Уму непостижимо, что могут сотворить с девичьим лицом баночка белой сметаноподобной жидкости и пачка салфеток. Когда Лулу вышла из душа, менее чем через полчаса после ограбления века, ее бледная плоть снова казалась белесым паром, едва ли плотнее сгустившегося тумана, а волосы серебристо мерцали наподобие сахарной ваты.

Только в ложбинке шеи, там, где Фрэнк облобызал ее слишком пылко, темнело пятнышко.

Она поймала его взгляд и сказала:

— У меня быстро образуются синяки, да?

Фрэнк кивнул. Он ощущал золотой «Ролекс» на запястье; тяжесть часов слегка тянула его к земле.

Лулу вытерлась и влезла в комбинезон из лайкры глубокого синего цвета, усыпанный массой блестящих золотистых пятиконечных звездочек. Повернулась спиной к Фрэнку и подобрала волосы.

— Застегни молнию.

Фрэнк сделал, что ему велели.

Лулу обернулась к нему. Взяла за руки и заглянула в глаза.

— Ты сердишься на меня?

Фрэнк пожал плечами:

— Не то чтобы сержусь.

— Я импульсивная натура, Фрэнк. Но я всегда готова учиться на своих ошибках. Скажи, что я, по-твоему, сделала неправильно. Давай все обсудим, чтоб не было недомолвок.

Фрэнк сказал:

— Никогда не гадь на собственном дворе.

У Лулу расширились глаза. Она поднесла руку ко рту. Изображает глубокое потрясение. А может, не притворяется?

— Прости, пожалуйста!

Фрэнк объяснил:

— Ювелирных магазинов в городе пруд пруди. Не слишком умно было выбирать тот, что по соседству. А вдруг малый наговорится с полицейскими и решит прогуляться до отеля, опрокинуть стаканчик в баре, расслабиться?

— Он скорее всего пойдет в бар на Джорджия-стрит, это ближе и дешевле.

— Дело не в этом. Он мог зайти пообедать. Или положить деньги на счет в банке, который в холле.

Лулу покачала головой:

— Нет, все дела он делает у себя. Гораздо безопаснее, не нужно рисковать, ходить поздно по улицам.

Фрэнк потер челюсть.

— Мы словно на разных волнах вещаем. Вот что я пытаюсь тебе втолковать: Векслер слишком близко. Как сосед. В любую минуту можно налететь. И что потом?

— Скажи. — Лулу отпустила руки Фрэнка. Просто дуется или собралась как следует поплакать?

У окна стояло лиловое кресло на колесиках. Фрэнк уселся в него и взгромоздил ноги на подоконник.

— Вероятно, он дойдет до ближайшего телефона и вызовет полицию. А полицейские арестуют нас и посадят в кутузку.

— Сначала пусть поймают.

— Не думаю, что это будет сложно. Ты что, полагаешь, они пошлют уведомление? «Привет, у нас ордер, скоро будем». По-твоему, это так происходит, да, они звонят, дают тебе время прибрать квартиру?

Лулу сказала:

— Пожалуйста, без сарказма. Это подло и нечестно.

— Что происходит, — продолжал Фрэнк, — а вот что: дверь вылетает к черту, и вдруг в комнате полным-полно легавых, которые наставили на тебя свои пушки. И крышка. Игра окончена.

Он бросил взгляд в окно. Интересно, сколько преступлений происходит в эту самую минуту. Не только крупных, вроде вооруженного ограбления, но и совсем крохотных: скажем, прихватили ручку из конторы или десять минут рабочего времени к обеду. Сотни тысяч людей, сотни тысяч прохиндеев. В эту истину он верил, на ней стоял. Все воры. Все.

Фрэнк оторвал фильтр у сигареты, щелкнул зажигалкой и глубоко затянулся.

— Знаешь, что будет потом, когда они заведут на нас дело, смажут пальчики чернилами, велят не улыбаться и сфотографируют?

— Нет, Фрэнк. Что будет потом?

— Роджер потратит часть денег, заработанных наркотиками, на адвоката и возьмет тебя на поруки.

— Подумаешь, как страшно.

Фрэнк сказал:

— Ты плохо слушала. Я сказал, Роджер возьмет тебя на поруки. Но уж никак не меня.

— Тебя тоже.

— Может, ты и правда так думаешь, но ты ошибаешься. Он оставит меня гнить в камере и сделает это по двум причинам. Во-первых, он будет думать, что это я виноват.

Лулу сказала:

— Я объясню ему, что произошло. Что это была моя идея, а не твоя.

— Он тебе не поверит. И я бы не стал его упрекать.

В коридоре послышался шум. Крики. Захлопнулась дверь. Фрэнк увидел, как Лулу напряглась, как в ее глазах промелькнул страх.

— Во-вторых, Роджер решил бы, что, если он внесет залог и за меня, я смоюсь из города, а он останется с носом, потеряет свои пять штук или сколько там. Значит, я проторчал бы за решеткой до суда, разве только Ньют сжалился бы, что весьма сомнительно.

— А сколько это, до суда? — Полгода, если повезет.

— Полгода — ты пропустишь Рождество!

Фрэнк сказал:

— С моим послужным списком я пропущу не одно Рождество. Ты была в гриме, а меня Векслер выловит на опознании, как проспиртованную вишню из пломбира с фруктами.

— Ты хороший человек. Фрэнк.

— А?

— Такой терпеливый. — Она улыбнулась. Прозрачные зубы, десны светло-розовые, как жевательная резинка. — Боюсь, я поступила довольно безответственно. В следующий раз мы все провернем, как надо. Осмотрим место и всякое такое.

— Никаких следующих разов. — Фрэнк расплющил окурок в пепельнице для пущего эффекта.

Лулу уселась к нему на колени, прижалась, обвила руками.

— Мне так понравилось, как ты двинул ему в нос. Словно это самое плевое дело. Ты был такой небрежный, такой расслабленный.

— Подбородок, — сказал Фрэнк. — Я ударил его в подбородок.

— Он вырубился еще на ногах, правда? Я видела, как у него глаза закатились. До чего странно, должно быть, когда тебя двинут так, что теряешь сознание.

Фрэнк сказал:

— А вдруг он стукнулся головой об пол и повредил мозг и теперь не сможет нормально говорить, будет мычать или еще что? Вдруг я убил беднягу? Хороша шуточка, а — двадцать пять лет в тюряге за кражу часов?

— Боже мой, и они ведь отберут их у тебя, да?

Фрэнк сказал:

— Давным-давно, еще совсем мальчишкой, я недолгое время был профессиональным боксером.

— Как тебя звали?

— Меня звали Фрэнк Дикки.

— Дикий!

Всего лишь догадка, но она попала в точку. Фрэнк вздрогнул:

— Да, когда-то меня называли именно так.

Лулу возбужденно запрыгала на его коленях.

— Что случилось? Расскажи!

— Я провел восемь боев. Первые пять раз мои противники отправлялись в нокаут на первой же минуте первого раунда, после первого моего удара.

— Ты меня дуришь!

— Первый удар. Правой наотмашь. Бац! — Фрэнк продемонстрировал свою манеру. — Пять боев, а потом мой контракт перекупил парень по имени Херб Мунш. Решил, что сделал ценное приобретение. Он потратился на меня, платил за спарринг-партнеров, за мясо. Следующие два поединка прошли с таким же результатом. Первый раунд, первый удар. Бац! И они в отрубе.

— А по телику тебя показывали?

— Херб потянул кое-какие ниточки и устроил мне схватку на TSN. Если бы я выиграл, бой показали бы по всей стране.

— С ума сойти!

— Для решающего сражения Херб купил мне новую экипировку. Зеленые трусы с белыми полосами и подходящую обувку, белую с зелеными шнурками.

— Ты, наверное, был неотразим. Женщины небось так и липли.

Фрэнк покачал головой.

— Херб их близко не подпускал.

— Молодец Херб.

Фрэнк улыбнулся воспоминанию. Иные женщины были куда хитрее Херба, как выяснилось.

— Что смешного?

Фрэнк сказал:

— Начинается бой, и я тут же понимаю, что влип. Я пускаю против него весь свой арсенал, но не могу пробиться сквозь его защиту. Он тем временем просто ждет, пока я выдохнусь. Толпа свистит и забрасывает нас всякой дрянью. Я взбешен, смущен. На пятой секунде четвертого раунда я изготавливаюсь для удара, получаю справа по корпусу и падаю без чувств. Все.

— Что? Ты проиграл, ты дал ему побить тебя?

Фрэнк сказал:

— Я слишком медленно двигался. Я был сильный, но недостаточно быстрый для профи. Ты интересовалась, что испытываешь, получив нокаут. Что я видел — звезды, стайку птичек, которая кружит надо мной, насвистывая фьюить-фьюить? Ничего, пустое место. Я пробыл в беспамятстве минуты три. Толпа озверела. Многие ставили на меня и теперь психанули. Но это были сложности Херба, не мои. Меня всю ночь продержали в больнице. Думали, что сломана челюсть. Исследовали так и этак. На следующий день Херб заезжает за мной и везет обедать в шикарный ресторан. Пока мы едим, он рассказывает, рефери досчитал до десяти, я лежу труп трупом, он выскочил на ринг с пушкой в руке. Он потерял на мне пятьдесят штук и был вне себя от ярости. Решил, что я нарочно поддался. Если бы оказалось, что я прикидываюсь, он бы пристрелил меня тут же, на глазах у всех. — Фрэнк пожал плечами. — И все.

— Конец твоей карьеры.

— Да. Несколько лет я работал вышибалой, справлялся, потому что со мной старались не связываться из-за моих габаритов, обычно хватало одного удара. У меня по-прежнему получался старый фокус — если мне приходилось кому-то вмазать, он вырубался. Но челюсть, она только с виду нормальная, а так все равно что стекло.

Лулу сказала:

— Здесь нет вышибал. Во всяком случае тех, кого называют вышибалами. Зато есть охрана. Мистер Фил Эстрада. Может, видел. Носит тройки, всегда улыбается и причесан, будто сию минуту от парикмахера. Вероятно, так оно и есть, поскольку, как мне сказал папа, одна из привилегий мистера Эстрады — неограниченное количество бесплатных стрижек, и он приводит себя в порядок три раза в неделю, по субботам, понедельникам и средам. Так что, видимо, если в отеле что-то случится, заниматься этим придется ему.

— Куда б ты ни пошел, — сказал Фрэнк, — всюду найдется кто-то, кто улаживает неприятности, решает проблемы.

— Филу и маникюр полагается бесплатный. Но Фил отказывается делать его чаще, чем раз в неделю.

Фрэнк сказал:

— Полезно иметь такие способности, уметь отсудить людей, заставить их вести себя разумно. Всегда найдется работа. Можно неплохо получать, и обычно это не слишком опасно.

— Я люблю опасность. Полезно для души.

— Зато для сердца вредно, — сказал Фрэнк, который исходил эту местность вдоль и поперек.

Лулу хотела заспорить, но, сделав над собой усилие, промолчала. У Фрэнка было печальное выражение лица. Интересно, о чем он думает. Что толку размышлять о прошлом — все равно ничего не изменишь, как ни старайся. Ее влекло к нему и это: он казался ей человеком, который стоит на земле, устремив глаза к горизонту.

А он, отчего он связался с ней?

Она знала себя. Люди, мужчины и женщины, не могли отвести от нее глаз. Но не потому, что понимали: перед ними вид, занесенный в Красную книгу, экзотическая особь, хрупкая, прекрасная и редкая. А потому, что она была странная, потому, что она была непонятная, уродец из паноптикума, другая.

Она сказала:

— Пошли вниз, выпьем чего-нибудь.

Зазвонил телефон. Фрэнк уставился на аппарат, будто видел впервые и понятия не имел, что это за штука и почему вдруг ей вздумалось издавать такие странные звуки.

Лулу спросила:

— Ты трубку снимешь?

— Это может быть кое-кто, кого я знаю. — Фрэнк пошевелился, и она соскользнула с его колен. — Пойдем выпьем.

Звукоизоляция была превосходная. Едва Фрэнк затворил дверь в номер, гудков не стало. Но Лулу почему-то знала, что телефон не замолчал и что, пока они с Фрэнком остаются в гостинице, этот кое-кто будет звонить снова и снова, преследуя их звонками.

Они нашли свободный столик с видом на холл. Лулу заказала мартини для обоих. Фрэнк редко пил крепкие напитки, они сокрушительно действовали на его голову и желудок. Но после выволочки за ювелирный магазин он решил не спорить.

Мимо скользнул официант с подносом, груженным хорошо прожаренными куриными крылышками. Крылышки выглядели соблазнительно, а Фрэнк проголодался. Он велел официанту оставить поднос. Тот сказал, что не может, это не разрешается. Говорил он с акцентом. Итальянец, что ли. Фрэнк выхватил поднос. Никто ничего не заметил, кроме бармена, как бишь его, Джерри. Фрэнк помахал ему и знаками велел повторить напитки. Официант сказал что-то по-итальянски и затрусил на кухню. Фрэнк предложил курицу Лулу. Она была не голодна. Он стал обкусывать крылышки, бросая кости в пустой бокал.

Принесли мартини. Двойные, с пятью оливками в каждом бокале.

Фрэнк съедал оливку, затем крылышко, затем еще одну оливку и еще одно крылышко. Он вошел в ритм, методично истребляя оливки и крылышки, когда Лулу вдруг произнесла его имя тоном, который заставил его прерваться, перестать жевать и глотать и поднять голову.

Рядом с ними стоял некто худой и высокий. В черном шелковом костюме с белоснежной рубашкой и черным шелковым галстуком. Из нагрудного кармана пиджака торчал черный шелковый платок. Фрэнк взглянул вниз. Носки из черного шелка. Щегольские туфли. Фрэнк с любопытством перевел глаза вверх. Рот у парня был слегка маловат, нос — чуть-чуть слишком прям. На мизинце левой руки золотой перстень с кроваво-красным камнем. Волосы были черные, слегка отдававшие синим с боков, коротко стриженные, только сзади доходившие до ворота рубашки.

Фрэнк подивился на эту синюю прядь, мешающуюся с черными. Такая блестящая, скользкая на вид. Как рыба. Вообще в парне было что-то рыбье, если приглядеться. Тонкий, лоснящийся. Фрэнк подался вперед, протянул руку. На мгновение, на какую-то долю секунды тот замешкался. Но тут же пришел в себя, протянул свою. Без всякого удивления Фрэнк увидел, что ногти его аккуратно подстрижены, поблескивают лаком.

— Как жизнь, Фил?

Фил Эстрада взглянул на Лулу. Он явно скис, поняв, что она рассказывала Фрэнку о нем, прежде чем им довелось встретиться, описывала его. Интересно, какими словами. Однажды, слегка набравшись, она заявила, что он похож на парикмахера для покойников. Он и на смертном одре не забудет эти слова.

Фрэнк сказал:

— Присядь, съешь кусочек курочки.

— Не могу, я только на минутку.

— Официант нажаловался?

— Да.

— Родственник?

Эстрада покачал головой.

— Но ты итальянец, верно?

— Итальянского происхождения.

— Давно в отеле?

— Подольше, чем ты, Фрэнк. — Улыбаясь, Эстрада щелчком смахнул невидимую соринку с рукава. Он сделал это с таким чувством, словно хотел избавиться не от соринки, а от Фрэнка. Положил свою наманикюренную руку на плечо Лулу. — Фрэнк, я спросил Роджера, он говорит, ты хороший парень. Но это не дает тебе права безобразничать. Capice?

Фрэнку не понравилось, что он положил руку ей на плечо. Не понравилось, как Эстрада смотрел на нее своими рыбьими глазами, блестящими, черными и мертвыми, как маслины.

Фрэнк вытер руки о скатерть и встал.

Фил Эстрада отдернул манжет, взглянул на часы, поблескивавшие, как золотое яйцо в гнезде жестких черных волос на запястье. Приподняв тяжелые брови в притворном изумлении, сказал:

— Больше, чем я думал, мне пора, — повернулся спиной к Фрэнку и медленно удалился.

Лулу залпом допила мартини, спросила:

— Сколько ты собираешься пробыть в городе, Фрэнк?

Фрэнк пожал плечами:

— Дня два, может, три. Посмотрим.

— Тут рядом есть гостиница «Трэвелодж». Или мы можем пожить в «Меридиане», или где захочешь.

Фрэнк сказал:

— Мне тут нравится.

Он закурил и бросил спичку на ковер. Лулу спросила:

— Зачем нарываться на неприятности, Фрэнк?

Фрэнк улыбнулся.

— Если хочешь получить что тебе причитается, иногда приходится делать именно это.