Долгие годы подряд, в начале осени на кладбище в Зихрон-Яакове на могиле Сары Аронсон собиралась группа людей, чтобы отметить очередную годовщину одной из самых удивительных страниц героизма в современной истории нашего народа – годовщину НИЛИ.

На могилу приходило несколько глубоких стариков, обломки той организации, которая начертала на своем знамени лозунг "Не-цах Исраэль ло ие шакер" – "И не скажет неправды Верный Из-раилев", их близкие, и считанные представители широкой общественности, в основном – члены национальных кругов.

Проклятие, висевшее над НИЛИ при ее жизни, сохранилось много лет после того, как история НИЛИ завершилась, а организаторы этой группы погибли – кто в песках пустыни, кто – на виселице в Дамаске, кто в камере пыток, а кто в пучине моря. В течение многих лет еврейское население страны и его руководители пытались вычеркнуть НИЛИ из памяти народа, и только совсем недавно герои удостоились всеобщего признания.

Историки, которые захотят найти ответ на вопрос, почему было приложено так много усилий, чтобы предать забвению такой великий подвиг, не встретятся с трудностями. Они убедятся в том, что среди политических деятелей, наложивших вето на организацию НИЛИ в годы первой мировой войны и развязавших гонения на ее участников, оказались и такие, кто поднялся на высокие посты в еврейском самоуправлении после изгнания турок, а затем и в еврейском правительстве – после изгнания англичан. Историки найдут и таких людей, которые примутся рассказывать им о противоречиях, имевших место между движением "Ха-шо-мер" – официальным носителем лавров еврейского героизма – и Гидеонистами, предшественниками НИЛИ, и ею самой. Но, вероятно, основной причиной враждебности еврейских функционеров во времена турок и англичан к НИЛИ является удивительная личность создателя этой организации и ее командира Арона Аронсона. НИЛИ – это сам Аронсон. Он создал НИЛИ и он определил ее пути. Он связал ее с англичанами и управлял ее деятельностью, сперва со своей научно-исследовательской станции в Атлите, а затем из штаба английских войск в Каире. Его брат Александр Аронсон служил правой рукой брата в Каире, а их сестра Сара направляла деятельность организации в Палестине. Среди самых активных участников НИЛИ назовем Авшалома Файнберга (воспитанника Арона и друга семьи Аронсонов) и Иосефа Лишанского, перенявшего пост "начальника оперативного отдела" после Файнберга. И все, кто связывался с НИЛИ, поступили так, благодаря своей близости к семье Аронсонов.

Над всеми, кто связал свою судьбу с НИЛИ, возвышался Арон, прирожденный исследователь. Он не получил диплома агронома, но сделал одно из важнейших открытий в области зерно-водства – нашел "Мать злаковых", и сделался известным среди ученых, признавших его талантливейшим естествоиспытателем. Он оставил научную работу и стал разведчиком, спас еврейское население страны от погрома и голода. Имя Арона Аронсона было известно тысячам, причем даже те, кто знали его близко, не принимали его за сиониста, а он пожертвовал собою, своей семьей и всем, что было ему дорого, во имя осуществления мечты об Еврейском Государстве.

ГОРДЫЙ ИНДИВИДУАЛИСТ

Арон Аронсон родился в Румынии. Он был подростком, когда его родители с потоком "Румынской алии" прибыли в страну, поселились в Гиват-Замарине и помогли превратить ее в поселение Зихрон-Яаков. Отец был простым тружеником, отличался прямодушием и любил свою землю. Оба названных качества он передал сыну, но не более того. Отец предпочитал худой мир доброй войне и, будучи огорченным коррупцией, охватившей еврейский ишув, когда им овладели чиновники барона Ротшильда, даже не подумал бунтовать, хотя и рушилась его мечта выйти в люди. Лозунгом отца служило выражение: "Хочешь чтобы тебе дали жить, не мешай жить другим" Арона отличали совсем иные качества. Он был упрям, одарен и горд. Он знал себе цену и знал, что одарен чрезвычайно. Знали это и его учителя. И это сделало Арона еще более упрямым, гордым и себялюбивым. В небольшой школе Зихрон Яакова он считался лучшим учеником. В поле он помогал отцу, а в доме помогал воспитывать младших: братьев – Александра и Шмуэля, и сестер – Сару и Рив-ку, причем дети уважали и любили брата больше, чем отца и мать.

Еще в школе обнаружился интерес мальчика к естествознанию. Он любил гулять по полям, разглядывать и изучать растения, искать упоминания о них в Библии, докапываться_до источников их арабских названий. Родители думали, что из него вырастет лингвист, но мальчик объяснил им, что его интересуют не названия, а сами растения.

Барон Ротшильд не был в восторге от желания "крестьян" давать детям высшее образование. Барон мечтал, что с возвращением на родную землю вырастет новое племя евреев: грубых, простых, привязанных к земле. Учение могло оторвать их от земли… Но с Ароном барон повел себя исключительно и, по рекомендации учителей, велел отправить его в агрономическую школу во Францию.

Здесь Арон учился два года. снова отличаясь среди всех учеников, но так и не получил желанною диплома. За несколько недель до выпускных экзаменов секретарь барона приказал Арону немедленно вернуться в Эрец-Исраэль, чтобы принять важную должность, подобранную для него Ротшильдом: управление новым поселением, Метулой.

Арон подчинился беспрекословно, но сердце переполнилось горечью. В Метуле Аронсон вел себя, как настоящая белая ворона: всерьез заботился об интересах земледельцев, пытался сократить время их зависимости от бароновой кассы, ускорить становление поселенцев на собственные ноги. Но чиновничий аппарат Ротшильда как раз этого-то и не хотел. После нескольких стычек с начальством Аронсон попал в немилость, и кто-то пустил слух, что он продал арабам мешки с зерном.

Он мог запросто доказать, что его оклеветали. Но гордость не позволила ему унизиться. Не сказав ни слова в свое оправдание, он уволился и покинул Метулу.

В последующие годы гордый характер Аронсона поставил его в особое положение в еврейской колонии: он не желал объясняться ни с кем, ни разу не приносил извинений, не выступал в свою защиту. Он так и не научился мириться с клеветой, интригами и кляузами. Похоже, что он рассуждал так: "Я ни в чем не виноват, и не обязан этого доказывать. Если кто-то способен клеветать на меня, то зачем мне оправдываться". Больше того. Он был глубоко задет тем, что ему позволили уйти из Метулы и даже не пытались вернуть. Он был оскорблен до глубины души теми, ради кого старался, и которые даже пальцем не пошевелили, чтобы развеять клевету. Когда же ,возвратясь домой, он увидел, что и здесь люди его сторонятся, не желая сближаться с опальным (как бы и самим не попасть на заметку к людям барона). Арона охватило отвращение к этому народу, такому униженному и бесхребетному.

Два года Арон прожил в Турции. Он управлял поместьем, собирал травы и растения Анатолии. Внедрял новые агротехнические методы в этих Богом забытых краях. Арон переписывался со своими учителями во Франции и оставался в курсе дел научного мира. Но сердце влекло его домой. Издалека он еще резче видел ущербность провинциальной жизни на родине, глубже понимал причины, побуждающие людей копать один под другого, но издали и мечта о возрожденной Родине выглядела ярче.

Один сионист пенял Аронсону, что он, мол, никакими сионистскими идеалами не интересуется. Деятель был прав. Арон был не из тех, кто способен включиться в движение, которое занималось обсуждениями, "переливанием из пустого в порожнее", жило собраниями и спорами. Он ненавидел подобные занятия.

В письмах к родным и в его дневнике можно найти скрытые чувства Арона. Не будучи членом какой-либо сионистской комиссии, он был сердцем и душой за Сион, опередил мечтою многих сионистов: он думал об Еврейском Государстве и строил планы создания портов, экономической структуры, обеспечивающей прогресс, в мечтах видел еврейскую армию и рассчитывал импорт и экспорт будущего государства. Когда он узнал, что Герцль собирается посетить Палестину, то бросил все и поспешил домой, чтобы изложить гостю свои расчеты, и думы, но опоздал. Арон вернулся в Зихрон в день, когда Герцль отплыл из Яфо.

Люди, жившие с Ароном рядом, видели в нем молодого агронома, очень энергичного, молчаливого, углубленного в себя, но очень делового. Они дивились его умению управлять фермой, и не подозревали, что под оболочкой сухой деловитости прячется душа мечтателя, который, показывая турецким батракам новые методы прививки винограда, фантазирует о том, как еврейские десантники, высадившиеся с моря, покоряют для своего народа "Южную Сирию", как турки величали Эрец-Исраэль.

Видя, как взяточничество и коррупция губят оттоманскую империю, Арон убедился, что под властью этой империи еврейское население Палестины никогда не достигнет процветания. Турки этого не допустят. Он пришел к новому решению: еврейские полки высадятся в бухтах Родины, поднимут национальный флаг и попросят о помощи и вмешательстве великих держав, которые не преминут отрезать еще один кусок от турецкой империи. Чтобы изучить морское дело, Арон связался с контрабандистами и несколько раз выходил с ними в море в туманные ночи.

Его работа в Турции закончилась почти столь же скандально, как управление поселением в Метуле: он поспорил с одним из своих помощников, евреем из Палестины, инструктором из сельскохозяйственной школы в Микве-Исраэль, причем сам же Аронсон и пригласил его в Турцию. Помощник пожаловался хозяину на Аронсона. Когда его вызвали для объяснений, всплыло "дело о зерне" в Метуле. Аронсон отказался доказывать свою честность. Он сказал: "Если вы могли вообще прислушиваться к клевете на меня, то мне тут делать нечего". И отплыл домой.

А там, тем временем, произошли крупные перемены. Прежде всего был положен конец правлению чиновников барона. Ротшильд передал свои владения в Палестине компании ИКА. Еврейская колония была готова принять с распростертыми объятиями одного из немногих своих сыновей, посмевшего восстать против чиновников, но Арон не собирался прощать соотечественникам их подлого поведения.

Вместе с немцем, Францом Леерером, Аронсон создал компанию по продаже и аренде сельхозмашин и пытался обучать еврейских селян механизации труда. Дело прогорело, Арон потерял немало из того, что заработал в Турции. Но, разъезжая со своими машинами по имениям, уговаривая помещиков купить их, он возобновил исследования растений. Он изучал также дороги и тропинки страны, обогащая свою память и знания.

Среди его немногочисленных друзей той поры были агрономы Сускин и Трайдель, с которыми он вместе опубликовал несколько статей и с которыми мечтал о временах, когда по тропинкам, где они кочуют, помчатся скорые поезда, сменив верблюжьи караваны, а в стране возникнут сотни еврейских поселений.

К этой поре относятся также считанные личные переживания Аронсона, о которых мы хоть что-то знаем. Он влюбился в жену одного из своих приятелей. Это была безнадежная любовь, так как женщина любила своего мужа. Однажды Арон открылся обоим супругам и больше никогда к этой теме не возвращался. До самой смерти он оставался верным другом четы, и они отвечали ему взаимностью, так и не спрашивая, умерла ли в его сердце любовь или живет и мучает его.

Арон не был склонен к душевным излияниям. Он был индивидуалистом. Его брат Александр говорил: "Он испытывал тягу к уединению, отрешению от всех. Он уезжал на своей кобылке прочь от людей, спал на земле, укутавшись арабской накидкой, питаясь шоколадом, от которого откусывал иногда по кусочку".

Но и Александр не знал, в какой мере монашеский аскетизм брата являлся выражением его натуры или же следствием несчастливой любви. Еврейское население считало Аронсона "чудаком". Люди пытались вовлечь его в свой круг, приобщить к общественной деятельности, начавшей развиваться на крыльях второй алии. На короткое время Арон увлекся. Но общественная деятельность, какой она была в те времена, была не для него. Он не сумел сколотить собственную "партию", не умел торговаться, увещевать. Он предлагал людям совет или высказывал свое мнение и говорил: "Принимайте или отвергайте". Его собеседники обижались от такого подхода, они не могли понять его. Арон-сон, вопреки выражению самоуверенности на лице, глубоко переживал, когда не принимали его советы.

Очень скоро он устранился от общественной деятельности, ушел с головой в исследования и в одиночество. Только в письмах он позволял себе разбивать стены замкнутости. Письма, посланные им и полученные им, все посвящены научным делам. Без того, чтобы он сам знал об этом и без усилий с его стороны и ведома людей, его окружавших, имя Аронсона становилось известным в большом мире, его слава ученого росла, о нем говорили, как об интереснейшем человеке с оригинальными воззрениями. Он состоял в переписке с известными учеными, с крупными исследовательскими центрами, и, когда в Палестину прибыл немецкий ученый, профессор Бланкгорн, он пригласил Аронсона в спутники для изучения геологии края.

Итоги этого научного поиска определили положение Аронсона в мире науки. Он и Бланкгорн были приглашены в Стамбул во дворец султана, где им вручили ордена. Но вершиной научной работы Аронсона было открытие дикорастущей пшеницы, "Матери злаковых", сыгравшей важнейшую роль в выведении высокоурожайных сортов пшеницы. Во всем мире искали ее – родоначальницу зерновых. Аронсон обнаружил ее на склонах Хер-мона и на миг обратил внимание всей мировой общественности на этот забытый Богом уголок земли, на окраинах турецкой империи.

Казалось бы, евреи в Палестине должны были гордиться таким соотечественником и его славой. На деле популярность Аронсона лишь углубила пропасть между ним и соотечественниками. Громкая слава за рубежом увеличила меру его презрения к "болотным торгашам", как он называл деятелей ишува. Они отвечали ему тем же, так что презрение переросло в ненависть, проистекавшую от того, что слава Аронсона создалась без их ведома и участия, и был он от них независим.

В ближайшие годы он приобрел и экономическую независимость. Он получил должность ботаника-исследователя в штате министерства сельского хозяйства США, был приглашен для чтения лекций в Америке, где добился большого успеха, ему предложили профессуру в университете Беркли в Калифорнии, но он вежливо отклонил предложение. Вместо этого, Аронсон с радостью принял другое дело: группа еврейских жертвователей совместно с Сионистской организацией пригласили его управлять научно-исследовательской станцией, которую намеревались создать в Палестине. Вернувшись на родину, Арон определил место фермы: Атлит.