Через два дня Морис провел первый сеанс гипноза.

— Кажется, обстановка подходящая, — озабоченно сказал он мне утром. — Атмосферное давление быстро падает, похоже, погода переменится, приближается фен.

— Ну и что?

— Это поможет пробиться к глубинам его памяти. Надеюсь, он увидит сны, которые нам нужны.

— А при чем тут погода? Морис, мне иногда кажется, что ты сам становишься суеверным. Веришь, будто к дурной погоде приснятся давно умершие родители?

— А в этом народном поверье нет никакой мистики, — ответил муж. — Просто точные наблюдения. Перед плохой погодой обыкновенно наступает состояние глубокой сонливости, и тогда чаще всего всплывают во сне из глубин памяти самые давние образы и сценки. На это я и надеюсь.

Когда Томас пришел, в лаборатории было уже все готово. Шторы задернуты, горит неяркая голубоватая лампа. Молчаливый Ганс пристроился в углу возле магнитофона.

Морис расспросил Томаса, как он себя чувствует, предложил снять пиджак, галстук, расстегнуть ворот рубашки и прилечь на тахту.

Я наблюдала за всем через потайное окно из соседней комнаты. Правда, это было примерно то же, что смотреть театральный спектакль по телевизору: впечатление слабее.

— Почему вы опять так насторожены и волнуетесь? — спросил Морис. — Вас когда-нибудь гипнотизировали?

— Нет, никогда.

— Это совершенно безобидная штука, после нее вы будете чувствовать себя лучше, спокойнее, свежим и отдохнувшим.

Делая вид, будто что-то поправляет, Морис повернулся к зеркалу — потайному окну, подмигнул мне и неожиданно спросил у Томаса:

— Вы шли ко мне пешком?

— Нет, ехал на автобусе.

— Ага, значит, поднимались по лесенке от Нижней площади?

— Да.

— Скажите: сколько у этой лестницы ступенек?

— Двенадцать.

«Вот это память!» — удивилась я.

Морис тоже опешил.

— У вас удивительная наблюдательность, — сказал он. — Как вам удалось это запомнить?

— Я их нарочно считал, — смущенно пробормотал Томас.

— Зачем?

— Загадал, четное будет число или нет.

— А, счастливая примета! — с облегчением воскликнул Морис и рассмеялся. — Ну, а сколько столбов с фонарями вам попалось на пути от остановки автобуса до нашего дома?

— Столбы я не считал.

— Не считали? И не знаете сколько?

— Нет.

— Очень хорошо. Ну, устраивайтесь поудобнее и смотрите вот на этот блестящий молоточек, который я буду держать перед вашими глазами. И прислушивайтесь к стуку метронома.

Метроном начал размеренно и неторопливо отстукивать.

— Смотрите пристально на блестящую точку. Постепенно ваши глаза начнут утомляться, веки будут тяжелеть. Вас охватывает приятная усталость. Все тише, все спокойнее, все темнее становится вокруг. В голове возникает легкий туман… Он нарастает, усиливается… Вас охватывает сонливость. Веки отяжелели, словно налились свинцом. Вам хочется спать… становится все труднее различать предметы…

Морис говорил негромко, монотонно, слегка «в нос». От его голоса у меня тоже начинали слипаться веки, и я поспешила выключить на время динамик, чтобы самой не уснуть. Наконец Морис подал знак, что я могу зайти в лабораторию.

Томас спокойно и глубоко спал. Я видела подобное не однажды и уже знала, что ничто не может вывести его из этого сна, кроме приказания Мориса. Но все-таки никак не могла привыкнуть, старалась двигаться осторожно и разговаривать шепотом.

— Начнем? — нетерпеливо спросил Ганс, сидевший возле магнитофона.

— Минуточку, пока не включайте, — ответил Морис и, кивнув мне, громко спросил у спящего Томаса: — Слушайте меня внимательно, Томас. Вы шли ко мне пешком от автобусной остановки?

— Да, — ответил тот, не открывая глаз.

Никак не могу привыкнуть! Все кажется, будто они притворяются, эти гипнотики, а вовсе не спят. Хотя Морис заставляет их порой выполнять такие поразительные вещи, какие без гипноза никто бы ни за что не сделал…

— Сколько столбов с фонарями вам попалось по дороге на улице?

Спящий Томас помедлил лишь мгновение и уверенно ответил:

— Шестнадцать столбов.

— Повторите: сколько?

— Шестнадцать столбов.

Морис повернулся ко мне и сказал уже другим, обычным тоном:

— Можешь завтра проверить.

Я, конечно, не удержалась, так и сделала! И что вы думаете? Столбов оказалось шестнадцать! Неужели мы действительно замечаем и запоминаем все до мелочей, только бессознательно, даже не ощущая этого, и можем вспомнить лишь под гипнозом?

Теперь я начала верить, что гипноз поможет Томасу вспомнить детство, хотя первый сеанс и не принес особых результатов. Морис просто дал Томасу возможность крепко поспать часок и посмотреть сны, властно приказав:

— Вам снится сон. Вы запомните его содержание во всех подробностях и расскажете мне, когда я вас разбужу.

Томас спал спокойно и крепко, изредка смешно причмокивая. Два раза он улыбнулся.

— Приятный сон видит, — сказал Грюнер. — Интересно, что он расскажет.

В полутемной комнате с занавешенными окнами было душно. В самом деле, чувствовалось приближение фена. У меня начинало ломить виски.

Я всегда его плохо переношу, этот ветер, прилетающий через Альпы откуда-то из африканских знойных пустынь. Он резко меняет погоду, приносит какое-то беспокойство и раздражительность. Морис говорит, что статистика показывает, как с наступлением фена возрастает сразу число инфарктов, преступлений и самоубийств.

Но, может, Томасу фен действительно поможет вспомнить детство?

Через час Морис сказал, чтобы мы с Гансом ушли в соседнюю комнату, и подошел к спящему Томасу. Он проверил у него пульс и громко сказал:

— Вы чувствуете себя прекрасно. Вы хорошо выспались и отдохнули. Теперь проснетесь, когда я сосчитаю до пяти. Все, что вам снилось, вы припомните во всех подробностях и все расскажете мне…

После небольшой паузы он начал размеренно считать:

— Раз… Два… Три… Четыре… Пять!

Томас тут же открыл глаза, сладко потянулся и смущенно начал приподниматься, с некоторым недоумением озираясь по сторонам.

— Лежите, лежите, — приветливо сказал ему Морис. — Как себя чувствуете?

— Хорошо, — с улыбкой ответил Томас.

— Не снилось ли вам что-нибудь?

— Снилось. Хороший сон… Я был в саду возле моря.

— Где?

— Не знаю, — виновато ответил Томас. — Большой сад. Я там собирал яблоки. Только все время пчелы вокруг летали.

— Вы были один?

— Нет, там были еще какие-то мальчики. Я их не видел, но слышал голоса в кустах.

— На каком языке они говорили?

Томас ответил с некоторым недоумением:

— На обыкновенном.

— На немецком языке?

— Конечно, я все понимал.

Он задумался, потом неуверенно добавил:

— А может, это был какой-то другой язык. Но я все понимал!

— А откуда вы знаете, что неподалеку было море?

Томас пожал плечами и смущенно ответил:

— Просто знаю, и все.

— Вы были на море?

— Во сне? В этот раз — нет. А вообще оно мне иногда снится.

— А на самом деле вы действительно ни разу не бывали на море?

— Нет, когда же.

— Может, вам все-таки снится не море, а большое озеро? Ведь на Женевском озере, на нашем Лазурном берегу, вы наверняка когда-нибудь бывали?

— Бывал, с женой. Но это другое. Мне снится море, там такие большие волны. — Томас взмахнул рукой.

— Что еще вы видели сейчас во сне?

— Больше ничего, только собирал яблоки в саду… Хотя нет. Впечатление было, будто я оторвался на миг от земли и полетел… Приятное такое ощущение, и немножко страшно. Давно так не летал, пожалуй, с детства.

— В том же саду летали?

— Над садом.

— А море при этом видели?

— Нет.

— И никаких домов, строений не видели?

— Нет, только сад.

Через некоторое время Морис усыпил его снова, опять внушив рассказать при пробуждении все, что увидит во сне.

Когда Томас заснул и мы вошли в лабораторию, Морис сказал:

— Он летал во сне. Хороший признак!

— Почему ты считаешь это хорошим признаком? — спросила я.

— Летают во сне обычно в детстве, пока человек растет. Похоже, удалось его настроить на детские сновидения. И сад этот… Наверняка какие-то детские воспоминания пробуждаются. В монастыре у них не было никакого сада.

— И детские голоса слышит — видимо, сам тоже был во сне ребенком. Вы правы, профессор, — вставил оживленно Ганс и тут же испуганно посмотрел на Томаса.

Тот вдруг негромко застонал.

Мы замерли.

Томас дернулся и повернулся на правый бок.

— Просыпается? — испуганно прошептала я, пятясь к двери.

— Без моего приказа? Что ты, — успокоил меня Морис.

Томас громко вздохнул и закинул левую руку за голову.

— Кажется, теперь ему снится что-то не слишком приятное, — озабоченно проговорил Морис.

Мы помолчали, глядя на спящего.

— А на каком же языке они разговаривали, мальчики в саду? — спросил Мориса секретарь. — Он ведь никакого языка, кроме немецкого, не знает, но почему-то заколебался, отвечая на ваш вопрос. Или в детстве он говорил на каком-то другом языке и понимал его во сне?

— Вполне возможно. Одна француженка в глубоком гипнозе вдруг заговорила на языке, который никто из окружающих не мог понять. Оказалось, она говорит на одном из наречий, которое слышала, когда жила маленькой девочкой с родителями в Индии. А проснувшись, разумеется, ничего не понимала на этом наречии и не могла даже поверить, что знает его.

— Может, она притворилась? — недоверчиво сказал Ганс.

— Зачем? И любопытно, что самые давние воспоминания вдруг оживают, когда человек становится старше. В нью-йоркской больнице долго лежал один тяжелобольной старик. Родился он и провел детство в Италии, юность — во Франции, а последние годы жил в Америке. В начале болезни он говорил только по-английски. Потом вдруг забыл этот язык и стал говорить по-французски. А перед смертью он говорил и понимал лишь по-итальянски, на языке далекого детства. Не случайно и Томасу «странные сны» начали видеться лишь теперь, а раньше, пока он был помоложе, детство ему не снилось.

— А море? Он же уверяет, будто никуда не выезжал из Швейцарии, никогда не был на море. Как же он видит его во сне? — спросила я.

— Ну, с морем дело темное, — покачал головой Морис. — Оно может присниться, даже если он и никогда не был на море. В кино-то он его наверняка видел. Мы, современные люди, смотрим слишком много кинофильмов и телевизионных передач. Мир для нас так знаком, что порой начинаем путать, что видели в кино, а где были на самом деле.

— Опять он стонет, — сказала я. — Мне его жалко, Морис. Может, лучше его разбудить?

— Пожалуй, пора.

Мы с Гансом вышли, и Морис начал будить Томаса, предварительно внушив ему, что, проснувшись, он будет чувствовать себя здоровым, свежим и бодрым, все его опасения и тревоги пройдут.

На счете «пять» Томас открыл глаза.

— Ну, как поспали?

— Хорошо. Только неприятный сон видел.

— Какой?

— Будто я с какими-то мальчиками заперт в комнате. В сад не пускают… Душно, неприятно.

— В какой сад? В тот же, который снился вам раньше?

— Да.

— Откуда вы знаете, будто это тот же сад? Вы видели его из окна?

— Нет. Окно маленькое, высоко, под самым потолком. И на нем решетка. Но за стеной сад, я чувствую.

— Что же это тогда за комната? Тюрьма?

— Не знаю. Нет, не похоже. Но мы чем-то напуганы. Стучим, а дверь не открывают. Страшно.

— А обычно, в естественном сне, вы видите неприятные вещи?

— Последнее время часто, — хмуро ответил Томас. — Этот сон сейчас был очень неприятный?

— Неприятный… страшный…

— Ну ладно, больше вас мучать сегодня не буду. До завтра!

— До свидания, доктор!

Просматривая вечером стенограмму своих разговоров с Томасом, Морис откинулся на спинку стула и недовольно сказал:

— Мало он рассказывает подробностей о своих снах. Наверное, стесняется, смущает непривычная обстановка. Попробуем изменить методику и разговорить его.

Усыпляя Томаса на следующем сеансе, Морис дал ему такой приказ:

— Вам снится сон… Вам снится приятный сон. Все, что вы видите и переживаете в этом сне, говорите громко, вслух, не пробуждаясь!

«Неужели и это возможно?» — подумала я.

Морис взял Томаса за руку, высоко поднял ее и отпустил. Рука безвольно упала.

— Отлично, третья стадия…

— Одну минуточку! — вдруг раздался голос Ганса. — Прошу вас, профессор, сидите так возле него, не шевелитесь.

— Что вы задумали? — недовольно повернулся к нему Морис. — Притащили сюда блиц, хотите снимать? Зачем?

— Для истории. Будут хорошие снимки для нашего маленького музея…

— Незачем… Да и опыты только начинаются, — поморщился Морис, но махнул рукой: — Ладно, фотографируйте скорее, раз уж нацелились.

— Минуточку!

Лампа ослепительно вспыхнула в руках Ганса раз, другой, третий.

Томас вдруг отчетливо сказал, не открывая глаз:

— Пить очень хочу…

— Бросьте аппарат, следите за магнитофоном, — сказал секретарю Морис.

Помолчав, Томас жадно облизал губы и проговорил:

— Жарко мне… Немножко хотя бы… Еще полежим немножко на солнышке… Нет, не могу больше лежать. В сердце колет… — Он покачал головой и забормотал: — Я не собираюсь… Хорошо, пойдем. Не могу больше. Нет, газированной я не люблю, лучше простой…

Полежал спокойно, потом опять завертел головой, словно ему что-то мешало:

— Солнце светит прямо в глаза. Перейдем на ту сторону…

Мы поспешили выйти в соседнюю комнату, и Морис разбудил Томаса.

— Хорошо поспали? — спросил он.

— Хорошо, — ответил тот, быстро вставая и потягиваясь. — Ноет рука что-то. Наверное, отлежал.

Морис задумчиво кивнул и спросил:

— А вообще как себя чувствуете?

— Прекрасно.

— Что-нибудь снилось?

— Мы были на пляже… Большой пляж на Лазурном берегу. Лежу на песке, и очень жарко стало. Масса народу, пить страшно хотелось. Губы сохли. Мне и сейчас хочется пить. Могу я вас попросить?

— Пожалуйста. — Морис налил ему стакан воды и спросил: — А у кого вы просили пить во сне?

— У жены.

— Вы с ней были на пляже?

— Да. Я не могу долго лежать на солнце. А ей хоть бы что.

— Это она предлагала вам пить воду?

— Да.

— Какую?

Морис, конечно, не случайно задал этот вопрос, и мы с Гансом переглянулись, услышав ответ Томаса:

— Газированную. Я ее не люблю. Ею никак не напьешься. Простой водой быстрее напьешься.

Значит, он в самом деле говорил во сне именно то, что чувствовал!

— А больше вы ничего не видели? — спросил Морис.

— Нет, больше ничего.

— Значит, приятный был сон?

— Очень приятный.

— Н-да, — задумчиво произнес Морис, когда Томас ушел и мы собрались в лаборатории. — Для него сон был приятный: повидал жену, которую любит до сих пор и никак не может забыть, а для нас… Опять уперлись в этот барьер. А нам нужно, чтобы ему снилось детство… Ладно, попробуем его направлять, поможем ему.

— Все-таки решились задавать наводящие вопросы? — поинтересовался Ганс.

— Нет, опасно. Применим соответствующие раздражители. Вы не поняли, почему ему нынче приснился знойный пляж?

— Нет, — ответила я.

Ганс покачал головой.

— Это сделала вспышка вашего блица. Раздражение ничтожное, но в его сознании оно вызвало ощущение палящего солнца и картину жаркого дня на пляже, ему даже пить захотелось. Вот мы и попробуем направлять его сновидения в нужную сторону такими легкими раздражителями. Это дает неплохие результаты. Начнем с дороги, с вокзала.

Ночью наконец прогремела гроза, принесенная феном. Стало прохладнее и легче дышать.

В этот раз, усыпив Томаса и наказав опять рассказывать все, что он увидит во сне, Морис включил приготовленную заранее магнитофонную запись. В полутемной комнате шумно отфыркивался паровоз, раздавались гудки и голоса людей, толпившихся на перроне.

Томас некоторое время спал спокойно, потом заворочался и пробормотал:

— Я не хочу, не хочу… Смотри, какая старуха… Я не знаю…

Он успокоился, довольно долго молчал, потом снова заговорил:

— Осторожно, отойди подальше, видишь, поезд!

— Какой это вокзал? — быстро спросил его Морис.

— Я не знаю.

Длинная пауза, потом:

— Нет, не хочу… Когда нас выпустят? Я хочу домой!.. Не буду, больше не буду…

Он резко дернулся, повернулся на правый бок и затих, негромко посапывая.

— Как вы чувствуете себя? — спросил с интересом Морис, разбудив Томаса.

— Ничего.

— Что-нибудь снилось?

— Снилось, будто я на вокзале каком-то… Поезд подходит с шумом. Освещено все.

— Где освещено?

— Перрон. Женщины, солдаты их не пускают. Нехороший сон.

— Почему нехороший?

— Не знаю. Неприятно как-то… И странно: вагоны простые, товарные, а в них дети. Одни мальчики. Озираются испуганно…

— А что это за вокзал?

— Не знаю. Кто-то спрашивал: какой вокзал?

— Во сне спрашивал?

— Во сне. Меня спрашивали там, на перроне: какой вокзал?

— И что вы ответили во сне?

— Что не знаю, какой это вокзал.

— Опишите его, пожалуйста, подробнее: как выглядел вокзал?

— Вокзал небольшой… И где-то рядом море, гавань.

— Опять море? — нахмурился Морис. — Откуда вы знаете?

Томас растерянно пожал плечами.

— Вы видели море во сне? — спросил Морис.

— Нет, но я чувствовал: оно рядом.

— Странно. Вокзал — и рядом море? Что еще вам снилось? Кто был на вокзале?

— Людей на перроне мало было. Женщины, солдаты в касках…

— Вы сказали, солдаты не пускали женщин к поезду?

— Да, отталкивали их прикладами. У них винтовки такие коротенькие…

— Автоматы?

— Да, пожалуй, автоматы.

— Женщины хотели сесть в поезд?

— Нет, по-моему, нет.

— Они встречали детей, которые в нем приехали? Или провожали их? Дети уезжали или приехали откуда-то?

— Не знаю. Женщины как будто удивлялись. Некоторые плакали.

— Попытайтесь вспомнить еще что-нибудь, тут важна каждая подробность!

Томас задумался, уставившись в пол, потом поднял голову и неуверенно сказал:

— Вот что меня удивило… Одна женщина что-то спросила у другой. Та ответила: «Да», а сама при этом отрицательно покачала головой. Странно…

— Вот так? — спросил Морис и покачал головой.

Меня насторожило, что у мужа вдруг стал такой напряженный голос. Почему он разволновался?

— Да, так, — подтвердил Томас. — Говорит «да», а сама качает головой. Нелепый сон.

— Любопытно, — задумчиво пробормотал Морис, поспешно записывая что-то в блокнот. — День был жаркий?

— Да, — оживился Томас. — Очень яркое солнце. У вокзала белая стена, на нее было больно смотреть. А с моря тянуло прохладой.

— Вы уверены, что рядом с вокзалом море?

— Да. Слышны даже пароходные гудки.

— Может быть, это гудят паровозы?

— Нет, у них гудки другие, мягче, протяжнее.

— Ну что же, на сегодня хватит. Отдыхайте, — сказал Морис. — До завтра. Извините, я вас не провожаю. Надо кое-что записать.

Едва Томас скрылся за дверью, мы с Гансом поспешили в лабораторию. Морис быстро писал, пристроившись на краешке стола.

— Что-нибудь узнал важное из этого сна? — спросила я.

Морис посмотрел на меня отсутствующим, далеким взглядом и рассеянно ответил:

— Кажется…

— А что? — спросил Ганс. — Ведь название вокзала он так и не вспомнил.

— Неважно. Все равно кое-что, кажется, проясняется.

— Что же ты все-таки узнал? — допытывалась я.

— Не будем спешить с выводами, — уклончиво ответил Морис. — А то я сам, боюсь, начну незаметно и бессознательно толкать его на ложную тропу, увлекшись своими предположениями. Пока ничего не скажу. Станем проверять.

Морис бился с этими снами две недели, устраивая сеансы гипноза почти каждый день. Разобраться в них было нелегко. Чаще всего Томасу снилась всякая будничная чепуха: во сне он ругался со своим, видно, изрядно надоевшим ему злым хозяином, ходил по магазинам, мыл чужие машины, снова встречался с женой. Более ранние воспоминания проскальзывали в его снах лишь изредка и то такими отрывочными и бессвязными, что ничего понять толком не удавалось.

— Он порядочный фантазер, вроде Ганса, — жаловался мне муж. — Тоже натура впечатлительная, да и жизнь ему нервы крепко потрепала. Боюсь, многое он выдумывает, накручивает. Уж больно запутанные и сумбурные сны.

Поиски осложнились тем, что вскоре Томас вдруг угрюмо сказал Морису, понурив голову:

— Пожалуй, ничего у нас не выйдет, герр профессор.

— Почему?

— Я не смогу к вам больше ходить. Времени нет. Хозяин ругается, что часто отлучаюсь. Грозится уволить, а где я сейчас найду работу…

Морис подумал и спросил у него:

— А ночью ведь вы свободны?

— Ночью я сплю.

— Вот и будете спать здесь, в лаборатории.

Сеансы начали проводить по ночам. Я на них теперь редко присутствовала. Ганс из любопытства согласился на ночные бдения, хотя и ворчал, и потребовал прибавить ему жалованье.

Но, похоже, что-то начинало проясняться. Иногда Морис веселел и, хотя и не рассказывал мне подробностей, оживленно говорил:

— Кажется, теплее… теплее. Знаешь, как в детской игре?

— Когда же ты наконец скажешь: «Горячо»?

— Надеюсь, скоро. Потерпи немного.

И вот этот день настал! Мне повезло: Томас был свободен, сеанс проводился днем, и я на нем присутствовала.

Когда Томас заснул с обычным приказом рассказывать все, что увидит во сне, Морис зажег над его головой довольно яркую лампочку. Одновременно он включил магнитофон, и в лаборатории, сменяя друг друга, негромко зазвучали незнакомые мелодии. Похоже, высокие женские голоса исполняли какие-то народные песни — протяжные, задумчивые, немножко грустные.

— Какой это язык? — спросила я мужа.

— Угадай!

— А вы не знаете, Ганс?

— Похоже, один из славянских языков. Кажется, польский, но я не уверен. Или сербский.

— Разве Ганс не помогал тебе готовить эту пленку? — спросила я у мужа.

— Нет, я все сделал сам…

Но тут спящий Томас вдруг заговорил:

— Зачем они это делают? Они сгорят, обожгутся!.. Мне страшно… Давайте уйдем. Сейчас вспыхнет, вспыхнет!

Он заметался на тахте, пытаясь укрыться от света лампы.

— Опять ему снится пляж? — недоуменно спросил из своего угла Ганс.

Я тоже было подумала так. Но нет, не похоже.

— Ух как здорово! — бормотал спящий Томас. — Почему же им не больно? Ведь они босиком… Они заколдованы? Нет, я боюсь…

Он опять заворочался.

— Разбуди же его скорее, а то он еще забудет, что видел, — попросила я мужа. — Или вдруг ему начнет сниться другой сон и перебьет первый.

— Хорошо, иди к себе в комнату, — согласился он.

Проснувшись, Томас смущенно рассказал, будто снова видел женщин, пляшущих на раскаленных углях.

— Горел большой костер, и они ходили вокруг него. А потом стали танцевать на углях… Босыми ногами — и ничего. Опять мне снится какая-то чертовщина.

— Женщины были старые и молодые? — спросил Морис, быстро записывая что-то в блокнот.

Зачем? Ведь магнитофон включен, он все запишет на пленку.

— Всякие женщины, — ответил сумрачно Томас.

— Эти женщины кивают утвердительно, когда говорят «нет»?

Помедлив и с недоумением глядя на Мориса, Томас нерешительно ответил:

— Пожалуй, они так тоже делают. Не помню точно.

— И опять они были в черных платьях и белых платках?

— Да. Откуда вы знаете?

— Вы рассказывали в прошлый раз.

— Ага, а то уж я подумал…

— Что вы подумали?

— Что вы в самом деле чародей: умеете мысли читать и даже чужие сны видеть.

— Нет, этого я, к сожалению, пока не могу, — засмеялся Морис. — Ну ладно, идите домой отдыхайте, а я подумаю о вашем сне.

— Странный сон, правда, профессор?

— Да, любопытный.

— Может, я болен?

— Нет, что вы.

— А почему же мне снится такая чертовщина?

— Как определил один мудрый ученый, сны — это небывалая комбинация бывалых впечатлений.

— Как это, не понимаю? Вы хотите сказать, будто я нечто подобное когда-то видел наяву?

— Возможно. А во сне ваши впечатления причудливо перепутались.

— Да, нелегко вам со мной разобраться, — сочувственно покачал головой Томас и стал прощаться.

— По-моему, он морочит вам голову, уважаемый профессор, — сердито сказал Ганс, когда мы, как обычно, собрались в лаборатории. — Все выдумывает. У кого совесть чиста, у того подушка под головой не вертится. Он или жулик, или больной человек, маньяк. Снятся ему женщины, танцующие на раскаленных углях… Не в Индии же он родился, среди факиров и йогов?

— А может, его детство прошло среди фокусников? — засмеялся Морис. — Не забывайте, что я тоже умею плясать на огне.

— Слышал и давно мечтаю увидеть этот трюк, — кивнул Ганс. — Ведь это ловкий трюк, верно?

— Не совсем. Знание законов физики, некоторая тренировка и, главное, самовнушение.

— Ага, понятно. Вы просто воображаете, будто никаких углей нет, — как я со льдом или с горячей печкой? Надо и мне попробовать проделать фокус с углями, думаю, что получится…

— Хотите, попробуем сейчас? — предложил лукаво Морис. — Клодина, угли в плите, наверное, разогреть нетрудно?

— Нет уж, сначала я потренируюсь на чем-нибудь другом, — ответил поспешно Ганс и передернул плечами, видимо живо представив себе, как ступает босыми ногами по раскаленным углям. — У меня даже ноги жжет, — жалобно добавил он, болезненно морщась.

— А вы не воображайте подобные сцены, — засмеялся Морис.

— Но я же не виноват, что у меня такая натура…

— Переключите свою фантазию, — посоветовала я. — Представьте себе, что вы катаетесь на коньках где-нибудь в Антарктиде.

Ганс недоверчиво посмотрел на меня и обиженно ответил:

— Вы не верите и смеетесь надо мной… А что? Это идея.

Он принял сосредоточенный, отрешенный вид, и постепенно по его лицу стало разливаться выражение блаженства.

— Что вы вообразили? — заинтересовался Морис.

— Будто я опустил ноги в таз с ванильным мороженым, — хитро прищурившись, ответил Ганс.

Мы все расхохотались. В нашем милом доме не заскучаешь — и Морис и его феноменальный секретарь стоят друг друга.

— Вас это сбивает с толку, кажется загадочным и непонятным, а для меня наоборот — все стало ясным. Я нашел его родину, — с гордостью сказал Морис.

— Где же он родился? — спросила я.

— Есть только одна страна на свете, где существует забавный обычай: когда люди там говорят «да», то отрицающе качают головой. А когда отрицают что-нибудь, то, наоборот, кивают, как мы бы сделали в знак согласия. Ну, что это за страна?

Мы с Гансом переглянулись и довольно тупо уставились на Мориса.

А он, конечно, хотел продлить удовольствие:

— Такой обычай сбивает поначалу с толку всех туристов и запоминается каждому, посетившему эту страну. Позор! Вы, оказывается, совсем не знаете географии. Секретаря я еще могу за это уволить без выходного пособия. Но как мне поступить с женой?

— Что это может быть за страна? — растерянно спросила я. — Не мучай нас, скажи!

— Болгария.

— Болгария? — недоуменно протянул Ганс. — А пляски на костре? При чем тут Болгария? Значит, он их выдумал? Такое можно увидеть лишь где-нибудь в Индии.

— И в Болгарии тоже! По описанию этих необычных танцев, которые он не мог выдумать, а несомненно видел когда-то и теперь вспомнил, мы сможем даже установить, в каком именно районе Болгарии родился Томас. Подождите минуточку!

Морис выскочил за дверь и быстро вернулся с географическим атласом и какой-то книжкой в руках.

— Вот, пожалуйста: так называемый Странджанский край. Юго-восточный уголок Болгарии, на берегу Черного моря и на границе с Турцией. Вот здесь — города Мичурин, Ахтополь… Жалко, карта очень мелкая. А вот что сказано в путеводителе, — добавил он, раскрывая книжку и отыскивая нужную страницу: — «В селе Былгари можно посмотреть интересные пляски на… раскаленных углях босиком. Это имеющие вековую историю и связанные с религиозными языческими обрядами так называемые „нестинарские игры“. Их можно увидеть и в других селах Странджанского края, где они устраиваются по разным поводам и в различные праздники»… — Морис победно посмотрел на нас и продолжал, помахивая книжкой: — О таком любопытном обычае мало кто знает, так что я вас прощаю. Сам узнал о них не так давно, изучая фокусы всяких современных факиров с пылающими углями. Хотел непременно побывать в Болгарии и посмотреть эти пляски своими глазами, да пока не удавалось. А теперь — судьба.

— Но почему же Томасу ты ничего не сказал о Болгарии? — спросила я. — Не уверен до конца?

— Уверен, но на всякий случай хочу еще проверить, — ответил он со своей всегдашней непоследовательностью. — Дело тонкое, деликатное, лучше проверить сто раз. Теперь его можно расспрашивать смелее.

На следующий день Морис учинил Томасу форменный допрос под гипнозом, пригласив, кроме меня с Гансом, уже как официальных свидетелей, еще знакомого врача, болгарина по национальности, молчаливого старика с седой головой и лохматыми, совершенно черными, словно приклеенными бровями.

Сеанс проходил необычно. Усыпив Томаса, Морис вдруг сказал ему:

— Сейчас тысяча девятьсот сорок четвертый год. Сколько тебе лет, мальчик?

— Не знаю, — нерешительно ответил Томас.

— Разве ты не умеешь считать?

— Умею.

— Сколько тебе лет?

— Мне девять лет.

— Так, — пробормотал Морис. — Сейчас ему тридцать два — тридцать три, во всяком случае на вид. Когда он попал в монастырь в сорок пятом, ему было действительно лет десять. А в сорок четвертом — девять лет. Все верно. Он не обманывает и чувствует себя девятилетним.

Он снова склонился над спящим Томасом:

— Ты уже учишься в школе?

— Да.

— Тебе нравится учиться в школе?

— Нет, — так искренне и поспешно ответил спящий, что мы все рассмеялись, не зная тогда, какие переживания оживают в этот миг в душе бедного Томаса, вновь превратившегося во сне в девятилетнего мальчонку…

— Ты умеешь писать? — спросил Морис.

— Умею.

— Ты спишь теперь так крепко, что ничто не в состоянии внезапно тебя разбудить. Ты слышишь только то, что я тебе говорю. Я теперь открою твои глаза, и ты будешь продолжать спать с открытыми глазами. Я считаю до пяти. Пока я буду считать, твои глаза начнут медленно открываться. Раз… Два…

На счете «пять» Томас открыл глаза.

— Сядь! Вот тебе листок бумаги и карандаш, напиши, сколько тебе лет.

Томас послушно сел, взял у Мориса карандаш и начал писать. Но он спал при этом по-прежнему крепко!

«Мне девять лет», — вывел он на листке бумаги неуверенным детским почерком.

— Теперь напиши, как тебя зовут, — сказал Морис.

«Томас», — подписался спящий.

— Нет, тебя зовут не Томас. Как тебя зовут?

— Томас, — упрямо ответил тот и нахмурился.

— А как твоя фамилия?

— У меня нет фамилии, — прозвучал неожиданный ответ.

— Ложись опять на тахту, так тебе будет удобнее, — нахмурился Морис. — Закрой глаза, спи спокойно, крепко. Ты слышишь только мой голос. Слушай меня внимательно и отвечай правду.

Заглянув в блокнот, Морис вдруг спросил, видимо по-болгарски:

— Как е вашето име? — и посмотрел на врача-болгарина.

Томас нахмурился, покачал головой и неуверенно ответил:

— Томас.

Он понимает по-болгарски!

— Как е името на вашия баща?

— Не разбирай.

— Как зовут твоего отца? — повторил Морис тот же вопрос по-немецки.

— Не знаю.

— Как зовут твою мать?

— Не знаю.

— Къде живеят те?

— Не зная.

— Где они живут? — переспросил Морис по-немецки.

Но Томас ответил то же:

— Я не знаю.

— Какъв е вашият адрес? — слегка запинаясь, прочитал Морис по бумажке.

Томас молчал.

— Защо мълчите? Отговорете! — вмешался болгарин, забыв или не зная, что спящий Томас сейчас слышит лишь голос гипнотизера.

Конечно, Томас ему не ответил.

Морис начал перечислять по бумажке названия разных болгарских городов и селений, все время вопрошающе поглядывая на Томаса. Тот внимательно слушал, наморщив лоб и шевеля губами, и вдруг сказал:

— Не разбирай. Говорете по-бавно.

Морис повернулся к врачу-болгарину.

— Он сказал: «Не понимаю, говорите медленнее»! — возбужденно воскликнул тот. — Вы не ошиблись, коллега, он знает болгарский.

Какой это был волнующий момент!

Морис продолжал задавать вопросы то по-немецки, то по-болгарски, советуясь с консультантом.

— Где твой дом? Как зовут твоих родителей?

Но Томас отвечал все то же:

— Не зная.

— Далеко ли твой дом от школы?

— Не разбирам.

— Где ты родился? — перешел Морис снова на немецкий.

— Не знаю.

— Ты родился в Швейцарии?

— Нет. Где это?

— Ты не знаешь, где Швейцария?

— Нет. Мы еще не учили.

Мы опять все переглянулись. А Морис настойчиво продолжал:

— Ты жил в городе?

— Нет.

— Значит, ты жил в деревне?

— Да.

— Где?

— Не знаю.

— Есть ли у тебя братья?

— Нет.

— А сестры есть?

— Нет, — тихо ответил Томас после долгой паузы.

— Надо кончать, — сказал Морис, осторожно вытирая пот, выступивший на лбу и щеках Томаса. — Он устал.

— Поразительный эксперимент! — воскликнул болгарин, пожимая ему руку. — Поздравляю вас, коллега. Никаких сомнений: он родился в Болгарии! Вы нашли ему родину.

— Спасибо. Но почему он помнит так мало болгарских слов? — задумчиво проговорил Морис, вглядываясь в лицо спящего Томаса. — То и дело твердит: «Не понимаю»…

— Не удивительно, коллега, ведь столько лет прошло.

— Все-таки непонятно, — покачал головой Морис. — И почему упрямо уверяет, будто его зовут Томасом? Совершенно не болгарское имя. — Он посмотрел на врача и спросил: — А не скрывает ли он что-то? Вам не кажется? Словно не хочет отвечать по-болгарски? У вас нет такого ощущения? — повернулся он к нам с Гансом.

— Пожалуй, — задумчиво ответила я. — На все твои вопросы о родителях и об их адресе он упорно твердит: «Не знаю».

— Молчание тоже ответ, — многозначительно вставил Ганс.

— Не мог же он забыть, как зовут родную мать и отца? — продолжала я. — И так быстро: ведь он воображает себя сейчас во сне девятилетним ребенком. Он теперь далек от нас, на двадцать три года моложе, — так ты ему внушил.

— Да, непонятно, чего-то он боится, — пробормотал Морис. — Тут еще много темного. Но главное мы узнали. Ну что же, буду его будить и порадую новостью.