Поднялись рано, сами, без побудки. Мылись, брились, чистились. У Фофочки обнаружился гуталин, набежали, вымазали банку в пять минут. За утюгом стояла очередь. К Коле Путинцеву, который на корме ровнял машинкой виски, тоже стояла очередь.

Не успели позавтракать, как из-за волнореза выскочила красно-белая моторка, понеслась к траулеру. Это был шипшандлер, но уже другой, не тот, что приезжал вчера. Этот из банка, деньги привез. На носу моторки и на спасательных кругах значилось "Tatiana",- шипшандлер работал с русскими. Молодой, улыбчивый парень в дождевике. Помахал рукой.

– Добрый день! – сказал совсем без акцента. Прошел к капитану.

Город, огни которого видели ночью, утром оказался совсем другим – куда меньше вчерашнего. На вершине скалы, кроме радиомачт, виден был теперь ровный строй светлых домиков, похожих на казармы или бараки. Ниже их проглядывалась в зелени дорога. Внизу город распался на отдельные кубики домов, больших, желтых, этажей в шесть, и совсем маленьких, сливающихся за пакгаузами порта в плоскую пеструю мозаику. Слева далеко выдвинулось в бухту насыпное поле аэродрома. На краю его чернели ангары и ярко блестели маленькие крестики самолетов. А вокруг был порт. Ветер носил чаек, как обрывки газет. Горы угля, юрты нефтехранилищ, краны, похожие на скелеты доисторических ящеров, тех, которые ходили на двух ногах…

По радио объявили: всем идти в столовую получать деньги и пропуска в город. Хват получил одним из первых и. отойдя в сторонку, изучал теперь свои капиталы, слушая объяснения Голубя.

– Зеленые, во, видишь, водяной знак, баба в шлеме – это фунты. Коричневая – десять шиллингов. Ну, полфунта. Вот эта монетка – ту шиллинг – это значит два шиллинга, а это поменьше – один, понял?

Витя с интересом рассматривал деньги, разглядывал молоденькую, совсем девочку, Елизавету, образцово причесанного Георга шестого, а на некоторых, изрядно потертых – Георга пятого, очень похожего на нашего Николашку.

Потом подали моторный бот, и все, кто съезжал на берег в первую очередь, собрались на корме у слипа. Сразу взять всех бот не мог, и Николай Дмитриевич со своей тройкой решил подождать второго рейса.

Вскоре бот вернулся и тут уже забрал всех. Город, так хорошо видимый с высокого борта траулера, сразу спрятался за пакгаузы и склады порта. Затрещал, завонял мотор, и они помчались, рассекая носом зеленую, тронутую нефтяными радугами воду, в которой носились щепки, обрывки бумаги, яркие апельсиновые корки. Бот пришвартовался к грязному каменному пирсу, все вылезли, прошли немного мимо крепких серых складов под гофрированным крашеным железом и очутились у ворот порта. Здесь они сдали свои пропуска полицейскому и получили взамен маленькие картонные бирочки – все, больше никаких документов.

Передавая бирочку, один из полицейских спросил о чем-то Зыбина по-английски, Зыбин улыбнулся, пошарил в карманах и передал полицейскому спичечный коробок.

"Английский понимает",- отметил Бережной. Как только они миновали ворота, он взял Зыбина руку и совсем тихо спросил:

– Что вы передали полицейскому?

– Коробок спичечный. Он коробки собирает – лениво ответил Юрка.

– А в коробке что? – еще тише спросил Бережной.

Юрка внимательно посмотрел в глаза Николаю Дмитриевичу: "Неужели хохмит? Нет…"

– А в коробке соответственно спички. А вот под спичками уже – ампула с нашим ракетным топливом.

– Ты мне шутки свои кончай,- строгим шепотом приказал Бережной. "Со спичками я перегнул" – подумал он.- Знаешь сам, где находишься…

– Знаю,- шепотом ответил Юрка.- Я здесь седьмой раз. Все знаю.

Николаю Дмитриевичу совсем не надо было разбивать весь экипаж на тройки или пятерки заранее. Люди, которые впервые попали в этот чужой и незнакомый город и не знали языка его жителей, совершенно естественно стремились не отстать, не затеряться, сами держались друг за друга и стихийно собирались в небольшие группы, объединенные не столько волей первого помощника, сколько просто личными симпатиями. И во главе их опять-таки стихийно оказывался не назначенный Николаем Дмитриевичем ответственный, а человек, побывавший раньше в этом городе или знавший несколько английских слов.

Оставив позади порт, рыбаки двинулись вверх по узкой улочке к центру городка и скоро вышли на небольшую площадь, ограниченную добротными казармами старинной постройки.

– "Здесь находится Первый батальон Его Высочества принца Уэльсского полка",- прочел вслух Айболит на фасаде одной из казарм.

Перед казармой маршировали десятка три солдат с автоматическими ружьями, одетые в рубашки с короткими рукавами и шорты. В сторонке, привлеченные их четкими перестроениями, горланя, носилась на велосипедах стайка мальчишек, видно, немалых озорников, но очень причесанных. Доктор решил сфотографировать этих солдат и мальчишек. Он уже снял колпачок с объектива, когда подошел Бережной.

– Не стоит, Иван Иванович,- чуть слышно сказал он.- Военная часть. Объект.- Он покосился на две надраенные медные мортиры начала XIX века величиной с табуретку, стоящие у входа в казарму.- Могут придраться, пленку засветить.- Рядом с мортирами сидел медный лев, а над ним на стойке висел медный гонг, яркий, как маленькое солнце.- Не стоит, право, Иван Иванович…

Рыбаки потянулись к лавчонкам, табачной и кондитерской, приютившимся тут же на площади, дед Резник купил себе большую пачку табаку и тут же набил трубку, в кондитерскую не заходили, поглазели на витрину и пошли дальше.

Все гибралтарские лавочники еще со вчерашнего вечера знали, что пришел советский "шип", знали, что на нем 106 человек команды, знали, сколько денег отвез им сегодня шипшандлер из "Royal bank of Gibraltar" ["Royal bank of Gibraltar" – Гибралтарский королевский банк (англ.)]. Все это им было известно, и они понимали, что эти деньги русские с собой не возьмут, оставят здесь, и весь вопрос теперь, у кого оставят. Юрка представлял, как сейчас начнут цепляться к ним лавочники и как нелегко будет от них отбиваться. Ему не хотелось шляться по магазинам. До сих пор не мог он решить, что же ему, собственно, надо купить, и понял: значит, ему просто ничего особенного не надо. Нет, надо. Игрушку какую-нибудь надо Валерке привезти…

Юрка шел, с улыбкой поглядывая иногда на Николая Дмитриевича, натянутого, как струна (взгляд Бережного настороженно перебегал с дома на дом, словно он ждал, что из любой подворотни в него начнут стрелять), и на Ивана Ивановича, которого интересовало все: афиша американского боевика "Ночь в Сингапуре", старик, продающий лотерейные билеты, две монашки, утиным шажком пересекавшие улицу, балконы и ставни домов,- "помните, помните "Испанок" Коровина?" Никто не помнил "Испанок".

– Мы правильно идем? – глухо, как он никогда не говорил на траулере, спросил Бережной Зыбина.

– Точно,- ответил Юрка.- Сейчас выйдем на Мейн-стрит. Там все магазины… "Нашел себе гида",- подумал он с обычной своей неприязнью к первому помощнику.

Они вышли на узкую Мейн-стрит – главную улицу Гибралтара, по обе стороны которой шли лавки и бары. Лавки начинались еще на тротуаре. В лотках и коробках, прямо под ногами прохожих или на подставках у входа пестрели куклы, платки, носки, маленькие штуки тканей, над головами прохожих качались костюмы и кофточки, и свитеры, и пледы, и ковры, и еще невесть какая яркая галиматья, отчего вся улица представлялась празднично украшенной и казалась веселой, хотя никакого веселья нигде не было.

Айболит застрял в первой же лавке сувениров, хозяин которой напустил на бедного Ивана Ивановича стада деревянных слонов, легионы тореадоров и толпы карменсит. Он щелкал перед носом доктора кастаньетами, совал в руки зажигалки, открытки и колоды карт, навешивал на него вымпелы, косынки и бархатные куртки, на груди которых ярким шелком были вышиты морды тигров, а на спине – гибралтарская скала. Айболит оторопел. Потом начал интеллигентно отказываться, пытаясь объяснить лавочнику, что вряд ли он сможет все это купить, что его, собственно, интересует маленький бычок на витрине, в загривке которого качались бандерильи, и тореодор рядом,- хозяин бычка и слушать этого не хотел.

Юрка от души смеялся вначале, но, когда заметил, что потный Айболит сломлен и уже тянется в карман за бумажником, поспешил на выручку.

– Финиш,-строго сказал Юрка лавочнику.-Этот господин пошутил. Он желает иметь этого, ну… (забыл, как "бык" по-английски), ну, корову-мужчину за 6 шиллингов… Во-во, именно этого…- и добавил по-русски: – Доктор, тут вам не Херсон, тут вам не скажут: не хотите – не берите. Капитализм, доктор, кровожадная борьба за рынки сбыта.

Потом зашли в ювелирный магазин: Николай Дмитриевич решил купить дамские часы, вделанные в браслет. Юрке часы не понравились. Продавец просил за них восемь фунтов-цену нелепую и смешную, Бережной мялся-отдувался. Призванный им на помощь Айболит не понимал, что нужно торговаться, и все просил показать другие часы, и снова другие, и еще… Продавец догадался, что это совершенно неопытные русские, он несколько тяготился их необычным поведением и тем, что они не торгуются, но втайне он все-таки ликовал, надеясь продать часы если не за восемь фунтов, то хотя бы за пять. Наконец Зыбину надоела вся эта возня. Он подошел к прилавку, отобрал у Бережного браслетку, покрутил в руках и, бросив небрежно: "Уан паунд",- отодвинул от себя часы. Продавец сделал оскорбленное лицо, залопотал с мнимым возмущением, и Юрка сразу понял, что за три фунта он часы отдаст.

– Не давайте ему больше трех,- посоветовал Юрка ошарашенному его смелостью Айболиту.

Сам Зыбин торговаться не хотел. Тем более торговаться за часы Бережного. Отошел к другому прилавку, стал рассматривать брошки, серьги, бусы и кольца, соображая, не купить ли что жене, но ничего ему не понравилось, все казалось вычурным и безвкусным. Юрка вышел на улицу и, увидев в витрине напротив пистолеты, подумал, что тут наверняка можно найти что-нибудь интересное для Валерки.

Однако это были не игрушки. В витрине лежали настоящие пистолеты разных калибров – от тяжелых вороненых "Вальтеров" (а может, не "Вальтеров") до блестящих, веселеньких браунингов. Рядом шеренгами, как солдаты на параде, стояли патроны.

Кто-то схватил Юрку за рукав, он быстро обернулся и увидел бледное лицо Бережного.

– Ты куда же это от нас убежал? – переводя дыхание, спросил Николай Дмитриевич.

"Испугался, – весело подумал Юрка. – То-то. Без меня вам в первой же лавке карманы повыворачивают…"

– Тут я, – улыбнулся он. – Не беспокойтесь. Со мной все в порядке будет…

Пошли дальше. Один усатый испанец с помощью двух очаровательных дочек заставил-таки Айболита купить лохматый нейлоновый плед.

Потом Айболита дурачили чучелом неизвестного науке морского монстра, и Айболит снова пополз рукой в карман, но тут опять подоспел Зыбин и сказал, что это обыкновенный скат, из которого выкроили лапы, загнули их самым фантастическим манером, засушили. Потом тихо добавил, что он, Зыбин, сделает доктору такого (а может, еще получше) за пузыречек неразбавленного спирта.

– А вы что же себе ничего не покупаете? – спросил Бережной Зыбина.

– Деньги берегу, – лениво ответил Юрка.

– Давайте покупать, – наставительно сказал Бережной.

Николаю Дмитриевичу не нравилось, что Зыбин так свободно и легко держит себя в зарубежном, в капиталистическом порту, что он небрежничает с продавцами и словно на равных разговаривает с ним и с доктором. Очень взволновался Николай Дмитриевич у ювелира, когда, оглянувшись, не увидел рядом Зыбина и нашел его у оружейного магазина. Наконец, то, что Зыбин вроде бы даже тяготится хождением из магазина в магазин и ничего себе не покупает, тоже показалось Бережному подозрительным. И когда Айболит отошел к полисмену узнать, как пройти к музею, а Николай Дмитриевич, рассматривавший в витрине обувь, обернулся вдруг и вновь не увидел Зыбина рядом, он почувствовал нехорошую дрожь какую-то, почувствовал, как ударило его в жар. Он влетел в один магазин – пусто! Выскочил на улицу и снова в магазин, в другой – пусто! Что-то сжалось внутри Бережного туго, как пружина. "Спокойно, – приказал он себе. – Прежде всего спокойно". Быстро дошел до угла, повернул в боковую улочку, узенькую, залитую, солнцем. Пустынная щербатая лестница бежала вниз. Он бросился напротив – лестница бежала вверх – и увидел Зыбина.

Юрка сидел на корточках и чесал за ухом у кошки. Кошка, пушистая, трехцветная, развалилась на теплом камне в сладкой неге.

– Ты что?! – не помня уже себя от ярости и страха, зашипел Бережной.Ты что?! Деньги бережешь, да? Ты что задумал?!

Юрка, не подымаясь, смотрел на него снизу вверх, только взял на руки кошку и все чесал ей за ухом. В самый первый миг волнение Бережного передалось и ему, и в эту минуту, еще до слов Николая Дмитриевича, он старался успеть понять причину такого волнения. "О чем он говорит?" – пронеслось в его голове. Потом он понял и встал. Он стоял, низко опустив голову, в пустом ущелье каменной солнечной улочки, бегущей в гору, и все чесал у кошки за ухом. Набат гудел в его голове, как на пожар. Он понял, что бросится сейчас на Бережного и будет бить его мордой об эти солнечные камни. И тогда он закинул голову, вздохнул глубоко и, круто повернувшись, помчался вверх по лестнице, перепрыгивая через ступеньки, крепко прижав к себе кошку, ничего не видя впереди, не слыша крика за спиной. Он бежал все вверх и вверх, мимо молчаливых каменных домиков с решетчатыми ставнями, мимо редких людей и маленьких автомобилей у обочин, мимо высоких каменных заборов с карнизами из колючей проволоки и битого стекла и опять мимо домов и людей, все вверх и вверх, крепко прижав к себе кошку, словно в кошке было теперь все спасение.

Дома кончились. Он выскочил на шоссе, пересек его и бежал редким лесом. Солнце катилось за ним, прыгая из-за деревьев и каждым прыжком ослепляя его. Лучи били по стволам, как палка мальчишки по жердям забора, и, избитый ими, оглушенный нестерпимой трескотней тени.и света, он упал вниз лицом в колючую и пыльную траву.

Капитан тщетно пробовал успокоить первого помощника.

– Ну, хорошо, допустим, вы правы,- горячо возражал Бережной, – тогда зачем он уходил незаметно из магазинов? Почему не тратил деньги? Почему? А когда я раскусил его, он понял, что попался, и бросился бежать!

– А с чем он попался? – спросил Арбузов.

– Ну, как же… Я же рассказывал… Я вижу – нет его, туда-сюда, заглянул в переулок, вижу – сидит, притаился, кошку гладит…

– Ну, а попался-то он с чем? С кошкой?-перебил Арбузов, и в голосе его уловил Бережной нотки раздражения.

"Ах, вот оно что! Все, значит, на меня валишь, Павел Сергеевич, – подумал Бережной. – Чистым остаться хочешь. Понимаю!.."

– Хорошо. – Ладонь Николая Дмитриевича припечатала стол.- Факт есть факт. А факты – упрямая вещь. Все вернулись из города. Так? Так. Зыбин не вернулся…

– И доктор не вернулся, – перебил Арбузов.

– Как? – опешил Бережной.

– Вот так! Где доктор?

– Он был со мной… все время… Но после этого, ну, с Зыбиным… Мы потерялись как-то. – Пот выступил на лбу Николая Дмитриевича, подступала какая-то дурнота: "Выходит, и доктор…"-Но доктор вел себя совершенно нормально…

– А Зыбин ненормально?

– Доктор покупал разные вещи… Быка купил…

– Какого быка?

– Ну, игрушку…

– Значит, если ты купил какую-нибудь дребедень, ты честный человек, а если не купил,-подлец? Так, выходит?..

– Павел Сергеевич, – тихо сказал Бережной. Мы с вами не маленькие дети и прекрасно все понимаем. Так давайте же подумаем сообща, как нам дальше действовать…

– Действовать буду я, – резко оборвал его капитан.

"Эх, капитан, капитан… Я считал, ты умней… И на-ка! "Действовать буду я!" Ну, действуй. С тебя и спрос теперь… Даже жалко парня", – думал Бережной, закуривая в своей каюте.

Весть о том, что Иван Иванович и Юрка не вернулись из города и что Бережной считает, будто Юрка убежал вообще, облетела траулер с быстротой необъяснимой. В каютах и на палубе только об этом и говорили, но спорили мало: никто не верил, что Юрка мог убежать. Только Сережка Голубь, толкаясь среди рыбаков, ожидавших на корме, когда подойдет мотобот, выкрикивал злорадно:

– Слыхали? Наш общий друг, дельфиний защитничек, мотанул – и будь здоров! Всем товарищам пламенный привет…

Подошел Ваня Кавуненко.

– На тебе совсем новые брюки, Голубь, – сказал Ваня, – надо беречь хорошие вещи, не пачкать их. Ты меня понял?

В каюте № 64 настроение было унылое.

"Конечно, он резок в некоторых своих высказываниях, но ведь он наш человек, – размышлял Фофочка. – А как он тогда о жене говорил… Не могу поверить…"

– Абсолютная чепуха, – говорил Сашка. – Допускаю, заблудился…

– Где заблудился? Весь город – пять квадратных километров, – возразил Фофочка.

– А скорее всего подрался. Ходит с битой мордой. Может, и в участок попал,- вслух рассуждал Хват. – А может, просто перебрал. Косому совестно возвращаться… Спит где-нибудь под кустом ракитовым…

– А в Гибралтаре есть змеи?- ни к селу ни к городу спросил вдруг Фофочка. – Может, его укусила змея? И он в больнице?

– Да замолчите наконец!-закричал Сашка.

Дед Резник твердо верил, что Зыбин вот-вот обнаружится. Он знал, что чужой порт – штука не простая, всякое может тут с человеком приключиться. Деда самого в Копенгагене в 1912 году раздели и по шее надавали. Если бы пырнули ножом и попал бы в больницу, сразу бы сообщили капитану, англичане – аккуратисты в таких делах. А раз не сообщают, – придет. Может и до вечера проплутать, но ничего тут страшного нет, и нечего шум подымать.

– К вечеру объявится, помяните меня, – говорил Дед.

Более других волновался за Юрку Ваня Кавуненко. И волновался потому, что на берегу Юрка был вместе с Бережным. Помня Юркин пыл на недавнем дне рождения Хвата, Ваня чувствовал, что между ним и первым помощником могло произойти некое столкновение, объясняющее отсутствие Зыбина, столкновение, о котором Бережной умалчивает. Но тогда почему до сих пор не вернулся доктор?

Расспросив во всех деталях полицейского о том, как пройти к музею, Иван Иванович вернулся к витрине, около которой он оставил Бережного с Зыбиным, и никого не нашел. Он постоял немного, заглянул в ближайшие лавки, – нигде нет.

– Ничего не понимаю, – вслух сказал Айболит.

Он постоял еще некоторое время у витрины обувного магазина. Вдруг стеклянные двери распахнулись, вышла девушка, удивительно тоненькая, с ямочками на щеках, заулыбалась и жестами начала приглашать Ивана Ивановича войти в магазин. Иван Иванович вспомнил лавку сувениров и решил, что без Зыбина он в магазине пропадет.

"Надо уходить отсюда,- подумал он.- Что же, я так и буду тут стоять? Пойду в музей. Они знают, что я в музей собирался. Захотят – найдут".

Отворив двери музея, доктор поднялся по лестнице и подле маленького камина у входа в первый зал увидел старушку, которая сидела в кресле и вязала на спицах. Она смотрела на Ивана Ивановича с таким удивлением, как будто он вылез из каминной трубы. Потом поспешно вытащила из маленькой сумочки слуховой аппарат, вставила в ухо и спросила очень громко:

– Мистер хочет осмотреть музей?

– Да, – ответил Иван Иванович,-хотелось бы…- "Не совершаю ли я какую-то бестактность", – подумал он. – Впрочем, может быть, я не вовремя,продолжал он робко, но старушка перебила его:

– Пожалуйста, пожалуйста! – Она проворно встала, положила вязанье на кресло.- Мистер, вероятно, путешественник?

– Да, – сказал Айболит, – в некотором роде…

– Говорите, пожалуйста, погромче, я плохо слышу! – крикнула старушка.

– Да, я первый день в вашем городе! – громко повторил доктор.

– Мистер приехал из Танжера?

– Нет… Не совсем…

– Мистер путешествует один?

– Нет, нас много… Видите ли, я врач. Работаю на советском рыболовном судне…

– О, вы из России?! – воскликнула старушка. – Не может быть!

– Уверяю вас, – улыбнулся Айболит.

– Я буду все показывать вам сама! – решительно крикнула старушка и направилась в зал.

В музее было все, что положено иметь всякому уважающему себя музею: черепа пращуров, заржавленные ядра, змеи в формалине, деревянные раскрашенные куклы в ветхих мундирах, местами сильно побитых молью, картины морских сражений с аккуратно и красиво горящими фрегатами.

Старушка, которую, как выяснилось, звали миссис Чароуз, громкими криками объясняла Ивану Ивановичу каждый экспонат.

Время пролетело незаметно, пора было уходить, возвращаться в порт, но миссис Чароуз и слушать об этом не хотела. Едва доктор робко начинал произносить слова благодарности, миссис Чароуз демонстративно вытаскивала из уха слуховой аппарат и решительно кричала:

– Вы никуда не пойдете! Я обязана вам все показать!

Иван Иванович, потупясь, заметил, что время, к сожалению, на исходе, и ему пора возвращаться, но миссис Чароуз закричала, будто всему Гибралтару известно, что советский пароход отойдет поздно ночью, а сейчас нет и трех, и она решительно заявляет, что не отпустит доктора, такого милого собеседника, и не стоит больше об этом говорить.

Иван Иванович осмотрел оружие и картины, изумляя миссис Чароуз глубиною своих познаний в истории Гибралтара. Затем миссис Чароуз заговорщически подмигнула доктору и, взяв его за руку, подвела к стенду с изрядной нумизматической коллекцией, отыскала советские монеты и долго объясняла, где какая монета, называя гривенник грайвэником, а Иван Иванович слушал и кивал…

Солнце начало припадать к земле, когда Айболит вышел из музея. Разумеется, он быстро заблудился, то и дело упирался в какие-то склады, обходил их, карабкался по узким улочкам-лестницам в гору и снова упирался именно там, где вроде бы должен находиться пароход. Наконец, доктор пробился к воде и попал на рыбный рынок. Торговцы громко, даже громче, чем миссис Чароуз, выкрикивали неизвестные Ивану Ивановичу названия сардин, красных головастых ершей и еще каких-то больших рыб, которых продавали кусками. Розовели горы креветок, один прилавок был залит чернилом каракатиц, в корзине рядом скрипели усами лангусты. Иван Иванович даже обрадовался, что ему удалось так интересно заблудиться. С живым любопытством рассматривал он прилавки, но не подходил близко, оберегая себя от настойчивых приглашений рыбаков купить их добычу. Наконец он выбрался из лабиринта рынка, и снова зашагал к порту, и снова попал куда-то не туда, улицы были совершенно ему незнакомы. Доктор торопился, понимая, что его опоздание может взволновать всех на траулере, и решил наконец самым подробным образом расспросить первого попавшегося прохожего, как пройти в порт, но теперь исчезли прохожие. Иван Иванович оглянулся на скалу и увидел Зыбина.

Зыбин лежал долго. Кошка ушла. Потом он сел, отряхнул с колен пыль и начал думать, что делать дальше. Ему было как-то пусто и легко. Только голова гудела. Голова была тяжелая, а тело, руки, ноги – легкие и как будто немного не его. Словно он все отлежал. Он очень хотел думать, что ему дальше делать, но ничего у него не получалось. Потом он почувствовал, что хочет есть, и вспомнил о деньгах. Тронул карман – в кармане хрустнуло. "Пойду поем", – подумал Юрка и встал.

Он вышел на шоссе. Шел и все старался начать думать, что ему дальше делать, но тут почувствовал, как через тонкую подошву полуботинок жжет асфальт, и начал думать, какая жара, однако,- больше ни о чем.

В придорожных кустах зашуршало, громко завозилось что-то маленькое, живое, мелькнула серая шерстка. "Кошка моя", – подумал Юрка,

– Кис, кис, кис, – поманил он кошку, и на его зов из кустов мягко выпрыгнула обезьяна.

– Ну, здравствуй, – сказал Юрка по-русски.

– Здравствуй,- взглядом ответила обезьяна.

– Как живешь? – спросил Юрка.

– Спасибо. Так себе. А ты как?

– Я очень плохо, – ответил Юрка.

– Неприятности, да?

– Да, большие неприятности,- подтвердил Юрка.- Понимаешь, он подумал, что я собираюсь удрать. Представляешь, каков подлец?

– Да, неприятно,- отозвалась обезьяна.

– Он подумал, что я и каперты поэтому не покупаю, деньги берегу,продолжал Юрка,- а я искал сыну игрушку…

– Что теперь делать будешь?

– Не знаю,- ответил Юрка.

– Иди на траулер…

– Мне очень, понимаешь, очень не хочется его видеть,- сказал Юрка.

– Чего же ты хочешь?

– Я хочу есть,-сказал Юрка.-А ты хочешь есть? Обезьяна молчала. Она сидела у обочины шоссе, тихо перебирая пепельно-розовыми пальчиками, и внимательно смотрела на Зыбина ласковыми и грустными глазами, только глаза и жили на ее острой старушечьей мордочке.

– Ну, прощай,- сказал Юрка и пошел дальше по шоссе. Он прошел метров тридцать и оглянулся. Обезьяна все сидела у обочины, склонив набок голову, и смотрела ему вслед.

– Прощай! Спасибо тебе! – крикнул Юрка. Она ничего не ответила, только смотрела на него ласково и грустно, Юрка прошел еще несколько шагов и снова обернулся. Она все сидела и смотрела на него, хотела знать, куда он идет. Юрка почувствовал, что надо идти к морю, чтобы успокоить обезьяну, и он свернул в узкую улочку, бегущую вниз, к порту.

На этой улочке он увидел маленький, совсем пустой трактирчик, вошел и сел за столик. После яркого солнца трактирчик казался мрачноватым. Но тут было прохладно. Мрамор столика холодил руки. "Хорошо бы прижаться к столику лицом". Стулья старые, скрипят. Стойка. Обычная стойка, конечно, с зеркалом и пыльными бутылками -наверху. Рядом со стойкой дверь. Вдруг дверь скрипнула, и что-то маленькое, лохматое протиснулось в узкую щель. "Обезьяна!" – подумал Юрка. Вошла кошка. "Может быть, это моя кошка?" – подумал Юрка. Он не мог вспомнить, совсем забыл, какой была его кошка… Потом дверь раскрылась совсем, и вошел хозяин, пожилой смуглый испанец.

– Что желает сеньор? – спросил хозяин по-испански.

– У вас есть сосиски? – спросил Юрка по-английски.- Сосиски с хлебом и много горчицы.

– Один момент,- сказал хозяин по-английски, но с непривычным уху Зыбина акцентом и вышел.

– Твой хозяин испанец?-спросил Юрка у кошки. Кошка пристально посмотрела на него, отвернулась и вышла следом за хозяином.

Через минуту или через час хозяин возвратился с тарелкой, на которой лежали три красные сосиски, длинные, тонкие и красные, совсем не такие, как у нас. А на краю – горчица. Много, наверное, полная столовая ложка. Юрка не удивился, он знал, что горчица сладкая, тоже совсем не такая, как у нас. И еще хозяин принес бумажную тарелочку, на которой лежал маленький кусочек хлеба, такой тоненький, что он наверняка светился бы, если смотреть через него на улицу.

– Спасибо,- сказал Юрка.

– Сеньор желает пива? У меня есть шотландское пиво. Очень хорошее и недорого…- предложил хозяин.

– Да. Дайте мне пива,- сказал Юрка, подумав.

Хозяин нырнул под стойку, вытащил оттуда бутылку, ловко открыл ее с таким звуком, будто поцеловал кого-то, опрокинул в высокий стакан, поставил его на стол рядом с бутылкой.

"Sweet stout. Edinburgh" ["Sweet stout. Edinburgh" – "Сладкий крепкий портер. Эдинбург" (англ.)],-прочел Юрка на этикетке, где был нарисован самодовольный розовый старик со стаканом пива в руке. Белый цилиндр, красный жилет, трость, очки, седая борода. "Какие они разные, эти старики!" – подумал Юрка и взглянул на хозяина. Хозяин перетирал за стойкой рюмки.

Юрка налил пива в стакан, отхлебнул и начал есть сосиски, тыча их в горчицу. Сосиски были безвкусные, как бумага, совсем не такие, как у нас, а пиво хорошее. Только бутылочка очень маленькая…

– Дайте мне еще хлеба,- попросил Юрка, когда съел одну сосиску.

Хозяин принёс тарелочку с хлебом – один прозрачный кусочек.

– Это мало,- сказал Юрка и вдруг улыбнулся Хозяин тоже улыбнулся и принес еще одну тарелочку с тремя кусками.

– Сеньор, наверное, русский? – спросил хозяин и опять улыбнулся.

– Да, я русский,- сказал Юрка.

– Да? – весело воскликнул хозяин.- Вы с того корабля, который пришел ночью?

– Да,- ответил Юрка, начиная третью сосиску. Хозяин подошел к двери и закричал:

– Паоло! Паоло! – и еще что-то по-испански. Вошел Паоло, мальчик лет двенадцати, худенький, в выгоревшей рубашонке и коротких штанишках. Хозяин что-то быстро сказал ему на своем языке, Юрка уловил только слово "совьетико". Паоло разглядывал Юрку огромными черными глазами, такими черными и огромными, что лицо его казалось синеватым.

"Он совсем другой, но он чем-то похож на Валерку,- думал Юрка.- Валерка так же вот смотрит".

– Это мой внук,- сказал хозяин,- Он собирает спичечные коробки. Может быть, у сеньора есть спичечный коробок из России?

– У меня был коробок,- сказал Юрка.- Но отдал полицейскому в порту. Он тоже собирает коробки…

– Фернандо,- быстро обернувшись, сказал хозяин мальчику, и глаза Паоло стали маленькими и злыми.

– Это Фернандо, наш сосед,- объяснил хозяин Юрке.- Он и Паоло – двое во всем Гибралтаре собирают спичечные коробки. Паоло и Фернандо – большие враги.- Хозяин улыбнулся.

– Я не знал,- сказал Юрка и улыбнулся хозяину и тут же вспомнил, что Фофочка, который накупил перед отходом кучу значков, раздавал их в каюте Сашке, Вите и ему тоже "для подарков в качестве сувениров". Где же они? Он пошарил в кармане и укололся.

– Вот тебе значок на память,- сказал Юрка и протянул Паоло маленький красный квадратик с медным барельефом.

– Спасибо, сеньор,- сказал хозяин.

– Ты знаешь, кто это на значке? – спросил Юрка у Паоло.

– Нет,- тихо ответил мальчик.

– Это Ленин. Ты знаешь, кто такой Ленин? -спросил Юрка.

– Нет,- тихо ответил мальчик.

– Ленин? – переспросил хозяин и взял из рук Паоло значок.

– Ленин,- повторил он, долго и пристально рассматривая маленький барельеф.

Потом обернулся к мальчику и заговорил по-испански, выбрасывая вперед руку со значком, зажатым в кулаке. Иногда мелькало: "Россия", "Революция", "Мадрид", "Ленин". Юрка смотрел на мальчика, смотрел на его лицо, которое стало вдруг очень серьезным, даже скорбным.

Когда хозяин кончил, Паоло что-то сказал ему отрывисто, и старик вернул ему значок. Мальчик медленно вышел. Хозяин стал за стойку и начал перетирать рюмки. Потом бросил полотенце и подошел к Юрке.

– Выпьете еще пива? – спросил хозяин.- Это – настоящее шотландское пиво. Я угощаю.- Он улыбнулся.

– Пожалуй,- согласился Юрка.- Пиво хорошее.- И подумал: "А ведь он был прав: вот уже начинаются провокации…"

Вдруг стало совсем легко и даже весело.

В этот магазин моряки заходили редко: здесь нельзя было торговаться. А потом магазин был такой большой – два этажа, стеклянная стенка и целая куча девочек в белых блузочках,- такой просторный и безлюдный, что даже как-то неловко было туда заходить. Но именно этот магазин позарез был нужен Сашке Косолапову.

– Идите, я догоню,- сказал Сашка Коле Путинцеву и мастеру Калине – своим компаньонам по тройке.- Идите, я сейчас, мигом.- Он вошел в магазин.

Ближайшая девочка бросилась к нему – вся улыбка,- залопотала по-английски. Он тоже улыбнулся и пошел к прилавку, который увидел еще с улицы, через витрину. И тут же откуда-то, непонятно откуда, выскочил круглый черненький человечек с усиками и, быстро окинув Сашку взглядом, всплеснул руками:

– О! Рашен сейлор! Одесса – мама, Ростов – папа, да? – Он заливисто и очень заразительно засмеялся. Девочки дружно поддержали.

– Мне нужны перчатки,- сказал Сашка.

– Что? – Брови черненького полезли на лоб. У него было удивительно подвижное и выразительное лицо прирожденного мима.

– Перчатки,- повторил Сашка.

– Перчатки?! – переспросил черненький, все еще не веря.

Но лишь секунду оставалось на его лице выражение крайней степени удивления.

– О, ля-ля! – закричал он, захлопал в ладоши, затрещал с присвистом на каком-то птичьем языке, и все пришло в движение, посыпались какие-то коробки, пакеты, черненький схватил Сашкину руку и стал прикладывать к ней то одну, то другую перчатку, стремясь определить размер.

Сашка отдернул руку.

– Нет, нет, мне нужны женские перчатки…

– Вашей женщине, да? – спросил черненький.- Как это? – Он насупил брови.- Вашей жене, да?

– Да,- сказал Сашка и густо покраснел.- Вот.- Он протянул листок бумаги с контуром Анютиной ладошки.

– О, ля-ля! – снова запел черненький, и девочки бросились в новую атаку.

Перчатки прозрачные, дырчатые, непрозрачные и отчасти дырчатые, голубые, белые и черные, и с пуговичками и без, и черт те знает какие легли на прилавок.

– А кожаные есть? – строго спросил Сашка.

– О, это есть дорого! – Черненький горестно всплеснул руками, брови встали домиком, и все лицо его выразило неизъяснимую скорбь.

– Давайте,- приказал Сашка.

Навалили груду. Синие, желтые, белые, красные, для автомобиля, для верховой езды, для…

– И почем вот эти? – спросил Сашка, выбирая пару отличных кремовых перчаток.

– Фор паунд,- загрустил черненький,- четыре фунта.

– А получше ничего нет? – спросил Сашка.

– Что? – переспросил черненький скорее с испугом, чем с удивлением.

– Подороже ничего нет?

Черненький понял, что нарвался на какого-то психа.

– О, есть! Есть! – закричал он.- Но это уже не есть кожа. Это… Как это? Не знаю по-русски… Chamois [Chamois – замша (англ.)]… Я буду показать…

Швырять и валить на стол перестали. Из длинных коробок вынимали осторожно, держали на весу. Это были замшевые перчатки. Таких Сашка никогда не видел, не мог даже разобрать: то ли синтетика опять, то ли какая кожа искусственная, то ли просто байка особой выделки.

В одной коробке лежали перчатки цвета табачного дыма, узкие и длинные, по локоть.

– Для баль-карнаваль. Производство Швеция,- с готовностью пояснил черненький.

– Это я сам вижу, что для баль-карнаваль,- сказал Сашка равнодушно, вытащил перчатки из коробки, прикинул по своему рисунку – вроде подходят – и спросил между делом:

– Сколько просите?

– О, ля-ля,- вздохнул черненький.- Рашен сейлор не хватит валюта.

– А все-таки?

– Десять фунтов.

Если бы кто-нибудь мог видеть в этот момент Сашкино лицо! Ему открылось нечто, доступное лишь величайшим актерам мира, когда, погасив в глазах искры радости (у него было десять с половиной фунтов!), он небрежно бросил перчатки в коробку, лениво обернулся к черненькому, укоризненно покачал головой, как бы говоря: "А еще коммерсант… Я ведь не шутки сюда -пришел шутить, а вы: десять фунтов! О таких пустяках речь, право, даже за вас неудобно…" – покачал так головой и сказал устало, с легонькой улыбкой:

– Заворачивайте, заворачивайте…

Когда коробку завернули в плотную бумагу, и заклеили скотчем, и вручили чек, и всем магазином проводили Сашку до дверей, он тронул черненького за плечо и сказал доверительно:

– Ведь перчатки, между нами, так себе. Вижу, что дрянь, а беру… Вот такой человек…

У черненького отвалилась челюсть.

Юрка рассказал хозяину трактирчика, что хочет привезти сыну хорошую игрушку, и хозяин объяснил ему, как пройти к магазину, где продают самые лучшие игрушки.

В магазине Юрка молча разглядывал полки, а девушка за прилавком все заводила маленьким ключиком бычков, тореадоров, танцовщиц, акробатов, "фиаты", бульдозеры и торпедные катера, трещала из автомата и палила из базуки. В магазине стоял шум, как в цеху.

И вот тут Юрка увидел обезьянку. Это была обезьянка с умными глазками и пепельно-розовыми ладошками, одетая в клетчатую рубашку и джинсы. Она была мягкая, очень ласковая на ощупь. Обезьянка стояла, на задних лапах, а в одной из передних держала трубку. Когда девушка завела ее ключиком, раздалось чуть слышно ее гудение и обезьянка пошла, медленно и аккуратно переставляя лапы. Иногда она подносила ко рту трубку (в это время в трубке вспыхивал красный "уголек") и, "затянувшись", выпускала из ноздрей колечко дыма. Отличная была игрушка! А идет, шельма, как важно! И трубка! А джинсы эти! Умора! И дым! Юрка засмеялся. Девочка тоже с готовностью расхохоталась.

Потом она показала ему запасную батарейку для "уголька", какие-то серые стерженьки "для дыма", рассказала, куда их надо вставлять, и уложила обезьянку в роскошную коробку.

Только тут Юрка сообразил, что у него на всю эту потеху может не хватить денег, но оказалось, что обезьянка стоит 8 фунтов, вдвое дороже, правда, чем в Дакаре стоит живая обезьянка, но надо же, как ему повезло!

Рядом с магазином Юрка опять увидел афишу кинофильма "Ночь в Сингапуре" и на оставшиеся деньги решил сходить в кино.

Сеанс в "Реальто Синема" уже начался, девушка с фонариком провела его в зал, усадила. Поймав в темноте ее руку, он сунул ей последний шестипенсовик и принялся смотреть.

Без разгона, с первых кадров бандиты начали ловить героя на предмет его убийства. Герой оказался тертым калачом: одного бандита он пристрелил через спинку дивана, другого спихнул со скалы в море. Бедняга летел минуты полторы. Что-то очень похожее Юрка видел в 57-м году в Рио. Название только было другое… "А зачем я тут? – вдруг подумал Юрка.- Что я тут сижу, как идиот?"

Он огляделся. Зал был почти пустой. Неподалеку развалились в креслах солдаты. Курили. Дым кружился в светлом конусе проектора.

"Бережной, поди, все бегает, ловит меня… А если он не бегает, а приехал и раззвонил всем?! И все, Ваня, Сашка, дед Резник…" Блондинка с визгом катилась по лестнице вниз, в темный сад, а там уже автомобиль наготове… "И наверняка все расспрашивают Айболита, а ведь Айболит ничего не видел! Айболит не может сказать правду! А Бережной…" Трах! Трах! Крупно браунинг в женской руке, ноготки с маникюром… "Ведь они ждут меня!" Трах! Ба-бах! Пули прошли через лобовое стекло прямо в лоб шоферу, и "шевроле" заметался, зарыскал перед тем, как влететь в витрину. "Ждут! А меня нет! Меня нет, а он там! И, выходит, он прав! Все же видят, что меня нет. Значит, прав он! В самом главном прав он!"

Юрке страшно стало, будто он, Юрка, знал, что сейчас все рухнет, стены, потолок, через секунду – катастрофа! Вот сейчас сам он, простреленный и окровавленный, врежется в это холодное и острое стекло. И, опережая миг неумолимой гибели, кресло, как катапульта, выбросило его в темный проход, сквозь дверь, сквозь банановую зелень крохотного садика на улицу, сквозь дома… Очнулся, когда услышал где-то рядом:

– Юра! Юра! Зыбин!

Он остановился и увидел Айболита.

– Вы меня ищете, да? – спросил Юрка, переводя дух.

– Вас? Я думал, что вы меня ищете,- засмеялся доктор.- Я, знаете, совсем заплутал… Как вы думаете, где порт? Да, постойте, а куда же Николай Дмитриевич девался?

– Разве он не с вами?

– Со мной? Вы куда-то исчезли оба. Я искал, искал… Думаю, нам с вами все-таки попадет от капитана… Ужасно все глупо получилось…

Айболит сказал это так просто, что все нервное напряжение Зыбина вдруг разом исчезло, ему стало снова хорошо и покойно, как тогда, в трактирчике у испанца, и он засмеялся, сам не. зная чему, и сказал:

– Попадет, обязательно попадет.

Потом вдруг взял доктора за плечи и, прямо глядя ему в глаза, спросил:

– Иван Иваныч, я честный человек?

– Не понимаю,- сказал рассеянно Айболит.

– Вы меня считаете порядочным человеком?

– А какие, собственно, у меня есть основания думать иначе?

– Давайте сядем. Это очень важно. Понимаете это очень важно… '

Они вошли в небольшой скверик у веранды летнего ресторана и сели на скамейку под пальмой. Ствол у пальмы был толстый и лохматый, как нога мамонта. Юрка погладил ствол, сказал тихо, задумчиво:

– Вот, Иван Иваныч, какая случилась со мной беда…

Он рассказывал медленно, подробно: о кошке, об испанце, о Паоло, о заводной обезьянке, о пустом зале в кино и о своем страхе. Когда Зыбин кончил, доктор тронул его за руку и сказал:

– Вы знаете, я бы дал ему по физиономии. Вы ушли… Может быть, это даже лучше… Но так оставлять этого дела нельзя! Как хотите, нельзя!

– Все так говорят: "Не оставим!" А потом…

– Да вы пессимист.

– А вы оптимист?

– Да! А почему нет?

– Ну, поздравляю. А ведь разница-то невелика: пессимист – это просто хорошо информированный оптимист. Нет, доктор, Бережной – это сила.

– Если поверить вам, да, сила.

– А если вам?

– Сейчас нет. Бережные сейчас не в моде.

– Вы его перевоспитаете, да? И он 'Исправится, да? Поймите, доктор, горбатого могила исправит!

– Эту поговорку придумали бездарные, злые и нетерпеливые люди. Лечить гораздо труднее, чем хоронить, поверьте мне, я врач…

– Пока вы его вылечите, он из вас самого горбатого сделает,- зло сказал Зыбин.

– А это, дорогой мой, зависит от крепости костей.

– Кости костями, а пока прямо по курсу крупный скандал,-вздохнул Юрка.-Ведь формально он прав: я убежал, это факт. Я от него убежал – раз.. На траулер вовремя не вернулся – два.

– Как можно рассуждать формально! Важна суть…

– Да плевал он на суть! Вы думаете, он понимает, что оскорбил меня? Да ничего подобного!

– Тут вы, пожалуй, правы,- грустно сказал доктор.

– В этом вся морская соль… Послушайте, послушайте.- Юрка взял доктора за руку.- Хорошо, что мы встретились… Я придумал, но вы должны мне помочь…

– Только врать я не буду,- сказал Айболит.

– Вам не надо врать! Врать буду я…

Бережной уже заканчивал свою подробную "Объяснительную записку", когда в каюту постучали.

– Прошу…

Арбузов заглянул в дверь.

– Встречайте ваших беглецов,- сказал капитан и усмехнулся. Нехорошо так усмехнулся.

Что-то оборвалось внутри Бережного: "Вернулись! Вернулись! Сто шесть взял, сто шесть сдал! Чист!"

Николай Дмитриевич поднялся на мостик и в синих сумерках увидел подходивший бот. "Доктор его поймал,- тотчас сообразил Бережной.- Ну, погоди, голубчик…"

Зыбин не успел даже занести к себе коробку с заводной обезьянкой, как его затребовали в каюту капитан-директора. "Начинается,- подумал Зыбин.- Все как по расписанию".

Арбузов ходил взад-вперед, мерил ковер, иногда искоса посматривая на Юрку. Бережной сидел на диване, за полированным столиком, нога на ногу, курил.

– Ну, ну, Вы расскажите, расскажите капитан-директору о вашем поведении, о том, как вы убежали в загранпорту, расскажите,- ласково говорил Николай Дмитриевич.

– Не понимаю?-спросил Юрка. Весь очень внимательный. Голову склонил чуть набок.

– Чего же вы не понимаете? – нараспев, сердечно спросил Бережной.- Это мы вот с капитан-директором не понимаем, как мог советский моряк убежать в загранпорту.

– Как убежать? – спросил Юрка.

– Вы кончайте прикидываться! – вдруг крикнул Бережной.- Кончайте дурака из себя строить!

– Ш-ш, давайте тише, – сказал Арбузов, продолжая шагать по комнате. И Юрка внезапно понял: Арбузов не верил, что он убежал.

– Когда его приперли к стенке, он наутек припустился,- продолжал Бережной,- а здесь сразу все забыл, видите ли!

– Ничего не понимаю,- растерянно сказал Юрка и обернулся к капитану.Пал Сергеич, я, конечно, очень виноват, что задержался на берегу… Опоздал… Но ведь Николай Дмитриевич сам говорил, чтобы держаться тройками, и, когда он исчез…

– Кто исчез? – взревел Бережной и вскочил с дивана.

– Вы, Николай Дмитриевич. Кто же еще?..

– Я? Я исчез? – Бережной задыхался.- А… А с кошкой кто помчался? Тоже я?!

– С какой кошкой? – спросил Юрка.- Чего не было, того не было. Кошки я у вас не видел.

– Да что я, сумасшедший? Наглец! Ну, наглец!- ревел Бережной.Получается, что я от него убежал, а! Ну, наглец!

– Я не говорю, что вы убежали,- спокойно поправил Юрка.- Просто я оглянулся – вас нет… Туда-сюда, в один магазин, в другой – нет. А вы ведь говорили, чтобы тройками держаться. И доктор вас искал…

– Меня?! – взвился Бережной.

– Ну, конечно,- сказал Юрка. – Человек вы в городе новый, языка не знаете… Как-никак загранпорт…

Бережной подскочил к телефону, закричал в трубку вахтенному:

– Доктора в каюту капитана!

Едва вошел доктор, Бережной сразу набросился на него:

– Вы искали меня?!

– Вы знаете, довольно долго искал, Николай Дмитриевич,- доверчиво улыбнулся Айболит.- И вместе с Юрой… Даже опоздали… Очень просим извинить… Но ведь вы сами говорили…

Бережной рухнул на диван.

– Я, конечно, виноват,- заныл Зыбин,- опоздание есть опоздание…

– А деньги почему не тратил? – с надеждой спросил Бережной..

– Как не тратил? – изумился Юрка.- Вот чек, смотрите.- Он открыл коробку, достал обезьянку, сунул ключ под хвост и поставил ее на столик перед Николаем Дмитриевичем. Обезьянка степенно зашагала, пуская кольца дыма в лицо Бережного. Бережной смотрел на нее внимательно, не отрываясь, в каком-то оцепенении.

Капитан улыбнулся игрушке, тряхнул головой: – Ни черта не понимаю. Чепуха какая-то.

"А, собственно, зачем я буду доказывать, что Зыбин убежал? – подумал, успокоившись в своей каюте, Николай Дмитриевич.- Ну, накажут его. Это ерунда все. Ведь говорить будут не о нём. "У Бережного,- скажут,- в Гибралтаре матрос убежал". И пойдет, и поедет, и уже не докажешь никому, что не убежал, вернулся. И на веки вечные останется слух: "Что-то было у Бережного в Гибралтаре". А зачем, спрашивается, мне это надо? Зыбин-то, ей-ей, не дурак. Разминулись, и все. С кем не бывает… Не дурак Зыбин… Надо подумать еще, все прикинуть, а потом вызвать его, поговорить, чтоб зря не болтал".

Десять раз пришлось Зыбину заводить матросне обезьяну и десять раз рассказывать, как блуждали они с Айболитом по Гибралтару, искали первого помощника. И когда Юрка вернулся в каюту № 64, уже совсем стемнело, В каюте никого не было. Фофочка мечтал на верхней палубе. Сашка с Анютой смотрели в столовой "Подвиг разведчика".

Юрка лежал на своей койке, отвернувшись к переборке. Вспоминал лицо Бережного, когда обезьяна пускала ему дым в глаза…

Пришел Фофочка, подумал, что он спит, лег, повозился немного и ровно засопел.

На носу забегали, что-то, чего нельзя было разобрать, кричал вахтенный штурман, потом завыл брашпиль, загрохотала якорная цепь. "Снимаемся",подумал Юрка.

Чуть слышно пришла в движение вода за бортом, зашептала громче, громче. Потом опять тише: "Это лоцман сходит" – и опять громче, громче…

Все эти звуки, знакомые и понятные Юрке, не мешали вспоминать и думать.

Он лежал долго. "Державин" уже шел полным. Все спали. Юрка встал. Дверь закрыл осторожно, без щелчка. Поднялся на верхнюю палубу. Вокруг была ясная, теплая ночь. Юрка постоял немного, плюнул в воду, пошел.

Только на секунду остановился уже у самой двери, вздохнул и постучал:

– Разрешите?

– Да, да…

Капитан лежал на диване в белой шелковой майке, читал. Приподнялся, когда вошел Юрка, отложил книгу.

Вот какое дело, Павел Сергеевич… Я здесь все наврал. Не так все было…