку. Громко заскрипели проржавевшие петли. Ребята осторожно заглянули внутрь сарая. Кто-то чиркнул зажигалкой. Тусклый огонек выхватил из темноты ящики с консервными банками, длинные бутылки с подсолнечным маслом, груды набитых мешков.

— Продовольственный склад, — сказал Морозов. — Гони сюда лошадей, — приказал он Петру Турубарову. — А ты, Плотников, поставь кругом людей с автоматами. На всякий случай!

Опасения оказались напрасными. Четыре немца, охранявшие склад, поддавшись искушению, встречали Новый год вместе с полицаями, и уже были убиты. Перепуганные жители после первых же взрывов попрятались в погребах и боялись выйти на улицу. Подпольщики погрузили в сани три мешка с крупой, несколько ящиков масла и, подпалив склад, укатили в степь.

Зябкий ветер со свистом и воем гнал по земле поземку, леденил лица, рвал полы полушубков. Только к концу ночи добрались подпольщики до подсобного хозяйства кожевенного завода, где не было ни немцев, ни полицаев. Здесь они дождались рассвета. А когда рассвело, по двое, по трое, усталые, но радостные вернулись в Таганрог.

Несколько дней гитлеровцы рыскали по станицам в надежде поймать партизан, разгромивших полицию в Бессергеновке. Поиски ни к чему не привели. А подпольщики Таганрога, окрыленные удачной вылазкой, продолжали действовать все более дерзко.

В ночь на 18 января по заданию штаба боевые дружины Плотникова, Гуды, Турубарова и Пазона вышли охотиться за фашистами на улицы города. Одиночные выстрелы прогремели в разных районах: возле кожевенного завода, у металлургического, на углу Петровской улицы и Итальянского переулка. Утром полиция обнаружила трупы шести немецких солдат и одного офицера. Ортскомендант майор Штайнвакс был взбешен. Начальник русской вспомогательной полиции получил строгое указание усилить патрульную службу в ночное время.

* * *

Фельдшер Александр Первеев был на ночном дежурстве, когда к нему в больницу наведался Сергей Вайс.

— Сереженька! Здравствуйте! Хорошо, что зашли. Я уже сам намеревался встретиться с вами, — обрадованно проговорил Первеев и, крепко сжав руку Сергея чуть выше локтя, повел его через прихожую в темную боковую комнату, служившую местом свидания выздоравливающих больных с родными и близкими.

— А что случилось? — насторожился Вайс.

— Нет, нет, Сереженька! Ничего особенного не произошло. Просто к нам поступил один больной из лагеря военнопленных. Он рассказывает удивительные вещи. На днях к ним доставили советского летчика, который участвовал в боях под Сталинградом. Оказывается, на западном берегу Волги наши окружили целую немецкую армию. Советские войска перемолотили танковую группировку Манштейна и успешно продвигаются на запад. Сейчас я приведу этого человека. Пусть он сам все расскажет.

— Быть может, ему трудно ходить?

— Нет, нет. Он может. Ему только завтра будут делать операцию. Сереженька, я хочу, чтобы вы все это услышали сами.

В тускло освещенной прихожей мелькнула невысокая, чуть сгорбленная фигура Первеева. Оставшись в темной комнате, Сергей Вайс невольно улыбнулся своим мыслям: «Забавный старик. Ведь ему в дни Великой Октябрьской революции было уже двадцать семь лет. Много больше, чем мне сейчас. Ладно уж, пусть так и называет меня Сереженькой. Правда, не очень солидно, но что поделаешь».

Из прихожей донеслись шаркающие шаги. Рядом с Первеевым Сергей разглядел худого изможденного человека.

— Николай! — хрипло представился тот, когда подошел ближе и протянул руку.

— Коленька! Прошу вас, расскажите, пожалуйста, моему другу все, что вы слышали от этого летчика, — попросил Первеев. — Присаживайтесь. Здесь вдоль стены есть скамейка.

— Можно и рассказать. Я сам, когда рассказываю, вроде бы еще раз хорошую весть слушаю... — Николай нащупал скамейку и, опустившись на нее, продолжал: — Так вот, летчика к нам в барак привезли. Грузин он по национальности. Долаберидзе фамилия. Девятого января он с группой штурмовиков наносил удар по Сальскому аэродрому. Там немцы множество транспортных самолетов сосредоточили. Возят оттуда по воздуху продовольствие и боеприпасы под Сталинград, в окруженную группировку. Наши летчики по ним и ударили. Долаберидзе говорит, что их группа больше пятидесяти трехмоторных «юнкерсов» там уничтожила. А в его самолет зенитный снаряд угодил. Пришлось парню садиться на вынужденную возле Маныча. Так он в плен и попал.

А под Сталинградом фрицам здорово всыпали. В окруженной группировке немцы всех лошадей уже съели. Правда, держатся еще, сопротивляются из последних сил. Только теперь напрасно все это. Наши их крепко в тиски зажали. Долаберидзе говорит, что советских войск там видимо-невидимо... Даже танковую армию Манштейна, которая на выручку окруженным была брошена, и ту наши разгромили. Видно, скоро и сюда доберутся.

— Скорей бы уж! — со вздохом проговорил Первеев.

— Это хорошо! Спасибо вам за подробную информацию, — сказал Вайс и тут же спросил: — А каково положение у вас в лагере?

— О каком положении вы говорите? — повышая голос, прохрипел Николай. — Люди мрут, как мухи. Мрут от голода, мрут от холода. Сами посудите. Мороз изрядный, а набросить на себя нечего. Немцы все теплые вещи отобрали. Сами мерзнут. Особенно плохо у нас азиатам...

— Кому, кому? — не понял Сергей.

— Азиатам, говорю. Много у нас таджиков, узбеков, киргизов. Эти к теплому климату привычны, а тут мороз на их голову. Вот и гибнут они. В «мертвом сарае» штабелями, вроде дров, лежат замерзшие нагие трупы. И все в основном азиаты.

— Ну, а бежать из этого лагеря не пытаются? — поинтересовался Вайс.

— Говорят, из госпиталя или из лазарета бегают. А из лагеря не убежишь. Правда, томились там вместе с нами два морячка. Те попробовали. Долго мечтали о побеге, наконец выпал случай. Бежали они не так давно. Работали мы тогда с ними в этом «мертвом сарае». Немцы начали мерзлые трупы за город из лагеря вывозить. На какой-то Петрушиной балке их закапывали. А нас, пленных, заставляли эти трупы из сарая выносить и ровно, рядками на сани складывать...

Сергея поразило, как спокойно, будто о чем-то обычном, рассказывает об этом Николай. А тот продолжал:

— Возил эти трупы один старичок, Захар Титыч, царство ему небесное. На шее у него трое малых внучат оставалось, вот и пошел к немцу работать, чтобы их прокормить. Познакомились мы с ним, разговорились. Видим, человек свой. Начали просить: «Помоги убежать», а он отвечает: «Ничем, ребята, пособить не могу. Разве кто нагишом под эти трупы ляжет, тогда вывезу из лагеря». Наши морячки согласились.

К вечеру дед Захар во второй раз приехал. Морячки быстро в сарай, разделись там. Охраны возле нас в ту пору не было. Вынесли мы их, да на сани. А морозец, надо сказать, градусов пятнадцать. Помните, небось, под Новый год это было. Только мы того мороза от волнения не чувствовали. Навалили на товарищей мертвецов, холстом прикрыли, одежонку ихнюю дед Захар под себя спрятал. Так и выехали они из лагеря. Может, теперь уже до своих добрались...

Сергей задумался: «Надо рассказать об этом Морозову. Надо организовать побеги прямо из лагеря военнопленных».

— Ну, а дальше что? — прервал его мысли фельдшер Первеев.

— А дальше? Дальше... На вечерней проверке немцы двоих недосчитались. Комендант лагеря профилактику нам устроил. Бил толстым резиновым шлангом. Грозил повесить каждого десятого... В тот вечер решили убежать и мы с товарищами. Тянули жребий, кто будет следующий. Жребий выпал одному капитану-пехотинцу и Саше чахоточному, дружку моему. В ту ночь оба глаз не сомкнули, все утра не могли дождаться.

Еще затемно вывели нас на работу. Теперь уж мы сами в сарай напросились. Вскоре подъехал туда и дед Захар. Улыбается старик, доволен, рассказывает, что морячки ушли благополучно. Но в этот раз согласился он только одного взять: отругали его немцы за то, что на двух мертвецов меньше привез. Норма у них была — двенадцать трупов на одни сани, — пояснил Николай. — Саша мой по доброте своей уступил очередь капитану пехотному. Разделся капитан, расцеловался с нами, и тронулись они с дедом Захаром в свой последний путь.

Николай вздохнул, попросил у Сергея закурить. А когда затянулся едким махорочным дымом, продолжал негромко:

— Совсем немного времени прошло. Не успели мы следующие сани загрузить, слышим со стороны ворот выстрелы. А потом узнали, в чем дело. Остановили немцы деда Захара у ворот лагеря и начали штыками трупы колоть. Капитана в спину пырнули. Не выдержал он, застонал. Комендант тут же его и прикончил... А деда Захара вечером на плацу повесили... Нас всех, кто в «мертвом сарае» работал, на неделю в карцер отправили. Там я чуть концы не отдал. Насилу выкарабкался...

Николай замолчал, и Сергей Вайс не стал его больше расспрашивать. Лишь когда Николай поднялся, собираясь уже уходить, Сергей задал ему последний вопрос:

— Скажите, пожалуйста, а есть ли в вашем лагере решительные люди, которые могли бы создать подпольную организацию среди военнопленных?

— Думаю, что такие найдутся. И немало. Только осторожность нужна. Среди пленных ведь тоже сволочей предостаточно. А вы что же, подпольщик? — спросил он с живейшим интересом.

— Нет. Просто прикидываю, как лучше наладить помощь военнопленным. Ведь мы же советские люди. Должны помогать друг другу в это тяжелое время.

— Ну, ну. Попробуйте. Только не тяните со временем. Люди в лагере каждый день с голоду вымирают.

Николай ушел. Распрощался с Первеевым и Сергей Вайс. Всю дорогу размышлял он над тем, как создать подпольную группу в лагере военнопленных.

На другой день Вайс доложил Афонову и Морозову о разговоре с Николаем и о своих планах проникновения в лагерь. Поддержав его предложение, руководители подпольного центра приняли решение об организации массового побега советских военнопленных к моменту подхода Красной Армии к Таганрогу.

* * *

К концу января 1943 года, после долгого перерыва, над Таганрогом вновь появились советские самолеты. Сквозь черные шапки зенитных разрывов они пролетели на большой высоте к аэродрому и сбросили бомбы на стоянки фашистских «юнкерсов». Теперь не только листовки «Вести с любимой Родины», а сама Красная Армия напоминала жителям Таганрога о своем успешном наступлении.

Фронт неотвратимо катился на запад. Ежедневно в немецкие госпитали прибывали все новые и новые партии раненых. По льду Азовского моря в Таганрог хлынули разрозненные казачьи сотни, бежавшие от возмездия с Кубани и Терека. Хорунжие, есаулы, подъесаулы с золочеными орлами в кокардах гарцевали на тощих взмыленных конях по улицам города, подыскивая пристанище. Голодные, оборванные, укутанные женскими платками, в огромных соломенных калошах плелись через Таганрог немецкие и румынские солдаты.

Гитлеровские наместники — директора предприятий, зондерфюреры — покидали свои заводы и спешно грузили награбленные вещи в отходившие на запад эшелоны. Паника обуяла предателей Родины. На заводах фашисты снимали оборудование и отправляли его в Германию, а все, что не поддавалось перевозке, готовили к взрыву.

15 февраля к Василию прибежал Морозов.

— Я только что от Данилова, — в радостном волнении проговорил он. — Вчера наши овладели Ростовом. Василь! Еще несколько дней — и они будут здесь. Немцы бегут без оглядки. Посмотри, что делается в городе...

— Знаю! Нужно срочно писать воззвание к жителям Таганрога. Надо спасать заводы. Иначе немцы все подорвут.

— Следует без промедления поставить задачи боевым дружинам, распределить между ними секторы действий, — предложил Морозов. — Я беру на себя группы Пазона, Лихоноса, Турубарова. А ты — Тарарина, Плотникова, группу Перцева... Пусть они попытаются организовать охрану промышленных предприятий.

В комнату быстро вошли Георгий Сахниашвили, Сергей Вайс и Максим Плотников. Поздоровавшись, Вайс протянул Афонову записку. Василий прочитал, довольно улыбнулся.

— Молодцы ребята! На вот, читай, Николай, — он передал записку Морозову.

На клочке бумаги ровным ученическим почерком было написано: «Под Вереновский мост немцы заложили аммонал. Под резервуар станции Таганрог тоже подложен аммонал. Там дежурят наши люди. Взорвать не дадим. Через море по льду в сторону Семибалки пошел провокатор. Вооружен. Одет в черное пальто с барашковым воротником, кубанка, серые валенки. За ним пошли двое наших. До места не допустим». Морозов вспомнил тетрадь Николая Кузнецова, его школьное сочинение и узнал его руку.

— Эти не подведут, — сказал он Василию, возвращая записку.

— А как нам быть, Василий? Немцы уводят военнопленных из лагерей. Гонят на запад по берегу моря. А тех, кто не в силах идти, расстреливают в бараках, — взволнованно сказал Сахниашвили.

Морозов и Василий переглянулись.

— Разрешите, я приму меры? — обратился к ним Вайс.

— Что ты предлагаешь? — спросил Василий.

— Повидаю Сармакешьяна, Козубко, Александра Первеева. Договорюсь, чтобы они забрали в госпиталь тех военнопленных, с которыми мы уже связаны. Немцы и своих-то раненых вряд ли успеют эвакуировать, а до русских больных у них руки не дойдут.

— Действуй, Сергей, не теряй времени. Большое дело задумал, желаю удачи. — Василий пожал Вайсу руку.

Вайс и Сахниашвили собрались уже уходить, когда Морозов остановил их:

— Передайте врачам, чтобы вечером прислали связного за новыми листовками. Вчера Красная Армия освободила Ростов.

И Вайс, и Сахниашвили, и Плотников, будто по команде, переглянулись.

— Вот это здорово!

— Ай да подарочек!

— Значит, ко Дню Красной Армии и у нас будет праздник! Все заулыбались, радостно жали друг Другу руки.

— Наша задача, чтобы об этом в городе знали все, — сказал Морозов.

 

XII

Обескровленную в последних боях 111-ю пехотную дивизию немцев вновь вывели в тыл для пополнения личным составом и боевой техникой.

Едва Вилли Брандт с группой тайной полевой полиции успел расположиться в станице Буденновской, как русские прорвали фронт и устремились к излучине Дона. Через несколько дней армия Паулюса оказалась в кольце советских войск. Все произошло так неожиданно и быстро, что, узнав об этом, Брандт в первый момент растерялся. Происшедшее не укладывалось в сознании, не поддавалось анализу.

Он снова успокоился лишь тогда, когда танковый клин Манштейна врубился в русскую оборону. Казалось, вот-вот кольцо окружения будет прорвано и 6-я армия с честью выйдет из трудного положения. Так же думал и командир дивизии генерал Рекнагель.

Его пополненные части шли в бой вслед за «бронированным кулаком» Манштейна. Однако немецкий танковый молот при каждом ударе отскакивая от русских, как от наковальни.

Оставляя на снегу обгоревшие остовы танков и самоходок, усеяв вольную степь тысячами трупов, теряя на дорогах сотни покореженных автомашин, разбитые дивизии Манштейна покатились на запад под стремительным натиском Советской Армии. Вместе с ними бежали к Ростову и пехотные полки генерала Рекнагеля.

Ночью русские с ходу ворвались в станицу Буденновскую. Вилли Брандт спасся чудом. В нижнем белье, успев подхватить шинель и мундир, он выбежал из натопленной хаты. К счастью, предусмотрительный шофер, чтоб не замерзнуть, с вечера грел мотор автобуса. В машину уже набилось несколько подчиненных.

— Гони! — в панике закричал Брандт.

Вырывая светом фар из темноты уцелевшие хаты и развалины с торчавшими к небу печными трубами, автобус помчался в ночь. А над землей уже разыгрался грозный фейерверк из красных, синих, зеленых трассирующих пуль. И вместе с леденящим ветром неслось с востока многоголосое, дружное «ура».

...После ночного бегства от русских Вилли Брандт долго не мог прийти в себя. Несколько дней колесил он с остатками своей группы по зимним дорогам, запруженным отступающими немецкими и румынскими частями. С большим трудом удалось ему связаться со своим шефом — полицайкомиссаром Майснером, штаб которого находился в Донецке.

Выслушав сбивчивый доклад капитана Брандта, начальник тайной полевой полиции ГФП-721 приказал ему следовать в Таганрог.

Брандт был растерян, устал и втайне радовался временной передышке от тяжелой фронтовой жизни. Он думал, что расстался со 111-й пехотной дивизией, которая снова вела напряженные оборонительные бои с превосходящими силами русских. Но когда в Таганроге он явился к ортскоменданту, майор Штайнвакс сообщил ему доверительно, что 111-я дивизия на днях прибывает в город и ее командир, генерал Рекнагель, назначен начальником Таганрогского гарнизона.

Это известие Брандт воспринял с нескрываемой радостью. Со своим земляком, генералом Рекнагелем, у него давно установились дружеские отношения. Он не хотел оставаться в его дивизии только потому, что боялся фронта. С некоторых пор Вилли стал понимать, почему солдаты фюрера называют «адом» грохот советской артиллерии и атаки советских танков.

Теперь они вместе с генералом отдохнут в Таганроге, и он приведет в порядок свои истрепанные нервы.

Сообщение ортскоменданта о непрекращающихся диверсиях на заводах, об убийстве немецких офицеров насторожило Брандта, но не испугало.

— В отношении бандитов я буду применять самые суровые наказания. Расстреливать каждого, кто стоит на нашем пути, — сказал он майору.

— Мы это делаем, но пока никаких результатов, — брезгливо поморщился ортскомендант. — Только вчера неизвестные убили одного офицера и несколько наших солдат. А сегодня утром за аэродромом мы расстреляли тридцать заложников.

— И вы думаете, среди них находились убийцы?

— Нет. Но я полагаю, такая мера остановит руку действительных убийц, которых пока не удается обнаружить.

— Плохо работаете, господин майор.

Штайнвакса передернуло. Брандт был младше его по чину. Ему захотелось оборвать этого выскочку капитана, но он сдержался. Выдавил из себя улыбку и спокойно ответил:

— Надеюсь, вам это удастся лучше, чем мне. Можете целиком рассчитывать на помощь русской вспомогательной полиции. Она переходит в ваше полное распоряжение. И, конечно, на мою помощь, если в этом появится необходимость.

— Конечно, конечно. У нас один долг перед фюрером и фатерландом, — примирительно проговорил Брандт.

Выйдя от коменданта, он направился по адресу, где надлежало разместить его группу. К вечеру посыльный майора Штайнвакса доставил ему ключи от предназначенной для него квартиры и проводил до дома. Устроившись в двух просторных, шикарно обставленных комнатах, Брандт решил на другой же день навестить Нонну Трофимову.

Но ни в следующий день, ни в другие дни он не смог этого сделать. Работа по выявлению дезертиров, бежавших с фронта, не оставляла свободного времени. Брандт хотел встретиться с Нонной, когда на фронте наступит решительный перелом. Но в начале февраля трехсоттысячная армия фельдмаршала Паулюса, прекратив сопротивление, сдалась в плен и советские войска подошли к Ростову.

Немцы уже были выбиты из Батайска и Азова.

Вопреки ожиданиям Брандта и в Таганроге начинался ад. С востока уже доносился гул артиллерии, над городом вновь стали появляться советские самолеты. Со стороны порта, с аэродрома то и дело слышались взрывы бомб и частая стрельба зенитных орудий. Каждый день Брандту докладывали о новых трупах немецких солдат, обнаруженных на улицах Таганрога.

Начальник полиции Стоянов поклялся, что в ближайшее время поймает бандитов, действующих в городе. Брандт тоже начал распускать щупальца своей агентуры: приехавшего в Таганрог инспектора ростовской полиции Волобуева он направил в госпиталь военнопленных, откуда, как ему сообщили, исчезают советские офицеры.

В эти дни негласным агентом тайной полевой полиции стала и Софья Раневская. Она сама добилась приема у Брандта и предложила свои услуги. Раневская не понравилась Брандту, но видно было, что эта «дамочка» основательно запуталась и сделает все, чтобы заслужить благосклонность своих хозяев. В конце концов именно такие люди были его опорой в работе. Они ему были необходимы.

Помимо группы Брандта, в работу включились и другие немецкие разведывательные органы. Отступая с Кавказа, Кубани, Дона, в Таганроге, кроме местного гестапо и службы безопасности СД-6, обосновались: разведотделы пехотных дивизий, группа морской разведки и политическая полиция команды внешних сношений. Но основную разработку операций по борьбе с большевистским подпольем в городе генерал Рекнагель поручил вести капитану Брандту. Это было решено на общем совещании руководителей всех немецких разведывательных органов. И Брандт понял, что ему надо сделать все, чтобы оправдать доверие генерала.

Вот почему он так обрадовался, когда к нему явился начальник лагеря военнопленных и рассказал, что по донесению русского военнопленного лейтенанта в городе действует подпольная большевистская организация, которая помогает осуществлять побеги советских командиров. Кто в нее входит и с кем она связана, тайный агент не узнал. Но все равно это была та ниточка, ухватившись за которую можно было попробовать размотать весь клубок.

— Как фамилия этого лейтенанта? — заинтересовался Брандт.

— Мусиков, — сообщил начальник лагеря.

Брандт вспомнил русского пленного, которого жестоко избил на первом допросе. «Кажется, того тоже звали Мусиков. Если это он, его можно использовать. Он тогда отвечал на вопросы довольно охотно». Брандт задумался. В голове его зародился план.

— Хорошо. Пленного привезите ко мне, а потом его необходимо будет выпустить на свободу. Но так, чтобы это не вызывало подозрений... Через несколько дней к вам явится женщина и скажет, что Мусиков ее брат. Отдайте его ей на поруки. Вам ясно?

— Будет исполнено, господин капитан!

Когда обер-лейтенант ушел, Брандт самодовольно улыбнулся, открыл тяжелую дверцу сейфа и, достав бутылку французского коньяка, наполнил рюмку. «За успех начинания», — мысленно произнес он.

* * *

...Кондаков торопливо шел по Петровской улице. Все его существо рвалось вперед, и только сознание, что кто-нибудь может обратить на него внимание, удерживало от желания побежать.

Возле здания городской полиции он на мгновение остановился, огляделся по сторонам и шмыгнул в подъезд. Не переводя духа, взбежал вверх по лестнице, миновал коридор, влетел в кабинет Стоянова.

— Деньги готовьте! — воскликнул он, увидев, что начальник городской полиции стоит у окна и наблюдает за рабочими, которые воздвигают у парка постамент памятника Петру I. — Долго разыскивал, но нашел. Вот она, новая листовочка, в сельскохозяйственной школе раздобыл. Левка Костиков там всех мутит...

Стоянов взял у него листовку, заскользил взглядом по строчкам.

Бюллетень № 8

ВЕСТИ С ЛЮБИМОЙ РОДИНЫ

В последний час

Части Красной Армии, усиленно продвигаясь вперед, заняли города Волчанск. Чугуев, Печенеги, Белый Колодезь, Приморско-Ахтарскую.

В районе Ростова наши части вели ожесточенные бои с противником; сломив сопротивление врага и прорвав линию обороны, наши войска вышли на железнодорожную линию Новочеркасск — Ростов. Имеются трофеи и пленные. В районе Краматорской наши части, сломив упорное сопротивление врага, продвигаются вперед, заняв несколько населенных пунктов.

Прочитав, передай товарищу

— Откуда знаешь, что Левка Костиков? — Стоянов поднял глаза от листовки и уставился на Кондакова.

— Это точно. Он одному моему знакомому уже третью листовку передает. Да еще уговаривал его в какую-то организацию поступать. Стыдил за то, что тот зарегистрировался как комсомолец.

— Так, так. В организацию, говоришь, предлагал? — Стоянов оперся на палку, нервно постучал пальцами по ручке.

Потом, подойдя к столу, он позвонил начальнику политического отдела и приказал ему срочно зайти. Через несколько минут в кабинете появился Петров.

— А ну-ка, расскажи все снова, — приказал Стоянов Кондакову.

Тот повторил.

— Ясно, где зверь притаился? А мы все по заводам рыскаем, — зло сказал Стоянов. — Арестовать этого Костикова немедля, сегодня же ночью, — распорядился он, когда Петров, прочитав листовку, отдал ее обратно.

— Слушаюсь. Может, через него и до всей стаи доберемся?

— Я этого гада сам допрашивать буду. Только смотрите не дайте ему уйти.

— Все будет в полном порядке, господин начальник.

— Ладно, ступай.

Петров скрылся за дверью. Повернувшись к окну, Стоянов мысленно представил себе лицо капитана Брандта, когда тот узнает, что русская вспомогательная полиция напала на след подпольщиков. Стоянову с тех пор, как Брандт стал его непосредственным начальником, очень хотелось добиться расположения капитана. «Теперь-то он останется доволен работой вспомогательной полиции. Тут уже ничего не скажешь». Поглощенный своими мыслями, Стоянов забыл о Кондакове. Но тот сам напомнил ему о себе.

— А деньги-то когда заплатите?

— Погоди ты! Если банду накроем, к ордену тебя представлю.

— Орден это неплохо, а только мне деньги нужней.

— Никуда они не денутся. Позднее получишь — целее будут. Тебе марками или рублями выписывать?

— Мне все одно.

— Ладно, сегодня восемнадцатое, приходи двадцать пятого за получкой. Куда девать их будешь?

— В оборот пущу. Свое дело открывать собираюсь.

— Ишь ты, что задумал! — рассмеялся Стоянов. — Ну да ладно, ступай. И мне пора. Только смотри, Костиков — мой. Штурмбаннфюреру Биберштейну ни звука.

— А деньги-то двадцать пятого отдадите?

Вопрос насторожил Стоянова. «Что, если этот болван, боясь, что ему не заплатят, сообщит о Костикове в зондеркоманду СД-6?»

— Эх ты, Фома неверующий! Пойдем, прикажу сейчас выдать.

Он сам проводил Кондакова к бухгалтеру и распорядился немедленно выплатить двести рублей. И просчитался.

Теперь, когда две сторублевые бумажки похрустывали в кармане, Кондаков прямо из полиции помчался к зданию Чеховской школы, где размещалась зондеркоманда СД-6, с которой он давно уже сотрудничал.

В надежде заработать еще две десятки Кондаков сообщил и о Костикове, и о своем приятеле — зарегистрированном комсомольце, который получает и читает антигерманские листовки. Но шеф зондеркоманды СД-б, гауптштурмфюрер Миллер в отличие от Стоянова не стал торопиться с арестом Костикова. Он позвонил в оперативное отделение зондеркоманды службы безопасности СД-6 и, рассчитывая ухватить нить, ведущую к подпольной организации большевиков, приказал установить слежку за Костиковым и другими учащимися сельскохозяйственной школы.

 

XIII

18 февраля вечером в домике Турубаровых собрались члены молодежной группы. Николай Морозов рассказал о последних сообщениях с фронта:

— Сегодня даже газета «Новое слово» вынуждена заявить что немцы оставили Ростов и Ворошиловград. Правда, пишут, якобы германское командование, беспокоясь о мирных жителях, сдало Ростов без единого выстрела, но это лживая гитлеровская пропаганда. Посмотрите, в этой же газете сообщается, что Красная Армия всюду несет большие потери. Откуда же они могут быть, если фрицы сдают города без единого выстрела? Этот вымысел рассчитан на дураков. А нам понятно, почему бегут завоеватели с нашей земли. Просто их нещадно бьют на фронте...

— Говорите, Николай Григорьевич, что делать, — прервал Морозова Лева Костиков. Узкие карие глаза его, как всегда, загорелись нетерпеливым огоньком.

— У меня заготовлены листовки, которые надо распространить, — Морозов извлек из кармана целую пачку бюллетеней. — Тут все написано. Прочтите внимательно.

— Читайте сами, товарищ Морозов, вслух, — попросил Кузьма Иванович Турубаров, которому подпольщики разрешили присутствовать на совещании.

Николай кивнул.

— Пожалуй, это будет правильней, — сказал он. — Может быть, у кого-нибудь из вас возникнут вопросы.

Взяв одну из листовок, он начал читать:

— «К гражданам города Таганрога. Дорогие товарищи! Героическая Красная Армия громит врага на всех фронтах. Час освобождения от немецких оккупантов приближается.

Каждый трудящийся Таганрога должен оказать содействие Красной Армии.

Товарищи! Организуйте боевые отряды помощи фронту. Вооружайтесь к предстоящей борьбе. Не допускайте взрывов фашистами заводов, все должно быть сохранено.

Героические патриоты города Ставрополя сделали так, что все военные склады остались в руках Красной Армии. Они убивали гитлеровцев, захватили много пленных, оружия и им же били врага. Так делом граждане города Ставрополя оказали помощь нашей родной Красной Армии.

Товарищи, не медлите ни минуты в подготовке к грядущей борьбе. Сигнал борьбы будет подан, и тогда все силы и средства-на борьбу с фашистскими головорезами.

Дорогие товарищи таганрожцы, докажем делом свою преданность нашей великой Родине. За оружие — и в бой с ненавистным врагом!»

Морозов кончил, но еще некоторое время ребята сидели молча. Как-то не верилось, что всего через несколько дней наступит долгожданное освобождение, придет конец ненавистному гитлеровскому режиму.

Николай первым нарушил молчание:

— Вопросов нет?.. Значит, всем понятно, что теперь вся наша работа должна строиться с учетом скорого прихода Красной Армии... Это обращение каждый должен передать другу, товарищу или знакомому. Сигнал к вооруженному восстанию получите через связных штаба. Никаких самовольных действий не предпринимать. Выступим все сразу. В спешном порядке привлекайте в группу новых членов — всех, кто хочет сражаться с фашистами.

— Николай! А оружие можно уже раздать? — спросил Петр Турубаров.

— Раздавайте. Чем на сегодня располагает ваша группа?

Лева Костиков поднялся из-за стола.

— Давай, начальник штаба, докладывай, — весело проговорил Морозов.

— Товарищи! У нас имеются два ручных пулемета, одиннадцать автоматов и девять винтовок. Это в трех тайниках. Кроме этого, на руках у некоторых есть пистолеты. Шесть штук...

— А сколько боеприпасов? — спросил Морозов.

— Около тысячи патронов и двадцать девять гранат...

— Вот и распределяйте, кому что выдать, — сказал Николай.

Он слушал Леву Костикова и думал о том, как тот сильно изменился за последний год. Ведь совсем недавно это был юный паренек, стеснявшийся своей юности и старавшийся скрыть ее. И вот незаметно уже подошла зрелость — зрелость бойца. Вытянутое лицо его утратило мальчишескую пухлость, стало суше, резче, взгляд узких карих глаз — спокойнее, тверже.

Да и все остальные изменились с того памятного дня, когда, собравшись здесь, подписывали клятвы. Рая по-прежнему не отрывает взгляда от Левы и ловит каждое его слово. Но она уже не стесняется своей любви, не вспыхивает и не краснеет, когда кто-нибудь пытается подшутить над ней. Любовь ее выросла и окрепла в трудные дни, это уже взрослая любовь, которой незачем стесняться и незачем скрываться.

И Спиридон Щетинин и Иван Веретеинов тоже изменились. Они еще больше раздались в плечах. И темный пушок над верхней губой стал у них теперь походить на мужские усы.

И только Женя Шаров остался таким же добродушным и ласковым, с девичьей ямочкой на подбородке. Даже голодные месяцы оккупации не смогли согнать румянца с его щек, погасить его веселость.

Николай медленно обводил взглядом всех собравшихся за столом и чувствовал, как тепло становится на сердце.

— Как будем распределять оружие? — негромко спросил Петр Турубаров. Он видел, что Морозов задумался, и не сразу решился прервать его раздумье.

— Надо учесть, кто каким видом оружия лучше владеет, — сказал Морозов.

Пулеметы достались Петру Турубарову и Евгению Шарову. На них охотников было мало. Только Шаров и Турубаров умели ими пользоваться. Но вокруг автоматов разгорелся спор. Каждый считал, что из автоматов можно уничтожить больше фашистов, чем из длинной неудобной винтовки.

Когда страсти улеглись и каждый автомат обрел хозяина, Турубаров сказал:

— Завтра вечером приходите сюда за оружием.

— А зачем тянуть? Выдавайте сегодня. Может, завтра уже придется действовать. И незачем лишний раз всем собираться вместе, — посоветовал Морозов.

— Надо раскрыть тайники. Здесь у меня только один.

— Вот и раздай пока то, что есть.

— Хорошо! Я сейчас выдам автоматы, и вы сразу разойдетесь по домам, спрячете их в надежном месте... Женя, пойдем со мной, поможешь.

На улице было уже темно. Петр попросил Шарова подержать дверь, а сам забрался по ней на крышу дома и скрылся в слуховом окне чердака. Через некоторое время он вернулся с шестью автоматами.

— Остались только ручной пулемет и несколько гранат. Винтовки и второй пулемет в другом месте.

Те, кто получил автоматы, одевшись, бережно прятали оружие под полами шуб и пальто. Радостные, возбужденные направились они к выходу.

— По дороге не напоритесь, — предупредил Петр.

Вскоре разошлись и остальные. Только Морозов не ушел, остался ночевать у Турубаровых. Он уже совсем обвыкся в этой дружной, гостеприимной семье. Частенько далеко за полночь затягивались у него разговоры с Кузьмой Ивановичем.

Вот и сегодня, когда комната опустела, старый рыбак подсел к столу против Морозова, вздохнул и сказал:

— Эх, дети, дети! Неужели дождались, выстояли? Одному богу известно, сколько мы с матерью бессонных ночей провели. Все о вас беспокоились...

Петр не дал ему договорить:

— Ладно, батя. Сейчас не об этом речь. Радоваться надо. Ведь наши близко. Со дня на день все это кончится.

— Да, со дня на день. Только осторожнее надо бы. Под конец вам к немцу никак нельзя попадаться.

— Что ж нам теперь, спрятаться, Кузьма Иванович? Сидеть и ждать, пока нас Красная Армия освободит? — мягко спросил Морозов. Он понимал беспокойство старого рыбака. Но чем его можно было утешить?

— Зачем же так, Николай Григорьевич? Я ведь понятливый, — немного обиженно сказал старший Турубаров. — Только сердцу родительскому не прикажешь... А война еще впереди. Немца-то до Берлина гнать придется. Так что вы уж поберегитесь маленько...

В добрых глазах старого рыбака показались слезы. Он отвернулся, смахнул их платком и, как бы оправдываясь, вымолвил:

— Нервишки совсем расшалились. Видно, с возрастом это. Вы уж извините за-ради Христа... Знал ведь, что наши вернутся, а только нет-нет да и начнешь сомневаться. Уж очень далече немцев пустили. Аж не верилось...

— Ты, отец, разговорами их не мучь. Спать пора. Я давно постелила, — перебила его Мария Константиновна.

— Кто же сейчас заснет? Пушки-то, слышь, как бухают...

И действительно, откуда-то издалека, будто из-под земли, доносился надрывный, протяжный гул.

Несмотря на ворчание Марии Константиновны, спать легли все-таки поздно. Вспоминали довоенную жизнь. То, что казалось таким обыденным, привычным, теперь приобретало особое значение. Скоро, очень скоро вернется она, прежняя счастливая жизнь. Порукой тому был этот дальний грохот артиллерии. И, прислушиваясь к нему, они вспоминали, перебивая друг друга. И то, как проходили первомайские демонстрации, и какой хлеб продавали в булочных. Какие шли кинофильмы. Как вся страна встречала челюскинцев. Какие пели песни. Сколько стоили под осень знаменитые приазовские арбузы...

— Ладно, — наконец сказал Кузьма Иванович, — давайте укладываться. — И, поднявшись, пошел в свою комнату.

— Спокойной ночи, Николай, — сказал Петр и тоже ушел в комнату, где давно уже спали сестры.

Морозов разделся, лег на диване в столовой.

Он еще не успел заснуть, когда послышался резкий стук в дверь.

Кузьма Иванович прошел мимо и, торопливо набросив на плечи пальто, вышел в сени.

— Кто там?

— Открывайте! Полиция!

«Неужели кого-нибудь из ребят схватили с автоматом? — мгновенно мелькнула у Морозова мысль. — Что делать? Бежать в окно?» Но во всех окнах — и в тех, что выходили во двор, и в тех, что были обращены на улицу, — раздавался нетерпеливый стук.

Дом был окружен.

— Открывайте живее, а то стекла выставим!

— Сейчас, сейчас, — Кузьма Иванович откинул щеколду. В столовую ворвались несколько полицаев с белыми повязками на рукавах.

Из дверей спальни и детской выглядывали испуганные, побледневшие лица Марии Константиновны, Валентины, Петра и Раи.

— Собирайтесь, Турубаровы! Живее! Вы арестованы.

— Кто же все-таки арестован? — тихо спросил Кузьма Иванович.

— Вы и ваши дети. Разговаривать будем не здесь, — властно заявил Петров, руководивший ночной операцией.

В спальне послышался плач ребенка. Мария Константиновна кинулась туда и вернулась с маленьким Толиком на руках.

— Хозяйка с мальчиком могут остаться! — распорядился Петров. — Остальные живей, а то выгоню раздетыми.

Николай, успев натянуть брюки и куртку, подошел к Петрову.

— А мне можно остаться? Я здесь в гостях задержался. Знаете ведь — комендантский час. Вот и заночевал...

Морозов сам удивился, как спокойно прозвучал его голос.

— Документы? — коротко бросил Петров.

— Мой паспорт остался дома.

— Пройдете с нами. В полиции разберемся.

В спешке полицаи даже не стали производить обыск. Подталкивая арестованных прикладами в спину, они вывели на улицу Кузьму Ивановича, Петра, Раису, Валентину Турубаровых и Николая Морозова.

Сразу же за воротами в темноте проглядывалась чернеющая толпа людей. Подойдя ближе, подпольщики узнали своих товарищей по борьбе и их родителей, которые стояли в окружении полицейских, державших наперевес немецкие автоматы.

«Все, — подумал Николай. — Кажется, взяли всю группу. Теперь настал час самых трудных испытаний. Выдержат ли?..»

Когда Турубаровых и Морозова втолкнули в общую массу, а вокруг сомкнулось плотное кольцо полицейских, Петров подал команду двигаться. Полицаи приподняли дула своих автоматов.

«Кто-то выдал», — решил Николай. Сомнений не было. Рядом с ним, действительно, шли почти все члены подпольной группы Петра Турубарова. Отсутствовало всего два-три человека.

Со стороны Ростова продолжал доноситься раскатистый гром далекой артиллерийской канонады.

«Может, в эту минуту там, на востоке, наши поднялись в атаку, — подумал он. — А мы идем на верную смерть и даже не сопротивляемся». И, словно угадав его мысли, к нему протиснулся Евгений Шаров.

— Николай! Надо бежать, пока не поздно, — заговорил он шепотом. — Меня взяли дома. Один полицай проговорился, что у Костикова нашли все наши клятвы... Его взяли сразу же, как он вернулся с совещания. Часа два назад...

Рядом с Морозовым шагал Петр Турубаров.

— Да, Николай, — тихо сказал он. — Надо бежать... Только сейчас... Потом поздно будет...

В это время арестованные вышли на перекресток. Из боковой улицы метнулся снежный вихрь, стеганул по лицам.

— Давай! — выдохнул Петр и выхватил из кармана пистолет.

Раздался выстрел. Один из полицаев схватился за грудь и рухнул в сугроб. И в ту же секунду ринулись в разные стороны, в клубы взвихренного ветром снега три одинокие фигуры. Чьи-то крики нарушили тишину. Загремели беспорядочные выстрелы.

Морозов заскочил в первый попавшийся дворик, побежал, проваливаясь в сугробы, к высокому забору. Бежать было тяжело, перехватывало дыхание. И те, кто бежал сзади, также дышали прерывисто. Топота их шагов не было слышно. Слышалось только это хриплое, прерывистое дыхание.

Еще два шага!.. Еще шаг!.. Николай собрал последние силы, подпрыгнул, ухватился за холодные обледенелые доски. Подтянулся, запрокинул на гребень забора ногу... Но другую уже железной хваткой стиснули чьи-то сильные руки. Сразу несколько жестких, беспощадных в своей ярости рук.

Два полицая сорвали Николая с забора и вместе с ним рухнули в снег. Изловчившись, отплевываясь от набившегося в рот снега, Морозов нащупал в кармане пистолет. Но на него уже навалились сверху, схватили за руки. Град ударов посыпался на спину, кованый сапог стукнул по голове. В глазах поплыли лиловые, оранжевые круги, в ушах растекался звон.

Он не чувствовал, как полицаи обшаривали карманы, как вытянули его пистолет, как, заломив руки за спину, связывали их ремнем. Николай очнулся только в тот момент, когда его поставили на ноги и здоровенный верзила с белой повязкой на рукаве вытолкнул его за калитку. Ветер мел по земле снежную крупу, бил в лицо. Николай жадно хватал его широко открытым ртом, постепенно приходя в себя.

Вдруг на соседней улице прогремели одиночные выстрелы. И опять все стихло. «Верно, Петра или Женю Шарова ловят», — подумал Николай.

Впереди, в Исполкомовском переулке, раздавались окрики и ругань. Это подгоняли арестованных. Четверо полицаев молча вели Морозова. Двое поддерживали под руки, чтоб не упал, а двое били в спину прикладами автоматов. Николай не обращал внимания на эти тупые удары. Сквозь дикую боль в рассеченной голове, сквозь звон в ушах он пытался уловить стрельбу артиллерии, что недавно неслась от Самбека. Но то ли умолкли орудия, то ли посвист ветра заглушал все вокруг, то ли ему повредили слух, больше не слышались гулкие раскаты пушечных залпов.

 

XIV

Стоянов до позднего вечера сидел в своем кабинете, ожидая, когда приведут Льва Костикова. Резкий телефонный звонок заставил его вздрогнуть. Сняв трубку, он услышал знакомый голос Петрова:

— Господин начальник! Прошу срочно выслать усиленный наряд полиции. При обыске у Костикова мы обнаружили семнадцать партизанских клятв. Сейчас послал человека в сельскохозяйственную школу и к заведующему адресным столом — выяснить адреса. Хочу по горячим следам накрыть весь выводок...

Стоянов задохнулся от радости:

— Алло, алло! Действуешь правильно. Сейчас соберу людей и отправлю в твое распоряжение. Куда высылать?

— Угол Петровской и Итальянского. Мы скоро туда пойдем, — прохрипела телефонная трубка.

Бросив ее на рычаг, Стоянов выбежал из кабинета и приказал дежурному объявить тревогу. Через пятнадцать минут около двух десятков заспанных полицейских толпились возле здания полиции. После соответствующего распоряжения они построились в колонну по три и мелкой рысцой побежали вдоль безлюдной Петровской улицы.

— Это теперь на всю ночь, — проговорил дежурный полицай, когда Стоянов возвращался в свой кабинет.

Смерив его пренебрежительным взглядом, начальник полиции самодовольно улыбнулся. «Утро вечера мудренее», — подумал он и, решив не беспокоить капитана Брандта, которому собирался звонить, остановился возле дежурного:

— Передашь Петрову, чтоб Костикова в одиночку, отдельно от других посадили.

— Слушаюсь, господин начальник!

— Ты запиши, а то забудешь фамилию.

— Слушаюсь! — Полицай схватил ручку.

— Да! Без меня пусть никому из немецких властей не докладывает. Утром сам разберусь. А пока я домой отдыхать пошел. Если что срочное будет — пришлешь посыльного.

— Слушаюсь!

Вскоре во дворе затарахтел мотоцикл, и, мигая притушенной синей фарой, Стоянов выехал из ворот полиции. «Небось, пьянствовать поехал... А может, и впрямь спать захотел, домой подался», — задумался Анатолий Кашкин. Он сегодня дежурил. Настроение у него было паршивое. Весь день грызла мысль, что примкнул не к тому берегу.

Неожиданное наступление Красной Армии ломало все планы на дальнейшую жизнь.

Нет, раньше Кашкин не был врагом Советской власти. Ему при ней жилось хорошо. Но по скудости ума он поверил немцам, что с Красной Армией уже покончено и новый порядок установлен теперь надолго. Вот и пристроился на работу в полицию и лез из кожи, выслуживался.

Был он крепок в плечах, и хоть мал ростом, силенками бог его не обидел. Бывало, в уличных драках он одним ударом мог сбить человека с ног. Да разве это ценили? Нынче другое дело. Однажды Стоянов пригласил его на допрос, приказал арестованного по зубам стукнуть. С тех пор и пошло. Каждый следователь норовил на подмогу вызвать его. И Кашкин старался.

За окном, разорвав тишину, прокатились отдаленные выстрелы, рассыпалась автоматная очередь. Дежурный насторожился, прислушался. Где-то в проводах подвывал ветер. К зданию полиции подходила толпа людей. «Ишь, сколько набрали», — подумал Кашкин, узнав фонарики полицейских, которыми те освещали себе путь.

Вскоре в комнату дежурного вошел Петров и направился в кабинет Стоянова. За ним два полицая ввели окровавленного человека.

— Господин начальник домой уехали, — доложил Кашкин. — Велели Костикова в отдельную камеру посадить...

— Без тебя знаю, что делать, — ответил Петров и, распахнув дверь кабинета, гаркнул: — Давай его сюда!

Морозов еле держался на ногах. Все тело ныло от побоев. Петров сел за письменный стол, вынул из кармана шинели листовки, отобранные у Морозова, и тихо, с издевкой спросил:

— Паспорт, значит, дома оставил, а это всегда при себе носишь?

Стиснув связанные за спиной руки, Николай молчал.

— Фамилия?

Рассеченная губа арестованного скривилась в усмешке.

— Фамилия, спрашиваю! — закричал Петров.

— Морозов моя фамилия. Николай Морозов.

— Кто руководит вашей бандитской организацией?

Морозов пожал плечами:

— Никакой организации я не знаю.

— Тогда откуда эти листовки? — уже спокойнее заговорил Петров.

— Больше ни на какие вопросы я отвечать не буду. Так что не тратьте времени понапрасну.

— Ничего, ответишь. Все подробно расскажешь. Не таких обламывали... Еще раз по-хорошему спрашиваю, откуда эти листовки?

Николай молчал, с ненавистью поглядывая на Петрова.

— А ну, кликни Кашкина, — попросил тот одного из полицаев.

Через несколько секунд Кашкин появился в дверях:

— Звали, господин начальник?

— Тебя, небось, сон одолевает? А ну-ка разомнись маленько, — Петров кивнул на Морозова.

Кашкин подошел неторопливой походкой, заглянул Николаю в глаза и, подавшись немного назад, резко выбросил вперед руку. От удара в подбородок Николай, будто подкошенный, грохнулся навзничь.

— Ты же так убить можешь, а мне он живой до зарезу нужен, — прошипел сквозь зубы Петров.

Виновато улыбаясь, Кашкин вытянул руки по швам.

— Унесите его в общую камеру. Утром я его потрясу за душу, — ухмыльнулся Петров.

* * *

В подвалах управления городской полиции, там, где раньше были авиамодельные и столярные мастерские Дворца пионеров, располагались теперь камеры арестованных. В стенах узкого коридора, освещенного блеклым светом двух электрических лампочек, зияли ниши, в глубине которых виднелись массивные деревянные двери со смотровыми оконцами — «волчками» и большими висячими замками. Под низкими сводами неподвижно стоял спертый, удушливый воздух.

Сюда-то вместе с родителями загнали молодых подпольщиков, задержанных этой февральской ночью. Полицейские отделили женщин и девушек от остальных и увели их в женскую камеру. Всех же мужчин, за исключением Костикова, втолкнули в одну из ниш и, захлопнув дверь, оставили в непроглядной тьме.

Разглядеть что-нибудь в этом мраке было невозможно. Но чувствовалось, что в камере уже кто-то есть.

Зажженная кем-то спичка вырвала из темноты трехъярусные грубо сколоченные нары, распростертые на полу тела и под самым потолком глядевшее в ночь зарешеченное окно. Храп, посвист, сонное бормотание, приглушенные стоны неслись из каждого уголка переполненной камеры.

— Вон там посвободнее, — сказал старик Шаров, отец Евгения, и, взяв под руку Кузьму Ивановича Турубарова, увлек его за собой.

Натыкаясь на спящих, они с трудом добрались до боковой стены, потеснили тех, кто лежал возле нее, и, притулившись друг к другу, опустились на корточки.

Шаров подтолкнул Турубарова локтем, зашептал на ухо:

— Раз мой Женька на свободе, пусть делают со мной что хотят.

— А думаете, их не поймают?

— Где там! Они хлопцы шустрые. Которые за моим сыном погнались, так и вернулись ни с чем. Я их приметил. И вашего, небось, не догнали.

— У меня за дочек сердце болит, — перебил его Турубаров. — Петр, тот крепкий... А эти совсем девочки... Младшей-то и восемнадцати нет.

— Да-а... Нам, старикам, все одно, вроде прожили уже жизнь. Теперь вроде их очередь пожить наступила. Только вон оно, как оборачивается...

Несколько минут длилось тягостное молчание. Кузьма Иванович обдумывал, чем может кончиться этот арест, когда старик Шаров заговорил опять:

— А энтово, Костикова, зачем от нас увели, не знаете?

— Кто их ведает, кого они еще уводить будут? Посидим, и до нас доберутся.

— Нам что. У нас ничего не взяли, а у Костикова вроде бы оружие нашли и еще клятвы какие-то...

— Не надо! Не надо! Пустите меня! — раздался совсем рядом чей-то пронзительный крик, и опять все стихло.

— Во сне, небось, мается, — сочувственно проговорил Шаров, прислушиваясь к бормотанию спящих.

Еще долго они сидели молча, и вдруг на потолке загорелась лампочка. Тусклый ее свет, разогнавший тьму, на мгновение ослепил глаза. Потом Кузьма Иванович опять увидел нары, до отказа заполненные людьми, цементный пол, где вразброс и в обнимку спали арестованные. Только в углу, возле параши, было немного просторнее. Там, облокотившись о стену, сидели друзья его сына. Нет, на их лицах не было испуга.

В коридоре послышались торопливые, сбившиеся шаги. Чувствовалось — несут что-то тяжелое. Зазвенели ключи, распахнулась дверь, и два полицая, словно мешок, бросили на пол безжизненное тело. Ударившись головой о цемент, человек застонал, повернулся на бок.

— Это же Николай Морозов! — испуганно вскрикнул Иван Веретеинов.

Ребята подхватили Морозова, подтащили к стене.

— Дайте платок кто-нибудь. У него все лицо в крови. Да намочите же вы его, — расслышал Кузьма Иванович негромкие голоса.

Сердце у него похолодело от мысли, что и Петр не смог убежать. Он стиснул руку Шарову, но тут же поднялся и, перешагивая через спящих, подошел к Морозову. В этот момент Николай приоткрыл глаза, увидел товарищей и улыбнулся. И эта улыбка красноречивее слов сказала, что он не сломлен и что еще не все потеряно.

Склонившись над ним, Кузьма Иванович спросил вполголоса:

— Николай Григорьевич! А Петра моего не видели?

Морозов молча повертел головой, опустил веки. Потом, видимо пересиливая боль, приподнялся, прислонился к стене, облизнул разбитую губу.

— Друзья! Помните клятву! — прошептал он. — Никто из нас не должен проронить ни слова. Подожди ты! — Он недовольно отстранился от Миши Чередниченко, который продолжал вытирать кровь на его лице. — Мы не знаем, кто нас выдал... Но тот, кто начнет давать показания, того и будем считать предателем... Ясно?

Ребята утвердительно закивали.

— У меня листовку нашли, — прошептал Спиридон Щетинин. Смуглое горбоносое лицо его с темной черточкой усов над верхней губой выглядело взволнованным. Но на нем не было страха.

«Этот выдержит», — мельком подумал Николай, превозмогая разрывающую голову боль.

— И у меня их много забрали, — с трудом усмехнулся он окровавленными губами. — Говорите, что я давал вам листовки... а где брал, вы не знаете... Вы же на самом деле не знаете, откуда они... — Николай пытливо, сквозь застилавшие глаза радужные пятна, всматривался в каждого и понял по взглядам, что никто из них действительно этого не знал. — И про оружие помалкивайте... А где Костиков? — вспомнил вдруг он.

— Леву посадили отдельно, Николай Григорьевич. Говорят, у него клятвы обнаружили, — зашептал Кузьма Иванович, опускаясь возле Морозова.

«Неужели Костиков выдал?» Эта мысль не укладывалась в сознании. «Проговориться он мог. Но предать?..»

До самого утра арестованные не сомкнули глаз. А когда за окошком чуть забрезжил рассвет, их стали по очереди вызывать из камеры на допрос.

* * *

Стоянов приехал на службу раньше обычного. Поначалу он собирался лично допросить Костикова и только потом доложить капитану Брандту о ночном успехе.

Петров уже был на месте и ожидал прихода начальника. Услышав от него об убитом полицае, о пистолете, отобранном у Морозова, о двух бежавших после ареста, наконец увидев пачку листовок и партизанских клятв, Стоянов окончательно убедился в том, что городская полиция случайно напала на след подпольной комсомольской организации, которая так досаждала немцам и бургомистру.

Он приказал доставить к нему в кабинет арестованного Костикова и, не дожидаясь, пока того приведут, позвонил Брандту и сообщил радостную весть.

Брандт поблагодарил Стоянова за усердие и попросил к вечеру доложить в ГФП-721 результаты допросов. И хотя в голосе капитана Стоянов уловил недовольные нотки, он не придал этому никакого значения.

А между тем об аресте Костикова Брандт узнал еще до доклада Стоянова. Ему успел позвонить разгневанный гауптштурмфюрер Миллер — шеф зондеркоманды службы безопасности СД-6, а вслед за ним и сам начальник зондеркоманды СД-6 штурмбаннфюрер Биберштейн, приехавший в Таганрог из города Шахты. Оба они с возмущением потребовали, чтобы русская вспомогательная полиция не мешала работать немецким разведывательным органам, которые установили слежку за коммунистическими агентами. Арест Костикова сорвал их тщательно разработанный план.

Капитан Брандт пообещал во всем разобраться и наказать Стоянова за самовольные, несогласованные действия. Но, узнав из доклада начальника вспомогательной полиции, что вместе с Костиковым арестована целая подпольная группа, решил повременить с выводами. Ведь вспомогательная полиция подчинялась теперь ему. И если Стоянов на самом деле в одну ночь выловил этих бандитов, то и он, Вилли Брандт, заслуживает всяческого поощрения. Надо только вовремя и умело доложить обо всем начальнику ГФП-721 полицайкомиссару Майснеру и генералу Рекнагелю.

Стоянов уже успел вызвать следователей и дал им указание о немедленном активном допросе арестованных, когда Кашкин втолкнул к нему в кабинет Леву Костикова.

— Так вот ты какой, герой!

Опираясь на палку, Стоянов проковылял через весь кабинет и, разглядывая юношу, подошел к нему вплотную.

— Что ж ты, козявка, один против всей германской армии поднялся? Новый порядок тебе не по душе?.. Гляди-ка, храбрец, а дрожит как заяц, — рассмеялся Стоянов, оборачиваясь к стоявшему возле стола Петрову.

Костикова действительно знобило. Всю ночь он просидел на голом цементном полу в сырой холодной одиночке и продрог так, что до сих пор не мог отогреться. Сказывались и огромное нервное напряжение и сознание вины перед товарищами, чьи клятвы он не сумел надежно упрятать.

«Только бы не проговориться о городском штабе, о совещаниях у Василия, о других...» Но как он ни старался забыть обо всем, что знал, ему это не удавалось. Улыбающиеся лица Василия и Константина Афоновых, Пазона и Вайса, Тарарина и Морозова неотступно стояли перед его глазами. И чтобы не думать о них, он пристально уставился на Стоянова.

— Жид? — спросил тот.

— Нет. Я не еврей.

— А почему Левка?

Костиков устало вздохнул, пожал плечами.

— Комсомолец?

— Да! Член Всесоюзного Ленинского Коммунистического Союза Молодежи.

— Ишь, какой разговорчивый! Где листовки печатали?

— Этого я не скажу.

— Кто дал тебе задание собирать бандитскую организацию?

— Никто не давал задания. Сами решили.

— Патриоты, значит? — насмешливо спросил Стоянов.

— Да, — коротко ответил Костиков.

Стоянов подумал, медленно покачал головой.

— Нет, патриоты на фронте дерутся, — сказал он. — А вы здесь в немецком тылу под мамкиными юбками остались. Думаете, вас за это Советская власть помилует?

Костиков промолчал.

— Ну так вот что, поиграли и хватит. Теперь у вас всех одна дорога. На Петрушину балку. Но ты парень толковый. Нам такие нужны... Расскажешь, чье задание выполнял, кто вас подбил организовать банду и снабжал листовками, останешься цел. Ну как, по рукам?

Костиков посмотрел на руки Стоянова, брезгливо поморщился и отвернулся.

— Жаль мне тебя, — сказал Стоянов. — Дураки вы. Восемнадцать щенков против такой силы поперли. На что надеялись?.. Комсомольцы! Вон Кашкин тоже комсомольцем был, — кивнул он на застывшего у двери дежурного полицая. — Так, что ли, Кашкин?

— Не, господин начальник, меня не приняли, — испуганно признался тот.

— И правильно сделали, — бросил Костиков. Он уже успел успокоиться, взял себя в руки.

— Ну ладно, побеседовали — и хватит, — сказал Стоянов и, подойдя к столу, достал толстую резиновую плетку. — На вопросы отвечать будешь?

— Нет! — твердо проговорил Костиков.

Стоянов приблизился и стал неистово стегать арестованного по голове, по плечам, по лицу. Плетка со свистом рассекала воздух. Прикрыв голову руками, Костиков продолжал стоять.

— Скажешь! Скажешь! Скажешь! — приговаривал Стоянов с каждым ударом. Наконец он в изнеможении опустил плеть.

Костиков молчал. На его щеках и на лбу вздулись малиновые рубцы, под правым глазом расплывался огромный синяк.

— Разрешите мне, господин начальник? — попросил Петров, молча наблюдавший эту картину.

— Валяй, попробуй. — Стоянов кивнул Петрову на резиновый шланг, лежавший на подоконнике.

Но тот подошел к столу, взял клятвы, листовки «Вести с любимой Родины» и подошел к Костикову.

— Вот эти клятвы, в том числе и ваша, обнаружены у вас во время обыска. Узнаете?

Костиков устало кивнул головой.

— А эти листовки обнаружены у вашего товарища, у Морозова. Кстати, вот и его клятва. Значит, это вы и ваши люди распространяли листовки по городу?

Костиков продолжал молчать. Его снова начал бить мелкий озноб. Правый глаз совсем заплыл.

— Вашу банду мы всю выловили. Вы это знаете, — продолжал Петров. — Эти клятвы, листовки и оружие — достаточные улики, чтобы сейчас же отправить всех на Петрушину балку.

— Что же вам еще от меня нужно? — тихо спросил Костиков.

— Фамилии тех, кто руководил вами, от кого вы получали задания. Только чистосердечным признанием вы можете искупить свою вину. О ваших показаниях никто не узнает. Если же вы будете упорствовать, мы сообщим вашим друзьям, что вы лично передали нам эти комсомольские клятвы. И, представьте себе, нам поверят. Ведь клятвы-то налицо, и хранились они у вас... Так стоит ли упорствовать, стоит ли заставлять нас прибегать к крайним мерам?

— Хорошо! Я сознаюсь... Я сам, по своей личной инициативе создал подпольную группу, в которую вовлек знакомых ребят. Это я заставил их написать клятвы и призывал бороться с оккупантами...

— Вот и прекрасно! — воскликнул Петров, придвигая Костикову стул. — Садитесь, пожалуйста. А я запишу это в протокол. — Он подошел к столу, сел в кресло Стоянова, достал ручку и принялся быстро писать.

— Кто же печатал листовки? Где находится пишущая машинка? И какие цели вы перед собой ставили? — уже мягче спросил Стоянов.

— Цели ясные. Они записаны в клятве. Бороться с немецкими оккупантами.

— Кто руководил вашими действиями?

— Я... сам.

— Кто печатал листовки?

— Я.

— А где машинка?

— Уничтожил. Негде было хранить.

— Та-а-ак, — протянул Петров и положил на стол ручку.

— Я вижу, что хорошего разговора у нас с тобой не получается. А ну, Кашкин, выдай ему за то, что тебя не приняли в комсомол, — распорядился Стоянов.

 

XV

Петр Турубаров благополучно ускользнул от своих преследователей. Несколько пуль, посланных ему вдогонку, просвистели над самой головой. Миновав множество проходных дворов, перелезая через плетни и заборы, он оказался возле Одиннадцатого переулка. Здесь неподалеку в доме № 39 жила подпольщица Валентина Кочура. Боясь нарваться на ночной патруль, Петр не стал больше испытывать судьбу и решил укрыться у нее в доме.

Дверь отворила сама Валя. После недолгих расспросов она поняла, в чем дело, и спрятала Петра в погребе под домом. Здесь хранились продукты и немного сена.

С первыми лучами солнца Валентина по просьбе Петра сбегала к Василию Афонову и предупредила его об аресте молодежной группы Турубарова. А вечером, когда стемнело, и сам Василий вместе с Вайсом навестили Петра.

Все трое были взволнованы. Никто из них не знал, удалось ли Николаю Морозову бежать от полиции. Но, судя по тому, что за весь день он не сообщил о себе, дела были плохи.

— Неужели схватили? — глухо проговорил Вайс.

— Сейчас я в этом уже не сомневаюсь. Иначе он давно бы дал о себе знать, — сокрушенно сказал Василий и через минуту добавил: — Теперь не об этом речь. Городское подполье спасать нужно.

— А вы думаете, что Николай может выдать? — вспыхнув, спросил Петр Турубаров. — Не верите ему?

— Верю, — твердо сказал Василий. — Больше, чем себе. И Леве Костикову верю. Остальные арестованные знают только друг друга... Но есть, Петр, закон конспиративной работы: провалилось одно звено — прежде всего подумай, как сохранить всю цепь. Завтра собираем экстренное совещание штаба. На время скрывайся здесь. А через несколько дней мы подыщем для тебя надежное убежище. Домой ни в коем случае не являйся. В вашем доме возможна засада. Впрочем, не маленький, сам понимаешь... Где у тебя еще тайники с оружием?

Петр подробно рассказал о двух тайниках, объяснил, как лучше их отыскать.

Вскоре друзья распрощались с Петром и по шаткой приставной лесенке выбрались из погреба. В гнетущей тишине Петр услышал их удаляющиеся шаги.

Все время, прошедшее с момента побега, его неотступно грызла мысль об отце и сестрах. Неужели они могут погибнуть? Отец уже старик, всей своей жизнью он заслужил спокойную старость. А Валя и Рая совсем еще девчонки... В детстве он часто ссорился с Валей. У нее был колючий характер, она не терпела, когда кто-нибудь пытался ею верховодить. А Рая с малолетства была ласковой и сговорчивой. Неужели их ждет теперь Петрушина балка? И все кончится на этом: и жизнь и первая Раина любовь. Неужели Рая и Лева Костиков заслужили, чтобы их любовь оборвалась на краю рва под дулами немецких автоматов?

Было невыносимо думать об этом и сидеть сложа руки в тесном, пропахшем плесенью погребе. Лучше уж погибнуть с оружием в руках. Но куда идти? Что делать?.. Нарушить приказ Василия он не мог.

Каждый день утром, а иногда и вечером, Максим Плотников, а то и сам Василий Афонов приносили ему продукты. Валентина спускалась к Петру с тарелкой вареного бурака или холодными ржаными лепешками. Пока он торопливо ел, она рассказывала ему последние городские новости.

Об арестованных узнать вначале ничего не удавалось. Было известно только, что они живы. Потом один из полицаев проболтался, что допросы идут день и ночь, но подпольщики молчат.

В ночь на 23 февраля, в самый канун двадцатипятилетия Красной Армии, Валентина привела Евгения Шарова.

После длительного одиночества Петр несказанно обрадовался, увидев розовощекое улыбающееся лицо друга, его жесткие, цвета соломы волосы.

Они долго тискали друг друга в объятиях. А когда немного успокоились, Петр сказал:

— Рад за тебя Женька. Вовремя ты команду подал. Жаль только, не все разбежались. И Николая жаль.

— Подожди, Петя, еще не все потеряно. Я сегодня у Вайса был. Штаб принял решение об организации побега Морозову и остальным. На твой автомат и будь наготове. — Шаров расстегнул пальто, протянул Турубарову автомат.

— А ты что, уже уходить собрался?

— Нет. Куда мне идти? Я ведь тоже скрываюсь. Сегодня у тебя заночую. Вместе спать будем, если не выгонишь.

— Автомат-то где раздобыл? — спросил Петр.

— Так это же твой. Неужели не видишь?..

— Кто его в темноте разберет! На ощупь они все одинаково холодные, — Петр положил оружие, присел на сено.

— Я твою мать видел. Привет передавала. Сегодня у нее передачу для ваших приняли. Уже два дня, как Стоянов засаду снял.

— Тогда я домой ночевать пойду.

— Это ни к чему. Может, полиция у соседей караулит. Тебя же знают на вашей улице, с ходу напороться можешь.

— Нет, Петр, тебе уходить нельзя, — вмешалась в их разговор Валентина. — Василий передал, чтобы ты был здесь. Сергей Вайс может прийти за тобой каждую минуту. Ему поручили побег арестованных. Он и на твою помощь рассчитывает.

— Ладно, — оживился Петр. — Если так, буду ждать.

Когда Валентина ушла, Турубаров и Шаров зарылись в сено.

Долго ворочались они с боку на бок, прислушивались к шуму на улице, тихо переговаривались. Всю ночь по соседству урчали моторы грузовых автомобилей, лязгали гусеницы танков. Изредка в небе гудели советские самолеты, и тогда от глухих взрывов содрогалась земля.

* * *

Турубаров и Шаров проснулись одновременно то ли от холода, то ли от мощных залпов зениток. Бомбы рвались где-то за городом. Потом все стихло. Зенитная стрельба прекратилась так же внезапно, как и началась.

— Салют Красной Армии в честь годовщины, — пошутил Шаров и, чтобы согреться, поднялся и стал делать гимнастику.

— Что, помогает? — спросил Петр.

— А ты попробуй.

Турубаров встал, потянулся и, приседая, также начал махать руками. Но вскоре он остановился, о чем-то задумавшись.

— Уже согрелся?

— Нет. Не по себе мне, — ответил он. К нему снова с неослабевающей силой вернулись мысли об отце и сестрах.

— Брось, Петро. Все будет в порядке. Небось уж солнце поднялось. Может, Василий скоро подойдет, — сказал Шаров.

Но Турубаров не мог успокоиться и метался в тесном погребе, не находя себе места.

Так иногда случается в жизни. Сквозь огромные расстояния чувствуем мы беду, нависшую над близким человеком. Мы еще ничего не знаем о случившемся, но уже ощущаем тревогу, маемся в непонятной тоске.

То же происходило и с Петром.

В это самое время на Петрушиной балке, возле ямы, на комьях промерзлой земли стояли на коленях его сестры Раиса и Валентина. Сам Стоянов, Петров и следователь полиции Ковалев вместе с капитаном Брандтом и солдатами из зондеркоманды СД-6 в упор расстреливали советских патриотов.

* * *

После экстренного совещания штаба, вызванного арестом Морозова и Костикова, руководители городского подпольного центра из предосторожности скрывались у друзей и знакомых. Василий жил на конспиративной квартире у своих знакомых. О его местопребывании знали только Сергей Вайс, Константин Афонов и Максим Плотников.

Подготовка к побегу арестованных была в полном разгаре. Через Александра Грибчатова, который по заданию подпольщиков работал в полиции, Вайс уже связался с одним из надзирателей. За сорок тысяч рублей тот соглашался во время прогулки отвлечь внимание полицейских и подвести арестованных к забору тюремного двора, выходившему на Николаевскую улицу. Оставалось раздобыть грузовую машину и назначить окончательный день побега, но...

Сергей Вайс забежал к Василию, чтобы сообщить, что нужная сумма денег уже собрана. В это время с базара вернулась хозяйка квартиры. Бледность покрывала ее лицо.

— Все кончено, — проговорила она и подала Василию свежий номер газеты «Новое слово». — Читай на первой странице.

Афонов и Вайс сразу обратили внимание на жирный заголовок: «Сообщение оккупационных властей». Гитлеровцы извещали граждан города Таганрога, что карательными органами раскрыта бандитская подпольная организация, которая выпускала и распространяла антигерманские листовки и тем самым наносила вред новому порядку в тревожное для германского командования время.

«Проведенным следствием неопровержимо доказана подрывная деятельность большевистских выродков: Льва Костикова, Николая Морозова... — Далее упоминались фамилии арестованных подпольщиков группы Турубарова. — Всех вышеперечисленных бандитов германское командование приговорило к расстрелу. Приговор приведен в исполнение. Теперь город Таганрог полностью и навсегда очищен от большевистской заразы», — взволнованно прочел Василий последние строки и устало перевернул газету.

— За пять дней расправились, гады. Кто мог подумать... — нарушил тягостное молчание Сергей Вайс.

— Гляди-ка! Тут и награжденные есть, — Василий кивком показал на газету.

Вайс подошел к нему и прочел:

ОТЛИЧИЯ И НАГРАЖДЕНИЯ СЛУЖАЩИХ РУССКОЙ ВСПОМОГАТЕЛЬНОЙ ПОЛИЦИИ

Группа Рекнагеля в городе Таганроге

В подавлении и обезвреживании партизанской банды Костикова — Морозова наиболее отличились следующие нижеприведенные служащие русской вспомогательной полиции:

1. Стоянов Борис — начальник русской вспомогательной полиции.

2. Петров Александр — начальник политического отдела.

3. Ковалев Александр — специалист в политическом отделе.

4. Ряузов Сергей — специалист в политическом отделе.

5. Кашкин Анатолий — полицейский.

Из перечисленных лиц награждаются:

1. Начальник русской вспомогательной полиции Стоянов Борис награждается орденом «Служащих восточных народов» второго класса, в бронзе, без мечей.

2. Начальник политического отдела полиции Петров Александр и специалист в политическом отделе Ковалев Александр награждаются орденами «Служащих восточных народов» второго класса, без бронзы и без мечей.

Эти лица неустрашимо, с оружием в руках принимали активное участие в задержании и уничтожении бандитов. Поэтому пожалование наград справедливо.

3. Специалист в политическом отделе Сергей Ряузов и полицейский Анатолий Кашкин, которые отличились упорной работой и беспредельной преданностью при обнаружении бандитов и допросов их, получат из фондов тайной полевой полиции каждый по одной бутылке водки как поощрение для дальнейшей отдачи себя борьбе против враждебных немцам элементов.

— Сволочи! За бутылку водки Родину продали, — выругался Сергей. — Немцы их орденами без мечей пожаловали, а мы этих паразитов пулями должны наградить. Можно и деревянные кресты подбросить на их могилы.

— Ты, Вайс, эту газету прибереги, — попросил Василий. — Мы этим орденоносцам перед смертью как приговор этот приказ прочитаем. Чтобы все по закону было.

— Не могу поверить, что Николая в живых уже нет, — глубоко вздохнув, сказала хозяйка квартиры. — Я ведь его еще пионервожатым знала.

Василий встал, оперся о стол сжатыми кулаками.

— Сергей, рассылай связных, завтра у меня совещание соберем, — сказал он. — А я в больницу военнопленных схожу... Там тоже дела намечаются... Будут им и пули, будут и кресты деревянные...

Василий подошел к вешалке, надел на голову шапку.

— Погодите вы, поешьте хоть малость, — засуетилась хозяйка.

— Спасибо. Нам сейчас не до завтраков. До свидания. Пойдем, Сергей.

Они вместе вышли на улицу и разошлись в разные стороны.

* * *

— А где Женя Шаров? — спросила Валентина Кочура, спускаясь в погреб и видя, что Петр сидит один.

— Хватилась! Он еще днем ушел. Обещал завтра наведаться.

— Ну и ты вылезай. Пойдем к Лиде Лихолетовой. Там отец, тебя ждет.

— Неужто уже убежали наши?

— Выпустили его, тебя видеть хочет, — глухо проговорила Валя, опуская глаза.

Только теперь Петр заметил, что она чем-то взволнована.

— Говори, что случилось?

— Пойдем скорее, сам узнаешь.

Петр проворно поднялся по лестнице, вслед за Валентиной вышел во двор.

Над городом распростерлись вечерние сумерки, но на улицах было людно.

— Шагай вперед, я за тобой, — сказал он, не желая подвергать девушку опасности.

И хоть Валя ускорила шаг, ему казалось, что идет она очень медленно. До Александровской, где жила Лихолетова, было не так далеко. Петр хотел махнуть напрямик, но увидел, что Валентина свернула в переулок, и пошел за ней.

На улицах все было, как обычно. У заборов покоились танки, самоходные установки, пушки, крытые брезентом. Возле них сновали гитлеровцы. Кое-где к походным повозкам были привязаны огромные, упитанные немецкие кони. Поглядывая по сторонам, Петр думал о предстоящей встрече с отцом.

Вот и дом сорок восемь. Валентина остановилась у ворот, огляделась и, подождав, пока Петр подошел поближе, сказала:

— Ступай один. Здесь и переночуешь. А завтра я за тобой приду.

— Я и сам не заблужусь, — тихо отозвался он.

— Так приказал Василий. Иди! — Валентина повернулась и зашагала дальше.

Когда Лида Лихолетова провела Петра в комнату, он не сразу узнал отца. За эти несколько дней Кузьма Иванович резко изменился. Даже при свете керосиновой лампы Петр заметил новую седую прядь в его волосах, осунувшееся лицо и какой-то необычный страх и боль во взгляде. Это были глаза человека, пережившего нечто ужасное.

— Батя! Родной! — Петр бросился к отцу в объятия и тут же почувствовал, как тот вздрагивает всем телом. — Что ты, батя! Ну, успокойся, успокойся, прошу тебя.

Лида и ее мать молча стояли поодаль.

— Петруша, один ты теперь у нас, — рыдая, произнес отец, — Нет больше Раечки, и Валеньки нет. Убили, проклятые, наших девочек.

Петр еще крепче прижал отца, сердце у него зашлось от боли. Он не помнил, как усадил отца, как сам присел за столом напротив. Несколько минут он не мог выговорить ни слова. А когда оба они немного успокоились, попросил:

— Расскажи, батя! Расскажи все по порядку.

— Чего же рассказывать?.. Привели нас в ту ночь в эту... в полицию... Всех в одну камеру посадили... Только девочек и Леву Костикова поместили отдельно. — Голос у старика прерывался, он говорил отрывисто, то и дело надолго умолкая, глядя куда-то в угол невидящими, опухшими от слез глазами. Потом рыдания снова начинали душить его, и все, кто был в комнате, молча ждали, пока он успокоится. — А с утра... допросы... У Стоянова — железная линейка... Он ею — по голове... Искры из глаз сыпятся... Только мы договорились терпеть, не стонать... Чтоб ни одного звука. Чтоб не было радости этим гадам... Терпели... И Николай Григорьевич не давал никому унывать... Придет с допроса, улыбается... Один раз вернулся в камеру — руку показывает. Говорит: «Никогда прежде маникюра не делал, а теперь, посмотрите, немцы сделали»... Они ему, подлые души, булавки под ногти втыкали... Конечно, и Раечке с Валей тоже досталось... Когда увозили, я их в окошко увидел. На Раечке кофточка вся изодрана, рука тряпкой повязана. А Валентина, та...

Петр что было сил стиснул зубы. Лидия Лихолетова, прикусив кончик шерстяного платка, наброшенного на плечи, тихо всхлипывала.

— Но все наши муки ничто по сравнению с тем, что вынес Лева Костиков. Истинный он великомученик... Они ведь порешили, что он и есть самый главный. Они, брат ты мой, за ноги его к потолку подвешивали, пятки жгли. А потом со спины кожу полосами снимали... Это Николай Григорьевич видел... Пришел в камеру, а сам чуть не плачет. «Лучше бы, — говорит, — со мной такое...» А он молчал, Лева... А сегодня утром собака Стоянов зашел в нашу камеру, прочитал по бумажке фамилии... Все мальчики в коридор вышли. Слышим, девочек вывели... Мы — к окнам. Гляжу, во дворе две крытые машины стоят. В последний раз Валечку и Раю увидел. Они обе за руки держались. А Леву Костикова мальчики поддерживали. Сам-то он и идти не мог... Погрузили их всех на одну машину. Туда же и немцы с автоматами влезли. А на другую полицаи с лопатами забрались. Так и повезли их...

— Вы-то как же? — спросила старика Лихолетова.

— Нам ничего... Нас, родителей, потом Стоянов взашей из полиции вытурил... Вот и вернулся я... — Старый рыбак умолк, посмотрел на сына: — А тебе, Петруша, уходить надо из города. Не дай бог, поймают... Наши-то совсем рядом. Ступай через фронт...

— Нельзя мне, батя. Я теперь, пока Стоянова не убью, не успокоюсь.

Кузьма Иванович понимающе опустил тяжелые, опухшие веки.

 

XVI

Вечером Василий Афонов зашел к Максиму Плотникову. Хозяин еще не вернулся с работы, но в комнате его уже ждал руководитель подпольной группы села Михайловки Акименко.

Поздоровавшись с ним, Василий присел возле жарко натопленной печки, тяжело вздохнул. Гибель Николая Морозова и других товарищей не выходила из головы. А тут еще наступление Красной Армии приостановилось где-то между Ростовом и Таганрогом. «Что предпринять? Как согласовать действия подпольщиков с советским командованием?» — эти вопросы мучили Василия уже несколько дней.

А боевые дружины ждали только сигнала городского подпольного штаба, чтобы выйти на улицы Таганрога и с оружием в руках вступить в открытую борьбу с оккупантами. И этот сигнал должен был дать он, Василий.

Все было предусмотрено заранее до мелочей. В условленном месте круглосуточно дежурил связной штаба Андрей Афонов, который готов был сразу же оповестить товарищей о начале восстания. На своих квартирах безотлучно находились связные боевых дружин, через которых было намечено передать сигнал в многочисленные подпольные группы. Все городское подполье — около пятисот человек — притаилось в ожидании долгожданной команды.

Боевые дружины должны были атаковать охрану лагеря военнопленных, захватить порт, перекрыть улицы, по которым будут отступать немцы. Тарарин и Сусенко отвечали за сохранность завода «Гидропресс». Костя Афонов обеспечивал охрану кожевенного завода. Аким Подергин организовал группу по охране мостов. Словом, советские патриоты ждали только сигнала. А Василий медлил.

Он тоже ждал. Ждал, когда передовые части Красной Армии завяжут бой на окраинах Таганрога. Он понимал, что без этого преждевременное вооруженное восстание подпольщиков будет обречено на провал. Понапрасну погибнут люди, доверившие ему свои жизни, люди, которые должны сохранить от разрушения город и промышленные предприятия.

Через связных Василий узнал, что на случай отступления немцы уже подготовили специальные команды саперов и факельщиков для уничтожения заводов и фабрик, больниц и складов. Но пока гитлеровцы выжидали. Они спешно подбрасывали к фронту свежие силы. Ночами через город на восток двигались новые танки и самоходные установки, колонны грузовиков подвозили пехоту.

«Как же узнать, когда Красная Армия вплотную подступит к городу? Как угадать тот самый момент, когда вооруженное восстание будет наиболее своевременным?»

Размышляя над этим в который раз, Василий невольно вспоминал Николая Морозова. За год совместной работы в подполье он успел привязаться к этому спокойному, рассудительному человеку, полюбил его за прямоту, за стойкость и за необыкновенную чуткость к людям. Да, да, именно чуткость и какая-то особая теплота, с которой Морозов относился к своим товарищам, располагали к нему всех. Его любили. Ему подчинялись беспрекословно. И теперь, именно теперь, когда необходимо было спокойно, взвесив все «за» и «против», принять ответственное решение, Морозова не было рядом. Василий больше других ощущал утрату, которую понесло таганрогское подполье.

Раздумывая над этим, Василий неотрывно глядел на пламя, полыхавшее в русской печке, на раскаленные, пышущие жаром угли. Он, казалось, забыл обо всем, что окружало его, забыл, что рядом сидит Акименко. Лишь когда растворилась дверь и в комнату грузной походкой ввалился Максим Плотников, Василий оторвал взгляд от пламени, обернулся к хозяину.

— Что нового? — спросил Плотников, снимая короткий полушубок и оглядывая по очереди то Василия, то Акименко.

— Сидим у моря и ждем погоды, а заодно и своих, — попытался пошутить Василий. — Так, что ли, Акименко?

— Кто сидит, а кому и не терпится, — ответил тот. — Я вот с вами советоваться пришел. Заждались мы наших-то. У меня в Михайловке некоторые самовольно на ту сторону собираются.

— Кто такие? — поинтересовался Василий.

— Копылов. Ваш тезка. Тоже Василием зовут. Парнишка лет восемнадцать. Молод, горяч, вот и лезет на рожон. Говорит: «Надоело сидеть на месте, когда рядом такая драка...»

— Он что же, в подпольщиках у вас числится?

— То-то и оно! Активный боец.

Василий переглянулся с Максимом Плотниковым. Взгляд его оживился.

— А знаете что? Пусть идет парень. Может, и в самом деле проберется по льду, пока еще не растаяло. Немцы-то сейчас боятся от берега отходить. Лужи кругом, лед слабый. А парень может пройти. Свяжется с командованием... Глядишь, и нас в курс дела введут, поставят конкретную боевую задачу, подскажут время, когда начинать. А?

— По-моему, дело говоришь, — поддержал Плотников. — Ему от Михайловки и идти ближе, да и сподручнее. Закалка сельская выручит, ежели что.

— Тогда так и порешим. Ты, Акименко, приводи завтра парня сюда, к Максиму. Я сам ему все растолкую.

— Тебе-то зачем в это дело впутываться? — перебил Василия Плотников. — Морозова проглядели, так хоть ты поберегись. Всякое может случиться. Не дай бог, задержат парня. Может не выдюжить. Так что с Копыловым тебе ни к чему встречаться. Я и сам ему направление дам.

— Что ж, будь по-твоему. А еще лучше — пусть Акименко его и проинструктирует, чтобы он не знал никого из города. — Василий положил на плечо Акименко руку, добавил доверительно: — Ты ему все в общих чертах объясни. Связных с той стороны могут присылать к вам, в Михайловку, а уж вы их к нам переправите. Пусть сообщит и о гибели Морозова. И еще. Копылов может передать советскому командованию, что численность немецкого гарнизона в городе Таганроге на сегодняшний день около сорока тысяч человек.

— Откуда у тебя такие сведения? — удивленно спросил Плотников.

— Этого я сказать не могу, но сведения абсолютно точные. И если наше командование заинтересуется, какие части расквартированы в городе, пусть срочно присылают радиста с рацией. Подобные сведения мы могли бы передавать каждый день.

— Кто же их добывать будет, эти самые сведения? — переспросил Плотников. Его густые русые брови удивленно взметнулись вверх.

— Успокойся, — усмехнулся Василий. — Есть кому добывать.

Ни Плотников, ни Акименко не знали, что по заданию Афонова одна из подпольщиц — Нина Васильевна Филатова, тихая пожилая женщина — устроилась на работу в гарнизонный продовольственный склад. Выдавая продукты, она регулярно вела учет прибывающих и расквартированных в Таганроге войск. И теперь, вот уже более двух месяцев, Василий не хуже начальника гарнизона знал нумерацию немецких и румынских частей, их численный состав.

— Значит, договорились, — закончил Василий. — Обо мне и Плотникове Копылову ни слова. После выполнения задания он должен вернуться обратно к вам.

— Понял вас, товарищ Василий. Копылов — парень лихой и, главное, надежный. Комсомолец. Отец его колхозным садоводом у нас работал. Да и сейчас в Михайловке проживает. Мы у него во дворе оружие прячем.

— Вот и прекрасно. Завтра же и отправляйте. Об уходе Копылова поставьте в известность Максима, а он сообщит мне. Желаю удачи. — Василий протянул Акименко руку.

Когда тот скрылся за дверью, Плотников спросил:

— Может, кого-нибудь из наших городских с ним послать?

— Не будем рисковать. Поначалу пусть Копылов сходит. Поглядим, что из этой затеи получится.

Василий опять задумался, глядя на огонь. Плотников, чтобы не мешать ему, тихо вышел в соседнюю комнату.

Василия тревожили мысли о семье. Перед самым освобождением Ростова его жена вместе с детьми уехала в Матвеев Курган. Василий сам отправил их туда, считая, что Красная Армия придет в Матвеев Курган раньше, чем в Таганрог. Так и случилось. И теперь фронт неприступным барьером лег между ними.

Перед самым отъездом жена уговаривала Василия покинуть Таганрог и уйти вместе с ними. Но разве мог он покинуть людей, которые оказали ему доверие? Разве мог бросить на произвол судьбы созданную с таким трудом подпольную организацию и оставить ее без руководства в самый решающий момент? Все это он сказал жене. И хотя она понимала его, в ее взгляде была тоска. И тогда Василий подумал, что, может быть, никогда больше не увидит ни жену, ни сынишку, ни приемную дочку...

* * *

К середине марта фашисты и их прислужники — предатели Родины — приободрились. Немецкая армия закрепилась на старом оборонительном рубеже по реке Миус. Фронт стабилизировался. И хотя советские войска находились всего лишь на расстоянии пушечного выстрела от Таганрога, блюстители нового порядка надеялись, что это явление временное.

Прекратив эвакуацию тыловых учреждений, немцы спешно подтягивали свежие силы. Ночами по улицам города двигалась на восток боевая техника. На заводах ремонтировались танки, самоходные установки, грузовые автомашины, подбитые и покореженные в недавних боях.

В самом центре Таганрога расположился штаб генерала Неринга — командира 24-го танкового корпуса. По слухам, германское командование готовилось к новой решающей битве.

А народ голодал. За две зимы, проведенные в оккупации, горожане распродали и выменяли на продукты все вещи, нажитые десятилетиями. Базарные цены росли с каждым днем. Килограмм картошки стоил более ста рублей, килограмм масла — тысячу двести, да и то не всегда его найдешь. Немцы рыскали по дорогам и отбирали все, что крестьяне пытались провезти в город.

Бюллетени «Вести с любимой Родины» передавались из рук в руки. Из них люди черпали последние сообщения с фронта, в них искали ответа на вопрос, когда же Советская Армия освободит Таганрог. Но и руководители подпольного центра сами терялись в догадках по этому поводу. Вот уже более двух недель, как Василий Копылов ушел на ту сторону, но пока никаких сведений от него не поступало.

«До весны наши вряд ли перейдут в новое наступление, — раздумывал Афонов. — Для подготовки им потребуется не менее двух-трех месяцев. Морозов был прав. Надо активизировать действия подпольных групп».

Городской подпольный центр принял решение о массовых диверсиях на предприятиях города, об уничтожении предателей Родины, награжденных гитлеровскими орденами. В список приговоренных к смерти попали: Борис Стоянов, Александр Петров, редактор газеты Алексей Кирсанов, бургомистр города Таганрога. Наметили организовать покушение на генерала Неринга или Рекнагеля.

Вместо погибшего Николая Морозова главным пропагандистом члены штаба избрали Николая Кузнецова. Он сам теперь слушал сводки Советского Информбюро и составлял по ним тексты для бюллетеней «Вести с любимой Родины».

С наступлением теплых дней на улицах Таганрога все чаще стала раздаваться стрельба. Иногда город неожиданно содрогался от сильных взрывов. Пр