ДЕЙСТВУЮЩИЕ ЛИЦА .

ЛУИ .

ЗАКАДЫЧНЫЙ .

ЛЮБОВНИК , уже умерший.

ЮНОША , все юноши.

ВОИН , все воины.

ОТЕЦ , уже умерший.

МАТЬ .

АНТУАН , брат Луи.

СЮЗАННА , сестра Луи.

КАТРИН , жена Антуана.

ЕЛЕНА .

* * *

ЛУИ. Позднее, на следующий год.

ЛЮБОВНИК, УЖЕ УМЕРШИЙ. На следующий после того, как я умер, после моей смерти?

ЛУИ. Именно так.

Год спустя, я остался один, всеми брошенный, все такое прочее, позднее, год спустя, наставал и мой черед умереть (мне сейчас около сорока, и как раз в этом возрасте я умру) — годом позже я решил вернуться сюда. Повернуть вспять.

ЗАКАДЫЧНЫЙ. В час смерти он решает вернуться на круги своя, повидать семью и друзей. Знакомая история. История самого путешествия, а также всех, кого он потерял из виду и теперь обретает вновь.

ЛУИ. Семья моя по-прежнему жила здесь.

Повидаюсь, поговорю с ними, сказал я себе, закончу все миром, чего при жизни вслух не говорят, но хотят сказать на прощанье, чтобы выкинуть из головы, освободиться.

Съезжу, а потом, покончив с этим, вернусь к себе и стану ждать.

Мне будет спокойнее.

Так я себе сказал.

ЛЮБОВНИК, УЖЕ УМЕРШИЙ. Ты говорил, что никогда больше туда не вернешься, что ноги твоей там не будет, я постоянно это слышал, но мой след еще не простыл, а ты уже бросаешься туда со всех ног.

Разве он не говорил? Или я ослышался?

ЛУИ. След не простыл. Ох уж эти метафоры.

ЛЮБОВНИК, УЖЕ УМЕРШИЙ. И потом, твой постоянный отказ, сколько раз я его слышал, а в последнее время — так особенно часто — в мои последние дни, ты вроде бы так шутил — да, в последнее время особенно часто, этот твой отказ просто оглянуться назад, обещание, не более того, просто обещание не искать никаких решений, да и не решений даже — не искать никаких объяснений, ты обещал, ты отказывался что бы то ни было хранить в памяти.

ЗАКАДЫЧНЫЙ. В самом деле, я тоже всегда это слышал, и тут я с тобой согласен, я тоже слышал и это, и многое другое, он это говорил, и он обещал и себе самому, и нам, и все обещания всегда носили окончательный характер — существенный принцип всех обещаний, я постоянно от него слышал, что никогда он и с места не сдвинется, никогда никуда не вернется, никогда в жизни, не намерен двигаться вспять, и еще помню эту фразу: «К чему?»

ЛУИ. К чему?..

ЗАКАДЫЧНЫЙ. А на следующий день после твоей смерти.

ЛЮБОВНИК, УЖЕ УМЕРШИЙ. На следующий день после моей смерти мой след еще не простыл.

ЗАКАДЫЧНЫЙ. На другой же день после твоей смерти, почти сразу, никто ведь не станет спорить, что и в последующие дни и недели, что и вслед за тем, согласимся, что потом даже в еще большей степени давались все более окончательные обещания, а в твой адрес, поскольку ты уже умер, они становились еще нерушимей и клятвенней, чем для живых, после твоей смерти, в последующие дни, в своем умножившемся и новом одиночестве, в величии и новизне этого одиночества, он обещает и клянется, а клятва сильнее обещания, он клянется, что никогда, вплоть до той самой минуты, когда настанет и его черед умереть, он не двинется с места, ни шагу назад, ни на что не взглянет, ничего не станет читать, не попытается наладить свою жизнь, не наклеит ни одной фотографии в альбом, он клянется, что не сделает попытки ничего изменить, хоть как-то повлиять на течение своей жизни, клянется, что прошлого, ибо речь сейчас идет именно о прошлом, не коснутся никакие исправления или преобразования, он клянется себе самому, клянется уже мертвому — тебе, клянется, что никогда, до последней своей минуты, не станет ни плутовать, ни выяснять отношения, так как речь идет также о выяснении отношений, в частности — с прошлым, не более того; все это он говорит, но почти сразу же…

ЛЮБОВНИК, УЖЕ УМЕРШИЙ. Возможно, ты знал его лучше, чем я.

ЗАКАДЫЧНЫЙ. Но, сказав это, почти сразу же меняет решение, и жульничает, и отказывается от обещаний, и бросается сломя голову.

То есть делает все наоборот.

Возвращается назад в надежде все пересмотреть, переделать и отладить свою жизнь, то, что было его жизнью, наладить ее так, как он об этом мечтал.

ЛЮБОВНИК, УЖЕ УМЕРШИЙ. Знакомая, как ты сказал, история, история человека еще не старого, застигнутого в час смерти и решившего вернуться назад, повидать семью, обрести свой прежний мир в час своей смерти.

История этого путешествия и всех тех, надолго потерянных из виду, кого он встречает и обретает, стремится встретить и обрести.

В сущности, сказка для детей: как в час смерти пересматриваешь свою жизнь.

И сказка, предназначенная также для умирающих, чтобы облегчить им миг предсмертного ужаса: заставить их поверить, будто в час смерти возможно заплатить по счетам, исправить сделанные ошибки, закончить недоделанное, извиниться за ложь, простить своих обидчиков, именно так, я запомнил это выражение, завершить прерванные разговоры, решить повисшие в воздухе и вечно занимающие нас вопросы и познать, «к чему все это теперь», — мог бы я тебе сказать, и познать самую суть всех историй, истинную правду.

А ты, ты тоже будешь рядом?

ЗАКАДЫЧНЫЙ. Да Я буду рядом.

ЛУИ. Рассказываю.

ЛЮБОВНИК, УЖЕ УМЕРШИЙ. Я молчу, не вмешиваюсь. У меня нет такой возможности.

Я сяду здесь.

ЗАКАДЫЧНЫЙ. Мы тебя слушаем.

ЛУИ. Действующих лиц, всех действующих лиц, которых видел, встречал, с которыми сталкивался, всех упомянутых, их голоса, фотографии, все множество участвующих в твоей жизни — иногда один час, одну ночь, десять минут или даже одним взглядом — запомнить было бы невозможно, поезд отваливает, и их не удержать в памяти, как если бы ты увидел кого-то в дверном проеме и шел пешком, все равно не удержишь — проходишь мимо, и уже слишком поздно: другой стоит в другом дверном проеме, и никогда не найти прежнего места и всех тех, с которыми разделишь все, почти все — как обещаешь друг другу — в продолжение десяти, двадцати лет, тех, с которыми «делал» свою жизнь и вместе оказался за ее пределами.

ЛЮБОВНИК, УЖЕ УМЕРШИЙ. Как я, например.

ЛУИ. Как ты. И толпы других, значительных и едва замеченных, всех, кто оказывается персонажами нашей жизни. Всех, из кого состоит жизнь каждого человека.

И каждый из них в свою очередь отсылает к множеству все новых людей, и так до бесконечности.

От одного-единственного человека, без особых примет и жизненных событий, — все другие люди.

ЗАКАДЫЧНЫЙ. Группы людей, хоры и банды, жизни, параллельные самой жизни. Все, кого встречаешь на своем жизненном пути; одних на один лишь миг, а других, я в их числе, я тоже, других держишь при себе, а они в свою очередь держат при себе тебя и заполняют собой твою жизнь полностью.

(…)

ОТЕЦ, УЖЕ УМЕРШИЙ. А еще семья, из которой ты произошел и которая произойдет от тебя.

МАТЬ. И родители, родители, я и он, вот этот самый, отец твой — сейчас он умер, но со счетов его не сбросишь, — и еще братья и сестры, а также братья и сестры родителей, жены и мужья этих братьев и сестер, дети, рожденные от этих союзов, и те — и так до бесконечности, — кто женится или выйдет замуж за их потомков, выбирая их каждый раз случайно, не ведая будущей судьбы, — иногда достаточно одного слова или случайного соседства за семейным столом, чтобы потом, будучи уже взрослым, вспомнить с поразительной точностью о какой-нибудь дальней родственнице и какая белая рубашка с дурацким галстуком-бабочкой была на двоюродном братце, и всякий раз потом, стоило увидеть галстук бабочкой, обязательно вспомнишь этого ребенка и обязательно, немедленно задумаешься о том, что с ним стало, и стало ли с ним вообще что бы то ни было, и стал ли он сам кем бы то ни было, и в тот же момент спросишь себя так же, а точно ли это был двоюродный брат, может быть, ты ошибаешься и никогда уже этого не узнаешь, слишком давно все было, — и подробности, все эти самые ничтожные, но впечатляющие детали, которые вдруг навсегда выделят того или другого и извлекут его из нескончаемого потока всех других людей.

История всех тех, нас всех, персонажей главных и второстепенных, каждый из которых играет более или менее значительную роль.

(…)

(…)

ЛЮБОВНИК, УЖЕ УМЕРШИЙ. И та, другая Семья, тайная, которую нам самим хотелось бы себе выбрать, та, Другая, которая порой и не знает, что она создана потихоньку.

ЗАКАДЫЧНЫЙ. Елена?

ЕЛЕНА. Да?

ЗАКАДЫЧНЫЙ. Твоя очередь.

ЕЛЕНА. Прошу прощения. Извините. Я заслушалась, люблю слушать, как он говорит.

ЛЮБОВНИК, УЖЕ УМЕРШИЙ. Ты про меня?

ЕЛЕНА. С тех пор как он умер, я еще больше полюбила его слушать. Прежде я о нем забывала не остерегалась его, все пыталась себя простить.

ЛЮБОВНИК, УЖЕ УМЕРШИЙ. Хотела, чтобы тебя простили?

ЕЛЕНА. Нет, пыталась себя простить, я сказала то, что хотела, сама себя простить, именно так.

Ладно, я продолжаю, извините. На чем ты остановился?

ЛЮБОВНИК, УЖЕ УМЕРШИЙ. И Семья, которую хотелось для себя создать, тайная семья, которая порой и сама не знает, что она существует потихоньку.

ЕЛЕНА. Выяснение отношений.

Да.

Никогда мы об этом не говорили.

Часто я думала так: вы и я, постепенно, мы встретились — дальше будет видно, как это было, — мы встретились, постепенно собрались вместе, уже не припомню точно, в какой последовательности, и два мальчика, Луи и Закадычный, как мы его называли, два мальчика дружили, а я, я стала подружкой одного и, следовательно, другого тоже, для меня было так мало места, и появляется еще один, то есть ты, мертвый и молодой; кто из них кого выбрал — Луи молодого и мертвого или молодой и мертвый выбрал Луи, разве поймешь? Но и я в свою очередь его приняла, так вроде бы все происходило, и постепенно мы объединились, соединились друг с другом, нашли и выбрали друг друга и, не ведая того, еще не ведая того, создали на свой лад — потом мы увидим, каким образом, — создали своего рода семью, нашу собственную семью, которая в данный момент и существует как она есть.

ЛЮБОВНИК, УЖЕ УМЕРШИЙ. Ты хочешь сказать, что мы с тобой составляем часть одной семьи из-за него?

ЕЛЕНА. Именно. Так я и сказала И это меня пугает.

Ты и я, хочу я этого или нет, потому что тот, которого любила я, любил другого, а он любил тебя, и этот ряд можно продолжать, ты и я — мы из одной семьи, и, более того, из семьи куда более подлинной, чем та, в которой я родилась, более близкой мне, чем мои братья — у меня два брата, — и моя сестра, младшая сестра, и мои родители, с которыми я не вижусь, и следует добавить, не вижусь больше как раз из-за вас, а если хорошенько подумать, так из-за тебя тоже, хотя ты в это не веришь и считаешь, что ты ни при чем, но из-за тебя тоже, из-за этой другой, приобретенной семьи, о которой я говорю; вы все, там, в другой, приобретенной семье так или иначе поглотили ту, естественную, из которой я происхожу (или откуда я происхожу?).

ЛЮБОВНИК, УЖЕ УМЕРШИЙ. Я этому очень рад…

ЕЛЕНА. Что? Чему это ты рад?

ЛЮБОВНИК, УЖЕ УМЕРШИЙ. Тому, что ты говоришь, что ты сказала, тому, что только что сказала Это доставляет, доставило, доставляет мне большую радость.

Одна семья мы все. Что бы мы ни делали, так или иначе, что бы мы оба ни делали, ты и я, так или иначе все исходит из одной и той же семьи.

Я доволен.

Согласись, что мы это осознали поздновато, но я рад.

ЕЛЕНА. Я говорю не для того, чтобы доставить или не доставить тебе удовольствие, а просто констатирую факт, это констатация факта, не более того.

(…)

ЗАКАДЫЧНЫЙ. И, как во всякой хорошей семье, не следует обманываться на этот счет, как во всякой хорошей семье, в противоположность тому, что об этом всегда пишут в книгах, и не следует обманываться на этот счет, каждый живет своей жизнью, каждый из членов семьи живет своей жизнью: приобретенная семья, ты и я, Елена и мы и тот тоже…

ЛУИ. Ты обо мне?

ЗАКАДЫЧНЫЙ. Каждый из членов семьи живет своей жизнью, и приобретенная семья подчиняется тем же правилам, что и семья изначально назначенная, ибо и в назначенной изначально, мне очень жаль, но…

МАТЬ. Я не слушаю. Не беспокойтесь из-за меня. Я ничего не слышала.

ЗАКАДЫЧНЫЙ. В назначенной, полученной от рождения, естественной, как говорится, те же правила, те же тайные связи, те же скрытые противоречия. Даже если ее выбираешь сам, семья не может основываться лишь на благоденствии. Вот что я хотел сказать.

ЕЛЕНА. Хорошо, что ты разъяснил.

ЗАКАДЫЧНЫЙ. За это ты меня и любишь.

ЕЛЕНА. Вот именно за это я тебя и люблю.

ЛЮБОВНИК, УЖЕ УМЕРШИЙ. Ты любишь его за это?

ЕЛЕНА. За его поразительное умение все разъяснить.

(…)

СЮЗАННА. А иногда на сцену будем выходить мы, девушки, женщины твоей жизни, группа женщин твоей жизни. Это будет слитный хор.

ЛУИ. Если хочешь, Сюзанна.

Это моя сестра Сюзанна.

ЕЛЕНА. Да, знаю, я видела у тебя ее фотографию.

СЮЗАННА. У тебя есть моя фотография? У него есть моя фотография? Мне это страшно приятно.

ЛУИ. Ладно. Начинай, Сюзанна.

СЮЗАННА. Иногда девушки, женщины — я тоже была среди них — мы будем собираться вместе, вот здесь, и будем наблюдать за вами со своей колокольни.

Мать, сестра, то есть я, Елена, которую мы уже слышали, и Катрин… Катрин, ты где?

КАТРИН. Я здесь. Извините, я не расслышала.

СЮЗАННА. Мать, сестра то есть я, и Елена, и Катрин…

ЕЛЕНА(обращаясь к Катрин). Садись сюда.

СЮЗАННА. А еще редкие любовницы, их немного, но как раз поэтому, вследствие немногочисленности, важность их возрастает, и любовницы, и приятельницы, как мы видим, вернее, спутницы мальчиков, сестры героев, как говорится, и отвергнутые любовницы счастливых любовников, и несчастные наперсницы еще более несчастных, в свою очередь, любовников — в чем они потом сочтут себя виноватыми, ибо это создает напряженность в отношениях, — и девочки, которые проходят и знают, что не про них, и танцуют в одиночку, в печали, не умея даже послать нам свои проклятья, и заброшенные жены безмерно любимых мужчин…

КАТРИН. Пусть это буду я. Мне очень хочется.

СЮЗАННА. А также жены, их из соображений чистой справедливости сыграют те же исполнители, жены, безмерно любимые, бывает и так, нынешними, в свою очередь заброшенными мужчинами.

А еще все женщины, которых, по принадлежности ли к определенной профессии или кругу, по возрасту ли или цвету волос — рыжеватые, огненно-рыжие, блондинки и брюнетки, — плаксы или хохотушки, все те женщины, которых предпочтут другим и назовут Любимой, — как мы увидим, ей сообщат об этом по секрету, — и актрисы, без них нельзя, и медсестры, без них не обойтись, потому что мужчины постоянно умирают, и актрисы, исполняющие роль медсестер, что логично, и самая юная, и самая старшая в этой подгруппе, и самая толстая, и самая худенькая также, и та, оставляю ее себе, очень хочется ее сыграть, я уже репетировала, и у меня есть костюм,

та, которая разнесла себе череп выстрелом из отцовской двустволки с единственной целью — всем досадить, вызвать сожаления и выделиться (надо признать, что в этом она преуспела), и еще другие, я заканчиваю с девушками, остановиться невозможно, но нужно и мальчикам дать возможность, а девушки, как связующие звенья, прорвутся еще так или иначе…

Мы увидим.

(…)

ВОИН, ВСЕ ВОИНЫ. Любовники. Юноши и мужчины.

ЮНОША, ВСЕ ЮНОШИ. Мне вступать?

ВОИН, ВСЕ ВОИНЫ. Две-три истории любви, из тех, что составляют жизнь, с которыми проживаешь жизнь, вот что хотелось бы услышать, ему бы хотелось, два-три огонька во тьме существования.

ЛЮБОВНИК, УЖЕ УМЕРШИЙ. Это я.

ЛУИ. Ты.

ВОИН, ВСЕ ВОИНЫ. И те, кого повстречал лишь на несколько минут, на час или два, провел ночь и потом никогда больше не увидел или просто здоровался и ничего вместе не построил. Все остальные, хорошие товарищи, братишки и воины, все воины. (Обращаясь к Юноше.) Ты сыграешь хороших товарищей, а я воинов. Мы постараемся.

Торопливая сексуальность, стоймя в подъездах и в подвалах, во мраке подвалов, и большие романы на ночных улицах города Постоянные обещания, ибо о каждом человеке вспоминаешь потом исключительно по данным ему обещаниям, привычная точка опоры.

ЛЮБОВНИК, УЖЕ УМЕРШИЙ. А я, все видели, хотелось бы отметить, что он предпочитал меня.

ЮНОША, ВСЕ ЮНОШИ. Предпочитал тебя? Что это еще за новости?

ЛЮБОВНИК, УЖЕ УМЕРШИЙ. Любил меня. Обо мне чаше всего вспоминает, меня хранит в сердце своем.

ЮНОША, ВСЕ ЮНОШИ. Да откуда ты все это взял?

ВОИН, ВСЕ ВОИНЫ. Оставь.

ЛУИ. Однажды ночью я сказал ему по секрету. Я сказал: «Ты — мой самый любимый…»

ЮНОША, ВСЕ ЮНОШИ. Ты это говорил всем. По секрету всему свету. Мне ты каждый раз это говорил по секрету, мы это слышали. Разве не так? Это был наш секрет. Я это слышал собственными ушами.

ЛУИ. Но ты не поверил…

ЮНОША, ВСЕ ЮНОШИ. Я не поверил, нет, разумеется, нет, он говорил это кому попало, ты это всем говорил, всегда наступал такой момент, когда он так говорил, я и не думал верить. В это нельзя поверить. А ты что, ты верил, когда он так тебе говорил?

ВОИН, ВСЕ ВОИНЫ. Мне он не говорил, я не слушал, и, значит, он как бы и не говорил. Я никогда не слушаю, когда говорят подобные вещи. Бывает, редко, но все же случается и мне самому так говорить, но я не желаю об этом вспоминать. Начнутся сожаления, боюсь я их.

ЮНОША, ВСЕ ЮНОШИ. Но почему? Почему ты не слушаешь? Можешь объяснить?

ВОИН, ВСЕ ВОИНЫ. Я, не слушая, не доверяю. Всегда боюсь поверить.

ЛЮБОВНИК, УЖЕ УМЕРШИЙ. А я ему верил.

Что был самым любимым.

Тому, что он говорил мне по секрету.

ЮНОША, ВСЕ ЮНОШИ. Если достаточно поверить…

ЛЮБОВНИК, УЖЕ УМЕРШИЙ. Достаточно поверить.

(…)

ЛУИ. Меня зовут Луи. Я не назвался.

ЗАКАДЫЧНЫЙ. Ты не назвался.

ЮНОША, ВСЕ ЮНОШИ. Ты никогда не давал себе труда назваться. Сколько раз ты не считал нужным сообщать нам ни имя свое, ни фамилию. Тех, о ком ты жалеешь сегодня, немало, но они, даже если бы захотели, не смогли бы тебя разыскать. У них нет минимальной информации.

ЛУИ. Меня зовут Луи.

ЛЮБОВНИК, УЖЕ УМЕРШИЙ. А я разве сразу узнал твое имя и фамилию? Не думаю, нет. Это было позже, гораздо позже, через несколько недель, когда мы снова встретились, только тогда ты мне сказал, как нечто совершенно незначительное, обычная твоя манера..

ЛУИ. Но ты меня и не спрашивал.

ЛЮБОВНИК, УЖЕ УМЕРШИЙ. А что я должен был сделать? Это было вовсе не так важно, как они полагают. Знать твое имя, фамилию — я боялся этого, это означало бы начало чего-то, привязанность, я не доверял, боюсь подобных вещей. Я знал, что скоро умру, — мне сейчас около тридцати, и как раз в этом возрасте я должен был умереть — я готовился к смерти и не хотел отягощать себя сожалениями, ты можешь это понять.

ЛУИ. Могу понять.

ЮНОША, ВСЕ ЮНОШИ. Объяснять надо не ему…

ВОИН, ВСЕ ВОИНЫ. Мне?

ЮНОША, ВСЕ ЮНОШИ. Да.

С твоими привычками избегать лишних знаний, никогда ничего не знать.

ВОИН, ВСЕ ВОИНЫ. Не отрицаю, не вижу в этом ничего дурного.

ЮНОША, ВСЕ ЮНОШИ. Однажды я спросил у тебя номер твоего телефона, когда мы с тобой встретились, и я потом попросил у тебя твой телефон и адрес, я попросил у него телефон и адрес, ты мне сказал: нет. Ты сказал: я предпочитаю не давать, так будет лучше. Потом ты сказал: я буду помнить, что дал тебе телефон, а ты не позвонишь, я огорчусь и все такое…

А если у тебя его нет, если я буду знать, что у тебя его нет, я и думать об этом не стану, просто запрещу себе об этом думать…

Разве не так ты говорил?

ЛЮБОВНИК, УЖЕ УМЕРШИЙ. И ты никогда не пожалел? Потом?

ЮНОША, ВСЕ ЮНОШИ. Да Он жалел, это точно, он не говорит, не хочет об этом говорить, но он жалел, все произошло в точности так, как он предполагал, он не мог вернуться назад, от этого он и старался уберечься с самого начала.

ВОИН, ВСЕ ВОИНЫ. Я всегда остерегался слишком много знать, вешать на человека имя и потом мучительно пытаться увидеться с ним вновь. Я даже лиц толком не знал, не видел их в темноте. Ты можешь это понять?

ЮНОША, ВСЕ ЮНОШИ. Тебе так лучше?

ВОИН, ВСЕ ВОИНЫ. Зачем тебе это знать?

(…)

ВОИН, ВСЕ ВОИНЫ. А ты?

ЗАКАДЫЧНЫЙ. Я?

ВОИН, ВСЕ ВОИНЫ. Да Никогда не видел. Вот и встретились. Что ты здесь делаешь?

ЗАКАДЫЧНЫЙ. Я его лучший друг. Закадычный. Так меня называют.

ЕЛЕНА. Я всегда видела их вместе… Я Елена Могу я пожать вам руку?

Я всегда видела их вместе, они были друзьями еще до того, как я появилась, о чем я хотела сказать выше. Когда я вошла в его жизнь, они были вместе и неразлучны, и я не могла этого не знать, просто не имела права Я приняла.

Он оставался с ним, закадычный друг, оставался, чтобы приглядывать и не давать в обиду. Потом мы увидим, как он не один раз попытается, и не безуспешно, помешать истории скатиться в драму.

ЗАКАДЫЧНЫЙ. Ты мне поможешь. Ты ведь поможешь?

ЕЛЕНА. Ну да, конечно…

ВОИН, ВСЕ ВОИНЫ. А друг этого, что ли Луи его друг?

ЕЛЕНА. Да И с тех пор как Луи узнал, что тоже умирает, этот неотлучно с ним, сопровождает, оберегает от всех, от всего, в том числе и от него самого.

ВОИН, ВСЕ ВОИНЫ. А ты?

ЕЛЕНА. Я?

ВОИН, ВСЕ ВОИНЫ. Да, ты.

ЕЛЕНА. С тех пор как я узнала, что Луи умирает и что Закадычный неотлучно с ним, сопровождает, оберегает от всех, от всего, в том числе и от него самого, я тоже следую за ними на некотором расстоянии и как могу забочусь о нем.

А что еще?

Что я могу сделать?

Я знаю свое место.

(…)

ЛЮБОВНИК, УЖЕ УМЕРШИЙ. Я о мертвых.

Совсем необязательно, что их присутствие наводит печаль и причиняет боль. Привидения, так назовем их, являются живым, чтобы уберечь их от разных неприятностей, они играют свою игру, комментируют действие и позволяют себе влиять, воздействовать на ход событий. Этим я и займусь.

ОТЕЦ, УЖЕ УМЕРШИЙ. Я сяду рядом с вами.

ЛЮБОВНИК, УЖЕ УМЕРШИЙ. Только не надо иллюзий: как бы то ни было, все они в любом случае кончат тем, что забудут нас. Постепенно перестанут нуждаться в нас, я точно знаю.

ОТЕЦ, УЖЕ УМЕРШИЙ. Заменят кем-нибудь другим.

ЮНОША, ВСЕ ЮНОШИ. У тебя тоже есть мертвецы?

ВОИН, ВСЕ ВОИНЫ. Да, и я их боюсь. Один-два по крайней мере..

ЮНОША, ВСЕ ЮНОШИ. И мне не так уж это нравится. Не люблю.

Есть один, который выстрелил себе в рот, зрелище крайне неприятное, — не люблю я этих кровавых подробностей — и другой, очень ласковый, с которым этот Луи охотно общался в больничных коридорах, но позже, так вот, он исчез внезапно, просто в два дня, ни с того ни с сего, поверить невозможно. Девочки помогут.

И еще одного я сыграю — с блестящим велосипедом под ручку, как будто он возвращается с дальней прогулки, однажды ночью он проводит Луи до самого дома, а на следующий день, буквально назавтра, Луи узнает от него, что, возможно, это последняя его прогулка.

И еще одного, совсем молоденького…

ВОИН, ВСЕ ВОИНЫ. Ладно. Всему свое время, торопиться ни к чему.

ЮНОША, ВСЕ ЮНОШИ. Да я ничего. Просто ты спросил, вот я и рассказываю.

А твои, твои мертвецы, какие они?

ВОИН, ВСЕ ВОИНЫ. Я же сказал: в положенное время.

(…)

ЛЮБОВНИК, УЖЕ УМЕРШИЙ. Я уж теперь не понимаю, в каком мы месте. Пролог, конец пролога? Мы не закончили?

ЛУИ. Рассказываю.

Год спустя, после долгих месяцев, которые я проводил в бездействии, обманах, нежелании что-либо знать, многих месяцев, которые я торопил, чтобы они поскорее закончились, — я совсем один, никому нет до меня дела, один как перст, не так-то легко — я пропадал, год спустя — ты только что умер — год спустя, как бывает, когда порою страшно пошевелиться, будто тебе грозит смертельная опасность, будто змеи кругом, все эти истории, когда страшно невзначай пошевелиться, чтобы не произвести шума или не сделать слишком резкого движения, которое разбудит врага, безжалостного зверя, врага, пришедшего вас погубить, год спустя, как бы то ни было…

Страх, прежде всего страх мог мне помешать, мог бы мне помешать.

ЗАКАДЫЧНЫЙ. Страх, говоришь, страх — слишком высокое, благородное слово, да, страх, но в большей степени, главным образом боязнь, боязнь, тоже вещь ужасная, гаденькая, ничтожная, мелкая, но тем не менее ужасная, боязнь скучных подробностей, боязнь всех этих изнуряющих мелочей, столь тебе ненавистных.

Эта обязанность, потому что такая обязанность существует, и та скучная обязанность уладить кое-какие дела, которые пришел черед уладить, дела незначительные, но все же необходимые, а также кое-что и объяснить — причины твоего столь долгого отсутствия, например, — и от этой боязни, да, гаденькой, ничтожной, мелкой, тебе не избавиться. Ты не можешь этого не знать. И ты это знаешь.

ЛЮБОВНИК, УЖЕ УМЕРШИЙ. Знает, знает. Он хитрый.

ЗАКАДЫЧНЫЙ. Ты должен будешь принять участие. Знаю, что не любишь, но избежать этого невозможно.

Вернуться после стольких лет, вернуться на круги своя и снова совершить некоторые проступки, почему бы и нет?

Проступки не слишком значительные, но также и проступки преступные в полном смысле этого слова, преступления, да, насколько мне известно.

Ты представляешься мне, как я уже сказал, способным совершить преступление, я бы не удивился, узнав, что ты его совершил, у тебя за спиной непременно должны быть преступления, у кого их нет?

Преступления или выпадения из памяти — это совсем рядом, почти одно и то же, я бы сказал, преступления и выпадения из памяти забыл — и ни адреса, ничего, это в твоем духе, ты сознаешь ответственность за это, нет?

А тот, другой, мужчина или женщина — неважно, — тот, Забытый — сколько их на нашем пути, ты должен быть к этому готов, ты заранее к этому готов, ибо ветре-тишь их несчетно за время путешествия, на протяжении последующих страниц их будет много, целый Хор Забытых, и некоторые будут полны ярости, ты знаешь — их надо опасаться, ибо некоторые будут полны ярости и желания разделаться с тобой, ты их услышишь!

Одни, да, не примирились, но другие, что еще хуже, другие, продолжая страдать, так и не оправившись от горя, целиком погружаются в это забвение, преступное с твоей стороны, лелеют его, баюкают, как боль в сердце, не переставая упрекать тебя, и этот мужчина или и та женщина — неважно — этот Забытый, ведь он уходит из жизни, когда его бросают, — топится в реке, умирает от горя, убивает себя, разве не так?

Ты никогда об этом не задумывался? Никогда не задавал себе вопросов? Ты когда-нибудь спрашивал себя об этом?

И разве тут нет преступления? Преступной потери памяти? Надо подумать, говорю я тебе, потому что за спиной у каждого это стоит, а никто и знать ничего не желает.

Преступления и выпадения из памяти, с этого начинаю я свой отсчет, преступления, забвение и боль, оставленная в сердцах других людей, боль все еще не изжитая до сих пор, это по твоей вине, и за это ты тоже должен взять на себя ответственность.

Вернуться через столько лет, встретиться с теми, кто составлял твою жизнь, кто и был этой жизнью, и надеяться, что сможешь возобновить разговор с того самого места, на котором ты его прервал — на чем, собственно, мы остановились? — ты это знаешь.

Не можешь не знать.

Ты, конечно, можешь бросить в бой свою грядущую смерть, я тебя знаю, улучишь момент и сделаешь это, бросишь в бой самое мощное оружие — свою смерть, чтобы получить прощение, но придется, однако, и некоторую плату внести, надо будет что-то оставить в залог.

Расплатиться собственной личностью.

Они могут выдать суровую реакцию, я их не знаю, но могу предположить.

Все те, кто составлял твою жизнь, все, кого ты встречал в жизни, пусть даже на час, не более, и те, с кем прожил вместе годы, люди твоей жизни, сообщество этих людей, мужчин и женщин, которые и являются твоей жизнью, мы все здесь, пришли потребовать своего рода расчета, уплаты по счетам, компенсации за свои добровольные или законные услуги, пришли, чтобы укрепиться в некоторых своих предположениях, — они не дадут тебе отправиться восвояси, не дадут окончательно умереть, не позволят умереть, не получив ответа на вопросы, — я видел их на фотографиях или воочию, слышал их разговоры и то, что ты мне о них рассказывал, о мужчинах и женщинах твоей жизни, я слишком хорошо себе все это представляю, чтобы ошибаться, так вот, они не станут тебе способствовать и помогать, они захотят, чтобы ты возместил им хоть немногое из того, что они тебе отдали.

И этот страх перед тягостной привязанностью, привязанностью, этот страх перед привязанностью, чувствами, страданиями и любовью, перед горестями, сожалениями и угрызениями совести — именно этот страх тревожит тебя и всегда заставлял ретироваться.

Мы можем обещать тебе спокойствие, вполне могли бы обещать тебе спокойствие, спокойствие и прощение, никаких вопросов по поводу твоего отсутствия — садись и будем жить как прежде — ты, должно быть, уже набегался.

Здесь тебе будет спокойно.

(…)

ЮНОША, ВСЕ ЮНОШИ. Вся разница между тобой и мной лишь в манере — говорить, делать и существовать.

У меня привычка: мне всегда хочется переспать с теми, кто мне нравится, хочется узнать их, сразу же узнать тех, кто мне нравится, кому я поверил, хотя бы на одну ночь, целую ночь верил, что они могут любить, ты же совершенно не способен, вернее сказать, не желаешь, это более точное слово, не желаешь больше никого никогда видеть, ни разговаривать, тебе бы только сбежать поскорей, не оставив даже записки; жизнь и любовь ты представляешь себе как тайную войну, вот твоя позиция.

ВОИН, ВСЕ ВОИНЫ. В конечном итоге мы все похожи, хотел ты сказать, все одинаковые. Сколько себе ни воображай, ни придумывай, различий никаких нет.

Ты как ребенок, как хороший друг, и у меня тоже так было, по ночам, в разных городах: я чувствовал себя, верил, мне этого хотелось, чувствовал себя просто воином, никому ничего не должен, и мне никто ничего, ни за что не отвечаешь.

ЮНОША, ВСЕ ЮНОШИ. И тебя это не мучило? Никогда?

ВОИН, ВСЕ ВОИНЫ. Зачем тебе это знать? Я все уже сказал.

ЮНОША, ВСЕ ЮНОШИ. Однажды ночью я грезил о тебе, о таком, как ты, воине, как вас называют. Однажды ночью я грезил о тебе, и сегодня этот мой сон, сохраненная память о нем, сон этот — самая большая правда о тебе, гораздо большая, чем сама правда.

Ты говорил мне, что уезжаешь, и еще добавил — именно это сохранилось в моей памяти от сна, и это осталось моим самым сильным впечатлением о тебе:

«Но что ни говори, а это мучительно, как думаешь, смогу я когда-нибудь вернуться?..»

И то ли не дал мне ответить, то ли не услышал моего ответа.

ВОИН, ВСЕ ВОИНЫ. Ну и если это так мучительно, если я вдруг, внезапно ощутил эту муку, что ни говори, как думаешь, смогу я когда-нибудь вернуться?..

ЮНОША, ВСЕ ЮНОШИ. Когда ты ощутишь эту муку — ей-богу, ты остался бы в абсолютном меньшинстве, если бы ее не ощутил, — так вот, когда она захлестнет тебя, хотел я сказать, знай, что…

(…)

ЛУИ. Итак, согласившись рискнуть.

ЗАКАДЫЧНЫЙ. Это всегда риск.

ЛЮБОВНИК, УЖЕ УМЕРШИЙ. Действительно риск, по-другому и не скажешь.

ЛУИ. Согласившись рискнуть, ибо это всегда риск, и не надеясь выжить, уйти от опасности, как ни говори.

ЗАКАДЫЧНЫЙ. Потому что терять уже нечего. Я шучу, смеюсь, но как сейчас вижу твою ужасную растерянность перед самой простой, казалось бы, вещью — изменением в расписании поездов. Ты тогда говорил, помнишь: «Я скорее умру, скорее готов умереть под забором и прекратить всякую деятельность, скорее пойду на смерть, чем соглашусь погрузиться в эти бесконечные и дурацкие бытовые заботы».

ЛУИ. Они всегда оставались вдали.

Все оставалось вдали: место, где я жил, страна, из которой я приехал, и этот город, подобие города, край моего детства, моей юности, край моего детства, место, где я жил, где моя семья и школа, в которой я учился ребенком, когда был ребенком.

И дорога, весь этот путь и прожитая жизнь, вся, которую я прожил, такая долгая, представить себе невозможно, ты даже не можешь вообразить.

Помню, вспоминаю сейчас, каким захолустьем мне все это казалось, медвежьим углом, границей мира, того, что от него осталось, и место, где я жил, казалось бесконечно далеким, затерянным, не нужным никому, и еще казалось невозможным до него добраться, ни уехать оттуда, когда я жил там, ни вернуться туда сегодня, когда я решил туда вернуться.

Далеко.

ЛЮБОВНИК, УЖЕ УМЕРШИЙ. Дом его родителей, тот, где он жил, когда был ребенком — он был когда-то ребенком, — этот город, подобие города, я никогда там не был, меня туда никогда не приглашали, не возили, никогда, только на карте видел, но у меня нет пространственного воображения.

На карте все такое маленькое, я ее боюсь.

И потом, после того как он от них уехал, весь его путь, вся его жизнь, он прав, такая долгая и причудливая, просто представить себе невозможно, немыслимо.

ЛУИ. Итак, терять мне было нечего, я, весь как есть, готов был рискнуть, ни о чем не сожалея, и, готовый рискнуть, ибо это было рискованно, год спустя — ты только что нас оставил — и через год, день в день почти, круглая дата, как раз год с момента твоей смерти, считая дни и недели и мало-помалу отрекаясь, я это признаю, от всего, от обещанного всем, тебе, самому себе, от обещаний выжить, спастись, обмануть, не двинуться с места, сохранить верность, ну и словечко, или, наоборот, перемениться что ли, стать другим, эти обещания, год спустя, насколько я помню, я сказал себе, в выражениях достаточно патетических, насколько помнится, выражениях, которыми я пользуюсь, чтобы посмеяться над собственной серьезностью и вызвать улыбку на собственном лице, спрятанном за маской, чтобы утишить страдания по случаю юбилея, год спустя, насколько помнится, когда мы справляли праздник печали и когда так хотелось, именно в это время, сбежать от одиночества, год спустя, я решил поехать их повидать, нанести визит семье, кто от нее остался, и снова встретиться с теми, кого я знал, со всеми, с кем общался все эти годы моей жизни, — путешествие еще нестарого в час своей смерти человека пересматривающего все, что составляло его жизнь, — снова оказаться там, в местах совершенно не представляющих интереса, где я жил молодым и куда обещал, действительно обещал никогда не возвращаться, — я был один как перст, это надо понять, один на один с этим пересмотром, — я решил возвратиться на круги своя, так я сказал себе и с этим пустился в путь, отправился по своим следам в путешествие — это история некоего путешествия, история молодого человека и его путешествия, — пустился в путь, чтобы донести до них благую весть, неторопливо и продуманно, продуманно и в точных выражениях (я в это верил, этого хотел, и мне казалось даже, что не так уж и трудно это будет), спокойно, медленно, уравновешенно.

ЗАКАДЫЧНЫЙ. Но ты и был всегда — это будет единственным моим впечатлением от тебя позднее — ты и был всегда для других, для меня и, думаю, что и для них, то есть для твоей семьи и всех, с кем ты встречался в жизни…

ЛЮБОВНИК, УЖЕ УМЕРШИЙ. И для меня, для меня тоже.

ЗАКАДЫЧНЫЙ. …даже если они давно тебя не видели, все равно у них сохранилось о тебе такое представление — ты всегда был человеком уравновешенным, разумным. Разве не так?

ЛУИ. Не знаю.

Спокойно, не торопясь, уравновешенно, тщательно продумав каждый шаг, я решил к ним вернуться, пройти по своему старому следу, к своим истокам (к себе прежнему) и совершить это путешествие, чтобы поставить их в известность, сказать, только сказать — мне это было необходимо, нужно, у меня всегда была потребность высказаться таким образом — самому объявить, собственными словами, сказать им о том, что я скоро умру, о моей смерти, неминуемой, смерти молодого еще человека.

Самому принести весть, без посредников, подобные великие и прекрасные, как в романах, послания исключают посредничество, самому принести весть и думать — чего мне всегда хотелось и что я и решил сделать независимо от каких бы то ни было обстоятельств — думать, что еще возможно решить, — когда я уехал много лет тому назад и мне казалось, что уехал окончательно, я стоял точно на таких же позициях: решить в отношении себя самого! — думать, что еще возможно решить и подарить себе и другим, им тоже — моим родителям, матери, брату, сестре, тебе, а также и всем, с кем бывал вместе, подарить себе и другим в последний раз иллюзию ответственности за себя самого и сохранить до самого конца, моей грядущей смерти то есть, вплоть до самой смерти, смерти молодого человека, иллюзию, что ты хозяин собственной судьбы.

Решить собственную участь.

(…)

ВОИН, ВСЕ ВОИНЫ. Воин, все воины. Все, кого я представляю, все, кого мне предстоит сыграть, вся моя группа, кто жил, как я, всегда в одиночестве и встречался с ним, встречался с Луи, не пожелав оставить никакого следа, потому что слишком боялся привязаться к нему и потерять почву под ногами, оказаться во власти чувств и, следовательно, страданий.

Вот мой список.

Один хотел, чтобы его считали убийцей, называл себя убийцей, и ему верили, потом в газетах напечатают рассказ с описанием его преступлений, речь пойдет о нем.

Сожалеем о нем, он мог бы вас убить.

Другой постоянно шатался по набережным и всегда казался неприкасаемым. Однажды дождливой ночью он увязался за вами до самого дома, не промолвив ни слова, просто не хотел, чтобы Луи промок, все, что он сказал.

Торговец марками, с которым мы постоянно встречаемся, все эти годы встречаемся с ним, и который сам себе изуродовал тело, и чем дальше, тем больше ужасающих шрамов оказывалось на нем.

Тот, который всегда молчит и предлагает вам только свое присутствие рядом во время прогулок, но никогда не может нигде спать, кроме как у себя дома и один. Так и говорит: только у себя дома и один. Не забыть его постоянно печального вида.

А еще этот, мы почти никого не знаем по имени, они и не хотели никогда сообщать свои имена, этого потом будут называть «Двенадцатое апреля», он первым много лет назад скажет о смерти, которая унесет его одним из первых, и мне делается страшно… Я всегда вспоминаю о нем, «Двенадцатом апреля», как о первой смерти в моей жизни, всегда..

И так далее…

Умолкаю.

Дальше будет видно.

(…)

ЗАКАДЫЧНЫЙ. Гордыня.

ЛУИ. Возможно.

ЗАКАДЫЧНЫЙ. Или же под предлогом утишения боли, как это ты сказал?

Вестник под непроницаемой и умиротворяющей маской вестника снова принесет им страдания.

ЛЮБОВНИК, УЖЕ УМЕРШИЙ. История молодого человека его путешествия и приключений в дороге, пережитых им приключений и людей, всех, кого он встретил и обрел, история молодого человека а также его долгого, сладостного и окончательного путешествия в прошлое. (Кладет руку на плечо Луи.)

(…)

МАТЬ. Я его мать. (Как мы сядем?)

СЮЗАННА. Я его сестра Мы обе живем здесь, с тех пор как умер мой отец, я осталась с ней, у меня был еще один брат, то есть он есть, живет в этом же городе, неподалеку, он навещает нас, а мы его, он моложе Луи, моложе его.

АНТУАН. Это я, меня зовут Антуан.

СЮЗАННА. Это другой брат, он женат, двое детей, мальчик и девочка я крестила мальчика его зовут Луи, он тоже Луи, как и этот и как наш отец, смешная традиция, потребность в продолжении рода что ли.

ЛУИ. Жена моего брата Я с ней не знаком, я читал об этом, вы мне послали письмо, я прочел, знаю, что он женился, но имени его жены не знаю и, как зовут детей моего брата тоже не знаю.

Смутно припоминаю, это было в письме, что мальчика назвали Луи, я обратил на это внимание, потому что меня тоже так зовут, я тогда запомнил, но как зовут другого ребенка, девочку, так и не знаю.

МАТЬ. Только не говори мне то, что я только что услыхала, это правда, я забыла, только не говорите мне, что они незнакомы. Никогда не встречались? Никогда?

АНТУАН. Что ты хочешь? Ты это отлично знаешь. Она обманывает, я этого не терплю, ты лжешь. Как будто и вправду не знаешь.

СЮЗАННА. Катрин. Луи. Это Катрин, а он — Луи, ее зовут Катрин, а его Луи, он мой брат, мы много о нем говорили, он мой брат Луи.

Пожмешь ей руку, он пожмет ей руку. Ты не хочешь пожать ей руку?

Она — жена твоего брата, и вы — как брат и сестра, кажется несколько старомодным, но суть в том, что вы теперь брат и сестра.

Они не собираются пожать друг другу руки, будто чужие.

Он совсем не изменился, точно такой же, ты не меняешься, он не меняется, я прекрасно помню эту его манеру, как бы сказать? Отчужденная сдержанность, как мне и запомнилось, как осталось в памяти, он не меняется.

Луи.

С ней, женой твоего брата ты поладишь, вы поладите, без всяких проблем, ни малейших трудностей, она точно такая, вы поладите. Не надо пожимать ей руку, просто поцелуй ее.

Это Катрин.

АНТУАН. Сюзанна, они впервые видят друг друга!

ЛУИ. Я поцелую вас, она права, извините. Очень рад.

Вы позволите?

СЮЗАННА. Видишь, я же говорила, надо им сказать. Если бы я им не сказала..

МАТЬ. И все-таки кто же мне это сказал, кто напутал? Я ведь знала, но даже и в голову мне не могло прийти, уж такая я есть, что они не знакомы, что вы друг друга не знаете, что жена одного моего сына не знает другого сына, даже и представить себе не хотела, считала немыслимым.

Странно все-таки мы живем.

КАТРИН. Когда мы женились, он на свадьбу не приехал, вы не приехали, а потом уж, во все последующие годы, в остальное время, все случая не было.

ЛУИ. Можно сказать и так: случай никак не мог представиться.

АНТУАН. Она отлично это знает, не понимаю, зачем ты объясняешь, зачем ты пытаешься объяснить. Ноги его не было в этом доме бог знает сколько лет, я тебя и не знал почти.

МАТЬ. Да, глупо получилось, не знаю даже почему, глупость какая-то, не знаю, почему я это спросила.

Прекрасно знала, но забыла, все эти годы забыла, совершенно не помню, вот что я хотела сказать, он, стало быть, не приехал на вашу свадьбу — не будем об этом говорить, больше не будем обо всем этом говорить, ни о времени, которое он провел далеко отсюда, времени, которое ты провел, не приезжая сюда, не будем больше об этом, отложим, забудем — он не приехал на свадьбу, отлично помню, всегда это знала Что вы мне тут рассказываете сказки!.. Просто мне хотелось верить, я и старалась.

(…)

Закадычный протягивает цветы.

ЛУИ. Я приехал с другом, не хотелось мне одному пускаться в это путешествие, мы вместе сели в поезд, это друг, как бы получше сказать? Я подумал, что он не помешает, что вы сможете его разместить, буквально на несколько дней — мы ведь пробудем здесь несколько дней? — на те несколько дней, что мы здесь останемся, мне казалось, что вы сможете разместить и его, он мой друг, а они — моя семья, моя мать, как ты уже догадался, вся моя семья, сестра Сюзанна и мой брат, и она, ее я знал не больше, не лучше, знал не лучше, чем ты, она — жена моего брата, — это друг, и с тех пор, как я рассказываю, постоянно рассказываю ему об этом месте, этом крае, этом городе, подобии города, он всегда хотел приехать сюда, увидеть этот пейзаж, по правде говоря, не совсем и пейзаж, поскольку город промышленный, но тем не менее хотел узнать место, и я позволил себе его пригласить.

Ты ведь правда хотел приехать, я не обманываю.

Разве не хотел?

(…)

ВОИН, ВСЕ ВОИНЫ. Один из Филиппов, вероятно, Филиппов было несколько, почти раздет, чахнет в квартире.

ЮНОША, ВСЕ ЮНОШИ. Ты его представишь?

ВОИН, ВСЕ ВОИНЫ. Да (Обращаясь к Луи.)

Зачем ты его взял с собой, для чего попросил ехать с тобой?

Мы познакомились накануне, предыдущей ночью, ты предложил лечь вместе, но предупредил, что должен будешь довольно рано встать и уехать, ты собирался навестить семью, назвал город, подобие города, я уже и не помню в точности, какой именно, и я спросил, можно ли мне с тобой, ты ответил, что нет, считаешь, что было бы слишком тяжко, твое словечко, считаешь, что мое присутствие при этом было бы слишком тяжким, довольно трудно объяснить, тебе не так-то просто это объяснить, но ты не очень себе представляешь, так ты и сказал, плохо себе представляешь, как сможешь объяснить мое присутствие, вроде бы ты неожиданно приезжаешь их навестить, много лет не был, и приезжаешь в сопровождении человека, которого ты не знаешь, которого сам плохо знаешь.

Тогда я предложил остановиться в гостинице, мы будем вместе в этом городе, говорю ему, так и сказал, потому что не хочется расставаться так быстро.

ЛУИ. Мы едва знакомы, только познакомились. Я плохо себе представлял, как смогу объяснить, плохо представлял, как стану объяснять, почему ты приехал со мной, я почти тебя не знаю.

ВОИН, ВСЕ ВОИНЫ. Когда ты уезжаешь, я еще сплю, дремлю, можно сказать, ты оставляешь меня в квартире, пишешь записку, чтобы объяснить, где что лежит, чтобы я мог позавтракать, ты еще просишь, я прекрасно помню, чтобы я позаботился о своем здоровье.

Ключ надо положить в почтовый ящик, ты все продумал.

Только чтобы тебе досадить, заставить пожалеть, что не взял меня с собой, сразу же не взял с собой человека, которого и знал-то всего одну предыдущую ночь, только чтобы тебе отомстить, я решил тебя ограбить, не то чтобы по-настоящему ограбить, нет, дело не в грабеже, а в том, чтобы все в доме перевернуть вверх тормашками, все переломать, разбить, как показывают в кино, и все стены разрисовать, в фильмах это тоже есть — разрисованные стены, в знак мести.

ЮНОША, ВСЕ ЮНОШИ. Но ты этого не сделал.

ВОИН, ВСЕ ВОИНЫ. Мы больше никогда так и не встретились, как ни странно, по логике должны были бы встретиться. Я думаю, иногда нетрудно понять, почему кто-то, едва тебе знакомый, может попросить, чтобы его приняли люди, которых ты знаешь сто лет. Я правда хотел поехать, по-другому и не скажешь. Просто очень хотел поехать.

ЛУИ. Мы не созданы друг для друга, позднее я это понял, потому никогда больше и не увиделись, что и требовалось доказать. Я всегда принимаю меры.

ВОИН, ВСЕ ВОИНЫ. Мы встретились на мгновение, и ты так никогда и не узнал, что я был одним из самых главных персонажей твоей жизни. Ты и сам не отдаешь себе отчета (и, по правде говоря, не хочешь отдавать), какой грустью отзовется в тебе мое исчезновение, и его внезапность умножит твою грусть.

Я был ребенком, вроде ребенка, и ты не видел меня, но, не ведая того, печалился обо мне. Хоть я и был ребенком, я мог бы заботиться о тебе и сейчас тебе не было бы так грустно.

(…)

ЕЛЕНА. И я могла бы остановиться в гостинице, могла жить в гостинице и находиться в том же городе, подобии города..

ЗАКАДЫЧНЫЙ. Об этом уже говорилось. Женщина, сопровождающая мужчину, сопровождающего мужчину, который приехал навестить своих родителей. Целая группа Делегация.

ЕЛЕНА. Ты мне позвонишь?

ЗАКАДЫЧНЫЙ. Я тебе позвоню.

Любовник, уже умерший , кладет руку на плечо Елены .

ЕЛЕНА. Дальше я ничего не стала делать, жила как жила. Ждала.

(…)

Закадычный по-прежнему держит цветы.

МАТЬ. Мы поселим его в верхней комнате, где жил твой брат, когда вы все еще жили тут. Антуан, я думаю, ты не станешь возражать, если он займет твою комнату, комнату, которая была твоей, когда ты жил еще здесь, не будешь возражать? Антуан? (Он мне не отвечает.) Он будет в комнате рядом с твоей, а ты останешься там, где жил ребенком.

ЗАКАДЫЧНЫЙ. Надеюсь, что мое присутствие не вызовет никаких проблем, что я никого не потревожу. Обычно, как правило, со мной никаких забот. Так уж я устроен.

ЛУИ. Вот и славно.

ЗАКАДЫЧНЫЙ. Да, хорошо.

СЮЗАННА. Обе комнаты — смежные. Перед сном можно переговариваться, не вставая с кроватей. Когда братья, эти двое, были маленькими, никогда они этого не делали, никогда не переговаривались из своих кроватей перед сном, они закрывали дверь, но вы, если хотите…

Я возьму цветы. Можно я возьму цветы?

(…)

ОТЕЦ, УЖЕ УМЕРШИЙ. Как его дела? Как он поживает?

ЛЮБОВНИК, УЖЕ УМЕРШИЙ. Я не понял, о чем вы. Не понял, что вы сказали. Прошу прощения. Я думал о другом.

ОТЕЦ, УЖЕ УМЕРШИЙ. Я его отец. Был его отцом. Самая младшая, Сюзанна, младшая говорила, его отец — это мой старший сын.

Я спросил, как он поживает. Мы не очень-то в курсе. Я волновался.

ЛЮБОВНИК, УЖЕ МЕРТВЫЙ. Мы не знакомы.

ОТЕЦ, УЖЕ МЕРТВЫЙ. Нет. Само собой. Не судьба Мой час настал, когда он был подростком, младшая — совсем крохой, а второй сын — средний, как вы видите. Трудно себе представить, чтобы он мог вас привести, я еще был жив, да и вообще трудно себе представить в любом случае, у него вообще не было привычки кого бы то ни было приводить, а людей, с которыми он встречался, расставшись с нами, он и вовсе не захотел бы с нами знакомить. Так мне кажется.

ЛЮБОВНИК, УЖЕ МЕРТВЫЙ. У него все в порядке. Он не боится, тело, правда, почти истлело, но страха он не испытывает, так по крайней мере кажется со стороны, а если бы и боялся, то не подал бы виду, так что в обоих случаях пытается себя контролировать.

ОТЕЦ, УЖЕ УМЕРШИЙ. Так было всегда Он считает, что владеет собой, я немного его подзабыл, а как увидел теперь, так даже засмеялся, настолько сохранилась в нем уверенность, что он может контролировать положение вещей.

Приезжает без предупреждения, звонит, с ним еще один мальчик — лучший его друг, если я правильно понял — невозможно было сразу на него накинуться, да еще друг рядом, такой вежливый и воспитанный мальчик, это произвело бы плохое впечатление, самое скверное, он все прекрасно рассчитал, ему всегда была свойственна эта расчетливость. Типичная его манера — появиться, расположиться, застать врасплох, держать игру в своих руках, думает, если начнет первым, то предупредит возможный удар, возьмет ставку. Но с этими, вы увидите, они уже знают. Они ему не позволят.

ЛЮБОВНИК, УЖЕ МЕРТВЫЙ. Они все заметили. Он может сохранять спокойствие, пытаться его сохранять, скрытный молодой человек, но ему будет непросто.

ОТЕЦ, УЖЕ УМЕРШИЙ. За ним всегда остается возможность сбежать, что он и сделал однажды. Когда понадобится, пусть сделает что-то другое, предоставит доказательства, ответит на вопросы, но я не удивлюсь, если он снова сбежит. Со мной так было всегда, стоило мне его припереть к стенке, если можно так сказать, он ускользал, это был его выход из положения.

ЛЮБОВНИК, УЖЕ УМЕРШИЙ. Я наблюдаю. Не трогаюсь с места Не вмешиваюсь. У меня нет для этого возможностей. Я сяду вон там.

ОТЕЦ, УЖЕ УМЕРШИЙ. Я рядом с вами и тоже наблюдаю.

(…)

ВОИН, ВСЕ ВОИНЫ. И был еще другой Филипп, не имеющий никакого отношения к предыдущему.

Что касается телефона, все та же метода, тот же излюбленный способ, это не мои слова, это он так говорил, я сам слышал, он при мне употребил это слово — «метода», он сам говорил мне об этом способе, я ничего не выдумал.

Что касается телефона, всегда та же метода, всегда отказывался взять телефон у другого, свой — пожалуйста, он тебе и ключи от квартиры оставит, мы это видели, дает ключи от квартиры первому встречному, может дать ключи, телефон, номер своего телефона, это ему совершенно безразлично — всегда одно и то же, но никогда не попросит у тебя номер твоего, всегда ждет, чтобы ты сам ему позвонил, и, если ты не позвонишь, будет помирать с горя, но у него уже не будет никакого выхода.

(…)

ЮНОША, ВСЕ ЮНОШИ. Юноша, все юноши.

Я составляю свой список, пытаюсь всех вспомнить и перечислить. Список всех персонажей, которых я играю. Я всех выучил наизусть. Такая работа.

ВОИН, ВСЕ ВОИНЫ. Ты начнешь прямо сейчас.

ЮНОША, ВСЕ ЮНОШИ. Тот, который сошел с ума они были знакомы с детства, потом расстались, потом встретились снова, незаметно, как говорит твоя мать, он сходит с ума.

Я не соблюдаю хронологический порядок.

Еще тот, с которым мы иногда встречаемся, он клавесинист и военный, служит в Шатору, я уже говорил о нем. Живет в районе Данфера, что тебя устраивало. Иногда, в определенные часы во второй половине дня, и, если уж очень повезет, его можно встретить у араба на углу улицы Фобур Сен-Жак. Первое время ты ходил за покупками только туда, хотя это далеко от твоего дома, фрукты и овощи там, прямо сказать, неважные, все дорого, и результат невозможно было предвидеть.

ЛУИ. Он очень мне нравился, но никогда этого не знал. Жалею и о нем, и о его неведении. В равной степени.

ЮНОША, ВСЕ ЮНОШИ. Дело твое.

Затем, на чем я остановился? Затем идет преуспевающий жиголо.

ЛУИ. Никакого следа в памяти.

ВОИН, ВСЕ ВОИНЫ. Это принцип.

ЮНОША, ВСЕ ЮНОШИ. Точно я не знаю, мы ведь не записываем, ты ничего почти не записываешь, написал только «преуспевающий жиголо». Но мне кажется, ты имел в виду скорее, что он так выглядел, походка, манеры, поведение, но не думаю, что ты и взаправду считал его профессионалом.

Деньги в сцене участвовать не будут.

ЛУИ. Не уверен, что следует играть эту сцену.

ЮНОША, ВСЕ ЮНОШИ. Рассказываю.

Ты ему не доверяешь, он предлагает пойти к нему, но ты не доверяешь, отсюда возникает мысль о деньгах, денег у тебя нет, и, если он об этом узнает, может зарезать просто так, ты много и читал, и слышал подобных историй, часто людей убивают с легкостью, и всегда лучше иметь при себе некую сумму, что помогает выкрутиться, отделаться малой кровью, как говорится. Но ты идешь за ним. Он хочет остановиться в лесу, ты начинаешь подозревать его еще больше, ты совершенно не расположен, тебе вовсе не хочется, чтобы тебя зарезали в лесу, это куда хуже, и улик не найдешь никаких. В квартире у него полиция хоть тело твое обнаружит. В лесу шансов меньше, дело известное, судя по тому, что ты читал, ты ведь веришь всему, что тебе говорят, судя по услышанным историям, в лесу по утрам, дело известное, полно людей, зарезанных как с целью грабежа, так и за то, что у них не было денег.

Он хочет остановиться, ты настороже, но продолжаешь идти за ним, вы идете рядом, он встречает другого мальчика, тот красивей тебя, ты сразу подумал, ты всегда так думаешь, любой мальчик кажется тебе в той или иной степени, любой мальчик кажется тебе всегда красивее, чем ты, это ясно. Он идет за ним, предлагает тебе пойти с ним вместе, вы идете, ты настороже, так как подозреваешь, что они могут быть сообщниками, что сейчас притворяются, что не знают друг друга, а потом, углубившись в лес, вдвоем тебя прикончат, такие истории тебе тоже случалось читать, когда один держит жертву, чтобы другому было удобнее ее зарезать. Он подходит к тому, другому, говорит тебе, что хочет подойти к нему один, так как, если вы подойдете вместе, тот может перепугаться и не поверить в добрые намерения. Он подходит к нему один.

Они беседуют в нескольких метрах от тебя и постепенно начинают обниматься, целоваться, потом растягиваются на земле, не обращая на тебя никакого внимания. Ты смотришь. Тебе грустно. Скучаешь. Ты оставляешь их и пешком возвращаешься домой, потратив на это энное количество часов, так как в лесу ни одна машина не рискует остановиться, чтобы тебя подобрать, большинство людей опасаются разбоя. На следующий день у тебя все это не вызывает даже улыбки. Ты не можешь избавиться от ощущения, что тебя предали.

ЗАКАДЫЧНЫЙ. И давно это было?

ЮНОША, ВСЕ ЮНОШИ. Вскоре после его приезда сюда, когда он уехал из своего города, подобия города..

ЛУИ. Скажем так, что эта сцена сделана.

ЮНОША, ВСЕ ЮНОШИ. Меня все же интересует, кто из них кого зарезал.

Я продолжаю свой список. Если ты будешь прерывать меня каждую минуту, мы далеко не уйдем.

Итак, друг детства, который сошел с ума.

Клавесинист на военной службе в Шатору.

Преуспевающий жиголо, прекраснейший на земле Мужчина которого постоянно будешь встречать, но никогда ни в чем не будешь уверен. Роль без слов.

И потом еще один из твоих любимцев, владелец парусной яхты; иногда но это будет гораздо позже, и ты уже будешь не очень-то в форме, и состояние твое будет с каждым днем ухудшаться, так что уже трудно будет представить тебя управляющимся с парусами, иногда по ночам ты будешь мечтать о нем. О буре я расскажу с особым старанием, это как музыка своего рода музыка.

ВОИН, ВСЕ ВОИНЫ. Я буду свистеть и завывать, как ветер.

ЮНОША, ВСЕ ЮНОШИ. Маленький брюнет, всегда в плохом настроении и прозванный поэтому Маленький-Брюнет-Всегда-в-Плохом-Настроении. В прошлом году совершенно неожиданно буквально свалился на тебя, соблазнил, ты и опомниться не успел и вынужден был, лучше было бы сделать это пораньше, просто выставить его, решиться на это, в чем ты потом его упрекнешь и тотчас же об этом пожалеешь, и с тех пор, но уже с некоторыми к тому основаниями, он постоянно будет на тебя дуться и перестанет здороваться, навсегда Жаль.

Молодой Эрик Пересмешник, я выучил список наизусть, но совершенно не представляю, о ком идет речь. Надо поинтересоваться у Луи (так или иначе мне известны разные Эрики и четыре Фабриса, что, впрочем, ничего не решает…)

ВОИН, ВСЕ ВОИНЫ. У меня пять Сержей разного времени и без особых отличительных признаков, и мне тоже не очень-то просто. Но всех их и каждого в отдельности я очень люблю.

ЮНОША, ВСЕ ЮНОШИ. Великолепный боксер, скажем прямо — сегодня можно сколько угодно улыбаться, но трудно было бы поверить, — тогда, в прошлом, ночью, все они были боксерами, и великолепными. Если у кого-то есть желание сыграть боксера вместо меня, я нисколько не огорчусь, я ростом не вышел.

Меланхолический художник, родом из Клермон-Феррана, он занимался фигуративной живописью, и ты вместо предусмотренной вечной любви постепенно переходил в разговорах с ним на кого-нибудь из твоих любимых писателей, о ком он ничего не знал и про которого ты думал, что он тоже из Клермон-Феррана, а потом, годы спустя, узнал, что вовсе нет, ты ошибся, как в городе, так и в писателе, и ты пожалеешь о предусмотренной ранее вечной любви. Никогда не следует смешивать жанры — останешься в проигрыше.

Потом еще Марк, которого ты находил порочным не без приятности — в то время ты мало что знал и понимал и пытался укрыться за словами, тебе всегда было свойственно укрываться за словами, — и который как-то после битвы, настоящей битвы — ты с ним виделся достаточно часто, и вот однажды после одной весьма неторопливой прогулки, потому что стояла отличная погода, и после битвы он спросил, не хочешь ли ты купить мебель, так как он потерял все свое состояние, если так можно сказать, и теперь решил продать мебель. Я сыграю его обнаженным, это снимет напряжение, если умело взяться за дело.

Любимый ассистент знаменитого Мастера, ты теперь следишь за положительными рецензиями на его творчество в журналах, пытаясь поровну распределить заслуги между учителем и учеником. Ассоциативная память заставляла тебя иногда в особо важных разговорах говорить о Мастере так, будто ты был знаком именно с ним, а не с Ассистентом, и тебя вполне устраивало повисшее в воздухе сомнение.

Тот, у которого умирает ребенок, и я боюсь сказать о нем хоть одно плохое слово. Он сыграл важную роль в моей жизни. О нем я пока умолчу, расскажу потом, когда настанет время рассказа Я не забываю ни доброты, ни щедрости.

ЛУИ. Он и в моей жизни сыграл важную роль, не знаю, что с ним потом стало. Как, впрочем, и с ребенком не знаю, что стало, часто об этом думаю.

ЮНОША, ВСЕ ЮНОШИ. Умер, скорее всего, учитывая, что и тогда был плох.

ВОИН, ВСЕ ВОИНЫ. И поэтому никогда ничего не надо упускать из виду, мы не должны ни о чем забывать, оставлять без внимания, из этого рождается ложь, страшный обман, смерть ребеночка, все подобные истории, которые нам рассказывают по ночам и в которые вовсе не следует верить, принимать их за чистую монету…

ЗАКАДЫЧНЫЙ. Так никогда ни во что и не веришь?

ЛУИ. Надеюсь, что это не так. Не знаю даже, что бы я предпочел на самом деле: скорее даже смерть ребенка, чем предательство отца по отношению ко мне.

ВОИН, ВСЕ ВОИНЫ. Тот — я продолжаю — из Гамбурга, что всегда предпочитает, чтобы его избивали до полусмерти, потом мы встретились с ним, вполне живым, в Париже, где он жил с другим парнем, который, в свою очередь, требовал, чтобы его душили, пока он не потеряет сознание, так что не очень-то просто представить, как же они уживаются друг с другом.

ЛУИ. А еще тот, что в конце концов убьет того, первого.

ЮНОША, ВСЕ ЮНОШИ. Джек, американец из Берлина.

ЛУИ. Это было на второй день после моего приезда в Берлин, и снова я его увижу, бывают же совпадения, на следующий день после моего возвращения во Францию, но уже через несколько месяцев. Он меня узнал, и я был тронут. Меня всегда трогает, когда меня помнят.

ЮНОША, ВСЕ ЮНОШИ. Ив, долгое время чемпион по плотским радостям в твоей личной коллекции (так ты сам об этом говоришь, когда остаешься один, без свидетелей). Ты считал его немцем — из-за города, из-за акцента, но он был лионец, и позже, каждый раз при встрече — он так растолстел, что ты еле-еле его узнавал, — ты спрашивал себя, откуда же бралась его сила, что так возбуждала тебя в ваших первых забавах. Думаю, что можно его оставить. Если он явится в теперешнем своем виде, первоначальное впечатление сделается совсем уж непонятным.

ЛУИ. Можно сказать и так.

ЮНОША, ВСЕ ЮНОШИ. Томас, тоже в Берлине, вот он переоделся и стоит вместе с тобой под дождем в ожидании такси. Для общего счета (Мне понадобится зонтик, единственный реквизит, а дождь мы себе представим.)

Так мы будем стоять, Томас и ты, не зная, что сказать друг другу. Было ясно, что мы больше не увидимся и что даже не пожалеем об этом, мы знали, что не пожалеем, и это всегда точка отсчета всегда по ней, этой остывшей печке, судим мы о важности предстоящей сцены, мы будем стоять рядом, бок о бок, вместе, да вместе, как бы то ни было, под дождем, в продолжение нескольких минут вечности.

ЛУИ. Как, ты говоришь, его звали?

ЮНОША, ВСЕ ЮНОШИ. Томас.

ВОИН, ВСЕ ВОИНЫ. А я мог бы сыграть того, кто проезжает в машине и через стекло с работающими дворниками видит вас, уже чужих друг другу, двух странных людей под зонтиком, и отмечает вашу красоту, нет, даже не красоту, а притягательность, я запомню этот момент влечения к вам. Увидел вас рядом, как вы стояли, отметил притягательность и даже почувствовал печаль, больше того, смятение — более точное слово, — да, испытал смятение чувств.

Я буду вспоминать о вас многие месяцы потом, как о явлении невозможного счастья, а вы даже не вспомните больше друг о друге, когда я буду думать о вас, стоящих вместе под дождем.

ЮНОША, ВСЕ ЮНОШИ. Тот, который изучал китайский язык и вследствие невероятных своих мужских достоинств наградил тебя гематомой.

ЛУИ. От многих, если подумать хорошенько, оставалось и того меньше.

ЮНОША, ВСЕ ЮНОШИ. И еще этот, Сами-с-Усами, как ты его прозвал. Он еще пришел проститься с тобой в последний твой вечер в этом курортном местечке, несколько нелепом, куда тебе пришло в голову отправиться в отпуск. Он благодарил тебя. Тебе было приятно. А ему это казалось естественным и в высшей степени вежливым. Вы были добрыми друзьями, если уж на то пошло, хотя никогда больше так и не встретились и ничего другого, кроме этого «до свидания», друг другу не сказали.

Флориан Френлих, от него в твоей памяти осталось только имя — в отличие от всех других, имен которых ты не знал, и либо придумывал им имена, либо коверкал их — таково было правило, — Флориан Френлих, мы даже не можем сегодня укрыть его под псевдонимом, поскольку имя было и остается самой главной его особенностью.

И Вольфганг, один, который в очках, а другой — без, в разные дни, но на одном и том же месте, откуда и возникает закон серийности.

ЗАКАДЫЧНЫЙ. Всех ребят звали Вольфганг.

ВОИН, ВСЕ ВОИНЫ. Я вспоминаю подобный же случай, кстати, весьма симпатичный.

В течение одной недели я занимался любовью с тремя мужчинами, и всех троих звали Кристиан. Был и четвертый, но это было уже в пятницу, и жил он в Ле-Мане.

ЮНОША, ВСЕ ЮНОШИ. Элегантный молодой человек в Венеции, который всегда вызывал у тебя воспоминание о твоей первой любви, девушке на сей раз. Совершенно такие же глаза Он был слишком юн, чтобы повести тебя к себе домой, а ты жил в одной комнате со своим лучшим другом, Закадычным, как мы его зовем, — и ты ничего не осмелился предложить, даже обсуждения проблемы.

Вы долго прогуливались, бесцельно, и тут пошел снег, одно к одному.

Солдат с увольнительной, которого ты глубокой ночью провожал до казармы, так и не осмелившись — чего, собственно, не осмелившись? — и который вроде бы, поблагодарив, молча попенял тебе за это, и ты будешь ругать себя всю обратную одинокую дорогу, за то, что не осмелился — чего, собственно, не осмелился?

Группа школьников, когда ты был учителем, и группа учителей, когда ты был школьником, и еще одна группа — других учителей, когда ты сам был учителем, и еще другая группа школьников, когда ты сам был школьником.

Я побегу по всем направлениям, чтобы собрать всех, не вижу другого способа, только так можно запустить действие.

Глухой, что хотел обучить тебя азбуке глухонемых.

И еще Тот, который всегда встречался тебе в переходе под железной дорогой. Вы оба всегда оборачивались друг другу вслед на одном и том же расстоянии, и тебе это нравилось.

ЛУИ. Однажды я ехал в поезде, лет десять спустя, и вижу — он. Он тоже увидел меня и выходит в коридор, и вижу через стекло моего купе — машет мне. Когда приехали, где только ни искал его, так и не нашел. Надо было бы снова пойти в тот подземный переход, сколько раз себе говорил, да так и не собрался.

ЗАКАДЫЧНЫЙ. Надо было бы…

ЮНОША, ВСЕ ЮНОШИ. Тот в Бельфоре, «не то чтобы урод, не то чтобы урод…»

Еще Скрипач из оркестра на юге.

Человек в Падуе, который на следующий день показывал тебе фотографии своих детей и чуть не плача просил прощения.

Хозяин Агентства.

Августовский стажер. Но после испытательного срока его не оставили.

ЛУИ. Я здесь ни при чем.

ЮНОША, ВСЕ ЮНОШИ. Однако ты за него не голосовал.

ЛУИ. Но это рабочие дела.

ЮНОША, ВСЕ ЮНОШИ. Был конец лета.

ЗАКАДЫЧНЫЙ. Я тоже за него не голосовал. Хотя не имел к нему никакого отношения.

ЮНОША, ВСЕ ЮНОШИ. Никто и не думает утверждать, что имел!

ЛУИ. Оставь.

ЗАКАДЫЧНЫЙ. Он что подразумевает, что он подразумевает?

ЛУИ. Ничего. Он ничего плохого не сказал.

ЗАКАДЫЧНЫЙ. Нет, именно сказал, подразумевал, в подтексте, он именно подразумевал, что якобы я мог специально прогнать этого парня, как там, ты сказал, его зовут, я не расслышал, в общем Стажера он подразумевает, что я мог бы использовать свое влияние и прогнать его, и…

ЮНОША, ВСЕ ЮНОШИ. Затем Библиотекарь. (Не знаю почему, но его никто не любит.)

Потом еще тот, который после большого перерыва предложил тебе свою полную отставку, на что ты никак не хотел согласиться, из страха, что не сможешь с ним расстаться, потому что слишком его любишь. Ты якобы его любил за то, что ему не удалось получить ничего из того, что хотел, и он якобы поэтому тебя кинул, хотя ты больше всего именно этого боялся.

Новозеландец, который первым начал разговор о барочной музыке, когда это еще не стало модным. В тех же беседах, в момент, когда отныне неминуемо возникнет и станет упоминаться Новая Зеландия и ты поймешь для себя самого, как ты говоришь, поймешь для себя самого, ты ему намекнешь. Он окажется весьма тебе полезен, как потом станет ясно, в двух сюжетах светской хроники, с разницей в несколько лет.

Ассистент продюсера, с которым ты совершал целомудренную ночную прогулку в Авиньоне, неподалеку от торгового центра.

И так далее…

Дальше будет видно.

(…)

КАТРИН. Часто, и на протяжении долгих лет, часто я думала, что он уже никогда сюда, где мы живем, не вернется, не вернется в этот город повидаться с семьей, братом, матерью, сестрой, со мной в некоторой степени, и с нашими детьми, моими и его брата, часто, и уже давно, я думала, что он не вернется сюда из-за меня, что именно я в этом виновата.

Никогда мы не видели друг друга, никогда не виделись, и все же мне казалось, я прекрасно могла себе это представить, что он предпочел бы избегать всякого общения со своей семьей именно из-за меня.

Что он был против меня.

Не одобрял самой этой ужасной идеи, этого ужасного выбора, как будто я не имела права быть здесь, была недостойна здесь быть, он был против. Он не одобрял моего присутствия, самого моего существования и отныне предпочитал вовсе отказаться от встречи с нами, то есть с ними.

И эту ошибочную мысль, ибо она была ошибочной, когда я была ребенком, когда была моложе, совсем маленькой девочкой, мне уже приходилось думать о подобных вещах, я уже представляла себе подобные ситуации и чувствовала свою вину, так что новизны в этом не было, и у меня был опыт легкого приятия ошибочных мыслей — и тем не менее ошибочную эту мысль, навязчивое ощущение, что тебя не одобряют, как я говорила, этого чувства вины за его разлуку с семьей, — ничто не могло ее ни прогнать, ни уничтожить.

И все эти годы она преследовала меня, причиняла боль, со дня нашей свадьбы, на которую он не явился, со дня рождения детей, которых он не видел, и было бы еще больней, если бы она оказалась не ложной и если бы он сам мне об этом сказал, а все бы здесь подтвердили. Было бы еще ужасней, потому что ведь это я сама так тщательно и терпеливо ее вынашивала все эти годы.

(…)

ЕЛЕНА. Что это ты делаешь?

ВОИН, ВСЕ ВОИНЫ. Фотографирую. Я все время снимал, например людей, с которыми встречался, вижу — и уношу с собой, нередко я прямо предлагал им сфотографироваться на память, и постепенно, с годами это сделалось привычкой, и я стал снимать подряд всех, с кем сводила жизнь, всех, с кем меня знакомили или с кем случайно столкнулся, просто всех встречных — в метро, в автобусе…

ЕЛЕНА. Ты спрашиваешь разрешения?

ВОИН, ВСЕ ВОИНЫ. Да Сейчас реже, чем раньше. Раньше, когда я спрашивал, люди часто отвечали нет, но на самом деле им всегда этого хочется, это ведь в какой-то степени лестно, когда человек вроде меня хочет сохранить их в памяти. (Смеется.)

Но они считают, что надо поломаться, обязательно отказаться, непонятно почему, тогда я стал сначала фотографировать, а затем уже спрашивать разрешения, мало кто решается засветить пленку…

ЕЛЕНА. Лично мне это нравится.

ВОИН, ВСЕ ВОИНЫ. Ты не станешь засвечивать мне пленку?

(…)

СЮЗАННА. Приехал он в такси. Ты приехал в такси. Вы оба, вот этот твой друг и ты, вы приехали в такси.

Я была за домом, услыхала шум машины, я подумала, что ты купил машину, кто знает, это было бы логично — правда, я плохо представляю тебя в процессе приобретения автомобиля, скажите честно, вы представляете его в машине, как он в полном одиночестве катит в такую даль, чтобы нас повидать, преодолевая препятствия и борясь с опасной рассеянностью, он всегда был рассеянным и достаточно опасным, нет, я не очень в это верила — но вместе с тем это было не совсем уж немыслимым, как знать, может, в этом есть определенная логика. Возможно, ты изменился.

Я тебя ждала, уже два-три дня, как я тебя жду, вы должны знать, что мне свойственно несколько преувеличивать, всегда все чересчур, но я ждала, внутренне, ждала ждала и, услыхав шум машины, такси, тотчас же, в ту же минуту, уже знала что это ты, знала что приехал ты, была уверена что это ты, пошла посмотреть — вижу такси. Ты взял его на вокзале, смешной ты, право, приехать с вокзала на такси, я ведь говорила — разве я вам не говорила? Они-то все говорят, что я не сказала, но я так и сказала, он приедет без предупреждения, неожиданно, мы не будем знать точно, в какое время, но вы меня не слушали, а я могла бы совершенно спокойно поехать его встретить, нехорошо получилось, я сама могла бы его встретить. Мне, может быть, было бы приятно.

У меня есть машина моя собственная, теперь мы с ней обе имеем собственную машину, с тех пор как остались вдвоем, но она не водит. А я научилась, как только достигла определенного возраста.

И теперь хорошо, очень удобно, мы могли бы это устроить, ты бы позвонил, и я немедленно отправилась бы тебя встречать, ты мог бы предупредить и подождать меня в кафе, а я бы приехала Все же не так безлико, как такси, ты ведь не чужой. Встретились бы, могли бы даже выпить вместе по чашечке кофе, прежде чем приехать сюда Конечно, я бы удивилась, увидев твоего друга, но я бы и с ним тоже могла бы выпить кофе.

Я говорила, что ты можешь так поступить, я им говорила, разве не говорила? Я была уверена, что ты так сделаешь, возможно, даже возьмешь такси, но и на сей раз они считали, что ты знаешь, как полагается делать, и никто и пальцем не пошевелил, никого ни в чем нельзя было убедить.

(…)

ЕЛЕНА. Когда я его увидела, этого друга закадычного, он мне понравился, я подошла к нему и сказала, сказала, что он мне понравился, и больше уже не было никаких сложностей, не могло быть. Он поблагодарил и сказал, что сам не решился бы сделать то же самое, проделать этот путь, и как раз за это, за мой первый шаг, и хотел поблагодарить.

С того дня все стало просто, мы не расставались.

Что касается Луи, так он уже был другом Закадычного, как я уже сказала, и другом неразлучным.

Сразу, ибо в тот же момент мне все стало ясно, сразу я подумала, что один всегда будет дополнять другого, они всегда будут рядом. Я не могла бороться. Бороться я не могла бы.

И поскольку терять его я не хотела…

Ну а потом, в продолжение всех этих лет, когда мы так и жили все втроем, а также вместе со всеми другими людьми, мужчинами и женщинами, которые жили с Луи и которым Закадычный покровительствовал, не забывая и приглядывать за ними, в продолжение всех этих лет, а также и в то наступившее вскоре кошмарное время, когда Смерть мало-помалу укрепилась на занятых позициях, а молодой человек, тот, последний, с которым я познакомилась и который, казалось, представлял для нее исключительный интерес, все это время, когда Смерть кружила вокруг, подбираясь все ближе и к этому молодому человеку, и к Луи, и к этому Закадычному, как мы его называем, впрочем, и ко мне тоже, — что я могла еще сделать, кроме как ждать? Все это время, когда Смерть настойчиво пыталась уничтожить этого молодого человека, а тот всегда считал, до самого конца, что я его и знать не хотела, агония принимала глобальный характер! Все это кошмарное время, когда я не могла ничего требовать, буквально ничего и уже никогда, я взяла то, что мне разрешили взять, только то, что разрешили, не более.

Они не спрашивают, вы ведь не спрашиваете, никто и не спросит, а я-то как, мне-то что пришлось вынести в результате этого дележа?

ЗАКАДЫЧНЫЙ. Сам я бы не решился проделать этот путь, нет, не решился бы.

Любовник, уже умерший , кладет руку на плечо Елены .

(…)

ЮНОША, ВСЕ ЮНОШИ. Друг, который сходит с ума.

ВОИН, ВСЕ ВОИНЫ. По дороге в лес?

ЮНОША, ВСЕ ЮНОШИ. Да.

Друг, который сходит с ума.

Я был вашим другом. Вы не помните меня?

Мы дружили, я не забыл, когда были детьми, мы дружили тогда, неужели вы не помните, странное дело, я-то считал, что вы никак не могли этого забыть…

ЛУИ. Я вспоминаю.

ЮНОША, ВСЕ ЮНОШИ. Нас разлучили, вот что произошло, вы разве не помните, мы дружили, когда были детьми, и нас разлучили — вы еще говорили, что я ваш самый лучший друг, — в школе разлучили, не то чтобы кто-то специально хотел навредить нам, нет, не думаю, но так иногда бывает: отец мой поехал работать в другой город, и я тоже поехал с ним — нас разлучили, мы вынуждены были расстаться, странно, что вы и этого не припоминаете, мне казалось, стоило лишь об этом подумать, что никогда вы не сможете забыть, никогда…

А я плакал.

МАТЬ. Он путешествовал, боюсь я этих путешествий.

Он весь мир объехал или вроде того. Родители его, я их встречаю иногда, они ведь вернулись сюда, старенькие уже, вернулись сюда жить, у них и дом здесь оставался, вот этот, он всегда им принадлежал, и они его оставили за собой, и вот когда отец вышел на пенсию, они вернулись, открыли его и снова здесь зажили.

О нем они рассказывают, я их встречаю, когда хожу в лес, я гуляю там по воскресеньям, и они тоже, мы там встречаемся, здесь большинство людей, стоит им только выйти на пенсию, гуляют по воскресеньям по этой дороге, странно, никто ведь не работает больше, стало быть, они могут гулять в любой другой день недели, хоть каждый день, если подумать, можно делать что хочешь, мы завоевали на это право — гулять где угодно всю неделю, так нет, мы гуляем только по воскресеньям, именно в воскресенье, ничего не изменилось — я встречаю его родителей, и они рассказывают о нем, что он путешествовал, а я боюсь путешествий, так вот, когда мы встречаемся и я спрашиваю, как у него дела, они так и говорят: он путешествует, совершает кругосветное путешествие или вроде того.

ЛУИ. Однажды, несколько лет назад, ты вернулся, уже не помню, от кого я узнал. Мать что ли мне позвонила, и в обычном потоке слов промелькнуло, что ты вернулся, помню ли я тебя? В детстве мы были друзьями, я не припоминаю, ей это кажется странным, потому что были неразлучными, именно это слово сказала она по телефону, неразлучными друзьями — все эти друзья, до того как появился Закадычный, как его называют, все эти друзья, которых имеешь в детстве, все они бывают неразлучными, очень точное слово, ты был первым из них — она говорит мне, что ты вернулся, вернулся и живешь теперь у своих родителей, там, то есть здесь, неподалеку от того места, где мы жили, когда были детьми. Снова.

ЮНОША, ВСЕ ЮНОШИ. Мне ничего другого не оставалось. Что я могу сказать? Ничего другого не оставалось. Весь прочий мир был так агрессивен по отношению ко мне, ты просто представить себе не можешь, насколько агрессивен, что мне оставалось только вернуться сюда, затаиться и понадеяться на них, что они защитят и позаботятся обо мне.

ЛУИ. Мы встречаемся, я гуляю вместе с моей матерью, и он гуляет, он с родителями — ты с родителями, он идет несколько поодаль от них, вроде как плетется за ними, молча, как и всегда, и тут внезапно я вспоминаю, он идет несколько поодаль от них и молчит, и я внезапно вспоминаю, каким он был всегда Снова вижу его.

Мы разговариваем, он сильно изменился, я его не узнаю. Думаю при этом только о себе, я ведь мог бы тебя узнать. Но не узнал, извини. Ты сильно изменился.

Когда ты тут только что заговорил со мной, мне очень жаль, но я, казалось, тебя не понимал, я и вправду не понимал, я не узнавал тебя и не понимал.

ЮНОША, ВСЕ ЮНОШИ. Друг, который сходит с ума Я вернулся, чтобы жить здесь, так было лучше. Мне казалось, что я никогда сюда не вернусь, что навсегда от этого места освободился, что уехал так далеко, что никто, ничто и никогда не сможет заставить меня вернуться…

Все так думают, раньше или позже, про место вроде этого, про жизнь, которую можно в таком месте вести, про такой город, слабое подобие города, все так думают, даже и представить нельзя, что можно думать по-другому, думают, что никогда сюда не вернутся, да еще и клятвенные обещания дают, и я думал, как все, что никогда не вернусь.

Я уехал, жил в других местах и чем дольше жил, тем дальше удалялся, не переставал стремительно отдаляться. Переезжал из страны в страну, из города в город, как будто думал, что отдаляться можно вечно. Меня невозможно было найти, так мне казалось, меня невозможно было найти, никто не смог бы этого сделать, если бы кто-то и захотел меня найти, он не смог бы этого сделать, у него не было бы такой возможности.

МАТЬ. Он сделался тихо помешанным, как говорят, так говорили другие люди, прогуливаясь, вроде меня или вроде его родителей, по дороге, ведущей в лес, так говорили все люди, впрочем, всегда одни и те же, которые жили там, в этом городе, подобии города, и гуляли по воскресеньям по этой дороге, все они говорили, что он тихо тронулся в уме и совершенно не в состоянии теперь находиться в одиночестве, в одиночку преодолевать жизненные трудности, противостоять им, именно так говорили об этом люди.

И вот он вернулся и живет с ними, а они, родители то есть, заботятся о нем, как о больном ребенке, точно так, будто о больном ребенке, больном ребенке своего рода, ребенке, не знаю, как бы это получше сказать, ребенке, который болен самим собой.

ЮНОША, ВСЕ ЮНОШИ. Друг, который сошел с ума.

Каким образом мог я тебе об этом рассказать?

Я бы так тебе об этом рассказал, так хорошо бы об этом рассказал, что ты сразу бы в какой-то мере был тронут, не смейся, был бы тронут, я бы так хорошо тебе рассказал, что ты тотчас бы снова стал моим другом.

Я до такой степени начал бояться всего на свете, так стал всего бояться, что ни за что не хотел больше сдвинуться с места, я словно прилип к этому месту и не желал двигаться.

Я оставался еще далеко отсюда, я столько путешествовал, что оказался слишком далеко, чтобы можно было бы так просто вернуться, я был далеко отсюда, и мне казалось, что я больше не в состоянии двигаться, будто парализованный, будто меня разбил паралич, будто я оказался парализован внезапным страхом и уже ничто и никто, даже собственный разум, к которому обычно взывают, что уже ничто и никто не смог бы заставить меня пошевелиться, ни малейшего шага, даже крохотного шажка не мог я сделать по собственной воле, я был далеко и без средств, был в страхе, по-другому и не скажешь, потому что неспособен был себя защитить, я был в таком страхе, ты представить себе не можешь, в таком ужасе, ты должен себе представить, я постараюсь хорошо рассказать, чтобы ты представил, и ты бы снова стал моим другом, и не оставил бы меня.

Я вернулся сюда, попросил, чтобы меня сюда привезли, я позвонил, не знаю даже, как мне удалось, но я обратился к властям за помощью, и я вернулся.

Теперь я при них, именно при них, они мои родители, куда же мне было еще идти?

Я при них, как в детстве, как будто я снова стал ребенком или, что совершенно то же самое, как будто я уже состарился, и мне уже не нужно ни о чем заботиться, и мне уже совершенно нечего бояться.

ЛУИ. Я припоминаю. Мы играли вот здесь.

ЮНОША, ВСЕ ЮНОШИ. Мы любили друг друга, я тогда не знал, понятия не имел, да и откуда ему было взяться, понятию? В детстве ни о чем таком и не помышляешь. Мы любили друг друга, мне страшно.

Сегодня мы снова вместе, сегодня, в день нашей встречи, я понимаю, что мы любили, а я этого тогда не знал, не мог понять.

ЛУИ. Мне тоже страшно.

ОТЕЦ, УЖЕ УМЕРШИЙ. А что с родителями его, с отцом вот этого, который тут только что говорил и который сошел с ума, тихо помешался, отца его мы не считаем, мать тоже, просто бросаем, как и всех, в разных странах, где он побывал, всех, с кем он там встречался, а с некоторыми вместе и жил, не говоря уже о тех, с кем он только собирался вместе пожить, или тех, кого он оставил и забыл, так как речь у нас тут постоянно идет именно об этом, о забвении, и всех прочих, с которыми он и не познакомился, даже и не знал о них ничего, так, на мгновение увиделся, и можно только вообразить, какими они были.

ЛЮБОВНИК, УЖЕ УМЕРШИЙ. Тот, который тихо спятил, и Луи в час своей грядущей смерти, у них все в порядке. Что они, по-твоему, должны еще делать или рассказывать?

ОТЕЦ, УЖЕ УМЕРШИЙ. И страны, все страны, и города, все города, настоящие города, целый список городов, в которых он жил, я слышал собственными ушами, сколько их, просто представить невозможно, у меня в голове не укладывается, но даже простое перечисление стран и городов, из которых он бежал в ужасе от необходимости туда вернуться, сам список мне нравится. В детстве для полного счастья мне вполне достаточно было чтения географических атласов, ты понимаешь?

ЛЮБОВНИК, УЖЕ УМЕРШИЙ. То же самое, что коллекция открыток, хранящаяся в старых коробках из-под обуви. Или марок?..

ОТЕЦ, УЖЕ УМЕРШИЙ. Вот-вот. Мне это безумно нравилось. Я собирал все.

В жизни своей мне не пришлось ничего увидеть, ничего не видел, кроме этого захолустья, подобия города, здесь я родился, здесь работал, а как перестал работать, так сразу и умер, вполне, впрочем, логично, потому что никому я уже не был нужен, мне это стало ясно, и я умер, итак, я ничего в жизни не видел, не то что зарубежных стран, но даже в Париже не был, подумать только, ведь туда едут все кому не лень, даже и здесь, садятся в поезд и едут, не бог весть какое путешествие, каждый может себе позволить, люди, которые работали вместе со мной, простые рабочие, как и я, и зарабатывают столько же, и жизнь у них не легче моей, так они садятся и едут, позволяют себе, видят Париж, по крайней мере, я не говорю про другие страны с их столицами, но Париж, хотя бы Париж они могут увидеть и сохранить его в памяти.

И я повторял себе: вот когда состарюсь, еще больше состарюсь, когда перестану работать, поеду в Париж, там живет мой старший сын, я ему напишу и скажу, что собираюсь его проведать, повидаться, — столько хотелось сказать ему, всегда думаешь, что тебе есть что сказать и что ты отправляешься в дальний путь еще и с этой целью — рассказать, мне так казалось, — но даже этого мне сделать не довелось, не случилось поехать в Париж, я умер как раз тогда, когда мог бы себе это позволить.

Здесь, в здешнем краю, есть люди, и это надо знать, как мне кажется, есть люди, которые всю жизнь работают, не вылезая из своего угла, всю жизнь работают, потом умирают, так ничего и не увидев в собственной стране. Странно, а?

Но в то же время все страны, другие страны и города, я пытался их себе представить, в своем воображении, когда слышал о них, воображал города, в которых бывал этот парень, друг детства, повредившийся в уме, но совсем тихо, я как раз хотел сказать, что я как будто бы уже слыхал об этих городах, понимаешь? Я грезил о них.

(…)

ЕЛЕНА. А его ты не снимал?

ВОИН, ВСЕ ВОИНЫ. Того, который спятил и задумчиво бродил по дороге?

ЕЛЕНА. Да.

ВОИН, ВСЕ ВОИНЫ. Нет, и оставьте его в покое.

ЗАКАДЫЧНЫЙ. Часто — слышишь, Елена? — часто я думал, особенно встретив этого парня на дороге, — он же бросил и забыл его еще в детстве, здесь тоже речь идет о забвении — так вот, увидев, как он потерян и страдает, хотя прошло уже много лет, страдает, оттого что Луи не оставил его при себе, так как думает и воображает себе, что в этом случае жизнь его могла бы сложиться совершенно иначе, когда я увидел его, такого беззащитного, то подумал: не Луи следовало мне оберегать всю жизнь, но всех остальных, всех, с кем он встречался, все это множество людей, именно их оберегать от него, от его печали, которая не позволяет ни к кому по-настоящему привязаться, от его безверия во что бы то ни было, которое постоянно заставляет его удерживаться от обещаний, а если ему и случается их давать, то никогда своих обещаний не сдерживать.

Я часто думал о том, что за спиной у Луи — как будто поле битвы после сражения.

ЕЛЕНА. А этого ты снял?

ВОИН, ВСЕ ВОИНЫ. Я подарю тебе фотографию.

ЕЛЕНА. Уж пожалуйста Сфотографируй любимого мужчину и подари мне снимок.

ЗАКАДЫЧНЫЙ. Я не расслышал, о чем вы там говорили. Что вы сказали? Почему вы смеетесь? Елена, почему?

(…)

ВОИН, ВСЕ ВОИНЫ. И тут я тоже, буквально в нескольких словах, долго не задержу, мог бы явиться и рассказать всю ту же бесконечную историю, без конца и края, историю другого человека, мою собственную историю, о том, как этот вот Друг, сошедший с ума, кинул меня далеко отсюда, в одной зарубежной стране.

Рассказ парнишки, о котором мы ровным счетом ничего не знаем и с которым Друг прожил некоторое время, не придавая этому большого значения и так и не попытавшись его обнадежить, хотя тот надеялся, зная при этом, что ему не суждено сохранить свое место рядом.

В тот момент, когда эти двое встречаются на дороге, ведущей в лес, на другом краю земли, я уже один, брошен, сплю и ничего не знаю о вас и вашей жизни.

Я вошел в обычный ритм своего существования.

(…)

ЮНОША, ВСЕ ЮНОШИ. И еще про этого друга, который сошел с ума (можно мне добавить совсем немного?).

Благодарю вас.

Никогда, это странно, но я действительно никогда не думал, что когда-нибудь мы, правда не думал, что когда-нибудь мы встретимся. Похоже на одержанную победу.

ЛУИ. Победу?

ЮНОША, ВСЕ ЮНОШИ. Уехать, сбежать отсюда, из этого города, подобия города, — уже это было победой, что смог отсюда уехать, но только не так, как я: уехать так, чтобы не нужно было сюда возвращаться, чтобы ты не обязан был сюда возвращаться, просто уехать и навсегда от него освободиться, именно избавиться, хочу я сказать. Ускользнуть от него, верю — это победа.

Если бы мне удалось умереть далеко отсюда и не нужно было бы возвращаться — а я был вынужден, я много думал об этом, я оказался в положении человека, который обязан вернуться, — но если бы мне удалось, я бы считал это победой, и это действительно была бы победа Мне бы она доставила большое удовольствие.

ЛУИ. Ну так я тебе скажу, что тоже потерпел поражение.

(…)

МАТЬ. Как ты доехал? Забыла тебя спросить. И никто тебя не спросил, все забыли, даже и не подумали спросить. Как ты доехал?

ЛУИ. Все хорошо. Нет, своей машины у меня нет. Я тоже плохо себя представляю за рулем. Не так уж сильно я изменился, не до такой степени, чтобы иметь машину.

Я хорошо доехал.

А ты как поживаешь?

АНТУАН. Все нормально. Спасибо, я живу хорошо.

А ты как поживаешь?

И все прочее.

ЛУИ. У меня все хорошо. Преувеличивать не следует, Сюзанна всегда преувеличивает, ты всегда преувеличиваешь, Сюзанна, — помню, раньше говорили: Сюзанна преувеличивает, ты еще совсем маленькой была, а уже преувеличивала — никогда не надо преувеличивать, поездка моя была не длинной, от вокзала до дома, недолог путь, я никого не хотел беспокоить, да и не знал, что у вас есть машина, мне и в голову не могло прийти, просто не хотел вас беспокоить, никакого повода для этого не было. Мы решили, что не станем вас беспокоить.

ЗАКАДЫЧНЫЙ. У меня есть машина. Я вожу, всегда водил машину, но ничего не имел против того, чтобы приехать на поезде, мне нравится и на поезде.

ЛУИ. Шофер разговаривал со мной как с человеком, который никогда здесь не был и ничего не знает в этом городе, подобии города, потому что шофер и сам как будто не слишком-то верил, что можно считать его полноценным городом, он рассказал мне, какие работы ведутся в последние годы, новые шоссейные развязки и прочее. Я задавал вопросы, мне было интересно.

ЗАКАДЫЧНЫЙ. Он всегда так делает, стоит ему сесть в такси, сразу начинает болтать на первую попавшуюся тему, завязывает разговор, и как будто ему это интересно.

ЛУИ. Как будто интересно.

СЮЗАННА. Видишь, Катрин, как я и говорила, я точно так и говорила. Такой уж он уродился, наш Луи, и вы, его друг, не знаю только, давно ли вы дружите, но и вы, думаю, тоже отметили эту черту его характера, это отсутствие теплоты, можно сказать, и я совершенно не в порицание ему говорю, эту холодность, вы, наверное, тоже заметили: никогда никого не поцелует и не поцеловал по собственной инициативе, не припомню, во всяком случае, чтобы поцеловал, никогда не приходилось видеть, никого по собственной инициативе, и всегда был таким.

Собственного брата и того не поцелует.

АНТУАН. Сюзанна, прекрати! Оставь нас в покое! Отвяжись!

СЮЗАННА. А что я такого сказала? Ничего, ничего такого тебе не сказала, что я ему такого сказала? Я ничего ему не сказала, я вообще не с тобой говорю!

(…)

ЗАКАДЫЧНЫЙ. А мы с ним, мы с тобой, Луи, почти двадцать лет спустя после нашего первого разговора, красивой основополагающей сцены, мы снова рядом, бок о бок, без лжи и обмана, все как есть.

ЛУИ. Неужели двадцать лет прошло?

ЗАКАДЫЧНЫЙ. Да, прекрасно помню этот момент невероятной близости. И были мы молоды, а теперь молодость прошла.

Мы признавались друг другу в любви, была ночь, мы сидели на первом этаже дома самого дома я не помню, помню только, что окна выходили в маленький сад, а мы сидели на безумном расстоянии друг от друга, и каждый пытался заставить другого произнести то, что ему больше всего хотелось услышать.

Мы говорили, что будем всегда любить друг друга, что этой ночью мы обещаем, клянемся друг другу, даем клятву вечной любви…

ЛУИ. Да, но по-разному… (Смеется.)

ЗАКАДЫЧНЫЙ. Ты так считал.

Ты что, смеешься? Не так часто приходилось видеть, как ты смеешься. И слышать тоже приходилось нечасто.

Говорим, клянемся, что будем любить друг друга вечно. При этом один лжет, другой блефует, и оба тем не менее сговариваются. Мы сговорились.

И наша жизнь, ибо у нас была одна жизнь на двоих, общая наша жизнь, и наша жизнь тоже была формой сговора, как формой сговора, зависящего от нашего, оказалась и жизнь других людей — жизнь Елены со мной или этого, уже умершего, — с тобой.

Каждый отказался от каких-то желаний, каждый испытал боль, каждый принес в жертву часть своей жизни, дабы не потерять все, что он рассчитывал приобрести.

Разве мы не знали уже тогда, когда были молодыми и сидели, отлично помню, как это было, в прелестной нижней комнате, разве уже тогда мы не знали, что не следует ничего больше требовать от жизни, просто сидеть бок о бок и ничего другого, идти вот так вместе по жизни, как мало кто и среди женщин, и среди мужчин, просто жить вместе…

Истинно идеальная пара, и это совсем не смешно, ибо истинно идеальная пара способна существовать в мире, не нуждаясь, не испытывая потребности в том, чтобы касаться друг друга, без всякого желания телесной близости, отрекаясь от нее и страдая от этого отказа, отрекаясь в качестве необходимой жертвы, не нуждаясь, не испытывая потребности в том, чтобы касаться друг друга…

Мы с тобой не касаемся друг друга.

ЛУИ. Еще одна мысль, внезапная и жестокая, в другой раз, несколько лет спустя — был день рождения у кого-то из знакомых, праздновали в большом и красивом доме, который тоже нам не принадлежал, — внезапная и жестокая мысль возникла в момент, когда все, все гости, все присутствовавшие, видя нас вдвоем, среди ночи, на дороге, безусловно, должны были вообразить себе, что мы — пара, давно уже существующая, сплоченная и сложившаяся, отличная мужская пара, счастливая, как они считают, насколько это возможно, насколько их устраивает так считать, как это возможно, и вдруг эта жестокая и внезапная мысль — я сижу и наблюдаю, как веселятся другие, и неподалеку вижу тебя, спокойного, разумного, каким ты всегда и был, ибо ты всегда был разумным, никто не смог бы обвинить тебя в противном, вижу, как ты смотришь на них, но, как всегда, не могу понять, что ты при этом думаешь, о чем ты при этом думаешь — жестокая и внезапная мысль, что в определенной мере, хотя сегодня это вовсе не так уж и важно, вне всякого сомнения, не имеет уже никакого значения, я порушил свою жизнь, решительно отказавшись от любой другой, спокойной любви, приняв отшельничество и никому не отдавая себя в полной мере, даже ему, умершему молодым, жестокая и внезапная мысль, что, возможно, и ты тоже, если хорошенько подумать, ты поступил так же, отказался от значительной части того, чего мог бы добиться в жизни, отказался, принес все в жертву, и без всяких к тому оснований, еще менее серьезных, чем у меня, без оснований, потому что ты-то меня не любил — не любил так, как я тебя любил, стало быть, не любил — без весомых причин, то есть, я хочу сказать, совершенно напрасно.

И все время, которое ты проводишь отныне со мной, рядом со мной — возможно, я знаю не все, разумеется, всего я не знаю, но я с трудом представляю тебя за пределами той жизни, которую мы ведем вместе, и, если существует для тебя другая жизнь, не отказывайся от нее, наверное, ей не суждено быть ни спокойной, ни удачной, разумеется, спокойной она не будет, не могла бы быть ни удачной, ни спокойной, потому что это жизнь тайная, тайком украденная, уворованная у нашей общей жизни, — время, которое ты отныне проводишь со мной, отказавшись от иных форм жизни, кроме этого постоянного сопровождения, ты ведь тоже его теряешь, если даже я не отдаю себе в этом отчета. Твоя жизнь тоже порушена, и еще основательней, чем моя.

Так я подумал.

Мы вместе, но без сексуальной близости, чего другие совершенно не в состоянии понять, у нас нет никакой иной жизни, кроме вот этой странной, там, тогда, идя рядом — в гостиницу мы возвращаемся позже, теплым, прекрасным летом возвращаемся к себе в отель, — мы были вместе, представляли собой прекрасную мужскую пару, шли медленно, грустно и умиротворенно, возвращаясь от любви каждый в свою комнату, но при этом неотделимые друг от друга, невозможно даже было вообразить себе, что может быть иначе.

По правде говоря, мы разрушили друг друга, уничтожили — вот слово, которое я искал, уничтожили, воспрепятствовали.

Никогда я этого не замечал, я сижу, смотрю, как развлекаются другие люди, и вдруг осознаю это. Осознаю с печалью. Грустное открытие.

ЕЛЕНА. Я там была, смотрела на вас, на тебя, на него.

ЛЮБОВНИК, УЖЕ УМЕРШИЙ. А где был я? Меня разве там уже не было?

(…)

КАТРИН. Мне вступать?

Я здесь. Извините, я не слышала. Думала о другом.

Они у своей второй бабушки — дети, наши дети, — мы ведь не знали, не могли знать, что вы приедете, узнали об этом слишком поздно, и не могла я их не пустить в последнюю минуту, бабушке бы это не понравилось. Если бы знали заранее…

Они были бы очень рады с вами повидаться, тут даже и думать нечего, — кто в этом может сомневаться? Я лично совершенно уверена: они были бы просто счастливы наконец увидеться с вами.

И я тоже, не говоря уже об Антуане — Антуан? (Не слышит, не отвечает.) Мы тоже были бы счастливы, само собой, что они наконец с вами познакомятся.

Они смутно вас себе представляют. Почти не представляют. Вы для них нечто неосязаемое. Вам, должно быть, уже говорили. Не знаю, что думает по этому поводу ваш друг. Но странно было бы, если бы вам об этом уже не говорили. Нечто неосязаемое.

Мы с ними говорим о вас. Антуан им рассказывает, но этого ведь недостаточно, это ведь не то, что увидеть своими глазами, как я сейчас вижу, — я тоже представляла вас иначе, несколько иначе — а дети, по логике вещей так и должно быть, представляли вас себе еще хуже, чем я.

Самой большой, старшей девочке восемь лет. Говорят, я лично не замечаю, вблизи не видно, но говорят, буквально все, говорят — мне всегда не хватает логики в подобных вещах, думаю, что часто говорят просто так, от нечего делать, вы согласны? Антуан? (Не слышит, не отвечает.) Я не знаю, но говорят, мама ваша, например, сестра тоже, и я совершенно не собираюсь с ними спорить, говорят, что она похожа на Антуана, просто копия Антуана Одно лицо, но только в женском исполнении.

О детях всегда так говорят, буквально обо всех, обнадеживают что ли, и в особенности ты бываешь счастлив, особенно счастлив, когда так говорят о твоем первенце. Только потом начинаешь искать сходства и с другими.

МАТЬ. Тот же характер, тот же гадкий, скверный характер, кстати, у обоих, то же упрямство. Дочка со временем станет точь-в точь папенька сейчас, лучше и не скажешь. Стоит тебе ее увидеть, а ты ее непременно увидишь, ты сразу это поймешь.

КАТРИН. Припоминаю, что вы нам, то есть мне, прислали тогда письмо, совсем коротенькое письмо и цветы. Как очень милый и любезный знак внимания, и я была тронута, чрезвычайно тронута, это была большая радость для меня, но девочку вы так никогда и не видели. И сегодня вам тоже не удастся ее повидать — они поехали на каникулы к другой своей бабушке, мы давно им обещали, и бабушке давно обещали, мы обещали, она живет неподалеку, тут все живут рядом, мы с Антуаном из одного города, нам не так-то трудно было найти друг друга, но это не страшно, я им расскажу, теперь не только Антуан и Сюзанна будут им рассказывать о вас, но и я тоже, я тоже смогу им рассказать, какие вы.

Взамен с обратной почтой мы тогда послали вам, сразу же отправили ее фотографию — она там совсем крошка, очень миленькая, младенец-несмышленыш! Вся сморщенная, не знаю, можно ли так сказать о ребенке, но мы ведь понимаем друг друга, и это необидное слово, вся сморщенная — и судя по фотографии, по фотографии никак нельзя сказать — Антуан постоянно ее фотографировал, нас всех тоже; боюсь, что из всей своей семьи только вас он и не фотографировал, только ваших фотографий здесь и не хватает — на этой фотографии она не похожа, совсем не похожа на Антуана, здесь она совсем, ну ни капельки ни на кого не похожа, это она сама — когда ты еще так мал, ты не похож ни на кого — не знаю, получили вы эту карточку или нет, всегда задаю себе этот вопрос: получили или нет? И раньше тоже задавала себе этот вопрос, постоянно.

Сейчас она совсем другая, видно, что девушка, девочка, но уже очень хорошенькая, нет, не то что хорошенькая, а можно сказать, обаятельная, вы бы ее не узнали, она выросла, и волосы у нее отросли. Очень жаль.

АНТУАН. Прекрати, ты ему уже надоела. Ты им надоела.

ЛУИ. Вовсе нет, зачем ты так говоришь? Перестань. Я очень рад. Жалко только, что я их не увижу. Мне было так приятно. Может, в другой раз.

ЗАКАДЫЧНЫЙ. Вовсе нам не надоело. Мне так ни капельки.

КАТРИН. Всем-то я надоедаю, и вам, и детям, его детям, думаешь, что это интересно, что ты кому-то интересен, а оказывается, что только тебе самому и интересно.

ЛУИ. Это не так. Не понимаю, почему, зачем он так сказал. Какая-то недобрая шутка, нет, не то что недобрая — нелепая, неприятная. Мне совсем не надоело, нам совсем не надоело все это — мои крестники, племянники, племянницы, нет, что я говорю, она мне не крестница, не крестница, по-другому называется — племянница, так ведь? Точно, моя племянница, именно племянница, совсем не надоела, зачем он так сказал? Мне интересно.

Моя племянница меня интересует.

А фотография у меня, конечно, я ее сохранил, с чего бы я с ней расстался, она у меня дома, я поставил ее рядом с карточкой Сюзанны, у меня есть фотография Сюзанны, они похожи друг на друга, как мне кажется.

СЮЗАННА. У тебя есть моя фотография? У него есть моя фотография? Мне страшно приятно.

(…)

ЛУИ. Но есть еще и мальчик — мы начали об этом говорить, мы к этому придем, я знал, что мы до этого дойдем, — есть маленький мальчик, и его зовут как меня. Его зовут Луи?

КАТРИН. Да, прошу меня извинить.

ЛУИ. Напротив, мне нравится. Я тронут. Это трогательно.

КАТРИН. Есть еще маленький мальчик. Это так. Шестилетний мальчик, ему сейчас шесть лет. Шесть? Антуан? (Не слышит, не отвечает.) Не знаю, что еще сказать. У них два года разницы, он на два года моложе. Что еще к этому добавить?

АНТУАН. Я ничего не сказал. Нечего так на меня смотреть. Ты видишь, как она на меня смотрит? Что я такого сказал? Чего не должен, не должен был бы сказать? Сказал, что может быть, нет, не более того, что может быть, ничего ведь другого, что может быть, то есть возможно, так мне показалось, сказал, что, возможно, ты ему надоела, им надоела, можешь надоесть всеми этими рассказами о детях, они не успели приехать, только приехали, он только что приехал, ничего другого я не сказал, разве я еще что-нибудь сказал, да ничего, сама подумай, может, и придумаешь что, но я лично ничего другого, он едва появился, еще чемоданы не успел распаковать, а ты уже ему, сразу же начинаешь, загружаешь, зубы заговариваешь, навалилась.

И опять-таки: что я такого сказал? Разве это как-то могло, могло бы как-то то, что я сказал, разве могло бы тебе помешать продолжить твой рассказ? Я не сказал ничего такого, что могло бы тебя смутить, она ведь смутилась, именно разнервничалась, Катрин нервничает. А я ничего не сказал. Продолжай. Он тебя слушает. Тебе интересно?

Он тебя слушает, как он только что сказал, я беру назад свои слова, беру назад все, что мог бы сказать, я ничего не сказал, но мог бы сказать, так я это беру назад, раз его интересуют наши дети, твои дети, мои дети, наши дети его интересуют, ему нравится, тебе тоже? Он просто в восторге, в восторге от нашего потомства, я чувствую этот восторг, угадываю в нем, ему нравится эта тема для беседы, стоило ему вернуться сюда после долгих лет отсутствия, как его тотчас же захватила эта важная тема, он просто жаждет и говорить, и внимать, только и мечтает развить сей сюжет, единственно для него интересный, весь внимание, чтобы слушать, весь готовность, чтобы рассуждать.

Сам не знаю, что на меня нашло, ничто ведь на лице его, все видели, ничто не говорило, что ему скучно, должно быть, я просто, не подумавши, сказал.

КАТРИН. Антуан прав.

ЛУИ. Ужасно неприятно, как-то нехорошо.

Мне неловко, извини, пожалуйста, извините меня, я на тебя не сержусь, но ты поставил меня в неловкое положение, и теперь мне крайне неудобно. И ему тоже, тебе ведь тоже неловко. Разве не так?

ЗАКАДЫЧНЫЙ. Да нет, ничего.

АНТУАН. Все из-за меня.

И в такой прекрасный день.

СЮЗАННА. А вы не слишком разговорчивы. Больше молчите. Вам, должно быть, все это кажется странным.

ЗАКАДЫЧНЫЙ. Нет, не кажется.

(…)

ЕЛЕНА. И постепенно, год за годом, ты ведь появился в нашей общей жизни после меня, гораздо позднее, когда ты познакомился с ним, мы все уже знали друг друга…

ЛЮБОВНИК, УЖЕ УМЕРШИЙ. Пришел последним, зато ушел первым.

ЕЛЕНА. В подобных группировках, в произвольных семьях то есть, последышей обычно не любят, никто тебя не хотел. Никто из мужчин его круга не задерживался надолго, мы умели об этом позаботиться, сделать их жизнь невыносимой, и они не засиживались, вынуждены были от него отказаться.

По виду Закадычного никак не скажешь, но, оберегая его, закрывая к нему доступ, он отлично умел создать другим совершенно невыносимые условия жизни, и они отступались.

Однако, когда появился ты, показалось, что ты не такой, как другие, показалось, что ты и в наших жизнях намерен обосноваться так же всерьез, как и в жизни Луи, когда ты появился, мы сразу же поняли, что дело плохо, что ты не из тех, не из проходящих мимо, не такой, как все остальные.

ВОИН, ВСЕ ВОИНЫ. Он как будто никогда не испытывал страха. Ты никогда ничего не боялся. Ты расположился как у себя дома, и, сколько бы мы ни рассуждали вслух о нашем общем прошлом, к которому ты по определению не имел никакого отношения, какие бы обидные соображения ни высказывали вслух, ты оставался спокоен и невозмутим, не боялся ровным счетом ничего.

ЮНОША, ВСЕ ЮНОШИ. Он ничего не просил, потому и отказать ему было невозможно.

ЕЛЕНЕ. Но разве мы делали тебе что-нибудь плохое? Навредили? Может быть, мы причинили ему зло?

Не хочешь сказать?

ЛЮБОВНИК, УЖЕ УМЕРШИЙ. Сейчас уже не имеет смысла.

ЕЛЕНА. Но мне это важно.

ЮНОША, ВСЕ ЮНОШИ. Да нам это важно. Тебе это важно?

ВОИН, ВСЕ ВОИНЫ. Да если хочешь знать, мне это важно.

ЛЮБОВНИК, УЖЕ УМЕРШИЙ. Я пришел ради него. Мы встретились, я остался с ним, и ваше дело было меня не любить, и вы меня не любили, осуждали, я был не такой, как вы, из другой оперы, я был моложе, ваше дело было использовать против меня все козыри, для меня это не имело никакого значения. Он сказал, что любит меня больше всех, я поверил, и мне не нужно было больше никаких доказательств. Я имел право.

(…)

МАТЬ. Она говорила о Луи, мы все слышали, Катрин, ты ведь о Луи говорила, о мальчике, ребенке своем. Продолжай. Начни снова.

А на него, на Антуана то есть, не обращай внимания, ты что, его не знаешь? Каким был, таким остался.

КАТРИН. Да, простите.

О чем я говорила?

Да его зовут как вас, но, по правде говоря…

АНТУАН. Я извиняюсь.

Ладно, пускай, извиняюсь, я ничего такого не сказал, но не смотри ты так на меня, не надо так на меня смотреть; ей-богу, ну что я такого сказал?

КАТРИН. То, что я услыхала я прекрасно тебя поняла Неважно, что ты сказал. Говорят тебе, я поняла. Я остановилась на том, что он носит имя, я имею в виду Луи, главное, что он носит имя, с этого все пошло — так я говорила — его назвали именем вашего отца и, следовательно, роковым образом…

АНТУАН. Французских королей.

КАТРИН. Послушай, Антуан, послушай, я вообще могу не говорить, мне все равно, может, сам расскажешь вместо меня?

МАТЬ. Они оба нервничают, это потому что ты приехал. Они нервничают из-за того, что он вернулся. Не сердитесь на них.

ЗАКАДЫЧНЫЙ. Я не сержусь на них.

АНТУАН. Я ничего не сказал, просто пошутил, уж и пошутить нельзя разве?

Такой день сегодня, праздник, и пошутить нельзя!

МАТЬ. Шутит он, пошутил, это была шутка, он всегда так шутит, я не первый раз уже слышу. Как это ты сказал? Французских королей… Смешно, в самом деле.

АНТУАН. Продолжай.

КАТРИН. Он носит имя вашего отца, и я считаю, мы считали, подумали тогда, что это хорошо, Антуану так нравилось, сама идея ему нравилась, он настаивал, а я, мне нечего было ему возразить — у меня нет никакого предубеждения против этого имени, я не собиралась возражать.

В нашей семье тоже существует подобная традиция, возможно не так четко выраженная, мне трудно судить, у меня только один брат, так уж вышло, и он не старше, а моложе меня, поэтому для моей семьи этот обычай давать мальчику-первенцу, наследнику по мужской линии, имя отца или деда, для моей семьи это не так существенно.

И еще вот что.

Поскольку у вас детей не было, у вас ведь нет детей, потому что было бы естественно, мы это понимали… — но я хотела сказать: поскольку у вас детей не было и Антуан так и сказал, ты ведь так сказал, и поскольку Антуан сказал, что навряд ли дети и будут, не то чтобы мы за вас решали, быть им или не быть, но, по существу, ведь он был прав. После определенного возраста, за редким исключением, отказываешься от этой мысли, перестаешь думать о потомстве, правда, все случается в жизни, но трудно было представить — поскольку сына у вас не намечалось, а речь идет прежде всего как раз о сыне, поскольку сына не намечалось, естественным было, поймите меня правильно, естественным было, на первый взгляд кажется, что это только старинная традиция, странный такой обычай, однако и у нас он существует, казалось естественным, так мы договорились, казалось естественным назвать его Луи, в честь вашего отца и в результате и в вашу честь.

Думаю, что и вашей маме это приятно.

АНТУАН. Но в любом случае старшим сыном остаешься ты.

МАТЬ. Как жаль, в самом деле, что ты не можешь на него посмотреть. Вылитый портрет деда абсолютная копия твоего отца. Подумать только… Скажут, что я выдумываю, но это именно так.

И если в свою очередь ты захочешь… я с ними не согласна, ты не настолько стар, не настолько стар, чтобы вовсе отказаться от потомства, и я надеюсь, то есть не теряю надежды на потомство, продолжение рода, продолжение жизни, одним словом…

Если в свою очередь ты соберешься, захочешь, если захочешь…

ЛУИ. А что, как это вы назвали этого мальчика? Наследник по мужской линии?

А что, ему я ничего не послал тогда? Ни строчки?

АНТУАН. Черт побери, она совсем не об этом говорила!

(…)

ОТЕЦ, УЖЕ УМЕРШИЙ. Как я и говорил, всегда они вели себя жестко, ничего ему не спустят, как он ни защищайся, не спустят. За все заставят заплатить, за посланные поздравления, за непосланные тоже, все припомнят.

ЛЮБОВНИК, УЖЕ УМЕРШИЙ. Я так и думал. Я видел у него фотографии, целую коллекцию.

ОТЕЦ, УЖЕ УМЕРШИЙ. Я любил фотографировать, вез все свое семейство куда-нибудь на прогулку и снимал для истории, так и говорил:

«Это для истории…»

А они хохотали, когда я так говорил.

Он сохранил снимки? Мне это приятно, я всегда задавал себе вопрос: что он с ними сделает, боялся, что куда-нибудь сунет, они и потеряются.

ЛЮБОВНИК, УЖЕ УМЕРШИЙ. Уезжая, он взял их с собой, когда он от вас уехал, уехал из этого дома, из этого города, подобия города… он взял их себе, сохранил. Я знаю вас по этим снимкам, все эти фотографии мне знакомы. Однажды он специально выбрал время, чтобы рассказать мне обо всей семье, открыл коробку и показал мне все фотографии. В какой-то момент, и это был весьма важный момент, который ему хотелось прожить вместе со мной, он все мне показал.

Уже тогда, судя хотя бы по тому, как они сидят перед аппаратом, это видно, я почувствовал их упорство и готовность биться до конца.

ОТЕЦ, УЖЕ УМЕРШИЙ. Вот и я о том же, но я сам был таким, совершенно таким же. Помалкивал, но это еще хуже, так как не хватало коммуникабельности, не умел нарушить молчание.

Не раз мне приходилось его разочаровывать, когда он искал со мной ссоры, искал, но не находил.

ЛЮБОВНИК, УЖЕ УМЕРШИЙ. Часто, особенно в последнее время, в последние мои дни (говорю для смеха), часто в последнее время, когда я уже не вставал и видел, как он ждет у моей постели, часто я думал о них и о вас тоже, о них, его родителях, брате, сестре, жене брата, детях, обо всей семье, я не был с ними знаком, я думал, что надо бы ему вернуться их повидать, я говорил ему, сил у меня уже оставалось немного, но мне это казалось важным, я часто говорил ему, что надо их повидать.

А он тогда говорил, что нет, не собирается. Самому себе пообещал, что не поедет.

Нельзя умереть — я смотрел на него и так же, как я знал, что сам скоро умру, так же и про него знал, что он тоже скоро умрет, — нельзя умереть, не по-человечески это, и я хотел, чтобы он это понял, осознал, нельзя умереть, оставив после себя столько непонимания, я бы этого не хотел, это нехорошо.

Надо вернуться, чтобы поставить точку, все уладить и с ними, и с вами, чтобы спокойно покинуть этот мир. Но он ни за что не хотел. Я добивался изо всех сил, только этого, мне самому было бы спокойней.

ОТЕЦ, УЖЕ УМЕРШИЙ. А вы-то сами это сделали? Ты сам это сделал?

ЛЮБОВНИК, УЖЕ УМЕРШИЙ. Что именно?

ОТЕЦ, УЖЕ УМЕРШИЙ. Ну точку-то поставил, уладил все, чтобы спокойно отправиться в иной мир? В согласии с собственной совестью, как нас учили в детстве.

ЛЮБОВНИК, УЖЕ УМЕРШИЙ. Да с кем мне было улаживать?

ОТЕЦ, УЖЕ УМЕРШИЙ. С вашей семьей, отцом, матерью, братом, сестрой, женой брата, с семьей, одним словом, есть же у вас семья, естественная семья, имею я в виду…

ЛЮБОВНИК, УЖЕ УМЕРШИЙ. У меня нет никого, кроме него. Только он. Постепенно, никто этого не хочет понять, постепенно отпадала необходимость во всех, кроме него, ничего и никого больше не нужно мне было в жизни…

А для другой его семьи, той, которую он сам себе избрал? Для Закадычного, который всегда рядом, чтобы уберечь его от горестей и защитить от меня, ибо, в конечном итоге, разве не был я самой большой его горестью? Для Закадычного, такого рассудительного и серьезного, который никогда ни во что не вмешивается и как это она вначале сказала?..

ЕЛЕНА. …и пытается, зачастую весьма успешно, помешать событиям скатиться в драму.

ЛЮБОВНИК, УЖЕ УМЕРШИЙ. Вот-вот… который никогда ни во что не вмешивается и пытается, зачастую весьма успешно, помешать событиям скатиться в драму… Так вот… Закадычного со всем его окружением, всей этой свободно выбранной семьей, жену Закадычного Елену, которая, в свою очередь, защищала Закадычного, и так далее, все это множество персонажей я тоже считал своей семьей, потому что никакой другой у меня больше не было…

Я жил с ним. Я жил с ними.

ОТЕЦ, УЖЕ УМЕРШИЙ. Но разве нет нигде, ну я не знаю, в какой-нибудь глухомани вроде этой каких-то других людей, которым бы хотелось, которые бы мечтали о том, чтобы вы о них позаботились, чтобы ты о них позаботился, черкнул бы письмецо, пусть совсем коротенькое, как знак прощания, не больше, должны же они где-то быть, эти люди…

Ты не отвечаешь?

ЛЮБОВНИК, УЖЕ УМЕРШИЙ. Слишком поздно. Что сейчас скажешь? Не помню, не знаю. Все кончено.

(…)

СЮЗАННА. Когда ты уехал — я не очень хорошо помню тебя в тот момент, слишком много лет прошло — когда ты уехал, я же не знала, что ты уезжаешь так надолго, а то была бы повнимательней, приняла бы какие-то меры, а так осталась совершенно ни с чем, — когда ты уехал, трудно поверить, но я забыла тебя довольно быстро.

Была маленькая и глупая, как говорится, мала была.

Не очень-то хорошо это было с твоей стороны так надолго уехать, нехорошо ни для меня, ни для нее, нашей матери, нет, совсем нехорошо — сама-то она тебе не скажет, — и в каком-то смысле для них, Антуана и Катрин, это тоже было нехорошо.

Более того — и думаю, я тут не ошибаюсь, — более того, и для тебя тоже это не могло, не должно было быть хорошо, для тебя тоже. Так я полагаю.

Иногда ты, должно быть, тоже, даже если ты самому себе в этом не признаешься и даже если никогда и не захочешь признаться — речь-то идет именно о признании, — иногда ты, должно быть, тоже, ты тоже, о чем я и говорю, ты тоже, должно быть, скучал без нас иногда, возможно даже часто скучал и жалел, что не можешь нам об этом сказать.

Или же с большей долей понимания — я думаю, ты человек искушенный, человек, которого можно считать искушенным, человек, понимающий природу вещей, — или же с большей долей понимания тебе следовало иногда пожалеть о том, что не дал нам возможности ощутить твою потребность в нас, признаться нам, речь идет именно о признании, что скучаешь, и заставить нас в свою очередь просто побеспокоиться о тебе, ничего не требуя взамен.

Вот о чем ты должен пожалеть.

Иногда ты присылал нам письма, иногда мы получаем от тебя письма, даже и письмами не назовешь. Так, записочки, буквально несколько слов, две-три фразы, не больше. Немногословные послания.

Иногда ты посылал нам немногословные письма.

Мне казалось, когда ты уехал, так мне казалось после твоего отъезда, когда я была ребенком, а ты сбежал не простившись — тогда все и началось, — ибо ты просто сбежал не простившись, так и было, хотя лично я ничего плохого тебе не сделала! Мне казалось, что твое призвание — писать, ты мог бы стать писателем, у меня это засело в голове, ты был хорошим учеником, а представление о хороших учениках и у меня, и у родителей в конечном итоге сводится к способности писать, и мне казалось, что в любом случае — ты ведь знаешь, не можешь не знать, что все мы здесь восхищаемся тобой, именно восхищаемся, по-другому и не скажешь, восхищаемся как раз способностью писать, — в любом случае, если тебе понадобится, если ты будешь испытывать потребность, почувствуешь необходимость, если у тебя вдруг возникнет желание, ты всегда сумеешь писать, использовать этот дар, чтобы сойти с неверного пути или продвинуться дальше по пути верному.

И в моих глазах — надо сказать, что мнение мое с тех пор не изменилось, — ты всегда, не знаю почему, но именно по этой причине казался неуязвимым в самом своем существовании. Я совершенно за тебя не беспокоилась, потому что здесь, в этом городе, подобии города, мы считаем, и эту уверенность разделяют и родители, и все другие люди, те, что прогуливаются по дороге, ведущей к лесу, что тот, кто был хорошим учеником, как я говорила, и кто умеет писать, ничем не рискует и о нем не следует беспокоиться.

Но никогда, во всяком случае, в том, что касается нас, никогда ты так и не воспользовался этой возможностью, этим даром, способностью нам написать — не смейся, пожалуйста, это именно так и говорится: дар, — никогда по отношению к нам ты не применил это драгоценное качество — забавное словечко — не применил качество, которым обладаешь, а именно хорошо писать, ради нас, в общении с нами.

По нашему поводу.

Ты не предоставил нам ровно никаких свидетельств его наличия, не счел нас достойными.

Оставлял для других.

Эти записочки — немногословные послания — записочки всегда были написаны на почтовых карточках — у нас собралась завидная коллекция этих карточек, как будто ты хотел таким образом создать впечатление своего вечного пребывания на каникулах, в отпуске или будто тебе хотелось заранее свести до минимума отведенное нам место и выставить на всеобщее обозрение, это самое скверное, и больше всего я ставлю тебе в вину именно это, выставить на всеобщее обозрение, в частности, показать и почтальону, всю незначительность адресованных нам посланий. «Я живу хорошо и надеюсь, что вы тоже».

И даже ради такого дня, как сегодня, даже чтобы известить о столь важном событии, не мог же ты не понимать, какая это для нас важная новость, так я тебе еще раз скажу, слышишь, важнейшая для нас для всех новость, другие тебе этого не скажут, но думают точно так же, даже ради такого дня, как сегодня, ты черкнул лишь несколько слов о числе и времени на почтовой открытке, купленной тут же, в табачной лавке, и изображающей, помнится, какой-то новый город в провинции, вид с самолета, это легко понять, с павильонами международной выставки на переднем плане. Как всякий раз, ты пишешь, что нас целуешь, но это ведь ложь, так только пишется, но не делается, ты нас не целуешь.

Она, твоя мать, моя мать, дорогая наша мамочка, она говорит, что ты и раньше, и всегда, и до отъезда твоего, бегства, в сущности, и что давно, со времени его смерти, внезапной кончины нашего отца, я тогда была ребенком, не очень хорошо помню — я сейчас говорю совершенно ответственно, нет, не ответственно, а просто очень серьезно, мне очень жаль, но я человек серьезный, — она говорит, что ты всегда делал то, что должен был сделать.

Она постоянно это повторяет.

Человек, на которого можно рассчитывать в значительные и решающие моменты жизни.

И если нам случалось невзначай, малейшим словом, если нам, мне или Антуану, случалось намекнуть, если мы осмеливались намекнуть, что, может быть, как бы это сказать?

Что, может быть, может быть, не всегда ты был достаточно доступен, может быть, ты человек, на которого не очень-то положишься в мелочах жизни и в закоулках существования, она отвечала, что ты делаешь и всегда делал то, что положено, и мы, Антуан и я, замолкали, что мы могли знать? Мы тебя не знали, мы замолкали.

Думаю и раньше так думала, и Антуан со мной согласен, вполне вероятно, поскольку ты действительно никогда не забывал основных дат нашей жизни — ни дней рождения кого бы то ни было, ни годовщины смерти нашего отца, ни появления детишек на свет, всех этих исторических событий, поскольку тебя никак нельзя обвинить в противном, поскольку ты всегда оставался ей близок, по-своему, и, следовательно, близок и нам, она хотела дать нам понять, что у нас нет никакого права упрекать тебя в чем бы то ни было, ни в отсутствии твоем, ни в молчании, ни в отказе от необязательных, но приятных знаков внимания, ни в жестокой тайне твоей жизни, которой мы не смели касаться.

Странно, я хотела быть счастливой, и быть счастливой рядом с тобой, — так всегда говорится, так мы приучены, я с удовольствием предвкушала! — и вот я тебя теперь упрекаю, а ты меня слушаешь, как будто слушаешь и не прерываешь. Я постоянно жила здесь с нею.

Антуан и Катрин — с детьми, я крестила Луи.

У Антуана и Катрин свой дом, особнячок, скажем, небольшой домик, каких много, от нас неподалеку — несколько километров, в ту сторону, по направлению к большому открытому бассейну, надо сесть сначала на девятый, затем пересесть на шестьдесят второй автобус и потом еще немного пройти пешком, найти легко: дома, правда, все одинаковые, но их — последний в ряду.

В общем неплохо, мне, честно говоря, не нравится, и я там никогда не бываю, но совсем неплохо. Так можно сказать.

Понять не могу, почему это, вот говорю, а сама чуть не плачу, оттого что Антуан живет теперь возле большого открытого бассейна, от всего, странно, но просто слезы выступают на глазах.

Нет, все же плохо там, где они живут, некрасиво, паршивый квартал, хоть его и пытаются реконструировать, да видно, не исправишь, пытаются как-то улучшить, да что там улучшишь? Одни названия чего стоят: улица Мучеников Сопротивления, тупик Дебюсси, умрешь от тоски. Представь себе шестилетнего ребенка, который учится писать, аккуратно выводя: «Меня зовут Луи, я живу на улице Мучеников Сопротивления», недурное начало, а?

Нет, мне совсем не нравится место, где они живут, далеко не нравится мне, они к нам часто приезжают, а мы туда — никогда. Но дом они купили, теперь выплачивают.

Твои открытки почтовые, ты бы мог выбрать получше, что ли, я бы тогда могла на стенку повесить, могла бы своим подружкам показывать!

Да ладно, забудем. Не так важно.

Я живу с ней безвыездно.

И хотела бы уехать, да нет возможности, не знаю, как объяснить, как лучше выразить, поэтому лучше промолчу. Антуан думает, что у меня много свободного времени, всегда так говорит, сам увидишь — может, ты уже заметил, — он говорит, что со мной все в порядке, и, если подумать, так оно и есть — правда, я подумала, и вот уже не плачу, вот уже смеюсь, не знаю, что это на меня нашло — в самом деле, если подумать, со мной все неплохо, напрасно я говорю.

Я не уезжаю, я на месте, продолжаю жить там, где прожила всю жизнь, но со мной все в порядке. Очень трудно объяснить. И я не стану.

Возможно — кто это может знать наверняка? — возможно, моя жизнь так и будет продолжаться, и надо принять это как должное, пусть так, есть ведь люди, которые всю жизнь живут там, где родились сами и где прежде родились их родители, при этом они вовсе не чувствуют себя несчастными, надо довольствоваться малым — не все же сбегают. Когда ты молод, в юности, наверное, больше думаешь о том, чтобы уехать, сбежать, удрать, если живешь в таком, с позволения сказать, городе, как этот, я и сама подумывала почему бы и мне было не подумать? Но подумала — и не сделала, не каждый имеет право сделать как ты, можешь ты это понять? Все не могут разом уехать, потому что никого не останется, одно пустое место — нельзя сказать, что это сделало меня несчастной, несчастной меня не назовешь (нельзя было бы назвать?). Наверное, судьба моя такая, такая уж участь, такая жизнь мне назначена, стало быть.

И, скорей всего, ждать больше нечего.

Я живу на третьем этаже, у меня по-прежнему та же комната, и я могу пользоваться комнатой Антуана и твоей, если захочу. Но твоя у нас пустует, там кладовка, это не для того, чтобы тебя обидеть, просто мы складываем туда старые вещи, которые уже не нужны, но выбросить жалко. Вы будете ночевать там.

Своего рода трехкомнатная квартира, как бы трехкомнатная, и это гораздо лучше,

так они все говорят, когда хотят мне возразить, хотят меня убедить, гораздо лучше, чем я могла бы иметь в городе, в центре, на мою зарплату, если бы случилось мне уехать.

Это правда. Я согласна.

Своего рода квартира.

Квартира своего рода, да, но — и здесь я, пожалуй, остановлюсь — но это не мой дом, это дом моих родителей, и прежде был домом моих родителей, а это не одно и то же. Я ничего не решаю.

Ты способен это понять. Вполне мог бы.

Никогда никуда не езжу, никогда не стану по-настоящему взрослой, всегда остаюсь ребенком. От этого и страшно.

У меня есть собственные вещи, всякие там хозяйственные, телевизор, музыкальная аппаратура и куча другого хлама (отцовский карабин я оставила себе), у меня наверху гораздо лучше, ты увидишь — Антуан тоже всегда говорит — гораздо лучше все устроено, чем здесь, внизу, да нет, не смеши меня, не здесь внизу конкретно, а в остальной части дома.

Все это мои вещи, но не за все еще выплачено, не полностью, но это все мое, и если не заплачу, то забирать придут непосредственно у меня.

Что еще сказать?

Я слишком много говорю, но на самом деле это не совсем так, я много говорю, когда есть с кем, но в остальное время — нет, и относительно всего остального времени жизни получается немного, можно сказать, что я гораздо больше молчу.

Вот все.

Что я хочу сказать, хотела сказать, что в общем все нормально и у тебя нет никаких оснований, не было бы никаких оснований, правда, о нас беспокоиться.

(…)

ЛЮБОВНИК, УЖЕ УМЕРШИЙ. Если я правильно понял, я могу вас тоже называть Луи.

ОТЕЦ, УЖЕ УМЕРШИЙ. Думаю, да, если вам это не будет слишком сложно.

(…)

Все персонажи на сцене.

Закадычный предлагает цветы.

ЮНОША, ВСЕ ЮНОШИ. Все собрались.

МАТЬ. Как мы сядем?

СЮЗАННА. Катрин, Катрин? Куда она исчезла?

МАТЬ. Ну хорошо, я сяду рядом с тобой.

КАТРИН. Я здесь. Прошу прошения…

ЗАКАДЫЧНЫЙ. Да

(…)

Никто не двигается с места.

ЕЛЕНА. А я всегда буду, наверное, вспоминать вот о чем. Это было за неделю — за две до его вот смерти, этого молодого человека, меньше года назад, и мы все собрались тогда вокруг, не зная, что мы еще можем для него сделать, и в ожидании момента, когда Луи позволит нам уйти.

Все молчали, в этот момент кончилась наша молодость.

ЮНОША, ВСЕ ЮНОШИ. Я спросил, можно ли потанцевать, почему бы нам не потанцевать, медленно и тихонько, вокруг него. Можно было бы поставить музыку и потанцевать.

ЛЮБОВНИК, УЖЕ УМЕРШИЙ. Мне бы это понравилось.

ЕЛЕНА. Я подумала, что потом буду вспоминать об этой сцене как о конце нашей молодости.

И с этого момента, отныне я стану старой, постарею, его смерть, а потом, мы не можем делать вид, что этого не знаем, а потом и смерть Луи, смерть остальных меня состарит, заставит постареть.

Мы все собрались в ожидании, и я думала, что моя жизнь никогда больше не изменится, что отныне она сделается не чем иным, как логическим продолжением уже прожитого, не будет больше никаких потрясений, ничто не поразит меня больше, что все кончено, черта подведена, а грядущие долгие годы уже ничего не изменят, ничем не будут отличаться от этого вот полуденного ожидания, и здесь можно было бы и остановиться. Я могла бы остановиться здесь, остаться в кругу незначительных событий по соседству.

ВОИН, ВСЕ ВОИНЫ. Он снимает. Если мы не будем дергаться, не будет проблем с резкостью.

ЮНОША, ВСЕ ЮНОШИ. Немного смеялись, но никто не решился пригласить кого-то из посторонних. В любом случае, музыки у нас не было.

ЕЛЕНА. Было ощущение, что мы получили от жизни две-три важные вещи. Что я уже прожила историю своей любви и теперь другие любовные истории, даже если они и возникнут, будут лишь повторением пройденного. Что я пережила траур и повстречалась со смертью и теперь другой траур или другие встречи со смертью, если они случатся, останутся лишь новым трауром и новыми встречами со смертью.

И еще я думала обо всем этом как о конце нашей молодости и что если я чего до сей минуты не испытала, то уже не испытаю теперь никогда. И если я чего не испытала в жизни до сих пор, то едва ли испытаю теперь: окажется либо слишком поздно, либо вообще невозможно.

ЛЮБОВНИК, УЖЕ УМЕРШИЙ. Я возьму цветы. Ты не хочешь, чтобы я их взял? А то потом тебе некуда будет их деть.

(…)

МАТЬ. По воскресеньям.

АНТУАН. Нет.

МАТЬ. Я ничего не сказала Теперь моя очередь. Я рассказывала Катрин, я расскажу этому мальчику, другу Луи, расскажу Катрин, она ничего не знает о жизни, о прежней, о тех временах, когда Луи был мальчиком, когда был жив отец, о том, что было раньше.

АНТУАН. Да она наизусть все это знает.

КАТРИН. Дай ей сказать, ты никому не даешь сказать. Пусть она расскажет.

МАТЬ. Он не любит.

Мы работали, отец их работал, я сама работала, а по воскресеньям — я расскажу, а ты, не хочешь — не слушай — по воскресеньям, потому что в будни вечера короткие, надо рано ложиться, чтобы рано встать, воскресенье — совсем другое дело, по воскресеньям мы ходили гулять.

КАТРИН. Куда ты? Что ты делаешь?

АНТУАН. Никуда, никуда я не иду, куда я могу пойти? Я не двигаюсь с места, я слушаю. Я здесь.

По воскресеньям, ты начала говорить «по воскресеньям…».

ЛУИ. Останься с нами, зачем уходить? Это нехорошо.

МАТЬ. Я ведь говорила:

ты его не знаешь, тот же скверный характер, ограниченный человек, больше ничего, с самого детства! Ему это доставляет удовольствие. Вот он во всей своей красе.

ОТЕЦ, УЖЕ УМЕРШИЙ. По воскресеньям.

МАТЬ. Я уже рассказываю.

ОТЕЦ, УЖЕ УМЕРШИЙ. По воскресеньям мы ходили гулять. Ни одного не пропускали, это было вроде ритуала, как я говорил, ритуал своего рода, привычка.

Мы ходили гулять, пропустить прогулку было невозможно.

СЮЗАННА. Это старая история,

когда я была совсем маленькой и даже когда меня еще не было на свете.

МАТЬ. Итак, мы садились в машину, сейчас уже нет, тогда мы садились в машину, особенно богатыми мы не были, нет, но машина у нас была, и я совершенно не могу себе представить вашего отца без машины.

Еще до того, как мы поженились, до свадьбы еще, я видела его в машине, как он проезжал мимо, а я смотрела вслед.

ОТЕЦ, УЖЕ УМЕРШИЙ. У меня была машина, одна из первых в этом краю, машина старая и страшная, грохотала ужасно, но все же машина, пришлось много поработать, чтобы ее купить, и она была моя, мне принадлежала.

МАТЬ. Он так ею гордился.

АНТУАН. Мы верим на слово.

ЛЮБОВНИК, УЖЕ УМЕРШИЙ. Я сяду рядом с тобой. Можно мне здесь сесть?

ЛУИ. Да, я как раз думал о тебе.

ЛЮБОВНИК, УЖЕ УМЕРШИЙ. Я слушаю, весь внимание.

ЛУИ (Закадычному). Ты куда?

ЗАКАДЫЧНЫЙ. Никуда, я никуда не иду, сижу и слушаю. Я здесь.

КАТРИН. Останься с нами, куда тебе идти? Это нехорошо.

МАТЬ. Позднее, через какое-то время — они не помнят, не могут этого помнить, они были совсем малышки — позднее мы поменяли машину, машина у нас была длинная, нет, скорее удлиненная, обтекаемая и черная…

ОТЕЦ, УЖЕ УМЕРШИЙ. «Пежо» двести третий.

МАТЬ. …потому что черный, он так и говорил, это его идея, черный выглядел «шикарней», тоже его словечко, но на самом деле потому, что он не нашел другого цвета. На самом деле он предпочел бы, я точно знаю, красный цвет, его любимый.

Утром в воскресенье он ее мыл, просто вылизывал до блеска, как маньяк, на это уходило не меньше двух часов, а во второй половине дня, после обеда, мы отправлялись.

Так было всегда, на протяжении многих лет, долгих и прекрасных, каждое воскресенье, ни одного не пропуская, такая уж сложилась традиция, в любую погоду, лил ли дождь, шел ли снег или дул ветер, — у него на каждый момент жизни были заготовлены короткие фразы: пусть себе льет дождь, пусть идет снег, пусть себе дует ветер — каждое воскресенье мы отправлялись на прогулку.

И кроме того, иногда в первое воскресенье мая, по случаю Международного дня трудящихся, в первое воскресенье после восьмого марта, это день моего рождения, и еще тогда, когда восьмое марта приходилось на воскресенье, значит, по случаю Восьмого марта, а также в первое воскресенье летнего отпуска..

ОТЕЦ, УЖЕ УМЕРШИЙ. Мы ехали как будто в отпуск, сигналили вовсю, а вечером, возвращаясь домой, всегда говорили, что дома, мол, лучше, несли всякую ахинею и сами же над ней хохотали.

МАТЬ. И еще я хотела сказать, перед новым учебным годом, то есть как если бы мы уже отгуляли отпуск, одна и та же история, иногда, я все пытаюсь сказать, мы ходили в ресторан, это были выходы по исключительным случаям, всегда в одни и те же рестораны, неподалеку от дома Хозяева нас уже знали, ели мы всегда одно и то же, фирменное блюдо, смотря по сезону — карп во фритюре или лягушки под сметанным соусом, но они это не очень-то любят.

Потом, когда им исполнилось тринадцать и четырнадцать лет, а Сюзанна была еще малышкой, они постоянно ссорились, не любили друг друга, а отец приходил от этого в ярость, и мы постепенно ездить перестали, и больше уже не повторилось.

Не знаю, зачем я все это рассказываю. Все, умолкаю.

ОТЕЦ, УЖЕ УМЕРШИЙ. А еще иногда мы устраивали пикники, располагались на берегу реки, это было о-ля-ля! Летом ели прямо на травке салат из тунца с рисом, с майонезом и с крутыми яйцами, набирали в лесу цветов и клали их в машине перед задним стеклом — для красоты, а после еды мы с матерью дремали на одеяле, толстое такое одеяло, красное с зеленым, как сейчас вижу.

МАТЬ. Куда-то я его запрятала, не знаю куда. Но я ничего не выбрасываю.

А они, двое мальчишек, возились, боролись.

Потом, я не в упрек это говорю, они стали слишком взрослыми, непонятно даже, куда все уходит? С нами больше ездить не желали, разъезжались в разные стороны на своих велосипедах, каждый за себя, а нам с одной Сюзанной уже не имело смысла.

АНТУАН. Наша вина.

СЮЗАННА. Моя.

(…)

КАТРИН. Вы, наверное, жалеете, что приехали?

ЗАКАДЫЧНЫЙ. Вовсе нет. Почему вы так говорите, почему спрашиваете?

КАТРИН. Я подумала, что печально, должно быть, вот так провести здесь день, ничего не делая.

(…)

ЛУИ. Дней десять тому назад, не больше, — где же это я был, не помню — но дней десять назад это было, я оказался в полной растерянности, не знал, куда деваться, наверное, это была единственная и вполне второстепенная причина, по которой я решил вернуться сюда

Я встал и сказал, что поеду их повидать, нанести им визит, а в следующие дни вопреки всем солидным контрдоводам почему-то решения своего не изменил.

ЗАКАДЫЧНЫЙ. А я не стал вмешиваться, ты делаешь то, что подсказывает тебе интуиция.

ЮНОША, ВСЕ ЮНОШИ. А ты?

ВОИН, ВСЕ ВОИНЫ. Что я?

ЮНОША, ВСЕ ЮНОШИ. Мы могли бы ему помешать. Я бы предпочел, чтобы он остался с нами. Стоит ли куда-то мотаться с разговорами и объявлять людям, которые предпочитают этого не знать, о своей скорой смерти?..

ВОИН, ВСЕ ВОИНЫ. Я не стал вмешиваться. Он встал, я оделся и ушел, я подумал, всегда так думаю, что, если суждено нам снова увидеться, мы увидимся, я не должен вмешиваться, это его история, не моя.

ЛЮБОВНИК, УЖЕ УМЕРШИЙ. Так или иначе ты бы вернулся, нашел бы время, скорее всего, ты надеялся, что я со временем буду от него все дальше, исчезну даже из памяти и ты тогда сможешь сам что-то решать, не оглядываясь на меня, не опасаясь моего возвращения, не опасаясь встречи со мной. Мое мнение не так важно, так я сказал. Нужно, чтобы ты научился обходиться без меня.

ЗАКАДЫЧНЫЙ. Елена?

ЕЛЕНА. Нет, меня ни о чем не спрашивай.

ЮНОША, ВСЕ ЮНОШИ. Я теперь рассказываю историю мальчика, у которого умирает ребенок?

ВОИН, ВСЕ ВОИНЫ. Прямо сейчас?

ЮНОША, ВСЕ ЮНОШИ. Я предпочел бы это сделать.

Эта история мальчика, у которого умирает ребенок, его так взволновала, так потрясла, он был так ею взволнован и потрясен, что пользовался ею как эталоном, это на него так похоже, постоянно та же игра, как мерой собственного несчастья, собственного отчаяния, ибо настоящее отчаяние, если уж на то пошло, как раз могло бы заставить его остаться и не объявлять всему миру о своей смерти, как и бывает, если хорошенько подумать, когда действительно умираешь. Но он сказал, а потом уже не смог от своих слов отказаться.

Я хотел бы рассказать о моей драме — человека, у которого умирает ребенок, о смерти, за которую он взял бы на себя ответственность, и чтобы он обнял меня, приласкал и мы бы еще раз уснули вместе, уверяя друг друга во взаимной необходимости.

ВОИН, ВСЕ ВОИНЫ. Не думаю, что это возможно. Он намерен со всем расстаться, это дело решенное.

ЛУИ. Дней десять назад я лежал в постели и проснулся в мире и покое — давно уже, сегодня как раз год, как я сказал вначале…

ЗАКАДЫЧНЫЙ. Юбилейная дата Хоть ты и страдаешь, но всегда влюблен, как бы это получше сказать? Всегда влюблен, как литератор, в образы и формулы. Тебе плохо, мучения твои ужасны, но ты их тем не менее фиксируешь.

ЛУИ. Давно уже со мной такого не случалось, чтобы проснуться в мире и покое, я удивился. Меня это удивило.

С тех пор как ты умер, с тех пор как он умер, почти год, как я говорил.

С тех пор как ты умер, но также с тех пор, как я знаю, что и для меня тоже все скоро будет кончено, со всем будет покончено, — разве не себя самого жалеешь всегда больше всех? — я каждое утро просыпаюсь в слезах, но без боли, себя не обманешь, естественно, что лицо в слезах, я считаю это естественным, раз в голове снова, опять, постоянно сидит мысль о приближении моего ничтожного конца.

А тут я проснулся в мире и покое, и тотчас же явилась эта странная идея, очень четкая, не знаю, смогу ли я ее сформулировать.

ЗАКАДЫЧНЫЙ. Если сформулируешь, слукавишь, ясность улетучится, а останутся лишь красивые, умело придуманные, элегантные фразы о страданиях. Тебе будет казаться, что ты ясно говоришь о том, что высказать невозможно, будет казаться, что тебе удается договориться с самим собой.

ЕЛЕНА. Заключить сделку.

ЗАКАДЫЧНЫЙ. Ты скажешь хорошо, но ничего не скажешь. Остерегись. Уж лучше захлебнуться, привыкнуть к непониманию, признать свой почерк нечитаемым, дать острословам повод для насмешки, им будет труднее, чем тебе.

ЛУИ. Я проснулся со странной и четкой мыслью, что мои родители и другие люди, все люди в моей жизни, люди, куда более близкие мне, чем родители, и все, к кому прибивался я и кто прибивался ко мне, ты, кстати, тоже и отец мой в прошлом, представим себе, что я его помню, и мать, брат сегодня и сестра, что все они, поняв, что я собой представляю, в один прекрасный день перестанут меня любить.

И никогда больше не полюбят (вот о чем речь) в конечном счете, так вот, это была мысль, внезапная и пронзительно ясная, о том, что меня больше не станут любить, от разочарования ли или от усталости, о том, что раз я прошу, чтобы меня оставили в покое, требую забвения, так обо мне и забудут.

Вот с таким именно ощущением (не нахожу другого слова) я проснулся.

ЗАКАДЫЧНЫЙ. На миг, при пробуждении, все предстает чистым и прозрачным, кажется, что ты ухватил собственную мысль и хочешь ее удержать, она тебе ясна, но в следующую минуту все исчезает в тумане и неопределенности, и надо напрягаться, чтобы восстановить разрушенное, чтобы объяснить себе самому. Привести в порядок. Рассказать.

ЛУИ. Да, если хочешь, примерно так и происходит.

ЗАКАДЫЧНЫЙ. Ты куда? Ты что собираешься делать?

ЕЛЕНА. Никуда, я никуда не иду, куда я могу идти? Я на месте, внимательно слушаю. Я здесь.

ЗАКАДЫЧНЫЙ. Останься с нами, не уходи. Это нехорошо.

ЛУИ. Ощущение, как я сказал, очень четкое, что меня окончательно бросили, что постепенно в конце концов бросили на произвол судьбы, оставили наедине с самим собой, с моим одиночеством в толпе людей, бросили не потому, что хотели уязвить, а нечаянно, просто не умея ко мне подступиться, затронуть мои чувства, завладеть мной в какой-то степени, сочтя, к несчастью, к глубокому сожалению, необходимым отречься от меня.

ЗАКАДЫЧНЫЙ. И тебе оставалось жестоко упрекать других в том, что они позволили тебе сбежать,

обвинять в том, что не помешали тебе их покинуть, а перед этим с такой же яростью — что удерживали тебя недозволенными средствами.

ЛУИ. Какими-такими недозволенными средствами?

ЗАКАДЫЧНЫЙ. Нежностью, потребностью в тебе. Какие обычно употребляют.

ЛУИ. И теперь они отрекаются от меня, отреклись все.

ЛЮБОВНИК, УЖЕ УМЕРШИЙ. Даже меня, не решаясь это высказать вслух, ты упрекаешь в отречении. Ни разу не осмелился сказать, но ставишь мне в вину.

ЛУИ. Зачем бы я стал высказываться? Я так думаю, я считал, что ты меня бросил. А если уж меня бросили, если уж я так считаю, можно и поскандалить, заорать: бросили меня. Имею право, тем более что никто, кроме меня самого, этого не слышит.

ЛЮБОВНИК, УЖЕ УМЕРШИЙ. Пожалуй, что и имеешь.

ЛУИ. Меня забывают, от меня отреклись, отреклись все — точно такое у меня было чувство, когда я тогда проснулся, и очень быстро оно стало терять четкие очертания — они отреклись от меня, после того как, и тут ты прав, долго пытались удержать меня при себе, я должен это признать, отказались от меня, потому что я выбил у них почву из-под ног и потому что мало-помалу они, сделав над собой усилие, стали понимать, что оставить меня в покое, как бы перестать обо мне заботиться и есть высшее проявление любви.

Я понял, что это отсутствие любви, одиночество, на которое я жалуюсь и которое всегда было для меня оправданием собственных подлостей, назовем вещи своими именами, что это одиночество, это отсутствие любви другим приносило еще больше страданий, чем мне. И что их якобы нелюбовь ко мне, их нарочитая демонстрация этой нелюбви, как раз и явилась единственным и последним доказательством любви.

Я проснулся со странной и отчаянной уверенностью в том, что еще при жизни они любили меня, как принято любить мертвых, когда уже нет возможности сказать об этом вслух.

Любовь недвижная, безмолвная и окончательная.

(…)

ЗАКАДЫЧНЫЙ. Вы ничего не говорите, вас не слышно.

КАТРИН. Прошу прощения, я не знаю, что же тут можно сказать.

ЛУИ. Сожалею о вызванной мною неловкости, но я хотел, чтобы вы знали.

ЗАКАДЫЧНЫЙ. Я бы предпочел, чтобы меня здесь не было. Так было бы лучше.

ЛУИ. Не понимаю, почему он так говорит. Антуан, я не понял.

Всегда ему хочется, чтобы я поменьше о себе думал. Он может настроить вас против меня.

КАТРИН. Не думаю, мне так не показалось, не суть важно.

Почему вы так сказали:

«Он может настроить вас против меня»? Как бы это он смог меня настроить против вас?

Странная идея.

Антуан говорит о вас нормально, да и не слишком часто, почти никогда не говорит, не думаю, чтобы он вообще о вас когда-нибудь говорил, не помню, тем более в таких выражениях, ничего такого и не слышала, вы ошибаетесь.

Скорее он думает, я уверена, думает, что это вы ничего не желаете о нем знать, вот именно, ничего не желаете знать о его жизни, что его жизнь для вас ничего не значит, я, например, или дети, все вместе, его работа, то, чем он занимается…

Вы хоть знаете, чем он занимается, какая у него профессия?

Не сказать даже, что это профессия.

У вас, например, профессия есть. Думаю, что есть и у вашего друга Профессия — это то, что приобретают, чему учатся, к чему готовятся, я не ошибаюсь? А он, вы знаете его ситуацию? Нельзя сказать, что она плохая, могло бы быть куда хуже, а так — ничего. Вы ведь его ситуацию не знаете. Какая, например, у него работа? Это именно не профессия, а работа Знаете, какая, знаете, чем он занимается?

Я не для того, чтобы упрекнуть, не подумайте, мне не хотелось бы, чтобы вы так восприняли, если вы так подумали, то ошибаетесь, нет, это не упрек.

Даже я сама точно не знаю, не смогла бы с точностью определить его роль. Именно роль, даже не скажешь, что работа.

Трудится он на маленьком инструментальном заводе, так он называется — завод по производству инструментов, я знаю, где он находится, приходилось Антуана встречать, теперь почти никогда, а раньше приходилось. Вначале.

Он делает инструменты, я так думаю, логично было бы предположить. Возможно, это инструменты, которые служат ему для создания других инструментов. Шучу.

Что тут расскажешь?

По идее он делает инструменты, но я совершенно не в состоянии рассказать, объяснить все эти промежуточные операции, которые он совершает каждый день, и вам, разумеется, не могу поставить в упрек, что вы их не знаете, нет, не могу.

Но он, он мог сделать вывод, мог бы подумать, конечно, решил, он мог бы заключить, что его жизнь вас не интересует, или же, сказать по-другому — повторяю, я вовсе не собираюсь вас осуждать, — он полагает, видимо, думаю, что так и есть и что в юности, если вы помните, он был точно таким же, не очень с тех пор изменился, он полагает, видимо, что то, что он делает, неинтересно или недостойно, вот более точное слово, того, чтобы вас заинтересовать.

И будет не так уж несправедливо (может, надо сказать: не таким уж несправедливым?) признать в какой-то степени его правоту.

Вы так не думаете? Считаете, что я ошибаюсь? Я сказала глупость?

ЛУИ. Не так уж несправедливо, в сущности. Скорее верно.

ЗАКАДЫЧНЫЙ. Боюсь, однако, чего я боюсь, так это как бы он не подумал, что мы могли его за это так или иначе осудить.

ЛУИ. Что касается меня, я бы хотел, счастлив был бы, если бы смог…

КАТРИН. Ничего не надо говорить — я вас прерву — лучше будет, если вы ничего не станете мне говорить, а скажете прямо ему. Я бы предпочла Будет меньше неверных толкований.

Я не в счет, и я ничего не стану передавать, не хочу, не мое это дело. Я в этом не участвую.

Как это вы только что сказали?

«Настроит против меня».

ЛУИ. Мне нечего сказать ни за, ни против.

КАТРИН. Вот и хорошо. Отлично. Тем более. (Уходит.)

ЛУИ. Катрин, вернитесь! Катрин!

ЗАКАДЫЧНЫЙ. Я ее верну. (Выходит.)

ЛЮБОВНИК, УЖЕ УМЕРШИЙ. Елена?

ЕЛЕНА. Да?

ЛЮБОВНИК, УЖЕ УМЕРШИЙ. Зачем это ты так демонстративно слоняешься туда-сюда, прохаживаешься так, будто надеешься, что тебя остановят и спросят?

ЕЛЕНА. А сам-то ты почему сюда притащился?

ЛЮБОВНИК, УЖЕ УМЕРШИЙ. Мне некуда больше идти.

ЕЛЕНА. Так и я могу тебе сказать то же самое: я не знаю, куда мне еще идти.

ЛЮБОВНИК, УЖЕ УМЕРШИЙ. Они нас не хотят.

ЕЛЕНА. Мне страшно.

(…)

СЮЗАННА. А эта девушка, Катрин, и подумать было нельзя, когда мы познакомились, она казалась такой хрупкой, беззащитной, то ли чахоточной, то ли сироткой в пяти поколениях, но мы ошибались, слишком были самоуверенны: она способна сделать свой выбор и принять решение, простая, ясная и точная.

И хорошо излагает.

ЛУИ. А ты не меняешься, Сюзанна.

СЮЗАННА. Кто, я?

ЛУИ. Ну да. Всегда имеешь сложившееся мнение…

СЮЗАННА. Нет.

По правде говоря. Все реже и реже. В данный момент — возможно, но больше почти никогда. Последний залп в твою честь, только чтобы выразить сожаление.

Что?

Что ты сказал?

ЛУИ. Ты о чем?

СЮЗАННА. Потому что в подобной ситуации Антуан обычно говорит мне: «Сюзанна, заткнись!»

ЛУИ. Извини, не знал.

«Сюзанна заткнись».

(…)

ЕЛЕНА. А между тем я могла бы еще занять это место, могла бы еще прийти и рассказать, как постепенно начала сходить с ума, при том что никто этого не видел, не замечал, не хотел поверить.

Обо всем этом времени, когда я стала никем, когда я приходила и оставалась никем, об этой безмолвной жизни, которую вела рядом с вами и которая не принималась в расчет. Обо всем этом времени, которое проживаешь среди других, таких же забытых людей. Вы меня забыли, даже не заметив этого, не дав себе труда обратить на это внимание, а между тем вы ведь считали, что следует заботиться, беспокоиться о тех, кого любишь.

И постепенно я начала сходить с ума, помешательство было тихим, без ненависти к окружающим.

Просто я шла и тихо воображала себе, что меня держат за руку или за плечо, и радовалась этому воображаемому счастью, и мне были хорошо, и я была одна, и говорила, и отвечала на тайные признания, которые кто-то шептал мне на ухо.

Я была рядом с вами, среди вас, но вы с некоторых пор были так поглощены друг другом, что меня как бы и не было, я больше не существовала, была с вами, но как будто чужая, как иностранка, как отсутствующая. Меня не существовало. Я говорила с мертвыми.

Я была наедине с собой, в своем одиночестве, меня не слышали, мне даже умирать было необязательно, чтобы исчезнуть.

Я ничего не значила.

(…)

МАТЬ. Меня это не касается.

Я часто вмешиваюсь не в свое дело и не очень-то меняюсь, всегда была такой.

Они хотят все тебе высказать, я их слышала много раз, я их знаю и все это знаю, как не знать?

А если бы даже и не слыхала, могла бы догадаться, сама бы догадалась, и все бы точно совпало.

Они хотят тебе высказать, узнали, что ты приезжаешь, и подумали, что могут тебе высказать, имеют что сказать, давно хотели, и вот наконец возможность.

Им захочется тебе объяснить, но они не сумеют хорошо объяснить, потому что плохо тебя знают или не знают совсем.

Сюзанна например, совсем тебя не знает, она может только воображать себе, что знает, всегда одно воображение, ничего реального, а этот, Антуан то есть, тут другое дело, он знает тебя, но на свой манер, как все и всех, как знает каждую вещь или как хочет знать, составив себе собственное представление и не желая от него отступиться.

Они захотят объяснить тебе и, возможно, сделают это, и сделают неуклюже, вот что я хочу сказать, так как они боятся времени, которое ты им даешь, боятся, что слишком мало времени вы проведете вместе — я тоже не строю никаких иллюзий, не уверена, что ты собираешься остаться с нами надолго, в этом нашем углу, в этом городе, подобии города. Ты не успел еще приехать, только появился, как уже подумал, я видела что сделал это напрасно, и уже тебе хотелось немедленно вернуться назад, ничего не говори мне, не говори, что это не так, — они будут бояться (в них говорит страх), будут бояться, что слишком мало времени ты им даешь, слишком мало времени вы останетесь вместе, и поэтому выскажутся неуклюже, все будет сказано неловко или слишком быстро, в резкой манере, что может привести даже к грубости, потому что они люди грубые, всегда были грубыми и остаются ими, грубые и жесткие, такая уж у них манера, а ты этого не понимаешь, я-то знаю, как это бывает, так всегда было. Ты будешь отвечать скупо, два-три слова, и будешь сохранять спокойствие, как свойственно тебе, — не мы, не я и не твой отец, он в еще меньшей степени, чем я, не мы тебя научили этой твоей манере, умелой и ненавистной для других, сохранять спокойствие при любых обстоятельствах, манера действительно ненавистная, не помню, чтобы она водилась за тобой прежде, а может, просто забыла — ты будешь отвечать скупо, два-три слова, и только улыбаться, улыбаться им, и потом, спустя какое-то время, впоследствии, вечерами, перед сном, они вспомнят только эту улыбку, тот единственный ответ, который им захочется сохранить на память о тебе, и будут смаковать ее снова и снова, но это ничего не изменит в ваших отношениях, даже наоборот, ухудшит их, как знак некоего презрения, след от самой страшной раны.

Что касается Сюзанны, то два-три твоих слова ее огорчат, она расстроится из-за этих оброненных слов, а также из-за улыбки, как я говорила, или из-за улыбки, или из-за слов.

Антуан станет еще жестче и грубее, когда придется что-то говорить о тебе, или же промолчит и вообще рта не раскроет, что еще хуже.

Сюзанна хотела бы уехать, она говорила, наверное, уехать далеко и начать новую жизнь (она в это верит) в другом мире, обычная история. Не слишком, как помнится (а я прекрасно помню), отличается от твоей, а ты был моложе ее, и такая же непоправимая.

Только бы оставить и забыть других. Одно и то же. Всегда одно забвение.

Антуан же мечтает, чтобы больше было свободы, не знаю, что он имеет в виду, но именно это слово он употребляет, когда злится, — сразу и не подумаешь, что он может злиться, но это с ним случается довольно часто — ему бы хотелось по-другому устроить свою жизнь с женой и детьми и не иметь никаких обязательств, другая заноза, которая засела у него в сердце и о которой он твердит, — не иметь никаких обязательств.

Перед кем, перед чем? Не знаю, но эту фразу он часто повторяет: не иметь больше никаких обязательств.

Что ж. Я его выслушиваю. Вот и все.

И с тобой тоже они хотят поговорить об этом, хотят попросить разрешения, странная идея, и ты скажешь, что не понимаешь и что ты им ничего не должен, а они ничего не должны тебе и что они могут распоряжаться своей жизнью по своему усмотрению.

Рассказываю не для того, чтобы тебя огорчить, тебе ведь это безразлично, вообще не имеет к тебе отношения.

И, возможно, здесь ты прав, слишком много воды утекло, все отсюда, ты никогда не хотел брать на себя ответственность ни за них, ни за меня, ни за кого, не хотел никакой ответственности, и никто не мог бы тебя заставить. (Наверное, ты считаешь, я не знаю, просто предполагаю, наверное, считаешь, что я сочиняю, выдумываю и что они ничего не станут тебе говорить и день закончится, как и начался, незаметно, незначительно. Ладно. Поглядим.)

Чего они хотят, чего бы им действительно хотелось, так это чтобы ты их поддержал — разве мало было им в жизни поддержки? — чтобы поддержал, что-нибудь позволил или запретил, чтобы сказал им, сказал Сюзанне — даже если это не так, даже если это выдумка, что из того? Разве трудно просто пообещать, даже если знаешь, что не выполнишь? Чтобы ты сказал, например, Сюзанне, что она может приезжать к тебе иногда, два-три раза в год, если захочет, может навестить тебя там, где ты теперь живешь.

Мы же не знаем, где ты живешь. Пусть она сдвинется с места, поедет, потом вернется, пусть знает, что ты интересуешься, не делаешь вид, а действительно интересуешься, что тебе это важно.

Чтобы ты дал понять ему, Антуану, что он больше не несет за нас ответственности, за нее и за меня, — он никогда ее и не нес, и я знаю это лучше, чем кто бы то ни было, но всегда считал, что несет, хотел так считать, так было все эти годы, он хотел считать себя ответственным за меня, ответственным за Сюзанну, и казалось, что для него это главное в жизни, главная боль и главная вина своего рода. Он присвоил себе роль, ему не принадлежащую. Чтобы ты дал ему повод полагать, будто он тоже может, в свое время, когда настанет час, бросить меня, совершить эту низость, ибо в его глазах, не сомневаюсь, это низость, но что он будет иметь на это право и что он на это способен.

Разумеется, он этого не сделает: придумает какие-нибудь помехи или просто запретит себе по неизвестным нам причинам, но ему страшно хотелось бы совершить это в своем воображении, осмелиться хотя бы вообразить. У бедного мальчика совсем плохо с воображением, меня всегда это мучило.

Они оба хотели, чтобы тебя здесь не было, не было в наличии как такового, и чтобы вследствие того они могли бы к тебе поехать, тебе позвонить, поссориться и помириться, отказать в уважении, ох уж это мне пресловутое уважение к старшим братьям, когда их нет или когда они становятся чужими.

В этом случае ты принял бы на себя часть ответственности, а они стали бы, в свою очередь, то есть получили бы на это право, чтобы тотчас начать им злоупотреблять, в свою очередь, стали бы, короче говоря, передергивать. Получили бы право.

Ты улыбаешься?

Скажешь пару слов?

ЛУИ. Нет.

Только улыбаюсь. И слушаю.

МАТЬ. Что я хотела сказать.

Тебе сколько лет? Сейчас тебе сколько?

ЛУИ. Мне?

Ты про меня спрашиваешь?

Около сорока.

МАТЬ. Сорок лет. Мне тоже как будто еще сорок. Так я себя осознаю.

Это много?

(…)

ОТЕЦ, УЖЕ УМЕРШИЙ. Никогда мы не были близки.

АНТУАН. Да Не получалось. Не знаю почему.

ОТЕЦ, УЖЕ УМЕРШИЙ. Нечего было друг другу сказать?

АНТУАН. Возможно. Не было точек соприкосновения.

ОТЕЦ, УЖЕ УМЕРШИЙ. В последнее время, когда Луи уехал, а я мало что уже значил, в последнее время мы их не находили, сколько бы ни искали, не могли найти. Возможно, я перестал хотеть.

АНТУАН. Это я виноват. Не предпринял никаких шагов. Чувствовал, что должен предпринять, но не решился. И не стал. Было слишком поздно. Наверное, потому, так, во всяком случае, я думал, так мне хотелось думать, что тебе ничего от меня не было нужно, не только в последнее время, но и раньше, всегда.

ОТЕЦ, УЖЕ УМЕРШИЙ. Даже и не знаю. Мне вообще ничего не хотелось. Так и проводил долгие послеполуденные часы с ощущением, что жизнь моя кончена, я знал, понимал это, жизнь кончилась, только что, несколько недель назад я еще работал, и вот уже нет ничего, я буду отныне доживать, ничего не ожидая, и, скажешь ты что-нибудь или нет, ничего уже не изменится, а возможно, даже и ухудшится, еще больше осложнится.

АНТУАН. Многие годы, да и сейчас тоже, мне снится один и тот же сон. И всегда я просыпался в бессильном гневе и ярости, обессиленный гневом и болью, которую он приносил, не было сил от ярости, и день был заранее испорчен, как порой и все следующие дни, оттого что ярость эту вызывал у меня ты, все вы, но ты особенно.

Все тот же сон и сегодня, в котором я хочу все порушить, уничтожить все, что мне принадлежит, стереть в порошок, все свои дела, все вещи, все, что покупал для себя, для жены и детей, ничего не оставить, разрушить, чтобы выразить всю беспредельность своей ярости против тебя, всех вас, но против тебя особенно.

В этом сне я камня на камне не оставляю от того, что прежде составляло мою жизнь, мою жалкую жизнь, демонстрирую, до какой степени не дорожу больше ею, настолько иссушил меня гнев против вас, против тебя, против тебя прежде всего.

Отец, уже умерший , кладет руку на плечо Антуана .

(…)

МАТЬ. В послеполуденное время так было всегда: обедали дольше, дел никаких не было, сидели себе развалившись.

СЮЗАННА. Почему бы нам тихонечко не потанцевать. Поставим музыку и потанцуем.

ЗАКАДЫЧНЫЙ. Я бы не прочь.

СЮЗАННА (фотографирует). Если будете сидеть спокойно, снимок получится резким.

КАТРИН. Хотите еще кофе?

СЮЗАННА. Ты что, всю жизнь будешь ему выкать? Они что, всю жизнь будут друг другу выкать?

АНТУАН. Сюзанна, пусть делают, как считают нужным!

СЮЗАННА. Черт бы тебя подрал, в конце-то концов!

Я не с тобой разговариваю, тебя не трогаю, не с тобой ведь говорят!

Хватит уже меня воспитывать каждую минуту, беспрерывно, оставь меня в покое, мне от тебя ничего не надо, что я такого сказала? Я тебе что-нибудь разве сказала?

АНТУАН. Ты как со мной разговариваешь? Что-то я не припомню, чтобы ты так со мной разговаривала Как она заговорила! Хочет себя показать, потому что Луи приехал, потому что ты здесь, потому что твой дружок здесь, это перед вами она себя хочет показать.

СЮЗАННА. Да при чем здесь Луи, скажи на милость? При чем здесь его друг? Да вовсе не потому, что Луи здесь, глупость какая!

Черт бы тебя побрал!

Понял? Слышал? Усек?

И вот тебе еще. (Делает оскорбительный жест.) Доволен? (Уходит.)

МАТЬ. Сюзанна!

Верните же ее, что это такое, в самом деле!

Ты должен ее вернуть.

АНТУАН. Сама вернется.

ЛУИ. Да, я хотел бы еще немного кофе, не откажусь.

АНТУАН. «Да, я хотел бы еще немного кофе, не откажусь».

КАТРИН. Антуан!

АНТУАН. Чего тебе?

ЛУИ. Ты пытался меня подкузьмить.

АНТУАН. Вы все такие же, не меняетесь! Сюзанна! (Выходит.)

КАТРИН. Антуан, ты куда?

МАТЬ. Они вернутся.

Пока что они возвращаются.

Я очень рада, я еще не сказала, но я очень рада, что мы собрались все вместе.

Луи выходит.

Куда это ты направился? Луи!

(Выходит.)

Катрин и Закадычный остаются одни.

(…)

ЛЮБОВНИК, УЖЕ УМЕРШИЙ. Так было всегда?

ОТЕЦ, УЖЕ УМЕРШИЙ. Более или менее. Но по воскресеньям почти всегда, ни одного воскресенья без скандалов, если уж на то пошло.

Но вы не беспокойтесь, она права, худо-бедно, но они возвращаются.

ЛЮБОВНИК, УЖЕ УМЕРШИЙ. А куда они уходят?

ОТЕЦ, УЖЕ УМЕРШИЙ. Каждый в свой угол. Там запираются и ждут, пока все успокоится.

Антуан всегда выходит на улицу, дождь ли, снег или ветер, идет на улицу. Ему надо подышать. Иногда пытался себя изувечить, но я всегда его останавливал. Он постоянно хотел причинить себе боль, себе напортить. Трудно поверить, но именно он больше всех мучается, он больше всех всегда страдал, я это видел.

ЛЮБОВНИК, УЖЕ УМЕРШИЙ. А их мать?

ОТЕЦ, УЖЕ УМЕРШИЙ. В мою бытность здесь она часто упрекала меня, что я слишком груб; по правде говоря, я всегда принимал участие в ссорах, и все считали, что я виноват, она мне ставила в упрек. Потом она возвращалась прибрать со стола и начинала готовить ужин. Она первая возвращалась. А другие — в зависимости от масштабов скандала. Луи всегда ждет, чтобы его позвали, Сюзанна — когда проголодается, а Антуан — как когда, был помоложе, так мог и на несколько дней сгинуть.

ЛЮБОВНИК, УЖЕ УМЕРШИЙ. На несколько дней? Это да!

(…)

КАТРИН. Мне очень жаль.

ЗАКАДЫЧНЫЙ. Да ладно. Не имеет значения. Для меня, во всяком случае. Луи мне рассказывал. Обо мне не беспокойтесь. (Кладет руку на плечо Катрин.)

(…)

ВОИН, ВСЕ ВОИНЫ (в руках у него фотоаппарат). Не знаю, что с ним происходит…

ЕЛЕНА. Дай я посмотрю.

ВОИН, ВСЕ ВОИНЫ. Только не открывай, а то все пропало.

Зачем ты его открыла?

ЕЛЕНА. Сама не знаю. Я не хотела. Это были важные для тебя снимки?

ВОИН, ВСЕ ВОИНЫ. Ты нарочно сделала.

(…)

ЛЮБОВНИК, УЖЕ УМЕРШИЙ. Вначале веришь — я верил — обычно все верят, я думаю, потому что это как-то успокаивает, меньше начинаешь бояться и только повторяешь про себя, будто детям, чтобы их убаюкать, вначале веришь, надеешься, что вместе с твоей смертью весь остальной мир, весь остальной мир тоже исчезнет, что пусть он исчезнет вместе с тобой, погаснет, потонет и никогда не возродится.

Все отправятся следом за мной, так мне хотелось верить, останутся со мной и никогда больше не вернутся.

Я уведу их с собой, и мне не будет одиноко.

Затем, но это было позднее — когда ко мне вернулась ирония, и успокоила, и повела за собой, — затем начинаешь думать, я лично стал думать, начинаешь думать, что пусть после твоей смерти и другие, и прочий мир останутся. А я буду их оценивать.

Теперь ты смотришь на них, они — твои, наблюдаешь, не очень-то любишь, ибо от любви к ним становится слишком печально, печально и горько, и не следует брать это в привычку. Все о них знаешь заранее, этим и забавляешься, я лично забавлялся, и, представляешь себе, мысленно меняешь, переделываешь весь строй их жизни.

А что будут творить они надо мной, когда меня не станет?

Мне бы хотелось руководить, режиссировать, элементарно воспользоваться их растерянностью, вы ведь будете растеряны, когда я умру, и направлять их. Хотелось бы слышать их, но я их не слышу, заставить их говорить основополагающие глупости, чтобы понять наконец, что же они на самом деле думают.

И я плачу. Мне хорошо. Я в порядке.

Иногда, это как будто приступ, иногда что-то на меня находит, я становлюсь злобным, злобным, как с цепи сорвался, начинаю сводить счеты.

Я вспоминаю.

Кусаюсь, мне случается и кусаться. И то, что я вроде бы уже простил, снова меня обижает, как утопленник, готовый погубить своих спасателей, я тяну их под воду, я всех вас разрушаю, яростно и безжалостно. Говорю гадости. Вижу себя в постели, потому что это ночь или просто залез в постель от страха, заснуть не могу и изрыгаю ненависть. Она меня успокаивает, я изнемогаю и в этом изнеможении наконец исчезаю. Назавтра я снова спокоен, бледен и нетороплив. Я убиваю вас одного за другим, а вы об этом не знаете, я один лишь выживаю, я умру последним, я ведь убивец, а они не умирают, вы должны будете меня уничтожить и понесете за это ответственность.

Я думаю о зле.

Никого не люблю.

Никогда вас не любил, все это была ложь, верьте мне, я никого не люблю, всегда был одинок и, будучи одинок, ничем не рискую, сам выношу все решения, о Смерти тоже, это мое решение, и умереть — значит вам навредить, ибо я хочу вам навредить. Я умираю от досады, от злобы и мелочности, приношу себя в жертву. Вы будете мучиться дольше и больше, чем я, и я это буду видеть, сознавать, буду смотреть на вас, смеяться над вами и ненавидеть ваши страдания.

С чего бы Смерть сделала меня добреньким? Это идея для беспокойных живых. У меня же, посредственности и плохого мальчика, остались лишь ничтожные страхи и заботы, ничего другого, кроме мысли: что же сделаете вы со мной и со всем, что мне принадлежало?

Не хочу быть красивым, потому что тогда меня не так будет жалко.

Еще позднее — за несколько месяцев до моей смерти — я сбежал. Я бросил даже Луи. Я езжу по миру, хочу стать путешественником, странствовать. У всех умирающих появляются подобные намерения — пробить головой окно из комнаты, широко взмахнуть своими дурацкими крыльями, странствовать, уже зная, что все пропало, что тебя не станет, бежать впереди своей смерти, верить, что способен ее обмануть, что она будто бы не сможет тебя догнать, не узнает, где ты. Там, где я только что был, меня уже не будет, я буду далеко, укроюсь в необъятных просторах, в норе и буду лгать себе и посмеиваться.

Итак, я путешествую.

Люблю быть дилетантом, якобы хрупким юношей, который чахнет и принимает позы. Я иностранец. Я под защитой. На каждый случай — у меня должное выражение лица. Тому, кого любил, я посылаю милые и нежные послания.

Коротенькие записочки.

Надо было меня видеть, меня вместе с моей тайной, в аэропорту, в зале ожидания, надо было меня видеть, я был весьма убедителен!

Мы вместе с моей будущей Смертью прощаемся, прогуливаемся, бродим ночами по пустынным и слегка мглистым улицам и очень нравимся друг другу. Элегантные и непринужденные, мы сохраняем изящную таинственность, угадать ничего нельзя, и ночные встречные испытывают к нам уважение, их вполне можно было бы соблазнить.

Я ничего не делал, не притворялся и уже заранее испытывал тоску по себе самому.

Я открываю разные страны, люблю их литературной любовью, читаю книги, рассматриваю сувениры, иногда возвращаюсь в прежние места, чтобы все повторить сначала.

А случается, что, даже не отдавая себе в этом отчета, я предпочитаю всего избегать, ничего не узнавать.

Я ни во что не верил, боялся верить.

Но когда вечером где-нибудь на вокзале — я называю первое попавшееся место, — в гостиничном номере, будь то Англия, Швейцария или «Королевский отель» на Сицилии, неважно, или же в зале ресторана, полном веселых гуляк, где я обедаю в одиночестве среди всеобщего шума и безразличия, когда кто-то будто касается моего плеча и с улыбкой заблудившегося мальчугана вдруг спрашивает:

«К чему все это?»

Это «К чему?» — будто загонщик Смерти — она наконец нашла меня без всяких усилий, — это «К чему?» тотчас отправляет меня назад домой, побуждая отказаться от тщетных и отчаянных эскапад и приказывая прекратить отныне всякую игру. Пора!

И снова я пересек пейзаж, но в обратном направлении. Каждый уголок, даже самый уродливый и нелепый, я желал запомнить, всегда отмечая, что вижу его в последний раз. Я возвращаюсь, и я жду.

Обещаю, что теперь буду держать себя в руках, никаких историй, достойно и безмолвно, обычно так об этом говорят. Я пропадаю. Пропал. Навожу порядок, отдаю себя заботам других, забываюсь, друзья совершают последние приготовления, я силюсь сохранять спокойствие, случаются даже проявления юмора.

Не жестикулирую и отпускаю символические сентенции с приятным подтекстом. Я себе нравлюсь. Отныне ничто не услаждает меня больше, чем собственная тоска.

Случалось мне также в последние мои дни улыбаться себе самому, как будто для будущей фотографии. Сегодня вы осторожно передаете ее из рук в руки, стараясь не запачкать или не оставить преступных отпечатков.

«Он был точно таким», и это так ложно, если вы хоть на минуту задумаетесь, вы согласитесь, это изначально было ложно, потому что я тогда именно притворялся, нарочно.

ЛУИ. Что я хотел сказать, мы сегодня утром были на вокзале, приехали слишком рано, мы с ним слишком рано приехали и не хотели явиться сюда спозаранок. Решили подождать.

АНТУАН. К чему ты мне это рассказываешь?

Зачем? Что я должен на это ответить, я должен что-то отвечать?

ЛУИ. Не знаю, да нет, я говорю, просто чтобы ты знал, это не так важно, говорю, потому что это правда и я хотел это сказать.

АНТУАН. Не начинай.

ЛУИ. Чего?

АНТУАН. Сам знаешь. Не начинай, ты хочешь заморочить мне голову, чтобы я уши развесил. Знаю я тебя, начнешь зубы заговаривать, и я пропал.

ЛУИ. Все было хорошо. Не знаю, обычная поездка, вам всегда хочется думать, что я живу на расстоянии тысяч и тысяч километров. Просто поехал и все. Мы поехали. Я ничего не стану говорить, если ты не хочешь.

АНТУАН. Не в этом дело. Я ничего не говорю, я тебя слушаю. Я же не мешал тебе. Ну так что? Что было на вокзале?

ЛУИ. Да ничего, ровным счетом ничего; что заслуживало бы внимания, я ведь это и говорил.

Мы пошли в вокзальный буфет, я даже точно не помню, во сколько же мы прибыли, часа в четыре, должно быть, мы были в буфете и там пережидали, оставались там, не собирались ехать прямо сюда, чтобы не свалиться как снег на голову после столь долгого отсутствия, а то они, пожалуй бы, испугались, могли бы и дверь не открыть — представляю себе Сюзанну, так и вижу ее, как она меня встречает с карабином в руках, — нет, я решил переждать, я говорил себе, я думал и поэтому начал об этом говорить, эти мысли постоянно сидят в голове, и тебе становится необходимо снова и снова их повторять — имею в виду свои будущие намерения, — я говорил себе, у меня были намерения потом рассказать тебе об этом, позднее, когда мы встретимся, а главное, рассказать только тебе и никому другому, вот что было важно, скрыть от них, потому что они могли бы рассердиться, я говорил себе, что расскажу тебе, что приехал намного раньше и какое-то время слонялся без толку.

АНТУАН. Ну так и я об этом, именно это имел в виду, обычные твои истории, и я в них вечно влипаю, и должен выслушивать, и никогда неизвестно, что правда, а что вранье, какова доля вранья.

Ты весь в этом, если и есть что-то сохранившееся о тебе в памяти, чего я не забыл, так это все эти вечные истории ни о чем, истории, в которых я ничего не понимаю.

Ты ничего не говорил.

Вы пили кофе, тебе нужно было выпить кофе, и у тебя болел живот, потому что сам ты не куришь, а в таких местах обычно по утрам, я-то знаю получше тебя, в подобных местах так накурено, что хочется блевать, потому что топор можно вешать, так накурено, и начинает болеть и голова, и глаза.

Ты читал газету, ты ведь теперь из тех, кто читает газеты, которые я лично никогда не читаю, — иногда вижу, как человек напротив читает газету, и думаю о тебе, говорю себе: вот газета, которую читает и мой брат, наверное, он похож теперь на этого человека, какое-то время пытаюсь читать его газету вверх ногами, но быстро перестаю, посылаю подальше и живу своей жизнью! — ты пытался читать газету, потому что воскресным утром в вокзальном буфете гуляет полно ребят, они шумят, валяют дурака, а ты в своем углу никак не можешь сосредоточиться, чтобы прочесть газету, а табачный дым вызывает у тебя желание немедленно уйти, об этом ты и думаешь, точка.

Ты уже жалел, жалел, что приехал, не понимал, зачем ты это сделал, не мог себе объяснить. Я тоже не понимаю, зачем ты явился, и никто не понимает, и тебе обидно, что никто не знает, потому что, если бы мы знали, я бы, например, знал, тебе было бы легче все проделать и ты быстрее освободился бы от этого ярма.

Ты приехал, потому что ты так решил, взбрело тебе в голову, явилась мысль. Как это ты выразился? Намерение у тебя было, есть? Черт тебя побери, а может, все эти годы, я знаю? Кто знает?

Может, с самого первого дня, не успев уехать, уже в поезде или на следующий день, сразу же — ты всегда сразу начинал обо всем жалеть, и о хорошем, и о плохом, — может, все эти годы ты себе говорил, постоянно повторял, говорил себе, что должен сюда вернуться, нанести нам визит, увидеться с нами, повидаться, а потом вдруг сразу же принял решение, не знаю.

Считаешь, для меня это имеет значение? Ошибаешься, никакого значения не имеет, не может иметь.

Ничего ты себе не говорил, я знаю, я насквозь тебя вижу.

Ничего себе не говорил и в голове не держал, что должен мне что-то сказать, все это глупости, выдумки. Только когда увидел меня, сразу же придумал, чтобы было о чем говорить. Ничего ты не мог себе говорить, потому что совсем меня не знаешь, тебе только кажется, что знаешь, могло бы показаться, потому что я твой брат? Ерунда, ты совсем меня не знаешь, не знаешь уже давно, не знаешь, кто я, никогда этого не знал, и ни ты, ни я в этом не виноваты, я ведь тоже тебя не знаю — но я и не претендую, — мы друг друга не знаем и трудно представить, чтобы незнакомому человеку можно было бы действительно что-нибудь сказать.

Только и можно, что зубы заговаривать, если ты человека не знаешь, а только воображаешь его себе.

На самом деле когда ты меня увидел, ты просто не знал, как ко мне подступиться, как меня взять, — у вас принято так говорить: «неизвестно, на что он клюнет», и еще, я сам слышал: «надо уметь к нему подступиться», так обычно говорят о человеке грубом и недобром — ты хотел меня изловить, поэтому и бросил удочку, завязал разговор, ты это умеешь, это такой способ, специальная техника для заманивания и забоя животных, но я не желаю, нет у меня желания.

Зачем ты здесь, не хочу знать, ты имеешь право, вот и все, не более того, за тобой право также и не быть здесь, мне все это безразлично. Здесь в какой-то степени твой дом, ты можешь бывать, когда захочешь, но можешь и уехать, тоже твое право, меня это не касается. Не все так уж исключительно в твоей жизни, обычная человеческая жизнь, в сущности, мне нечего опасаться, ничего исключительного, но ты можешь попытаться представить ее как нечто исключительное, хотя она таковой и не является.

ЛУИ. Ты куда?

АНТУАН. Не хочу больше здесь оставаться. Начнешь со мной разговоры разводить, захочешь, чтобы я тебя выслушивал, а у меня нет никакого желания. Не хочу. Боюсь. Вечно вам надо все рассказать, всегда и беспрерывно рассказывать. Вы будете рассказывать, а я должен выслушивать. Если человек никогда ничего не говорит, вам кажется, что он должен слушать, но знаешь, я предпочитаю молчать, именно чтобы подать вам хороший пример.

(Зовет.)

Катрин!

(…)

ЛУИ. Как будто ночь средь бела дня, ничего не видно, слышу один шум, прислушиваюсь, как будто я заблудился и остался совершенно один.

МАТЬ. Что ты сказал? Я не расслышала, повтори, что ты сказал.

Луи!

ЮНОША, ВСЕ ЮНОШИ. Елена?

ЕЛЕНА. Да?

ЮНОША, ВСЕ ЮНОШИ. Если хочешь уйти, я с тобой.

ВОИН, ВСЕ ВОИНЫ. Будете уходить, скажите, я тоже пойду.

ЮНОША, ВСЕ ЮНОШИ. Он больше никого не узнает.

СЮЗАННА. Ты и я.

АНТУАН. Тебе чего?

СЮЗАННА. Я услыхала, как ты кричишь, нет, мне показалось, что ты кричал, мне послышалось, я тебя искала, а вы тут спорили, встретились и начали спорить.

АНТУАН. Я разнервничался, меня вывели из себя, я не думал, что так получится, обычно в другие дни мы не такие, не были такими, как мне кажется.

СЮЗАННА. Не всегда такие. В обычные дни каждый сам по себе, мы друг друга не касаемся.

АНТУАН. Находим общий язык.

СЮЗАННА. Любим друг друга.

(…)

ЛУИ. И потом, как мне часто снилось, все комнаты в доме были в отдалении, никогда не удавалось до них добраться, часами можно было идти и ничего вокруг не узнавать.

ГОЛОС МАТЕРИ. Луи!

ЛУИ. И чтобы не испугаться, когда бродишь ночью и ты — ребенок, я повторяю про себя, что нужно побыстрее вернуться, или же начинаю петь, чтобы только слышать звук своего голоса, хотя бы его, просто напеваю, но хуже всего то, и я прекрасно это понимаю, хуже всего было бы теперь снова влюбиться, хуже всего, что мне хотелось бы немного повременить, что я прошу повременить немного, вот что самое скверное…

(…)

СЮЗАННА. Что-то я не пойму.

АНТУАН. Я тоже.

СЮЗАННА. Ты смеешься? Никогда не видела тебя смеющимся.

АНТУАН. Это потому что мы не понимаем.

ГОЛОС КАТРИН. Антуан!

СЮЗАННА. Да?

Не понимаю и никогда не понимала.

АНТУАН. И вряд ли когда-нибудь поймешь.

СЮЗАННА. И никогда не смогу понять.

ГОЛОС МАТЕРИ. Луи!

СЮЗАННА. Да? Мы здесь!

АНТУАН. Ты не понимаешь…

СЮЗАННА. Это ведь не так далеко, он мог бы почаще нас навещать, и нет ведь никакой ни трагедии, ни драмы, ни измены — вот чего я не понимаю или не хочу понять.

АНТУАН. По-другому и не объяснишь. Всегда он был желанным, не знаю, можно ли так сказать, желанным и далеким, ускользающим, не желающим ни во что вникать. Уехал себе — и никакой потребности ни в нас самих, ни в заботах о нас.

(…)

КАТРИН. Где они?

ЗАКАДЫЧНЫЙ. Кто?

КАТРИН. Все остальные, никого не слышно, они тут спорили, Антуан и Луи, я точно слышала, как Антуан сердился, а сейчас как будто все вымерло и мы остались одни.

ЗАКАДЫЧНЫЙ. Не знаю, они должны быть здесь.

КАТРИН. Куда вы? Не оставляйте меня одну!

ГОЛОС СЮЗАННЫ. Да?

(…)

СЮЗАННА. Наверное, я несчастна? Возможно ли быть печальней и несчастней?

АНТУАН. Да ничего подобного, никогда ты несчастной не была Несчастный — это он, тот, кого ты не видела все эти годы. Тебе кажется, что ты несчастлива, но и он в таком же положении, да и я тоже, только ты решила, будто несчастлива, полагается тебе быть несчастной, вот и сама поверила.

Ты хотела быть несчастной, потому что он далеко, но причина не в этом, не это истинная причина он тут не виноват, не в нем дело, просто пора расставить все по местам. (Кладет руку на плечо Сюзанны.)

(…)

МАТЬ. Я вас искала.

КАТРИН. Я все время здесь, просто не слышала.

МАТЬ. Луи был здесь, я слышала его голос, это был он? Я его ищу.

ЗАКАДЫЧНЫЙ. Он пошел туда.

МАТЬ. Луи!

ГОЛОС СЮЗАННЫ. Да? Мы здесь!

(…)

СЮЗАННА. Почему ты никогда не отвечаешь, когда тебя зовут? Она тебя звала Катрин звала тебя, да и мы порой зовем, зовем — не дозовемся, никогда ты не отзываешься, и приходится тебя искать, отправляться на поиски.

АНТУАН. И всегда вы меня находите, уже давно никак не могу потеряться, не могу припомнить такого случая, когда бы вы меня потеряли насовсем. Я здесь, в двух шагах, можно меня потрогать.

СЮЗАННА. Сколько бы ты ни пытался меня огорчить или рассердить, что то же самое, ничего не выйдет. Думаешь, я не вижу, что ты тоже хочешь навести порядок и все расставить по местам?

АНТУАН. Ты видишь, как я и говорил: нашла.

СЮЗАННА. Чего-чего? Я не поняла, что-то мудреное ты сказал, чего ты сказал?

Вернись!

АНТУАН. Сюзанна, заткнись!

Сюзанна смеется в одиночестве.

(…)

МАТЬ. Луи, ты разве не слышал? Я тебя звала.

ЛУИ. Я был здесь. Что ты хотела?

МАТЬ. Сама не знаю. Ничего, мне показалось, что ты ушел. Я испугалась, что ты ушел.

(…)

ЛУИ. Позднее, в конце дня, да именно тогда в конце дня, все для меня прояснилось, хотя ничего не было произнесено вслух, а только сжимало мне сердце — это только мысль, сыграть ее нельзя, — я понял, что никогда бы не осмелился совершить это зло: объявить о своей смерти, что, собственно, и явилось причиной моего приезда, и, уверившись, что никогда не осмелюсь, я пустился в путь, попросив, чтобы меня проводили на вокзал и чтобы дали мне возможность уехать.

Обещаю, что до моего возвращения ничего плохого не случится, лгу, обещаю снова приехать, и очень скоро, в общем, все дежурные фразы.

В следующие недели, может быть, и месяцы, я звоню, даю о себе знать, слушаю, что мне рассказывают, делаю над собой усилия, полон благих намерений, но про себя точно знаю, что все это в последний раз, хотя и вида не подаю.

Она один лишь раз погладит меня по щеке, как бы давая мне понять, что все прощает, не знаю, правда, какие именно проступки, а я буду раскаиваться в этих неизвестных мне проступках, сожалеть о них.

А вот и Антуан появляется в дверях, вертит в руках ключи от машины, множество раз повторяет, что ни в коем случае меня не торопит, что вовсе не хочет, чтобы я уезжал, что меня не гонит, но что все же пора ехать, и, хотя все это чистая правда кажется, что он хочет поскорее от меня избавиться, такое создается впечатление, такая у него навязчивая идея, и, ни в коем случае не произнося ничего вслух, я ему это ставлю в вину.

АНТУАН. Мне не хочется, чтобы ты уезжал, я только хочу напомнить, что, если ты хочешь ехать, надо ехать теперь, я ничего не сказал другого, ровным счетом ничего; что я такого сказал?

КАТРИН. Но впечатление такое, будто ты хочешь, чтобы они поскорее уехали, стоишь тут, вертишь ключи в руках, вроде бы хочешь, чтобы они поскорей убрались восвояси, такое ты производишь впечатление.

ЛУИ. За это я и отомщу.

(Однажды, когда дам себе это право.)

ЗАКАДЫЧНЫЙ. Хотел бы вас поблагодарить. Мне было страшно приятно.

Катрин?

КАТРИН. Да?

ЗАКАДЫЧНЫЙ. Счастлив был с вами познакомиться. Хочу, чтобы вы это знали.

КАТРИН. Мне тоже было очень приятно. Надеюсь, что вы не будете плохо вспоминать…

МАТЬ(чуть касается щеки Луи). Я прощаю тебе… ничего страшного… но все же прощаю…

(…)

АНТУАН. Я вас провожу, провожу тебя, по дороге можно, можно было бы, было бы логично заехать на обратном пути к нам, это по дороге, совсем небольшой крюк, а потом мы их отвезем, посадим тебя в поезд.

СЮЗАННА. Но и я могу тоже, вы останетесь здесь, поужинаем вместе, я сама его отвезу и сразу же вернусь. А еще лучше, но меня никогда не слушают, все решают без меня, еще лучше было бы, чтобы они тоже поужинали с нами, ты же можешь с нами поужинать — не пойму, почему я так устаю от всего этого, — и они поедут следующим поездом, какая разница?

Было бы лучше всего, но вижу, что бесполезно говорить…

Скажи что-нибудь.

МАТЬ. Как им лучше, так пусть и делают.

ЛУИ. Еще лучше было бы здесь заночевать, сплю ночь, отправляюсь завтра, еще лучше, если завтракать я буду завтра уже дома, и совсем хорошо, если я навсегда перестану работать, откажусь от всего, женюсь на своей сестре и мы заживем счастливо.

АНТУАН. Сюзанна, я сказал, что провожу их, она невыносима, все решено, а она все хочет перерешить, невозможно с тобой, они хотят уехать сегодня вечером, а ты все твердишь свое, они хотят уехать, уже собрались, я их провожаю, сажаю в поезд, нам это по дороге, нас не затруднит.

ЗАКАДЫЧНЫЙ. Приятное с полезным.

АНТУАН. Вот именно, как это говорится, семерых одним ударом…

СЮЗАННА. До чего же ты бываешь противным, в голове не укладывается, ты хоть послушай себя со стороны, как ты разговариваешь, противно слушать.

АНТУАН. Я? Ты это обо мне?

Это я противный?

СЮЗАННА. Даже представить себе не можешь, до какой степени, невероятно, ты себя не слышишь, послушал бы хоть раз…

АНТУАН. Ну что ты несешь, в самом деле?

Она сегодня невыносима, повторяю, не знаю даже, чего она так на меня взъелась, что с тобой, в самом деле, прямо на себя не похожа Может, это Луи так на тебя действует, его присутствие, не знаю, просто пытаюсь понять, Катрин, я не знаю, я ведь ничего не сказал, может, я вообще перестал что-либо понимать, Катрин, помоги же мне, я ничего не сказал, говорили об отъезде Луи, он хочет уехать, я провожаю, сказал, что отвезу, ничего другого не сказал, ровным счетом ничего. Ничего противного, да и с чего бы это стал я говорить противное, что противного в мною сказанном?

Луи, как ты считаешь, сказал я что-нибудь противное?

Не смотрите так все на меня!

КАТРИН. Она ничего плохого тебе не сказала, ты грубоват, но ни в чем другом тебя нельзя упрекнуть, ты за собой не замечаешь, иногда ты грубоват, она просто хотела обратить твое внимание.

АНТУАН. Я грубоват?

Почему ты так говоришь? Нет, не я грубый, а вы все ужасно себя со мной ведете.

ЗАКАДЫЧНЫЙ. Нет, вовсе он не был грубым, не понимаю, что вы хотите сказать.

АНТУАН. Ах, и ты туда же, вот она «сама Доброта»!

КАТРИН. Антуан!

АНТУАН. Со мной все в порядке, не трогай меня! Делайте как знаете, я ничего плохого не хотел, никому не хотел причинить зла, единственное, что я сказал, и с самыми лучшими чувствами, единственное, что я хотел сказать — ты тоже не смей меня трогать! — ничего я не сказал плохого, только сказал, что могу его отвезти, а вы за это теперь смотрите на меня как на какое-то чудище, нет ничего плохого в том, что я сказал; неверно, несправедливо предполагать обратное.

И перестаньте постоянно держать меня за дурака!

Пусть делают что хотят, я больше не хочу ничего, хотел оказать услугу, но ошибся, он сказал, что хочет уехать, опять я виноват, во всем виноват, ну нельзя же так, это несправедливо, не может быть так, что вы всегда правы, а я всегда виноват, так быть не может.

Я только сказал, хотел сказать, без всякой задней мысли, хотел только сказать…

ЛУИ. Не плачь.

АНТУАН. Только тронь — убью.

МАТЬ. Оставь его, Луи, не трогай.

КАТРИН. Мне хотелось бы, чтобы вы уехали, прошу меня извинить, я ничего против вас не имею, но вы должны уехать.

ЗАКАДЫЧНЫЙ. Я того же мнения.

СЮЗАННА. Антуан, посмотри на меня, Антуан, я ничего плохого не хотела.

АНТУАН. Со мной все в порядке. Мне очень жаль, я просто устал, не знаю даже от чего, я всегда ощущаю усталость, уже давно, думаю, что превратился в усталого человека, не от работы, часто считают, что устаешь от работы или от забот, деньги тоже, не знаю, нет, я страшно устал, не знаю, как сказать, страшно устал сегодня, за всю свою жизнь ни разу не уставал так, как сегодня.

Я не хотел быть противным, как это ты сказала? Грубым, я не хотел быть грубым, я по натуре человек не грубый, это вы считаете меня таким, вы даже не смотрите в мою сторону, а говорите, что я грубый, но я не такой и никогда таким не был, ты так сказала, и можно было подумать, что это с тобой и со всеми — со мной все в порядке, мне очень жаль, но теперь уже лучше — что это с тобой, по отношению к тебе, ко всем, и к Сюзанне, и еще к детям был я груб, как если бы меня обвинили в том, что я плохой человек, способный на преступление, но это не так, и это несправедливо.

Когда мы были детьми, он и я, Луи, ты должен вспомнить, он и я, она так сказала, мы всегда дрались, и всегда побеждал я, всегда, потому что я сильнее, потому что я был крепче, что ли, не знаю почему, а возможно, и потому, что этот вот, и в этом все дело, — это только что пришло мне в голову, но так оно и есть — этот вот позволял себя побеждать, нарочно поддавался, такую роль себе выбрал — это только что пришло мне в голову, но так оно и есть, — не знаю, сегодня вот вроде бы мне все равно, но не был я грубым; никогда не был грубым, разве что когда защищался. В грубости никак нельзя меня обвинить.

И не говорил я, чтобы он уезжал, он поступает как знает, здесь его дом, имеет право, я ничего ему не сказал.

Со мной все в порядке.

Мы с Сюзанной оба не хитрые — просто смех берет, ты можешь посмеяться вместе со мной, не дуйся, Сюзанна! Я не собирался его обижать, не бойся, проехало, если бы собирался, то убил бы на месте, вовсе не хотел его обидеть — мы с Сюзанной оба не хитрые, нам необходимо было всегда быть вместе, не разлучаться, помогать друг другу, как говорится, плечом к плечу, нам и вдвоем его не переговорить, смешно просто даже слышать.

И целый день сегодня ты с ним заодно, ты же его не знаешь, нет, он не плохой, вовсе не хочу сказать, что он плохой, но ты все-таки не права, потому что и абсолютно хорошим его тоже не назовешь, тут ты ошибаешься, тут у тебя прокол; вот так-то, и довольно глупо было единым фронтом попереть против меня.

МАТЬ. Тут нет никого, кто был бы против тебя.

АНТУАН. Возможно, что и так.

Простите меня.

(…)

ЮНОША, ВСЕ ЮНОШИ. Елена?

ЕЛЕНА. Да?

ЮНОША, ВСЕ ЮНОШИ. Не смотри на них так. Иди сюда Оставь.

ВОИН, ВСЕ ВОИНЫ. Не нравится мне, когда ты вот так замираешь, не нравится.

ЮНОША, ВСЕ ЮНОШИ. Иди сюда.

(…)

СЮЗАННА. А потом, чуть позже…

МАТЬ. Мы почти не шевелимся, нас как бы нет всех троих, только смотрим на них и молчим.

АНТУАН. Ты говоришь, что тебя не любят, вбил себе это в голову и всегда твердил, я сам слышал много раз, не было дня, во всяком случае, я такого не припомню, чтобы не повторял, — такая уж манера делать выводы, когда на тебя нападают, — не было дня, чтобы ты не повторял, что тебя не любят, не любили, никто и никогда не любил и что именно от этого ты постоянно страдаешь.

Уже в детстве я это от тебя слышал и думаю, сам не знаю почему, не могу объяснить, да и понимаю не очень, я думаю, хотя доказательств нет никаких, — ты ни в чем не испытывал недостатка, никогда не случалось с тобой того, что принято называть несчастьем. Никакая несправедливость типа уродливой внешности, или унижений, или там неприятностей — ничто тебя не коснулось, судьба тебя хранила — я думаю, и раньше думал, что, может быть, и понять этого я не в силах (это выше моего понимания), что и в самом деле другие люди — родители, я, весь остальной мир — мы не были к тебе добры, приносили тебе зло. Ты меня убедил.

Я был уверен, что ты обделен любовью. Я тебе верил, жалел тебя, и страх, который я испытывал — ибо речь идет также и о страхе, — страх, что никто никогда тебя не полюбит, этот страх меня самого вгонял в тоску, потому что младшим братьям всегда кажется, что они должны беспокоиться о старших и подражать им, страх внушал мне тоску, но и чувство вины, потому что я-то не был несчастным, мне надо было сделать над собой усилие, чтобы им стать, и я чувствовал себя виноватым, потому что в глубине души не очень верил в свою несчастливость.

Иногда они со мной, они оба, родители то есть, говорили об этом при мне, тем самым делая меня как бы тоже ответственным за эти тайные признания.

Мы считали, и, должно быть, так считают многие люди, мужчины и женщины, рядом с которыми ты жил, после того как уехал от нас, многие должны были так думать, мы считали, что ты прав.

И коли уж ты постоянно это повторяешь, выкрикиваешь всем, как некое оскорбление, стало быть, так оно и есть.

Мы считали, что и вправду любим тебя недостаточно или же не умеем тебе сказать о своей любви (а если это не говорить, недостаточно часто говорить, что любишь, то вроде бы и на самом деле оказывается, что не любишь).

Не так-то легко было в этом признаться, здесь вообще с трудом выражают свои мысли, нет, нелегко, мы и не признавались, но с помощью каких-то слов, жестов, самых незаметных и незначительных, стараясь быть особенно предупредительными по отношению к тебе, — еще одно выражение, которое вызовет твою улыбку, но мне только и остается теперь, что представать постоянно в смешном и нелепом виде, — стараясь быть особенно предупредительными по отношению к тебе, мы вырабатывали особую манеру, способ говорить, заботиться о тебе, оберегать, вырабатывали манеру поддерживать друг друга в изъявлении доказательств нашей к тебе любви, ты же никогда не мог этого понять.

Я уступал, всегда вынужден был уступать. Мне всегда оставалось лишь уступать.

Сегодня это все мелочи, ерунда, и я едва ли смог бы, вот что забавно, претендовать на какое-нибудь непоправимое несчастье, но в памяти-то все осталось: я уступал целые пласты жизни, мне следовало показать себя, так мне твердили, «разумным мальчиком».

Мне следовало не шуметь, освобождать тебе место, не противоречить и вслед за тем радоваться умиротворяющему зрелищу продолжения твоей жизни.

Мы следили, я следил, мы брали на себя ответственность за это так называемое несчастье, ты знаешь это так же, как и я, и они все знают, вся эта игра сегодня абсолютна ясна — все, кто с тобой живет, мужчины и женщины, и в обратном тебе меня не убедить, наверняка обнаружили, что ты передергиваешь, я уверен: все это твое так называемое несчастье — только способ существования, ныне, присно и во веки веков, ты так хотел, ты сам себе выбрал эту роль и не сходил с этого места, в сущности, чистое жульничество, способ защиты и средство побега.

Все у тебя было в порядке, понадобилось много лет, чтобы я это понял, но все у тебя было в порядке, ничего не болело — если бы заболело, ты бы не сказал, не знал бы, как сказать, по себе знаю, — и все твои несчастья — не что другое, как способ ответить, твой способ дать ответ людям, стоящим перед тобой, чтобы их не впустить.

Это горестное выражение лица, походка — только манера, как у других бывает выражение самодовольной глупости, ты выбрал такую манеру, пользовался ею и закрепил.

А мы, мы взаправду мучились, упрекнуть себя было вроде бы не в чем, потому что вредили тебе другие, а мы только брали на себя ответственность, все вместе, я, они, и мало-помалу виноват во всем стал один я.

Меня, очевидно, любили слишком, раз уж тебя любили недостаточно, и поэтому решили немножечко отнять из того, чего и не давали вовсе, решили вообще больше ничего не давать и так и оставить со всей своей равнодушной добротой, и чтобы никогда и не подумал жаловаться, чтобы улыбался, играл, был всем доволен, удовлетворен — вот такое словечко, «удовлетворен», в то время как ты будешь прямо-таки источать несчастье, от которого ничто и никто, несмотря на все усилия, не мог бы тебя ни отвлечь, ни спасти.

А когда ты уехал, когда бросил нас, уж и не помню, какое именно заключительное слово бросил ты нам в лицо, но снова я должен был взять вину на себя, заткнуться, принять как неизбежность и тебя еще и пожалеть, волноваться за тебя издалека, не осмеливаясь и слова сказать против, даже и в мыслях не держать этого слова, и, как последний дурак, я только ждал и ждал, когда же ты вернешься.

Я — самый счастливый человек на земле.

Со мной никогда ничего не случается, а если и случится, пожаловаться никак нельзя, поскольку «обычно» со мной ничего не случается. И ни разу, ни единого раза не дано было мне воспользоваться своей маленькой, ничтожной бедой. А их было не так уж и мало, этих маленьких бед, когда мне хотелось броситься на землю и не двигаться, остаться в полном мраке и не отвечать ни на что и ни за-что, эти маленькие беды накапливались у меня в голове сотнями и никогда не имели никакого значения, кто я такой, в самом деле?

Я не мог ни вести себя в соответствии со своим состоянием, даже рассказать ничего не мог, тем более чего-то требовать, как будто ничего никогда и не случалось вовсе.

И в самом деле, ничего не случалось, и я не могу на это претендовать.

Ты здесь, передо мной, я знал, что так будет, что с этим немым укором ты будешь стоять передо мной, и мне тебя жаль, я жалею тебя, «жалость» — забытое слово, но я ее испытываю, так же как страх или беспокойство, и вопреки моему гневу я надеюсь, что с тобой ничего дурного не произойдет, и я уже раскаиваюсь (а ты еще не уехал) в том, что причинил тебе сегодня боль.

Ты здесь, ты меня измучил, по-другому и не скажешь, измучил меня, нас всех, я смотрю на тебя и еще больше, чем в детстве, боюсь за тебя, я говорю, что мне не в чем себя упрекнуть в моей собственной жизни, смирной и незаметной, что глупо и зло упрекать себя в том, что не мог вволю поплакаться, в то время как ты хранишь молчание, и какое глубокое, в то время как ты весь — выражение добра и доброты и выжидаешь под бременем своих внутренних мук, причину и корни которых мне никогда не дано будет даже представить.

Я — никто, у меня никаких прав, и, когда ты снова покинешь нас, оставишь меня, у меня будет еще меньше оснований, но я буду упрекать себя в только что сказанных фразах, пытаться их восстановить в памяти, еще меньше оснований, но останется эта горечь, недовольство самим собой.

Луи?

ЛУИ. Да.

АНТУАН. Я все сказал. Умолкаю.

(…)

Закадычный рядом с ним.

ЛУИ. Теперь, после всего, я уезжаю. И никогда не вернусь. Я умру через несколько месяцев, самое большее через год.

Еще одно воспоминание, я хочу о нем рассказать (и на этом все закончить): лето в разгаре, дело происходит в то время, когда меня здесь не было, на юге Франции. Ночью я заблудился в горах и решил идти вдоль железной дороги. Что должно было сократить путь и вывести меня прямо к дому, где я жил.

Ночью поезда не ходят, я ничем не рискую, и дорога поможет мне выйти к людям. В какой-то момент я оказываюсь перед огромным виадуком, он возвышается над долиной, которую можно было угадать в лунном свете, и я иду один между небом и землей, на равном от них расстоянии. И вот что я думаю и о чем хотел сказать: мне надо было бы тогда испустить громкий и радостный крик, долгий и прекрасный, и чтобы он разнесся по всей долине, надо было подарить себе этот миг счастья, заорать изо всех сил, но я этого не делаю, не сделал.

Я продолжаю путь по дороге лишь под шорох своих собственных шагов по гравию.

И об упущенных возможностях, таких, как эта, я пожалею потом.

Сентябрь, 1995.