1

Девять дней лежал священный василевс в главном храме столицы, а во всех, даже самых малых святилищах империи днем и ночью шла заупокойная служба. На десятый день врата Святой Софии растворились и оттуда вышли ликторы с топориками, затем императорская почетная стража рядами по шесть. Народ на площади Августеон не то что встал на колени — он пал ниц. Ведь Мануил был его кумир!

Царь давно предчувствовал приближение смертного часа. Начались припадки, которые врачи определяли по-разному, но все сошлись на одном — это были происки врага рода человеческого.

Однако больной вел себя заносчиво. Мудрый Феодосии увещевал его покаяться, ибо настало время позаботиться о душе, об оставляемом царстве, но — нет! Ссылаясь на неких оракулов, тот рассчитывал легкомысленно, что еще займется любовными делами и обратит в развалины вражеские города. Каяться же, полагал он, ему не в чем, так как два своих главных царских дела он исполнял добросовестно — отгонял неверных от границ и истреблял инакомыслящих.

Впрочем, всевозможные астрологи, чтобы повысить свой авторитет, наговорили ему страстей. И столкновение звезд сулили, и губительные ураганы, мор, бескормицу, гибель миллионов. И в этом он проявил себя как заботливый хозяин и попечитель: приказал заготовлять пещеры, чтобы уберечься от звездных бурь, стекла велел тряпьем заклеивать. Помогая ему копать убежища, вить канаты, запасать продовольствие, лицемерные льстецы сами шушукались, что, мол, от чиновничьего головотяпства больше народа погибнет, чем от природного голода. Или — где вы ищете стекла, чтобы их заклеивать от урагана, разве в простых хижинах у нас стекла есть?

В конце лета Мануил слег, таким и застал его Денис, чудесный исцелитель. Внезапное выздоровление василевса вызвало всеобщий энтузиазм. Главное, не надо было страшиться космических бурь, предвещаемых чародеями, и прятаться в норы, как крысы. И вдруг царь действительно умер, окончательно умер, и никто к этому не был готов.

Поэтому нужно было не менее девяти дней, чтобы получилось достойное погребение. Чтоб созрела народная скорбь, чтобы отрепетировались службы, процессии, порядки, чтобы каждый чин империи — а все полноправные римляне были отнесены к какому-нибудь чину — определил свою роль в этом спектакле.

Вслед за императорской гвардией двинулось шествие хоругвеносцев. Впереди, предшествуемый стражей, печатавшей шаг, был несен лабарум Константина — священное знамя Римской империи, на котором впервые в истории был запечатлен знак Христа. Именно это знамя дает христианскому государю право на обладание миром!

Дорого бы дал западный владыка, пресловутый Фридрих Барбаросса, претендующий на мировое господство, чтобы заполучить себе этот лабарум!

А следом со ступеней Святой Софии стекает целый поток знамен, значков, хоругвей, инсигний, флагов. Здесь и почти истлевшие трофеи Карфагенской войны, побед над готами и освобождения Рима, истребления болгар и похода в Палестину. Даже сомнительные победы Мануила над агарянами были обильно представлены в этом музее знамен. Пусть Мануил терпел там поражения, но ведь не бежал он, не сдавался же в плен.

Прибывшие из лучших церквей канонические хоры возгласили вечную память. Народ внимал как завороженный, да и лучшего зрелища трудно было себе представить. Тридцать семь лет и восемь месяцев процарствовал Мануил, сменились целых два поколения, люди просто привыкли, что царь Мануил есть всегда, как вечный Бог на небе.

Сам ведь ходил на войну, не нанимал стратегов в чужих краях, в походах же, как обыкновенный воин, прост был и доступен. Да, но войско его мало было боеспособно, слишком много пышности, генеральских амбиций. А противник, воюя без всяких правил, на легконогих сарацинских конях обходил его со всех сторон, уводил толпы пленных… Да, но, переняв у врага партизанские методы войны кочевников, Мануил все-таки остановил это разорение и обеспечил стране длительный мир.

— Кирие елейсон! — гремели хоры. — Господи, помилуй!

Выдвигал на лучшие должности иноземцев, всевозможных итальяшек и французишек, не владевших даже по-гречески, щедрою рукою раздавал оклады, имения, титулы. Да, но прямо заявлял, что римляне, или византийцы, изнежены, поручать им ничего нельзя, любое дело проспят или провалят.

— Упокой, Господи! — пели хоры, а им подпевал весь многотысячный народ на улицах и площадях. — Иде же несть печали, ни воздыхания, но жизнь бесконечная!

Облегчал жизнь простому народу, снижал подати, запретил монастырям иметь крепостных, сурово наказывал взяточников. Но это одной рукой, а другой подачки знати и фаворитам направлялись целым потоком, уличные раздачи, бесплатные зрелища, ненужные и пышные постройки.

«Боже вседержителю, царю небес, буди ему милостивый судия, остави ему прегрешения его вольные и невольные…»

А сколько казненных, сосланных, ослепленных, брошенных на съедение зверям, замученных на каменоломнях! Этот деспот, кстати, не препятствовал, чтобы его (обвиняли?) критиковали за убийства и казни. Он любил повторять: вам нужно спокойствие? Пусть у народа будет страх!

Ликторы и хоругвеносцы прошли изрядную часть пути и достигли площади Тавра. А самый катафалк императора, увитый белыми лентами и украшенный цветами, все еще никак не может двинуться из-под сводов Святой Софии, настолько длинна и сложно устроена процессия. Идет духовенство различных рангов: горбоносый старый патриарх, которому тоже есть что вспомнить об усопшем, митрополиты в пурпурных, палевых, фиолетовых, шафрановых и других облачениях, архиереи в златотканых ризах. Вливаются на площадь Тавра, пение духовенства воздымается под небеса: «Се есть жизнь бесконечна!»

На площади Тавра, иначе называемой форум Быка, на громадном гранитном постаменте высится медный бык, наклонивший рога. Когда-то каким-то императором он также привезен как трофей, после разгрома одного из языческих храмов Малой Азии.

Денис обошел серый монумент Тавра с тем, чтобы откуда-нибудь удобнее наблюдать прохождение живописной процессии. Мысли, обуревавшие каждого византийца по поводу эпитафии Мануила, были понятны и ему.

Городской эпарх Каматир, тот самый сугубый правдолюбец, который, если помним, на ужине у Манефы печалился, что не может занять должность патриарха, оказавшись в должности эпарха, постарался себя показать. Был составлен подробнейший план участия всех граждан в шествии, каждая более или менее приличная семья получила место на улице, за порядок на котором и отвечала, со всеми своими чадами и домочадцами, родными и близкими. В этом ей помогали разнообразные чины полиции, самыми явными были стражники из варваров, которых легко было узнать: у них на голове был запоминающейся формы бутылкообразный шлем, как у Афины Паллады.

Денис пристроился у подножия гранитного куба с гигантским быком, наблюдая бесконечные ряды проходящих мимо с пением попов, думая, как они, по существу, однообразны, несмотря на кажущуюся пестроту одеяний. При помощи официальной церкви Византия сумела создать то, казалось ему, к чему в истории стремилось немало цивилизованных обществ, — максимальное однообразие индивидуумов, отдельных граждан. Ему казалось, что они не более отличны друг от друга, чем, например, пчелы золотые в улье… Но внутреннее противоречие тут же вступало с ним в спор, подсказывая обратные примеры, хотя бы Сикидит, одноглазый пират, Ферруччи-лягушка, Теотоки…

— Всё идут и идут, чинуши проклятые, — ворчал законопослушный гражданин, держа в руке веский кулек, в котором находилась полученная им бесплатная царская раздача, выглядывали аппетитные колбаски и даже ломтик сыра. — Когда закончится у нас это засилье бюрократии?

— Который час? — поинтересовался он у Дениса. — Шестой час стоим, аж борода взмокла!

Кстати, по поводу все той же бороды. Хорошо, что Денис оставил «на том свете» свой бритвенный прибор. До этого он никогда не ходил небритым, а здесь пришлось ему какую-то гадость запустить — ножницами подстригал. В Византии борода есть политический паспорт, люди, говорят, кончают самоубийством, если не формируется борода. В политических целях бороду даже подклеивают чужим волосом — после убийства императора Иоанна Цимисхия его роскошнейшая борода, смущавшая знатных дам и первых министров, оказалась фальшивкой… Рабам и солдатам бороду носить не положено в знак того, что они неполноправные граждане.

— В глазах рябит, — доверительно сообщил Денису обладатель продовольственного кулька. — И идут и идут, как сукины дети.

Видно, желание почесать язык было у него непреодолимей страха попасться на крючок стражей уха.

— Сколько шествует одних Комнинов! — загибал он пальцы на свободной руке. — Алексей протосеваст раз, затем Алексей царевич, наследник, значит, два… Алексей, которого зовут Левша, три. Есть еще Алексей четыре и Алексей пять. А вот шествует со своими многочадцами Иоанн Комнин Толстый. Говорят, Комнины во всем первенство любят брать. Этот действительно уж толстый так толстый! А клиентов своих привел, а челядинцев — воистину сарацинское воинство!

— Дурень ты, — отвечал первому законопослушному гражданину второй, расположившийся по другому боку Дениса. Он несколько перебрал от глубокой печали, поэтому и покачивался, и язык у него заплетался. — Дурень ты, больше никто. Если бы не царские бюрократы, хотел бы я посмотреть, чьи бы ты сейчас кушал бесплатные колбаски…

Денис с любопытством прислушивался к этому гласу народа, понимая, что самому ни во что вмешиваться нельзя.

И вдруг ему на плечо упало большое светлое кольцо из конского волоса. Это была серьга, и притом серьга Теотоки!

2

Теотоки кивала ему сверху, рядом с ней улыбались еще какие-то совсем незнакомые, но тоже дружественные женские лица.

Деловитый эпарх Каматир по знакомству предоставил Манефе для участия в похоронах (по способу «кричи-махай») целый приступок гигантского постамента Быка. Плотники обнесли его перилами, приделали лестнички, и Манефа разместилась там со своими моськами, горничными, Икономом, приживалками и просто симпатичными молодыми людьми. Получилось нечто весьма тесное, но веселое, похожее на московский трамвай. Кроме самой Манефы, все, оказалось, уже были знакомы с Денисом, приветливо ему подмигивали, приглашали поскорее забираться к ним наверх.

— Вот это Ира, — отрекомендовала Теотоки, позволяя Денису в тесноте поцеловать себя в щечку. — Она влюблена в вас, сеньор, по уши и даже выше. Так что, знакомя вас, я рискую!

Грациозная беляночка не переставала смеяться, разглядывая Дениса.

— Но сначала с деспотой Ангелиссой, — предупредила Теотоки. — Без представления тетушке — ни-ни. И прошу, про мистические ваши авантюры пока ни слова!

И она подвела Дениса к матроне, насколько позволяла теснота площадки.

— Это Дионисий, из Археологов, я тебе рассказывала…

— Благословит Бог, — важно ответствовала Манефа. В жаре и оглушительном звучании хоров она уже плохо все воспринимала. И продолжала растолковывать невидимому соседу, стоящему о другой ее стороне: — Ну что ж, если василевс у нас дитя, это даже к лучшему, такая простота сердца! Пусть опытные педагоги подбирают ему игрушки — и по политике, и по воинскому делу.

— Но сознайся, всепочтеннейшая, — отвечал ей собеседник, и Денис узнал хрипловатый и вечно возмущенный басок Ласкаря, пафлагонского акрита. — Ни в законе божеском, ни в законе человеческом нет, чтобы младенец был женат, обвенчан и чтобы жена у него была взрослая женщина…

Теотоки показала Денису небезызвестного Ангелочка в весьма воздушных одеяниях, который с утра уже клюкнул и мечтательно заводил глаза.

— Акоминат, — представился его сосед, благообразный молодой человек, как раз из числа тех, кто соблюдает культ бороды.

«Акоминат, Акоминат… — напряг память Денис. — Что-то очень уж знакомое. Вертится на языке — Акоминат…»

— Археологи? — в свою очередь, рассуждал Акоминат, который числил себя в специалистах по части генеалогии. — Это откуда же такие? Что-то очень восточное — Трапезунд, Колхида, Фанагория?

Здесь тоже шел свой разговор о политике. Никита Акоминат заверял, что силой естественного хода вещей все придет к воцарению Андроника, который ныне в опале. Об этом чернь кричит на всех перекрестках.

«Андроник I Комнин? — вспоминал Денис. — Был, был вроде такой монарх в восьмидесятых годах XII века… Если поднапрячься, можно и точнее вспомнить. Зверюга был и демагог, пуще всех прочих».

В том же духе высказался и Акоминат.

— Народ, он что? Мало ему было твердой руки при Мануиле, царство ему небесное? Забыли, что ли, басню, как Юпитер лягушкам царя посылал и что из этого вышло? С Андроником будет еще похуже…

— Ни-ки-та! — коснулась его веером Теотоки. — Побойся же ты Бога, вот его, принца Андроника, родная дочь…

А принцесса эта, Ира, ничуть не волнуясь политической аттестацией папеньки, только и делала, что взирала на Дениса, как на некое божество. И лицо ее, светлое, осмысленное, казалось само источником лучей.

— Эт-то моя не-ве-ста! — с расстановкой произнес вновь перегрузившийся Ангелочек, в том духе, что он не даст ее обижать. Но на него никто и внимания не обратил.

Никита принялся оправдываться, уверяя, что для таких личностей, как принц Андроник, «сильная рука» есть лучшая похвала.

— И! — смеялись собеседницы, взмахивая веерами и попивая сок, который приготовил им со льда заботливый толстяк гном Фиалка. — Не отговоришься теперь, милый Никита!

— Я все передам отцу, — обещала Ира. И непонятно было, серьезно она или шутит.

— Плюнь на них, принцесса, — все так же с расстановкой предложил Мисси Ангелочек.

Денис не вступал в разговор. Из-за запаха перегретых солнцем тел и каких-то базарных духов, которыми был обильно надушен гном Фиалка, до него донесся неповторимый аромат лаванды. И стало ему грустно.

Ах, запахи, вы есть, казалось бы, самая ничтожная сила, а на самом деле вы самая сильная малость! Забываются ласки и благословения, тускнеют цвета и краски, растворяются в пространстве времен, а какой-нибудь малый запах, посторонним незаметный аромат вдруг переворачивает все вверх дном и заново воскрешает чувства и мысли.

Наверное, почувствовала это и Теотоки и напустилась от нечего делать на Фиалку.

— Что ты надо мной здесь навис? Распарился весь, прямо так и пышешь! И откуда у тебя такие ядовитые духи?

Фиалка поспешно отодвинулся, и Денис в тесноте попал на его место. Теперь Теотоки оказалась прижатой к нему и лицом к лицу с ним. Завороженно смотрела снизу вверх на загорелое лицо Дениса и пробивающуюся бородку, а он взгляда не мог отвести от ее блестящих слегка выпуклых глаз.

— Итак, я выхожу замуж, — внезапно заявила ему она и почувствовала, что из жалости к самой себе у нее выступает слеза. И словно продолжала прерванный разговор: — Как видишь, замуж.

— Очень жаль, — так же неожиданно отвечал Денис, вместо того чтобы поздравить или еще что-нибудь. — Поли симпону.

— Ты придешь ко мне на свадьбу, — продолжала она, уже плохо соображая, что говорит.

Нервными пальчиками взяла шнурок от его офицерской хламиды и принялась крутить.

— А до свадьбы как? — автоматически спросил Денис, понимая, что говорит глупость.

— Я сама к тебе приду… — изломала она линию бровей. — Скажи, где ты живешь?

Но не пускаться же было здесь в объяснения лабиринтов Большого Дворца! Тут как раз и тетушка Манефа заметила, что молодежь, занявшись обсуждением своих проблем, сидит совсем уж непочтительно — спиной к траурному шествию. Матрона обратилась к племяннице с соответствующим вразумлением.

Тут ее собеседник, Ласкарь, заметил, что совсем рядом находится и Денис. Он буквально затряс Манефу.

— Матушка, всепочтеннейшая! Изволь обратить внимание. Ведь среди твоей свиты находится мой друг! Это тот благороднейший Дионисий, который воскресил василевса в первый раз, тот самый чародей!

Манефа пожелала побеседовать с ним снова, все поворачивались к вновь обретенному волшебнику так экспрессивно, что квелые перила трещали. Теотоки взмахнула густыми ресницами, словно косила траву:

— Ах, вот как! Это вы, сударь, оказывается, тот мистик… Надо на всякий случай держаться от вас подальше…

А сама в тесноте уж так к нему прислонилась, что Мисси Ангелочек ревниво заявил:

— Ах, если воскресил в первый, почему не воскрешает во второй? Во всяком случае, занимался бы своим прямым чародейским делом, не ходил бы, не смущал чужих принцесс!

На что отвечал, сверкнув глазами, революционно настроенный усатый Ласкарь, тоже успевший клюкнуть разбавленного хиосского:

— О нет, господин Дионисий, ответь им. Не будем больше воскрешать царей, никаких деспотов и тиранов!

Шествие все шло и шло, тысячные процессии попов и чиновников все потели в толстых ризах под жарким, благодатным солнцем. Матушка Манефа все ворчала на своих мосек и приживалок. Удивительно беленькая среди загорелого византийского народа принцесса Ира смеялась над подругой:

— А, будущая госпожа Врана, вы, оказывается, влюблены? Вот вы где теперь у меня сидите! И показывала ей миниатюрный кулачок. Теотоки же от полного неустройства жизни напустилась на верного Фиалку, сосредоточенно работавшего в жаре опахалом:

— Умерь свой пыл, ты сокрушишь наши прически!

3

Денис возвратился, полон переживаний. Значит, мир, в котором он очутился по воле судьбы, не фантом, не мираж? И даже очень весело можно жить в этом мире? И никогда в своей жизни он еще не чувствовал ничего подобного! И она выходит замуж!

У дверей своей пресловутой кувикулы он остановился. Слышался звон струн, развеселые голоса. Этого еще не хватало!

Поднял занавес и увидел медный таз с горячими угольями, на которых скворчало жареное мясо, а вокруг располагалась целая компания с кружками в руках. При входе Дениса все почтительно встали.

— Простите, синьор, — стал объясняться Ферруччи. — Мы думали, вы задержитесь на заупокойной мессе.

Присутствующие улыбались дружелюбно, без всякого фарисейства и заискивания.

— Это мои родственники и друзья, — представил Ферруччи. — Они пришли меня навестить, у нас, у итальянцев, такой обычай. Вот мой папаша, о котором я вам рассказывал. Бывший оружейник, а сегодня неисправный должник казны.

— Де Колон, — старик приставил ладонь к вязаному колпаку, будто отдавая честь.

«Вольница!» — подумал Денис, которому, когда он возвращался домой, так хотелось отдохнуть от многоголосья дневного. К тому же он успел проникнуться византийским чопорным духом и его раздражало это фамильярное радушие по-итальянски.

— Колумбус, значит?

— Да, да, синьор. Колумбус, де Колон. «Еще один предок великого мореплавателя», — усмехнулся Денис, а Ферруччи продолжал:

— Его, то есть моего отца, время от времени сажают в долговую тюрьму, а время от времени выпускают. Вот сегодня он на воле, поэтому мы собрались.

— Неразумные они, которые меня сажают, — пожаловался Колумбус-отец. — Не дают мне заниматься моим ремеслом. Вернули бы мне патент, я бы быстро казне свой долг отработал.

— А вот это Пьетро, — указывал дальше по ряду Ферруччи. — Он самый младший из Колумбусов. С большим трудом удалось устроить на мое место, то есть дворцовым скороходом. И это как раз еще один повод для нашей встречи.

Опять шумели, а Денис подумал: «Значит, не считаешь теперь мое место невыгодным?»

— Это Бьянка, — представил Ферруччи совсем юную девицу, а она вся вспыхнула при этом, как умеют вспыхивать только очень светлые блондинки. — Ее матрона зовет просто Белянкой, а мы в нашей фамилии зовем ее Ля Коломба, то есть Голубкой. Правда, она похожа на голубку?

— Да ну тебя! — Бьянка закрылась веером.

— Эта голубка, бедная, как и все мы, вынуждена впрячься в общее семейное дело. За наши долги она отдана в услужение известной вам Манефе Ангелиссе. Та сегодня на похоронах, поэтому Голубка с нами здесь.

И тут Денис увидел, что кто-то в его ногах все-таки распростерся. Это была та самая чернокожая Фотиния, которую они нашли в монастыре Пантепоптон, которая сама за ними побежала вдогонку и которой он велел идти в его кувикулу. Денис ее поднял. Доброе, похожее на сморщенный уголек личико юной негритянки умоляло даровать ей милость.

— Мы займемся ею потом, — величаво объявил Ферруччи. — А сначала, синьор, вам остался неизвестен здесь только Амадей, вот он! Он силач, он добряк, он отпетый мореход, корабельщик, но он не из фамилии Колумбусов, а здесь он потому, что он приволакивается за моей сестрой, за Голубкой. Хочет быть ее женихом, но не решается, потому что она ведь крепостная!

— О, Ферруччи! — вспыхнул теперь краснощекий и мужественный красавец Амадей.

— Ну что ж, братцы, — сказал Денис, к которому вернулась его обычная ровная веселость, он даже потер руки. — Если бы вы еще и покормили голодного паломника, вернувшегося с похорон императора!

— О! — с энтузиазмом вскричали все присутствующие.

Прежде чем усадить его на (председательское?) хозяйское место, чернокожая поднесла ему фаянсовый рукомойник с полотенцем, а Ферруччи на нее указал:

— Считайте, синьор, что эта рабыня ваше самое удачное приобретение последних дней. А поглядели бы вы, какова она с метелкой или со сбивалкой масла, какие она при этом людоедские песенки поет!

«Чудеса! — думал Денис, насыщаясь. — Словно я сижу в кругу своей археологической бригады, все шутят, все друзья…»

Ферруччи же продолжал свои остроты и доострился до того, что заявил:

— Уж до того эта чернокожая Фотинья хороша, что если вы сами на нее не имеете видов, синьор, можно я на ней женюсь?

Поднялся хохот и иное выражение эмоций, а бедная Фотиния заплакала. Бьянка уже не в шутку хлопала брата веером по голове. Колумбус просил извинить сына за не совсем удачную шутку.

— Кстати, — заметил Денис. — А как же мы будем ее звать? Как тебя звать, сирота?

Оказалось, что Тина. Природное имя свое она тоже сказала, но оно состояло из шипящих и цокающих, поэтому было совершенно непроизносимым.

— Вот! — доказательно заявил Ферруччи. — Я же говорил — людоедка!

Разлили вкусный напиток, привезенный из Генуи, кьярабьянка — белое светлое.

— Как же все-таки дошло до долговой тюрьмы? — спросил Денис старшего предка. — Может быть, вам вернуться на родину?

Колумбус раздумчиво развел руками.

— Вы здесь иностранец, добрый синьор. Мне сын рассказывал историю вашего прибытия из стран гиперборейских. Вы, вероятно, ослеплены блеском царского золота и роскошью одежд…

И он поведал о сирых и бездомных, коих тьма тем, о катакомбах, переполненных отверженными, о распавшихся связях и разрушившихся устоях…

«Будто современный учебник истории читаю, — подумал Денис. — Так и режет, как какой-нибудь Литаврин или Каждан».

А старший Колумбус, войдя в лекторский пыл, поднял указательный палец:

— Само общество резко разделилось: там (наверху) ангелы света, там (внизу) дети мглы! И не бывать уже между ними согласия.

— А что же вы не возвращаетесь в Геную? — повторил Денис свой сакраментальный вопрос.

— Да, — признал папа Колумбус, — конечно, там дышится посвободнее и грабежа такого зверского нет… Но там, синьор, своя мафия, к ее законам ой как привыкать! К тому же важно и то, что там жизнь попроще, поскучнее. Нет такого блеска и комфорта, как здесь. А мои дети уже все здесь рождены.

Ферруччи, который оказался на все руки мастак, настраивал мандолину. А папа, в его возрасте большой любитель политики, не мог остановиться:

— Нас скоро всех пожрет Венеция, владычица морей. Да, да, эта самая Венеция, бывшая наша провинция! Мануил, чувствуя опасность, под корень иссек ее отсюда, но она следит за нами тысячью глаз своих шпионов и подкупленных чиновников, уськает западных королей — приходите, мол, возьмете все голыми руками!

«Ах ты. Господи! — подумал Денис. — Если бы тебе было еще дано знать, что спустя двадцать четыре года придет четвертый крестовый поход и сокрушит в прах всю эту мощь и великолепие!»

Между тем из двери то и дело высовывалась головка Фармацевта в тимпанчике, он почему-то не желал входить. Пришлось Денису встать, выйти.

— Что это за люди? — спросил с трепетом Фармацевт.

— Как что за люди… Мои друзья, а что? — Денис почему-то чувствовал себя неловко и не понимал, почему он должен оправдываться.

— Ты не знаешь этих людей! А вдруг это какие-нибудь стражи уха?

— Я отвечу в твоем же духе, — улыбнулся Денис. — Чьи уста чисты, тот не станет опасаться за уши.

— Но ты же господин и должен держать людей на расстоянии… — не прекращал наставлять мухоморчик, который вдруг оказался злобным — глазенки его сверкали.

— Послушай, — прервал Денис. — Не будем рассуждать об этом. Скажи лучше, где там твоя кесарисса? Передавал ли ты, как я просил, что в монастыре оказалась не та Фоти? Или устрой мне аудиенцию…

Фармацевт забормотал, что кесарисса находится под арестом, нелепо взмахнул рукавами и куда-то унесся. Денис замечал в нем все более несуразностей. Да и вообще, кто он таков?

В кувикуле между тем составился ансамблик. Ферруччи пел, остальные подпевали, а Голубка смотрела на своего Амадея.

Он верит, что увидел свет

В угрюмом золота сиянье,

В алмаза дьявольском мерцанье

Или в соитии монет —

Он только там увидел свет!

Но не дано вовек ему

Купить любви простого сердца

И приоткрыть доверья дверцу

За все сокровища ему

И хоть на миг развеять тьму,

И хоть на миг развеять тьму!

4

Чернобровое девичье лицо изогнулось, словно напечатанное на листе пластмассы. Подрагивают крылья носа, ощутим запах лаванды, растет нежность необычайная, и становится понятно, что это снова сон.

Ах, зачем ей непременно замуж сейчас надо идти? Да как зачем? Жить-то как-то надо…

И нечего тебе, одинокий пришелец вселенной, путаться, ломать чужие жизни… Разве тебе не достаточно, что сломана твоя?

Значит, она из рода Ангелов? Высокородная девочка, вот как… Никогда бы не сказал! Прямо схватил бы ее и на дискотеку в Технологический институт. А та другая, белесая? Она и вправду принцесса?

Что за имя такое — Теотоки? Кажется, это одна из анаграмм имени Марии — Богородица. Была, была в списке императриц и такая — Мария Теотоки, уж из Ангелов или Комнинов, он не помнит, и не здесь, а в Трапезундском царстве. Кто их знает, этих византиек? Если историю их «Анекдоту», то есть неизданную, полистать, увидишь там немало принцесс, которые опрокидывались кто в нищету, кто в раскол, кто в цирк, кто в притон, чтобы потом воссиять как самодержица или святая! Есть же, кстати, у греков примета — у кого сросшиеся брови, тот скрытен для всех.

И вот сквозь смуглые черты пробивается облик другой, уже потускневший, чуть ли не забытый. Сиянье света, волосы как золотая диадема. С глаз долой — из сердца вон.

Окружают его грифоны с человечьей ухмылкой, грифоны с закрученными клювами, в оперении из железных стрел. Среди них и Сикидит, с шеей заверченной, как скрипичный ключ, ничуть, кстати, не страшный, а просто источающий мерзость. А грифоны клюют, терзают нежную Светку, капает кровь. Она горюет жалобно, а может быть, это уже и не Светка, а генуэзская Голубка?

Он понял, что кричит дико, но когда проснулся, уже и эхо умолкло от его крика. В кувикуле мирно сияла розоватая лампадка, бросая блики на медные ризы Богородицы. Если бы он, Денис, знал хотя бы одну молитву!

Кто-то стоял на коленях возле его постели. Денис поднял голову — это был Ферруччи, столь ретиво взявшийся ему служить.

— Что кричите, синьор? У вас видения? У меня тоже. О Боже, что же нам предстоит, если у всех такие предчувствия? Астрологи говорят, что на нас надвигается адская звезда, комета. Не могу понять только, как она может быть адской, если она падает сверху, а ад-то внизу, в преисподней!

Денис позволил ему болтать без умолку, у обоих легче становилось на душе. Ночь была тягостной.

— Вы ведь не станете меня бранить, синьор, за то, что на ваши деньги я купил себе этот скарамангий в зеленый узорчик, вот эти сапожки привозные, из Египта. Еще есть теперь у меня крепкая хламида, чтобы было чем накрыться от дождя…

«Еще бы тебе теперь это место не казалось выгодным!» — Денис вспомнил его прежние терзания.

— Я не знаю, каков ваш родовой герб, Археологов, — продолжал верный слуга. — Я должен отдать вышить его на спине у каждого своего кафтана или плаща. Я делаю это с большим удовольствием, мне просто очень нравится быть вашим рабом, да, да, синьор, не смейтесь… Еще надо бы что-то купить и для вашей новоприобретенной чернокожей. Позвольте, я выдам ей из ваших денег сумму, а одежду пусть уж она сама покупает…

— Послушай! — начал раздражаться Денис. — Откуда у меня такие деньги? — Эта трескотня среди ночи переставала ему нравиться.

Ферруччи воспринял этот вопрос как сигнал к подробному финансовому отчету и рассказал, что за особые заслуги перед Высоким Престолом он, чужеземец Дионисий, еще по указанию покойного царя, удостоен номисны серебра, что после размена выразилось в двухстах пятидесяти полновесных денариях, а при пересчете на медную монету одной тысячи ста пятидесяти драхм коринфской чеканки плюс сто двадцать драхм за размен. Если же считать на мелкие оболы…

— Дашь ты мне сегодня заснуть? — просто крикнул Денис.

Ферруччи невозмутимо обещал дать заснуть, но прежде он должен быть уверен, что хозяин во всем ему доверяет. Тут уж Денис не выдержал, спросил, на что он собирается тратить такую уйму денег. Ферруччи заверил, что в первую очередь на его, синьора, одежду. Где попало невместно ему шиться, но и в воинской форме больше не следует ходить, он не военный. Недорогие портные есть возле площади Тавра…

— Завтра, завтра разберемся, — умолял Денис. Но Ферруччи не отстал, пока не сообщил, что в силу завещания покойного василевса он в числе других персонэтерии, то есть личной дружины царя, должен получить пахотной земли самое малое двадцать десятин…

— Уже я и помещик! — зевнул Денис. — Так за чем же дело?

— Понимаете, синьор, тут нужны особые траты, как вы к этому отнесетесь? Протоканиклию, то есть чиновнику канцелярии, я вынужден был дать десять денариев только за то, что допустил меня, то есть нас с вами, пред светлые очи верховного стратофилакса — квартирмейстера, в ведении которого состоит учет офицерских земель.

— Короче говоря, надо давать взятки?

— Увы, синьор!

— Ну и давай. А я сплю.

Денис взбил подушки и зарылся в них с головой, чтобы не слышать своего личного квартирмейстера, который хоть и удалился за перегородку, но там продолжал все это объяснять бедной безгласной Тине, притулившейся на коврике у таза с угольями, успевшими остыть.

Но сон не приходил, и вместо колеблющихся грифонов и жуткой ухмылки Сикидита теперь терзали его самые прозаические мысли.

Домой! Но как попасть домой из этого невероятия, из этой более чем космической дали? Не суждено ли теперь его домом стать этой кувикуле?

А если даже ему удалось бы как-то упросить, разжалобить или, черт возьми, заставить окаянного Сикидита отправить его назад, то как оставить здесь беспомощную Светку Русину, если это она?

Рассвет начинался с того, что четко обозначилось четырехугольным контуром дождевое отверстие в потолке, которое имелось в каждом порядочном византийском доме. Оно светлело и розовело, затем запылало восходом и осветило стены кувикулы, разрисованные унылой казенной розочкой.

Весело щебетали птахи, а далеко за горой и за проливом пели сонные петухи. Вдруг осел закричал где-то совсем близко. Его уговаривали и били, а он все орал и орал, как будто предвещал конец света.

Вот и другие ослы отозвались на крик своего сородича, и уже скрипят оси телег, и падает где-то поклажа, и слышен говор множества людей, потому что совсем неподалеку Макрос Эмвол, то есть Большой Рынок.

Утро открылось с веселого балагурства Костаки, который наконец отыскался и юному предку Колумба объяснил свое долгое отсутствие тем, что с Маврозумом ходил на добычу к болгарским берегам.

— Ну и какова добыча? — поинтересовался Денис, беря полотенце. В Византии было принято, кстати, полоскать лицо и руки в тазике, чего Денис по-современному не переносил. Чернокожая поливала ему из кувшина.

— Добыча никуда! — махнул Костаки, принимаясь за фаршированный огурец. — Болгары теперь пошли не те, негодные нынче болгары. Представляете? Они вооружились, женщин без охраны теперь не пускают. Глядите, отпадет скоро Болгария от вашей империи.

— От вашей империи, — сделал ударение Денис. — А ты вот, уважаемый Костаки Иванович, скажи, как тебе не совестно на рабовладельческие дела ходить со своим мавром?

— А тебе, — не задумываясь парировал Костаки, — как тебе не совестно бедным римлянам головы морочить ложными предсказаниями?

Действительно, что ему ответить? Но и было крайне досадно, что сугубый пацан, эта, с позволения сказать, шмакодявка, делает ему упреки. Он так и высказал Костаки. И что бы вы думали он ответил?

— А разве ты человек? Ты небыль, ты игрушка старого Сикидита. Он на моих глазах тебя слепил из тьфу!

Денис еле сдержался, чтобы не схватить любую вещь — нож, кочергу, подсвечник — и не запустить в дерзкого пиратенка. Но все же сдержался и, съев свой завтрак и запив его соком, он сурово спросил:

— Ты забыл свою Фоти, о которой ты тут столько слез пролил? Не ты ли обязался выяснить точно, не находится ли она в когтях малопочтенного Маврозума?

Костаки подытожил результаты своей разведки и со вздохом побожился на икону Богородицы — там ее нет.

— Может быть, акрит этот чудорашный расскажет, он должен был узнать, нет ли ее у кесариссы… Этот с усиками, с бородкой, как его зовут? Ласкарь? Вот, кстати, и он. Денис заметил, что люди двенадцатого столетия по сравнению с его современниками очень простодушны, прямолинейны. Им хорошо — они пляшут и поют, у них неудача — она отражается и в походке, и в манерах, и в выражении лица.

— Нету ее нигде, — уныло сказал Ласкарь. — Я уж одну особу надежную из личных покоев кесариссы разыскал… Уж, как говорится, золотил ее, золотил! Хотя с моими-то доходами…

Завтракать он категорически не сел, вероятно, счел Ферруччи и Костаки не подходящей для себя компанией. Снял камилавку и горестно чесал редковатый свой затылок.

— Только к павликианам, — сказал Костаки. — Эти могут все.

Ласкарь немедленно оживился, подкрутил ус, разве вы забыли, дед его был павликианин! Утверждают, что здесь, в столице, они, как муравьи, пронизали все поры. Денис же из учебных воспоминаний смог выудить только то, что они однажды чуть власть не захватили и что учение их основывается на доктрине апостола Павла: «Кто не работает, тот не ест».

— Да, да! — с пылом подтвердил Ласкарь. — Кто не работает, тот не ест!

«Что же ты-то, в таком случае, — подумал Денис, — околачиваешься здесь без дела, когда твои земляки в поте лица убирают урожай?» Он начинал все более скептически относиться к Ласкарю, как до этого к Фармацевту.

— Помните, синьор? — заметил Ферруччи. — Я вам рассказывал, что у меня знакомый есть один, профессиональный клеветник?

И так как все засмеялись, он улыбнулся сам.

— Не будем придираться к устаревшим званиям. Скажем, бывший профессиональный клеветник, теперь-то он пенсионер. Он знает тут все лазы. Он даже обещает провести, куда бы вы думали? К самому главному их оракулу, если можно так сказать, который зовется Матерь Правды.

5

За площадью Тавра, за Халкопратами, то есть за лавками медников и мастерскими всяческих умельцев, на пологом холме располагается Ксиролоф — самый населенный квартал Второго Рима. Когда при начале династии Комнинов все были полны надежд на обновление и богатую жизнь, древние лачужки и хибарки Ксиролофа революционно снесли, воздвигли импозантные жилища в четыре-пять этажей и принялись сдавать квартиры. С тех пор надежды развеялись, здания обветшали, памятники побед облупились, но все равно, сказать, я живу на Ксиро-лофе значило причислить себя к самой местной элите.

Элиту и ожидал увидеть Денис, когда Ферруччи вел его, а с ним бравых его спутников Ласкаря и Костаки к профессиональному клеветнику домой.

Вместо этого он увидел прозаическую семиэтажку, чуть не загородившую собой колонну Ксиролоф, унылый памятник забытым победам. Нелепый и огромный дом был похож на муравейник или, скорее, на осиное гнездо. Множество наружных лестниц-пандусов украшали его стены, а по ним взад-вперед сновали всевозможные патриции в хламидах, турки в чалмах, кормилицы с младенцами, торговки с корзинками…

Денис удивился: вот тебе и терем-теремок! Чем не московская коммуналочка?

Жилище заслуженного клеветника находилось на предпоследнем этаже, до него добрались, несколько раз обойдя весь дом по пандусам снаружи.

— Вот мы где проживаем! — приветствовал их Тел-хин, который с раннего утра занимался только тем, что поджидал гостей. Как полноправный римский гражданин, он где-то и стригся бесплатно, да еще и духами его прыскали. Он поминутно заглядывал на себя в тусклое медное зеркало на стене и приглаживал пробор ладонью. — Вот мы где проживаем!

Это была обширная комната с низкими сводами, полутемная, хотя на улице сиял ослепительный день и рябило недалекое море. Посреди комнаты красовался толстенный столб, предназначенный, очевидно, чтобы подпирать ненадежный потолок.

— А вот мои клеветничата и клеветничихи! — указал Телхин широким жестом.

Вдоль стен прямо на пол были положены ватные матрасики и лохмотья, на которых возились дети разного калибра, но все похожие румяными и довольными жизнью лицами на папашу Телхина. Запах царил здесь густой, Ласкарь, самый барственный из всех спутников Дениса, сморщил нос и закрутил усы. Двое самых маленьких телхинят, которые бегали совсем голышом, ухитрились одновременно напустить две лужи.

— Фемиста, Фемиста! — воззвал Телхин. — Это моя старшая дочь, — пояснил он. Забери ребят да подотри здесь! Так получилось, — продолжал он объясняться перед Денисом, которого он, очевидно, считал очень важным лицом и не переставал перед ним расшаркиваться. — Так получилось, что один из этих пострелов наш внук, а другой — наш собственный сын, хе-хе-хе!

Ясно, что оставаться долго или гостить здесь было ни к чему, и Телхин, набросив на себя и красиво перекинув через плечо поданную дочерью патрицианскую хламиду, повел пришельцев наружу.

Клеветнику и не пришлось долго растолковывать цель их прихода. Цокнув языком, он сказал, что павликиан теперь найти непросто. Павликиане попрятались после кровавых гонений, которым подверг их покойный василевс.

Тогда с молчаливого согласия Дениса квартирмейстер Ферруччи вручил клеветнику кошелечек с серебром, который тот безоговорочно принял, несмотря на свою римскую гордость. Такие кошелечки были заготовлены Ферруччи на разные случаи жизни, а деньги были из тех, которые Мануил завещал своему целителю.

— Приготовьтесь, будем идти долго, — предупредил Телхин.

И они пересекли угрюмый форум Быка с позеленевшими истуканами олимпийских богов, вывезенными из Греции. Среди рыночных амбаров и торговых конюшен они отыскали наглухо заколоченный вход в пустую цистерну Бона. Впрочем, забит он был для кого угодно, только не для Телхина. Отодрав две доски, он любезным жестом пригласил спутников: заходите!

Там они увидели довольно крутой спуск по выщербленным от времени ступеням. Идти было, однако, светло — в стенах и сводах то и дело попадались окошки.

Наконец они вошли в высоченное сводчатое помещение, которое Денису сначала показалось похожим на пассажирский зал какого-нибудь Казанского вокзала. Там было множество людей, кипела разнообразнейшая жизнь. Целые семьи ютились, натянув бечевки между колоннами, а на бечевки повесив простыни и тряпье, нагородив шатры и палатки, словно некий лагерь бедуинов.

Очевидно, надо объяснить, что такое цистерна и какова ее общественная роль. Цистерны идут из первого, древнего Рима, всегда страдавшего от недостатка пищевой воды. Римские архитекторы строили цистерны под землей, а городские власти обеспечивали их функционирование. Там скапливалась вода от дождей и родников, оттуда растекалась по трубопроводам.

По примеру своего великого образца настроил цистерн и Второй Рим, тем более что холмы древней Византии насквозь изъязвлены карстовыми пещерами, каменоломнями, лазами и щелями всевозможных разбойников. Но, во-первых, в Византии хватало и колодцев, знай только рой себе. Во-вторых, жители ее были не столь прихотливы, как гордые граждане первого Рима. Им уже не нужно было по семь, по восемь часов каждый Божий день проводить в общественных банях.

Многие цистерны запустели, обветшали, вода из них ушла, оставив за собою топкую грязь и даже болотца с комарьем. И там стало обитать бездомное население, всякие прохиндеи, сироты и нищие, которых накапливалось все более по мере того, как росло величие столицы. Там поколениями бытовали, женились и ссорились, голодали и обжирались, если попадется случайная пожива. Говорили, что есть обитатели бывших цистерн, которые, родившись там, уж до конца дней своих клочка света Божия и не увидят.

Телхин ахал, проходя мимо таких, если можно сказать, «бедуинских» поселков:

— Сколько у них оружия! Раньше так здесь не было… Неугомонный Ласкарь, который развивал теперь идею, что павликиане восстанут и сокрушат многоголовую гидру империи, каламбурил:

— Эти цистерны накапливают бурю, гнев народа! Телхин вступил с ним на ходу в политическую перепалку, а Денис думал, как бы по темным подвалам не наступить впопыхах на шмыгающих крыс или играющих детей.

А вот какое-то совсем уж роскошное обиталище, все увешанное персидскими коврами. Сумрачные лица весьма начальственных господ устремлены к самому старшему, судя по почтенной бороде.

— Взгляните! — приглашал почтеннобородый. — Скарамангий сребротканый, мало поношен, пуговицы кипарисовые, обшит тесьмою…

Рядом с ним малый, в головном платке косынкой и с кинжалом за поясом, показывал всем на расправилке злосчастный этот сребротканый скарамангий.

— Сто драхм! — пожал плечами один из его слушателей. — И ни на обол более!

— Побойся Бога, Козьма, — стал увещевать аукционист с почтенной бородой.

— Мне вашего Бога нечего бояться, — отвечал тот резко. — Ваш Бог есть оборотень сатаны!

«Этот, наверное, самый отъявленный павликианин!» — решил Денис. А тот добавил:

— Кроме того, где мне его продать? Ваши ухари, наверное, сняли его с какого-нибудь иностранного гостя. Его теперь только в другой город везти продавать.

Телхин выждал, когда в аукционе наступит заминка, и обратился как раз к тому, который отказался покупать краденый скарамангий:

— Всепочтеннейший, всепросветленнейший, вселюбезнейший наш отец Козьма!

— Ну что тебе, сын греха?

— Не узнаешь меня, ведь это я, Телхин!

— Знаю, как же! Ты клеветник и обличитель, что в принципе одно и то же. Пользовался твоими услугами и я, и не один раз!

— О, просветленнейший отец Козьма!

— Ну ладно, ладно, говори, что надо, и не юли.

— Вот взгляни. Вот этот достоуважаемый деспота из благородных Археологов, по имени Дионисий…

— Это который покойного василевса исцелил, он ли?

— Он, он, милостивец, он!

«Какая служба информации, однако!» — поразился Денис.

— Ас ним еще один благороднейший акрит по имени Ласкарь, родственник всесветлейших Ангелов…

— Дьяволов во плоти! — воскликнул Козьма и заметно отплюнулся в сторону.

— Пощади, о милостивец! — тянул к нему руки Телхин, видать, ко всему привычный.

— Ладно, считай, я пошутил. Чего же хотят от нас, скудных, столь высокородные господа?

— По очень запутанному и очень безнадежному делу они хотят вопросить Праматерь Правды.

— Праматерь Правды? Ни-ни!

— Защитник наш, всеблагой! Речь идет об освобождении из неволи девушки, невинного человека!

— Вот так у вас, у православных, всегда. Как грешить — вы не спрашиваете нас, истинных детей добра. А как избавлять вас от последствий ваших согрешений — извольте!

Тогда Ферруччи нахально подкинул на ладони кошелек, набитый серебром, и отец Козьма начал заметно сдаваться. По правде сказать, Денису сильно хотелось, чтобы павликианин неподкупностью утер носы наглецам Ферруччи и Телхину — должны же и в Византии быть идеальные герои. Но так не случилось, Телхин с Козьмой еще долго препирались о путях проникновения в резиденцию Праматери Правды, и их козлоподобные тени размахивали длинными конечностями на стенах подземных коридоров.

6

И они отправились за клеветником дальше, с горизонта на горизонт, из подземного перехода в еще более низкий и запутанный переход.

В обширном колодце, обложенном кирпичом, при тусклом свете масляных фонарей какие-то крысоподобные люди или человекоподобные крысы ковали звонкими молотками на наковальнях. Комары язвили их, но, увлеченные своим промыслом, они не обращали внимания.

Любопытствующий клеветник сунул свой жизнерадостный нос и к ним.

— Смотрите! — указал он спутникам. — Они же чеканят оловянные тессеры! Не монеты теперь выгодно подделывать, а тессеры!

Тессеры были жетоны на бесплатную раздачу продуктов или на бесплатный допуск к зрелищам, состязаниям, льготам. Конечно, подделывать жетоны было легче, чем чеканить монету. Телхина это чрезвычайно взволновало: ведь он только и существовал с семьей на бесплатные раздачи.

— Теперь ясно, почему в магазинах вечно продовольствия не хватает!

Он так громко возмущался, что один из работающих не выдержал и погрозил ему щипцами.

Затем они попали в проходную галерею, открытую в сторону моря — в проем стены видны были мачты кораблей и слышны были крики чаек.

Здесь тоже работали люди: на телах других людей, сидящих напротив, на их обнаженных ногах, руках, животах, шеях они искусно рисовали красками всевозможные язвы, волдыри, сращения, гноящиеся раны. Превращали молодых в расслабленных старцев, нормальных людей в отвратительных уродов. Наготове имелся и инвентарь — костыли, тележки, искусственные горбы.

— Сегодня для Святой Софии они делают, — сказал провожавший их Козьма. — Завтра будут для Святых Апостолов, там на паперти бывшие воины, поэтому и раны должны иметь военный вид…

— Индустрия! — восхитился Телхин.

Но его пафос и здесь оказался излишним. Живописцы подозрительно на него поглядели и показали увесистую клюку.

Путь их уперся в тупик, подземную площадку, круглую зальцу, где на каменном полу, нахохлившись, будто вороны, сидели на корточках люди, раскачивались, напевали молитвы.

— Оглашенные павликиане… — испуганным шепотом передал Телхин от сопровождающего Козьмы. — То есть новички, чающие допущения во храм…

Он выпросил у Ферруччи еще один кошелечек и исчез в боковой двери. Оттуда чудился теплый свет свечей и пение невидимого хора.

Денис прислушался. Диакон возглашал: да исчезнет Бог ложный, Христос сущий, да приидет Бог истинный, грядущий Христос! Хор громко вторил: Кирие елейсон, Господи, помилуй, как и в православной церкви, но добавлял: мир трудящимся, слава нестяжающим богатств, слава снискивающим себе трудом пропитание!

Денис помнил из учебника: павликиане возникли еще на исходе античной эры. Их Праматерь Правды — духовная царица — Каллиника Первая пришла с Востока. Павликиане позаимствовали из учения апостола Павла:

«Кто не трудится, тот не ест», а из вымыслов философов:

«Труд делает свободным», и пошло за ними множество униженных, обездоленных, ограбленных… И полки павликиан достигли стен Второго Рима, и сам грозный Лев Исавр вынужден был заключать с ними перемирия.

У входа в зал оглашения нужно было пройти тесно между двумя павликианами. Это были старцеподобные суровые юноши, которые снимали с внешности оглашаемых признаки греховного быта. Костаки они надавили большим пальцем курносый нос, боевой подросток их побаивался. Они велели ему снять с лица ухмылку. У Ферруччи они выудили из кулака кошелек и засунули ему же за пазуху. У Дениса им не понравилась только его привычка держать руки за поясом. Он не стал спорить, сделал руки по швам.

Больше всего досталось Ласкарю. Как назло, он пребывал сегодня в воинственном настроении, накрутил усы, взбил хохолок. Вот это все и приказали павликианские контролеры усмирить, хоть слюной размочить. Ласкарь сделался шафранным от негодования:

— Жиды, манихеи! Покарай их Господь, нечестивцев! — От мыслей о революционности павликиан у него следа не осталось. Но требование павликиан исполнил.

Перетрусивший Костаки предупреждал Дениса шепотом:

— Не осеняй себя крестным знамением, у них это не принято. Они и святых икон не почитают. Обнаружат православного, так ведь убьют!

Из-за двери был слышен и вкрадчивый голос Телхина, который кого-то красноречиво убеждал, клянясь трудом и славой.

Наконец хор из-за большой арки утих, словно притомившись, раздался призыв диакона: «Теперь взойдите!» — и оглашенные разом вскочили и устремились внутрь.

Тогда Телхин привел изнутри священнослужителя в золотом восьмиграннике — тимпанике на голове, и тот стал наставлять Дениса и его спутников. Крестом себя действительно не осенять, при появлении святейшей Праматери Каллиники Шестнадцатой всем пасть ниц и подняться только по особому знаку, на все вопросы его, священнослужителя Иоанникия, отвечать: «Анафема…»

Наконец они вошли. Большая подземная красивая церковь — крипта была освещена медовым светом множества свеч. Вдоль стен были уставлены ячменные кудрявые снопы, а над ними развешаны самые обыкновенные крестьянские серпы. «Молотов только не хватает», — подумал Денис. Поглядел на вызолоченный изнутри купол подземной церкви и увидел там как будто для полноты впечатления нарисованные красные пятиконечные звезды и голубочки мира. Икон действительно не было нигде, а вместо алтаря и иконостаса красовался великолепный занавес, тканный из многоцветной парчи.

Увидев всю эту подземную красоту и великолепие, Денис невольно подумал: а ведь наверняка вся царская полиция, и сикофанты, и все антихристофориты с ног сбиваются, чтобы павликиан этих искоренить, а у них этакая роскошь прямо под боком у Большого Дворца! Что, не могут искоренить или не хотят? — и делал заключение, что, скорее всего, не хотят. Хоть и подземная церковь, а все же ручная церковь, в ней каждый диссидент на учете!

Седой красавец Иоанникий вышел на амвон, покадил во все стороны, поклонился и возгласил, обращаясь к Денису, его спутникам и ко всем оглашенным, стоящим тут же:

— Не отвергали ли честного животворящего креста Господня?

И все дружно ответили:

— Анафема отвергающим крест! И все распростерли руки, изображая собою честный животворящий крест Господень.

— Не отвергали ли богопосланного труда, работы ежеполезной, словно блудливые монахи, тунеядцы Господни?

И все ответили:

— Анафема отвергающим труд! И третий был таков же вопрос о вере, о чудесах и милости Господней, и ответ был опять же единый:

— Анафема отвергающим веру!

Тогда запели хоры слева и справа, зазвенели била и бубны, забренчали цепочками кадила, двинулся и пополз в разные стороны дивнотканый занавес. Иоанникий сделал знак падать ниц.

Уже лежа носом в пол, Денис заметил, что пол здесь, хотя и очень старый, истертый тысячами подошв, представляет собою настоящий уникум. Это мозаика из цветной смальты, изображающая Крещение: Христос в виде безбородого кудрявого юноши в набедренной повязке, Иоанн Предтеча в козлиной шкуре и с жезлом пастуха. Лежащий рядом Ласкарь все никак не мог пережить свое унижение от павликианских юнцов, бормотал:

— Осквернились, оскоромились! Теперь сорок дней поститься, если епитимью соблюдать за греховное общение с еретиками. Господи, Пресвятая Богородица! И Фоти они найти не помогут, чует моя душа!

— Восстаньте! — наконец разрешил Иоанникий. Он размахивал бумажкой, переданной ему Телхином. Там крупными греческими буквами было написано для гадания и поминовения души: «Фотиния, дочь Иустина, из Амастриды Пафлагонской», а Денис взял еще и приписал современными русскими буквами: «Светлана Русина». И когда уж написал, вдруг осенила его мысль. Да ведь это, по существу, одно и то же: Фотиния, от слова Фотос — свет, это же и есть Светлана!

Но размышлять особенно было некогда. За распахнувшимся занавесом в свете карминовых и фиолетовых лампад возвышался трон не трон, мощехранительница не мощехранительница, на котором покоилось нечто человекообразное и действительно похожее на мощи — коричневое и высохшее, как картон.

Однако когда хоры подъяли вновь к подземным небесам свои звонкие моленья, правая рука того, что Денис принял за мощи, шевельнулась, благословляя, — оглашенные вновь повалились на колени.

Иоанникий указал в сторону Дениса его бумажкой, и существо на троне, похожее на мумию, принялось петь тоненьким старушечьим или младенческим голосом. А певчие все ускоряли эту странную песнь, как бы подталкивали ее странными ритмическими припевами:

— Ори-ури, ози-този! Ори-ури, ози-узи! Спурий-Кассий, Умбрий-Мумбрий-те! Шуба-нуба, шуба-нуба, тога-мога — у-уй!

И вдруг среди этого несусветного мельтешенья и трепета невидимых крыл Денису послышался словно бы шипящий голос попугая, решившего говорить по-человечьи. И голос этот произнес:

— Денис Петрович, Денис Петрович, где вы? «Этого не хватало! — подумалось Денису. — Новая чертовщина! В этом свете никто не знает, никто не может знать, что я — Петрович!»

— Денис Петрович! — продолжал попугаячий голос, слабый, но уверенный, сквозь безумный ритм хора. — Денис Петрович! Опять ночь, опять я одна и опять я плачу о вас!

И это было словно вопль отчаяния в бессмысленно черном и пустом пространстве! Дениса, без преувеличения, даже зашатало.

И в этот момент резко прекратилось все: хор, ритм, кручение, пение — настала абсолютная тишина. И тотчас же погас свет — лампады, огни, свечи, звезды, искры. Денису было совсем не до того, и все же он не мог не поразиться — как они этого достигают?

Свет тотчас же зажегся в прежнем своем великолепии, свечи, лампады, искры и все такое. Хор тягуче запел какую-то негромкую мелодию.

Мумия на троне вновь подняла руку и черным пальцем указала без ошибки на Дениса, стоявшего посередине:

— Кто здесь диавол?

Несколько мгновений царила напряженная тишина, и затем она сказала просто, не опуская руки:

— Ступай, диавол, вон!

Вздрогнув, Денис поспешил повернуться и выйти — а что ему оставалось делать? Оглашенные пали на колени, а спутники вышли за Денисом.

Выйдя в прихожую зальцу, они остановились в растерянности. Византийцы склонны были отшатнуться от Дениса, как действительно от исчадия ада. Всех вразумил профессиональный клеветник, который сказал, что если еретик кого-нибудь обзывает диаволом, то ведь это, с точки зрения православия, лучшая похвала.

Денис об этом не думал, пораженный услышанным. И вещал-то тот попугаячий голос не на греческом языке, а на самом современном русском, на котором только и может говорить Светка Русина с четвертого курса! Кто-то в том мире думает о Денисе, не спит ночей, ждет его в безнадежной дали!

А Телхин в ярости винил павликианского священнослужителя: обманул, стервец!

Слышно было, как в крипте идет проповедь. Пастырь говорит о наступающих грозных временах, об обнищании народа, о неспособности властей. «В общем, — усмехнулся Денис, — низы не хотят жить, а верхи не могут управлять по-старому». Проповедник напомнил о славных павликианских полководцах, которые держали в страхе Божием и Второй Рим, и сопредельные царства, и призывал иметь клинки наготове.

Тут из крипты вышел священнослужитель Иоанникий, на упреки Телхина развел руками: и у Праматери Правды характер не сахарец. Чтобы показать свое ироническое отношение ко всему происшедшему, Денис спросил у священнослужителя: «Эти эффекты, как они их достигают?» Иоанникий взглянул на него как-то странно и совсем по-современному, как какой-нибудь жэковский сантехник, сказал: «Каждый ест свой хлеб».

Затем возвратил Телхинову бумажку и пояснил:

— Предвещание получено. Фотиния, дочь Иустина, жива. Светлана Русина (он очень четко произнес это имя) в нашем мире не существует.

Выбрались на поверхность. Была вторая половина жаркого октябрьского дня, и город, пробудившись от послеобеденного сна, спешил наверстать упущенное особой суетой и спешкой. Товарищи Дениса разошлись, подытоживать пережитое не было сил.

Денис направил Ферруччи готовить ужин, а сам пошел не торопясь.

В невообразимой толчее между колонн Крытого рынка он поднимался по Халкопратам, стараясь не реагировать на назойливые предложения лоточников и разносчиков всех мастей. Вот какой-то разжиревший откупщик идет в бани Зевксиппа, причем ему важны не бани, а то, чтоб весь город знал, что его теперь в это респектабельное место пускают. Поэтому он нанял рабов, чтобы его вели в баню, несли за ним мочалки и простыни. В плату специально входит, чтобы они прохожих толкали, а его камерарий бы извинялся:

— Извините Иоанна Ликуцу, он идет в бани Зевксиппа.

А вот похороны вельможи. Валит толпа, несут огромные свечи, кадят кадила. Сыновья покойного бросают в толпу мелочь, и даже состоятельные люди кидаются подбирать. Сановники едут верхом, слуги ведут коней в поводу. Крик, пение псалмов, голосят женщины.

Денис ускорил шаг, пересек площадь и вышел к зеленому холму, откуда уже поднимались невообразимые стены Юстинианы, самого высокого из дворцов. Здесь обычно они поворачивали, чтобы идти к служебному входу Большого Дворца.

И здесь его кто-то ждал. Денис сразу узнал его. Это был благодушный и губастый евнух Теотоки, которого она от себя прогнала на постаменте Быка, чтобы быть поближе к Денису.

— Что тебе, человече? — как можно ласковее спросил Денис.

И увидел мимическое представление. Толстяк выпростал обнаженные, совершенно женские руки и, словно танцуя, изобразил ими девичий силуэт. Затем одной рукою резко прочертил брови на своем лице. И Денис неожиданно понял: он хочет сказать — Теотоки!

— Теотоки?

Евнух радостно закивал и принялся за дальнейшее лицедейство. Вытянутой рукой он очертил в воздухе большой круг и показал на солнце, готовое нырнуть за купол Крытого рынка.

— Завтра в то же время? На этом же месте? Гном Фиалка исполнил радостный танец.

7

— Вот она! — указал Ласкарь, становясь на цыпочки, чтобы лучше увидеть в толпе.

Денис просил показать ту особу, которая категорически заверила его, что Фоти нет при дворе кесариссы. И вот возле рыбного привоза, где глаз потребителя, устав от трески и кефали, ищет деликатесов — крабов, устриц или морской мелочи, называемой итальянцами «фрутти ди маре», они увидели ее.

Особа в балахоне с претензиями, всяческими плоечками и в отнюдь не старушечьем чепце продвигалась по рядам устричников с корзинкой.

Завидев начавшего расшаркиваться и браво крутить усы Ласкаря, она пыталась скрыться, но Денис блокировал ей путь с другой стороны.

После получасовой беседы, получив в ладонь увесистый кошелек из коллекции Ферруччи, особа согласилась провести Дениса (только одного!) пред светлые очи кесариссы. Маруха, напомним, после кончины царя и драматического бегства под защиту алтаря Святой Софии по заступничеству патриарха была отправлена под домашний арест.

— Этот со мной, — сказала особа, проведя Дениса мимо равнодушных ко всему стражников. Один из парадоксов византийской политической жизни — кесарисса с мужем находилась под арестом у собственной челяди.

Особа провела Дениса по легким лестницам и галереям дворца, более напоминавшего современный курортный отель. На крыше имелся зимний сад. Стекла потолка были раздвинуты, и морской ветер ласкал листья олеандров и бегоний. Там она усадила его среди пышных жасминов и велела ждать.

Денис осмотрелся, увидел античные гермы, попавшие сюда из каких-нибудь развалин Эллады. У каждого из входов неподвижно, как статуя, стоял, часовой в пурпурной форме придворной тагмы.

Послышались чьи-то мужские голоса, знакомые Денису, и появился кесарь Райнер, красавец из Монферратского маркизата привычно лязгнул зубами.

— Нет, нет, — говорил он человеку, который шел за ним, непрерывно кланяясь. — Ты искусный оружейник, де Колон, я ценю твое мастерство, но вот этот стилет у тебя не то, что мне нужно.

За кесарем шел не кто иной, как папаша Ферруччи, Денис его мысленно звал старший предок Колумба. Они Дениса сразу не различили за кудрявым кустом жасмина.

— Твой стилет остро отточен, сталь его отменно закалена, резьба на рукоятке красива. Но он не центрован, поэтому не может летать. Посмотри-ка, какие кинжалы водятся у диких варягов.

Кесарь подошел к часовому и бесцеремонно вынул из ножен на его поясе обоюдоострый клинок. При этом вышколенный гвардеец не шелохнулся, словно восковая кукла. Кесарь обвел взором помещение, как бы ища, где опробовать оружие.

«Сейчас еще в меня запустит, — невольно откинулся Денис на скамье. — Глаза-то совсем дикие».

Кесарь действительно, не найдя подходящей цели в кустах и архитектурных деталях, сделал три крупных шага назад и скомандовал часовому: «Кр-ру-гом!» Тот, опять же как заведенная кукла, повернулся спиной. Денис не успел сообразить, что он хочет сделать, как Райнер, взяв клинок за острие, резко взмахнул рукой. Кинжал, быстро вращаясь, полетел и глубоко вонзился между лопаток несчастного варяга.

С варяга слетела каска, он закрыл глаза, выронил копье и с шумом повалился на мраморный пол. Предок Колумба смотрел на эту сцену с неподдельным ужасом, как и Денис со своей скамьи. А другие часовые опять же не двинули ни рукой, ни ногой.

«Наверное, такие сцены здесь нередки», — подумал Денис.

Райнер вернул оружейнику его стилет и удалился с ним, о чем-то беседуя по-итальянски. Ведь они были земляки.

Денис пришел в себя от прикосновения к плечу конца летнего зонтика. Это была Маруха, в излюбленных своих жокейских панталонах и весьма легкомысленной кофточке, обтягивавшей мощный торс.

— А! — порфирородная улыбалась с жабьим кокетством. — Не забыл свою покровительницу, избранник богов?

Между кустами тропических магнолий сервировался столик с прохладительными напитками.

— Птера! — вскричала вдруг порфирородная, гневно блеснув глазками. — Гляди, наш кесарь всюду оставляет за собою покойников. Вели забрать отсюда эту падаль и отнести прямо в его личный покой!

Птера оказалась та особа в модном балахоне, которая завела сюда Дениса. Она мигом распорядилась, и варяг, еще хрипевший под кустом, куда он откатился, был вынесен из зимнего сада.

Порфирородная усадила Дениса напротив, и потчевала его, и ласкала гостеприимным взглядом. Ее Птера захлопоталась, поднося угощения.

— Расскажи, человек из другого мира, как живет этот ваш другой мир? Сикидит уверял, что все у вас устроено по Платону, господ нет, все равны. Не верится мне в это.

Денис не знал, что и рассказывать: про самолеты, огромные производства, стеклянные города, многолюдные школы, печатные книги, кино и телевизор?

— Впрочем, мне это ни к чему, — повернулась на золоченой табуреточке порфирородная так, что затрещала и табуреточка, и шелковая кофточка в подмышках. — Меня поражает только умение видеть мысленно, что ли, книгу жизни и по ней читать. Скажи, там у вас все такие или ты один?.. Птера! — сердито позвала она.

Особа в чепце немедленно появилась, готовая исполнить любое повеление. Денис, который успел к ней присмотреться, отметил ее злой, отнюдь не старушечий взгляд. Кесарисса приказала ей собрать посуду и выйти за дверь.

— Вот эта Птера, — с неким торжеством она указывала ей вслед пальцем. — Это и есть твоя ошибка! Ты, вероятно, как и многие другие, думаешь: вот добрая дворцовая бабушка, няньчившая кесариссу с самых ранних лет. Нет, дорогой, это мужчина, и притом весьма достойный мужчина, но с обездоленной личной судьбой… Имя же его — Птеригионит.

— Что? — не удержался Денис и вспомнил, как вскрикнула порфирородная, услышав из его уст это имя.

— Птеригионит, говорю! Вот так-то, прорицатель. Но я не верю, что он меня убьет. Я слишком хорошо знаю его. Его характер, возможности, привычки… Он как бы мой любовник, только без всего этого. Я держу его вот здесь — в кулаке!

Солнце взобралось на самую высоту и пекло отчаянно, если бы не свежий бриз с моря, было бы просто невозможно. Кесарисса под ажурным зонтиком расстегнула на себе почти все пуговички.

— Скажи, кто будет царствовать после сопливого Алексея, моего братца? — спросила она с игривостью, не соответствующей серьезности вопроса. — Вероятно, Андроник? Я так и знала. А после Андроника?

Денис, который начинал понимать, к чему клонится игривость царственной прелестницы, как всегда в этих случаях испытывал раздражение. Академическая память его обострилась и выдала имя:

— Исаак Ангел.

— Ой! — вскричала кесарисса и так хлопнула зонтиком по скамейке, что он сломался. — Этот рыжий? Этот скоморох? Этот ублюдок хуже кастрата? Ну, брат, сознайся, ты никуда не годный предсказатель. Впрочем, римский наш престол занимали еще худшие шуты…

Так проводили они время. Солнце перевалило к закату, было съедено все, что елось, и выпито все, что пилось, и даже переговорено все, что говорилось. Разводящий уже два раза менял караул, который, однако, вышагивал не топая, как будто передвигался по воздуху, а не по дворцовым паркетам.

Денис с грустью думал, что в настоящий час другой евнух ждет его возле дворца Юстинианы, и, вероятно, сегодня он не увидит Теотоки и как они потом найдут друг друга… Понимал, что настает самый ответственный момент игры в кошки-мышки.

— Что бы ты хотел от меня? — нежно сказала порфирородная. — Ведь я все могу. Почти все, — откровенно призналась она. — Но для тебя все.

Денис дипломатично сказал, что он хотел бы видеть Сикидита, чернокнижника.

— Пустяк! — махнула она зонтиком, который ухитрилась починить сама. — Он живет в моем доме.

Заговорили о Сикидите. Кесарисса толково объяснила со слов чернокнижника, как тому удалось вытянуть сюда Дениса сквозь восемьсот лет. Она оказалась очень компегентна в теории вопроса, как сказали бы в ученом совете их факультета. Бывают моменты, доложила порфирородная, когда непрерывно вращающиеся сферы времени-пространства близко подходят друг к другу, образуется противостояние. Это можно угадать или рассчитать через посредство астрологических выкладок, а разыскивать живую цель и затем перетягивать ее можно тем же путем, как мистики вызывают духов умерших.

— Да зачем тебе туда? Сикидит стар и слаб, у него руки трясутся. Он тебя уж туда и не закинет, будешь мучиться в каком-нибудь другом времени… Оставайся здесь, я возведу тебя на трон Комнинов!

У Дениса помутилось в голове, сердце билось как бешеное, он понимал, что ни в коем случае, ни в коем случае… Не обольщаться ни в коем случае!

Его молчание порфирородная сразу поняла. И, как это у нее всегда бывало, настроение ее круто перевернулось. Вскочила, застегивая пуговки, пальцы ее были тверды, не ошибались.

— Эй, охрана! — закричала. И на сей раз варяги-часовые не оказались глухими, реагировали мгновенно, повернулись к командирше. — Схватить его, вот этого, этого! Схватить этого диавола, мурина, схватить!

8

Едва отошел траур по Мануилу, новая политическая весть сотрясла столицу Великого Рима. Военачальник Комнин Врана обручался с племянницей известной матроны Манефы Ангелиссы. Верховная правительница Ксения-Мария и протосеваст Алексей им для торжественного обряда обручения предоставили пустовавший дворец Дафны.

Все поняли: это, конечно, плата за своевременное появление Враны и его войска в день кончины Мануила, которое помогло венетам одолеть коварных прасинов, а правительству Ксении-Марии с ее красавцем протосевастом вновь прийти к власти. Во-вторых, это был залог будущего. Врана, человек уже очень немолодой, по всей видимости, в новой свадьбе не нуждался. Это был чисто политический акт — брак Комнина с девушкой из рода Ангелов, союз армии и династии.

Злокозненному же принцу Андронику, который, несмотря на разосланный по всем городам и провинциям указ об амнистии, демонстративно не стал покидать своей пафлагонской Амастриды, ожидая, вероятно, персонального приглашения, тем самым была преподнесена монументальная фига.

Утомленная бесконечными приготовлениями невеста лежала без сил среди кипени тончайшего белого шелка я мелькания проворных рук портных, тут же кроивших и сшивавших.

— Иконом, Иконом! — окликнула невеста тетушкиного слугу, который нудно бранил служанку Хрису, перерасходовавшую, по его мнению, безумно стоящий китайский шелк. — Иконом, брось свое скряжничество, ты разве не знаешь? Мой жених безумно богат. Скажи лучше, ты не видал гнома Фиалку?

За него ответила Хриса: гном Фиалка прячется в кухонном чулане, он проплакал там всю ночь.

Гном был доставлен к изголовью госпожи, а портные и слуги получили полчаса на отдых.

— Ну и где же он? — спросила Теотоки. — Что же ты не приходишь и ничего не сообщаешь? Или что-нибудь произошло?

Но ученый гном мимически изображал только плач и скрежет зубовный.

— Может быть, ты, — не без ехидства предположила Теотоки, — как бывший человек Враны, не хочешь способствовать моим знакомствам с другими мужчинами?

Фиалка подскакивал и бил себя в голову и в грудь столь выразительно, что было ясно, его верность другого порядка.

— Тогда успокойся, выпей вот ароматной водицы и расскажи все по порядку.

И премудрый гном показал в движениях, как высятся гималайские (не менее) стены императорского дворца, как спешит в баню свиноподобный скоробогатей, а его клевреты всех толкают направо и налево… В общем, как встретился ему богоподобный, с величавой осанкой и прекрасной бородкой юноша и обещал прийти после того, как солнце опишет полный круг и снова начнет клониться к закату.

— Ну и где же он?

Но гном снова изобразил мировую скорбь.

— Ты артист, — сказала Теотоки. — Тебе бы в театр по справедливости, но не до того мне сейчас… Так где же все-таки он?

Глаза Фиалки сверкнули, он ударил кулачком в свою цыплячью грудь и указал на горизонт. Он найдет, он все узнает!

На другой день прибыл с подарками жених, в златом скарамангии с царского плеча (еще предыдущего василевса), в окружении столь же златотканых подчиненных. Они поднимались по лестницам Манефиного дома в шаг, словно в строю на поле брани. Ангелы тоже постарались собрать свои когорты, в Манефином доме стало ужасно тесно, прибыл сам Исаак Ангел, мы уже знаем, что он недолюбливал Теотоки, остренькую на язык, поэтому шутовством своим заниматься не стал, держал себя как базарный надзиратель — и желал бы всех разогнать, да прав таких не имею.

И тут получился грандиозный конфуз. Невеста отказалась встать навстречу жениху и говорить с ним, да и вообще с кем-либо говорить.

Бесконечно прекрасная, вся в белых шелковых волнах, она полулежала, отвернув в сторону лицо, и никто не знал, что делать при таких нарушениях этикета.

Серьезнейший Феодорит заметил, что следовало бы, как он и говорил, всю церемонию с самого начала производить в просторной Дафне.

Взвинченную Манефу всю трясло, тряслись и бренчали на ней бриллиантовые подвески парадного головного убора.

Исаак Ангел отвел в сторону друзей. Ангелочка и историка Никиту, и принялся им толковать о ценах на ликийскую шерсть. Совестливому Акоминату было ясно, что этот разговор затеян ради пущего унижения Теотоки, но он просто не знал, как его прекратить.

— Гей! — жених неожиданно снял проблему. — Оставьте девочку. Устала бедняжка, уморили церемониями. Не беда, познакомимся в другой раз, вся остальная жизнь еще впереди. Давайте лучше так — всех желающих я приглашаю к себе в военный лагерь в Редеете, там у меня приготовлен стол в двести персон!

Манефа, конечно, с восторженными гостями не поехала, долго сидела возле скованной безмолвием Теотоки, удивлялась тому, что она не плачет.

— Я бы ревела! Да я и ревела, когда оказалась в ее положении!

Дело усугубили приехавшие на обручение ее сыновья.

— Врана такой дундук! — говорил старший, Сампсон, муж, обремененный сединами и чувством собственного достоинства. — Он по матери славянин, что ли, или русский, там Бог его знает. Я с его старшим сыном служил, тоже такой дундук.

Похоже, кроме слова «дундук», высокопоставленный киприянин не знал другой кадровой характеристики.

Его младший брат Парфен, наоборот, очень словоохотливый, привез из Италии иные впечатления о женихе сестры:

— На каждом походе ему в шатер свежую пленницу бросают… Он не заснет без новой женщины!

— Молчите, молчите, молчите! — затопала на них Манефа, срывая с себя подвески и цепочки. — Молчите, а то я всех вас разом удавлю!

Фиалка пропадал невесть сколько и вернулся, когда уже Теотоки объявила себя выздоровевшей. Она выслала любопытных Хрису и Бьянку, и гном безъязычный принялся докладывать.

Сначала натужно шагал посреди комнаты, изо всей силы двигал локтями, изображал страдальческое лицо.

— Ты долго искал, тебе было трудно, — перевела Теотоки. — Знаем, знаем, шагай дальше. Да не старайся меня позабавить, развлечь, как больную, я в этом не нуждаюсь.

И вдруг гном Фиалка ухитрился сделать маленькие-премаленькие глазки, надул щеки, презрительно растопырил губы, а пальцами рук изобразил над головой вроде бы зубцы короны.

— Маруха? — сердце бедной невесты упало в пропасть безнадежности.

А галерея персонажей продолжалась: вот в исполнении гнома идет-бредет старушка в длинном балахоне, в причудливом чепце, а вот варвар-гвардеец со зверски оттопыренной челюстью. Вот уж совсем невероятный тип — не то Юпитер-громовержец, не то колдун-чернокнижник. Бедного гнома, вероятно, поразила его лысина, он то и дело указывал круг на собственной макушке. А может быть, он имел в виду святого? Но Денис-то пропал, его гак нигде и нет!

И опять потянулись пустые дни, Теотоки отказывалась кого-нибудь видеть, принимать. Целыми днями сидела молча на тахте, грызла соломинку, через которую пила успокаивающий отвар чемерицы.

И тут из сада через дальнюю калитку проник предприимчивый Костаки. Служанки предупреждали его, что молодая госпожа вспыльчива, по он пошел на это и получил в голову удар бронзовой чашкой из-под чемерицы.

— Уй-юй-юй! — воскликнул он, потирая шишку. — Это получил я, а что же получит сам Маврозум?

И Теотоки неожиданно смилостивилась, но поставила условием, чтобы гроза морей от самого порога полз к ней на толстом животе. И отдувающийся, пунцовый, как из бани, Маврозум, сверкая победным глазом, прибыл наконец в ее собственные покои. Костаки подал ему кипарисовый ларец, а там — свадебный подарок, ожерелье с эмалевыми иконками святых, бесценное искусство!

«С кого снял, одноглазая рожа?» — подумала Теотоки. Ничто все-таки ее не радовало, ничто не интересовало. Но пират, предчувствуя такой поворот сюжета, принялся ей рассказывать о каждой иконке в отдельности, каким стилем изготовлена, в какой технике, в каком монастыре, и выказал себя замечательным знатоком этого ремесла.

Пришлось сервировать чай — китайский напиток уже тогда пришел в Византию.

За столом говорили обо всякой всячине, о столичных новостях и коснулись невзначай врача, или прорицателя, Дионисия, который прилетел с того света.

Маврозум усмехнулся, спросив: это тот, что ли, которого не стали кушать львы? Но пожал плечами и заявил, что ничего более про него не знает.

Тогда, извинившись, в разговор господ вступил Костаки, сидевший на подушечке у входной двери, и сообщил, что, по его сведениям, чародей Сикидит на днях отправил его обратно, на тот самый свет, откуда и вызывал.

И — о, сердце женщины! Когда Теотоки уверилась в том, что Денис отнюдь не изменил ей с другой женщиной, не находится в плену у злой царевны, не живет где-нибудь в другом государстве, забыв о ней и благоденствуя, — ей стало неизмеримо легче. Пусть он заброшен в чудовищное пространство, пусть он даже расщеплен, распластан во времени, пусть! У Теотоки осталась о нем светлая грусть и благодарная память. Она вспомнила поговорочку, которую слышала от него: «Жить-то как-то надо!»

А пират набрался дерзости до того, что предлагал ей быстроходную галеру бежать куда-нибудь на Принцевы острова. «Ты забываешь, раб, — сказала она твердо, — из какого я рода». И бедный Маврозум, а с ним и втайне торжествующий Костаки были изгнаны.

Пришла трепетная Ира, все ей хотелось знать, обо всем говорить, Теотоки же она показалась обыкновенной трескушкой. Дениса она безоговорочно считала любовником Теотоки и на словах сочувствовала, что та вынуждена выйти за нелюбимого. Маруха? Ира цокала языком: ходят слухи, что кесарисса просто убивает, умерщвляет мужчин, которые кажутся ей красавцами. Растравила вновь несчастную Теотоки, а потом заплакала:

— Ах, Токи, у тебя хоть кто-то есть, хоть кто-то, кого ты любишь… Какая ты счастливая! А я? Вечно одинока, вечно сама с собой…

— А Ангелочек?

— Ой, Токи, о ком ты говоришь!

Вытерла носик и глазки, прошмыгалась и объявила, что приехала прощаться — отсылают в Пафлагонию к отцу. Родители-то ее, как известно, то вместе живут, то не живут… Ее, Эйрини, вместе с младшей сестрой Фией держали в монастырях, воспитывали.

— Сколько я помню, — удивилась Теотоки, — шла речь, чтобы вам не встречаться с отцом.

— Видимо, теперь кому-то это надо.

— Не знаю, как теперь будем видеться. Говорят, Врана и Андроник — злейшие враги…

Девушки постояли лицом к лицу, держась за локти друг друга, молчали или молились, каждая о своем. Теотоки вспомнился образ «Встреча Марии и Елизаветы».

В знак полного обретения душевного равновесия распорядилась принести попугая и стала собственноручно чистить клетку. Исак был грустный, вздыхал, как старичок:

— Кошмар-р! Кошмар-р! Все пр-ропало!

— Да что ты! — возражала Теотоки. — Что ты, Исак? Все у нас впереди.

Но он мигал подслеповатыми глазками и безнадежно повторял:

— Кр-рах! Кр-рах! Кр-рах!

За чисткой попугаячьего жилища ее застал Никита-историк. К Теотоки в принципе никого не пускали, он ухитрился сэкономить на своих книжках золотую монетку и всучить ее красавице Хрисе.

Теотоки была очень рада ему. Он внушал спокойствие, мир, такой благообразный, мудрый человек, хотя совсем молодой.

Я слышала, вы тоже просватаны, за Анну Вальсамону, племянницу великого логофета… Поздравляю вас, Никита.

— Невеста моя еще в куколки играет, — усмехнулся он. — Это мой братец расстарался, сам-то он, вы знаете, монах. Но помнит, в какой бедности и унижении прошло наше с ним детство, хочет сделать мне быструю карьеру. Прощаясь, любовно дотронулся до ее руки, заглянул своим ясным взглядом.

— Не сердитесь. Токи. Я сразу угадал, что вы не по своей воле идете. Вы самая прекрасная, самая умная, самая трогательная из женщин, которых я когда-либо знал. Если когда-нибудь только…

Она отобрала руку и сказала жестко:

— Я всегда все делаю только по своей воле.

9

Власти предержащие не решились сломать тысячелетний обычай, то есть литургию обручения назначить в Святой Софии — матери всех церквей. Святая София есть храм только для первых трех иерархических классов — императоры (василевсы, кесари, кесариссы), священные особы (севасты, августы), государи (принцы, деспоты, князья). Оба же ныне обручающиеся были, мягко говоря, не вполне римского происхождения. Он, хотя и Комнин по фамилии, был сын вольноотпущенника, она хоть и из Ангелов, но тоже какая-то незаконнорожденная.

Никита Акоминат, когда ему рассказали об этом, нашел, что здесь отразилась вся двусмысленность нынешнего правительства. С одной стороны, оно выдвинуто вполне демократическим переворотом венетов, с другой — смертельно этой цирковой демократии боится. С одного конца вроде бы создано вмешательством армии, с другого конца спит и видит, как бы эту армию поставить на место.

Обменяться мыслями ему было недосуг, потому что в данный момент он шествовал в церемонии прямо за невестой и держал кончик длиннейшего лора, усыпанного алмазами. За изготовление только одного этого лора благороднейшая Ангелисса заложила лучшую из своих мельниц.

И еще Никита думал о народе, который запрудил улицы и площади, приветствуя шествующих обручников кликом, который мог сорвать солнце с небес. Давно ли те же римляне, в латаных-перелатаных одеждах, с сумками для бесплатных раздач на боку, тем же кличем грозили сжечь дворцы народных любимцев?

Торжество было назначено на день отданья Воздвижения, когда нет уж поста на столе, ни трудов уже нет в поле. Красная листва дубов и кленов осыпалась и хруетела под ногами шествия, которое направлялось к церкви Косьмы и Дамиана, приходского храма Манефы Ангелиссы. На фоне желтизны лиственных парков темная зелень кипарисовых аллей напоминала о вечности.

Патрикии в шафрановых далматиках и роскошных мантиях, расшитых единорогами и львами, предшествовали идущим в Дафну новобрачным. Величественные старцы мерно ударяли посохами в пол. Никита за невестой передвигался куриным шагом и от нечего делать занимал свои мозги размышлениями о том, как склонны византийцы ко всякого рода процессиям и церемониям. Дров наколоть не умеет, а где повернуть, да где вывернуть или где замедлить шаг — это он дока. Каждую маленькую церковку открывают и закрывают по дважды в день с уставными поклонами да обходами…

— Если б не императорский двор, на какие б деньги поставили себе дворец в предместьях всякие мудреные церемониймейстеры и красильщики тканей, ювелиры и резчики слоновой кости?..

Затем фантазия его понеслась в тропические моря далекой Индии, где рабы-ныряльщики для византийских царей добывают редкостный жемчуг и сами становятся пищей акул… А рабы-поденщики на далеком острове Аустралис…

Никита с разгону чуть не ударился в спину невесты, потому что шествие внезапно затормозилось — церемониймейстеры устанавливали в его середине высокопоставленных военных, которых в обычный порядок процессии добавляли из уважения к жениху.

«А кстати, — подумал Никита. — Куда девался этот симпатичный Дионисий, о котором ходили всякие легенды, будто он царя вылечил, будто он с того света прилетел?.. Он ведь, кажется, был в форме офицера императорской тагмы? У нас все так: все кричат, все болтают, но узнать ничего решительно невозможно!»

В это же время невеста, шествуя под бременем всяческих нарядов и украшений, тоже несколько успокоившись, думала о своем. Она думала, конечно, о будущем муже. Сквозь двойную фату сбоку она видела его горбоносый профиль, оправдывавший его родовое имя Врана — Ворон, чем-то похожий и на гордые бюсты древнеримских полководцев. «Неужели ему почти семьдесят? У него же и морщин нет на лице. Какая мужественная складка у бровей!»

Ей много успели нарассказать о женихе. Она знала, что у своего отца он был под командой, служил простым весельщиком на военном дромосе. А отец был вначале военнопленным, заслужил свободу и честь ревностной службой.

И чем-то напомнил ей заслуженную боевую лошадь, которая и везет и везет, даже и ранения имеет, а все добротой и надежностью привлекает к себе. Вспомнила, как она отметила про себя: он подает команды тихим «голосом, а они исполняются мгновенно!

«Ипа!» — шепнула она, непроизвольно подумав, что ведь придется как-то мужа звать в интимной обстановке. «Ипа» — это уменьшительное от «гиппос» — конь, на простонародном диалекте.

И он услышал ее и тоже скосил взгляд вниз, пытаясь взглянуть ей в лицо. Но тотчас послышалось шипение этериарха, ответственного за церемонии: «Всесветлый, не шевелитесь, все римляне смотрят только на вас…»

И еще один знаменательный разговор состоялся в притворе церкви Косьмы и Дамиана, в колоннаде среди почетных гостей обручения. Там присутствовал великолепный, похожий на дебелую женщину венецианец Альдобрандини, который пылко рукоплескал на все показываемые чудеса византийской церемониймейстерской школы. К нему подошел генуэзец, оружейник де Колон, тот самый, которого Денис прозвал «старший предок Колумба», и венецианец воскликнул, пожимая ему руку:

— О мадонна! Какой блеск, какая выдумка! Если б так было здесь во всем! Вы знаете, я вчера осматривал их оборонительные укрепления возле Золотых Ворот…

— Ваше превосходительство, вы же знаете суждение великого Фридриха Барбароссы: в Византии сосредоточены две трети всех богатств мира, тогда как на все другие страны — на нас, на вас, в совокупности, только одна треть. А по какому праву?

— И поэтому вы, итальянец, служите тем двум третям мира?

— Служил, ваше превосходительство… Но всему приходит конец. И пусть знают западные монархи — здесь вся сила, как говорится, ушла в песок. Все гнило, все шатко — приходите, возьмете все голыми руками.

— К сожалению, западные монархи занимаются выяснением отношений вокруг какого-нибудь торфяного болотца на берегу Атлантического океана… Но это изменится скоро. Мне очень хорошо говорил о вас синьор генуэзский резидент.

Сутулый старший предок Колумба с благодарностью раскланялся, они отошли вглубь и заговорили о каких-то суперважных вещах.

— Пора, пора итальянским общинам, — закончил беседу красавец Альдобрандини, расправляя черные волосы по плечам, — пора забывать распри, объединяться вокруг общей идеи завоевания Востока. А вы конкретно используйте все свое влияние, как и раньше, чтобы в Византии поменьше производилось оружия. Вообще, пусть будет кавардак, чем хуже, тем лучше!

Когда же наконец обременительный спектакль окончился, церемониймейстеры подхватили свои жезлы, а попы кадила, любопытствующий народ разбежался по харчевням, а смертельно усталой невесте подали пышные носилки.

Жених протодоместик Врана Комнин пригласил садившуюся в носилки Теотоки и ее родственников посетить военный парад в его ставке в Редеете.

Там, среди роскошных вилл и купален столичной знати, довольно обширный квадрат земельных угодий был превращен в военный лагерь, посреди которого красовался плац. Невеста, окруженная плотным кольцом своих людей — Хрисы, Бьянки, Фиалки, Иконома, даже Никиты, в сопровождении Манефы Ангелиссы, которая, как вдова военного, хорошо знала всю относительность римских понятий о чести и целомудрии, и вступила на трибуну под хлопающий от ветра тент.

Среди множества обращенных к ней обветренных и загрубелых лиц, обтянутых под подбородком ремешками шлемов, она увидела и улыбающееся лицо Враны. Он даже подмигнул ей: держись, мол, веселей! И ей стало вдруг действительно легко и весело, она сбросила пелерину, потому что пекло солнце, и засмеялась. Манефа посмотрела на нее с некоторым удивлением.

А протодоместик Врана Комнин поднял над головой орленый жезл и тут же устрашающе заревели римские трубы-букцины и легионы начали марш.

Они двигались четким строем, синтагма к синтагме, все в пернатых шлемах, в одинаковой форме, чего, кстати, никак не могли добиться западные короли. Только рыцарским орденам, да и то сто лет спустя, удалось добиться строевого однообразия. Весь принципиальный индивидуализм, геройское своеволие странствующего рыцаря, богатыря-одиночки, паломника, отдавшего себя в жертву идее, выражались в преднамеренной пестроте и своеобразии его наряда. У византийцев же, как и у древних римлян, они были всего-навсего послушные винтики военной машины.

Никита-историк и тут оказался раздираем скорбными мыслями. Как могло случиться, что римская армия, по всеобщему признанию лучше всех снаряженная и устроенная, вот уже тысячу лет только и терпит поражения, то от западных варваров, то от восточных кочевников, в результате чего оказались отняты благодатнейшие земли и на Западе и на Востоке? А один самозваный князь из русских, тот даже ухитрился щит свой пригвоздить на священных воротах Второго Рима!

Из-под зонтика Теотоки видит, что главнокомандующий Врана и не смотрит на свои проходящие войска. Он поднял восхищенное лицо на невесту, а справа и слева серьезнейшие генералы тоже глядят только на нее, на ничтожную девчонку в общем-то… И ей становится невообразимо весело, она щекочет стыдливого Фиалку и тем доводит его до слез.

А букцины ревут вновь и вновь. «Гей!» — обращается командующий к каждой проходящей части, по мере того как она равняется с его трибуной, и поднимает приветственно жезл. А вот и гвоздь праздника — катафрактарная конница, введенная в римское войско Комнинами. Это огромные, как бочки, витязи, закованные в кольчуги. Еле от тяжести движутся, еле держат равнение, еле сидят на своих конях-монументах. Но именно такие чудовища одерживают победы в сражениях последних ста лет, с тех пор как Готфрид Бульонский привел их под стены Иерусалима.

Прощаясь, Врана сказал, что хотел бы своей избраннице два слова сказать наедине. И опекунша Манефа согласилась, хотя по византийскому домострою таковой разговор в период меж обручением и венчанием совершенно невозможен. Спутники Теотоки отошли в сторону, каждый занявшись своим разговором.

— Гей! — начал Врана, словно он еще перед шеренгами катафрактов. — А не встретиться ли нам, голубка, где-нибудь без наших тетушек и начальников штаба, не поговорить бы по душам? Могу честью своей поклясться…

Теотоки слушала его без малейшей неловкости, как будто он ей ровесник.

— Честь протодоместика чего-нибудь да стоит, — улыбнулась она. И тут ей пришла в голову дикая мысль. И как всякая дикая мысль, она у нее должна была быть немедленно реализована.

— Приходите завтра после отдания вечерни в фускарию Малхаза, знаете, у ипподрома?

— Куда? — спросил протодоместик неожиданно охрипшим голосом.

Спокойно глядя в его блеклые старческие глаза, Теотоки повторила приглашение и предупредила: только как частное лицо и без охраны. Добавила не без лукавства: я тоже клянусь вам честью.

10

И на следующий день, когда звонкие била церквей возвестили о конце вечерней службы, в фускарии Малхаза меж низкими ее столбами появился плечистый посетитель, закутанный в черный плащ. Можно было принять его за гуляющего иноземного наемника, особенно по вязаной шапочке, надвинутой на горбатый нос.

Однако никто не стал интересоваться его личностью — в знаменитую фускарию Малхаза кто только не заходил. Тем более что ее посетители в этот вечер бурно обсуждали очередной политический кризис. Венеты, зеленые, до сих пор считавшиеся партией Ксении-Марии и протосеваста, вдруг предъявили требование — снизить налоги. Но ведь эта мера могла оставить правительницу без лишнего обола и в конечном счете привести к падению ее!

Никто не обращал внимания на грустную Теотоки, которая, тщательно укутав голову в плат и пригорюнившись, словно простонародная девушка, сидела за крайним столиком у стенки. Вспоминалось ей, как здесь они с Денисом в минуту опасности имитировали поцелуй.

Рядом с нею красовался небезызвестный Мисси Ангелочек, весь обтянутый итальянским модным трико. Вести настольный разговор с дамой, тем более родственницей, он был не приучен, поэтому он занимался тем, что разыскивал знакомых за столами и обменивался с ними поклоном.

Врана приблизился, и Теотоки представила их друг другу. Ее обручник поклонился с возможной почтительностью, все-таки молодой человек был из такого рода! А Мисси поклонился беззаботно, будто только и делал, что знакомился с военачальниками.

Посидели молча, общей темы не было, протодоместик скрыл свои очи за занавесью бровей.

— Скучно как! — откровенно сказала Теотоки. — Потанцуем, а?

И они встали и направились по винтовой лестнице вниз, опустились, вероятно, в сугубые катакомбы на три-четыре уровня. Где-то на поворотах им встречались атлетически сложенные молодые люди с меланхоличными, но решительными выражениями лиц. Теотоки, выступавшая в роли хозяйки, пригласившей гостей, отделалась, видимо, не одной золотой монетой.

— Тут и из царского рода бывают… — шепнула она Вране.

В обширном сводчатом помещении, где невидимыми светильниками освещен был только потолок, теснилось множество разнообразных лиц, индивидуальность которых при подобном освещении никак нельзя было рассмотреть. Но и духоты не было, какая-то незримая вентиляция приносила в подземелье даже свежий запах моря.

— Здесь танцуют кордак! — догадался Врана. — Или майюму. Сикофанты с ног сбились, чтобы найти, где же культивируют эти строжайше запретные танцы, а они здесь, под самым носом Священного Дворца!

И Теотоки и Ангелочка здесь, очевидно, хорошо знали, потому что, если внимательно наблюдать, обменивались с ними еле заметным взглядом или кивком головы. Впрочем, в отличие от верхней фускарии здесь разговоров никаких не велось.

Пока общество приготовляло себя к танцам. Врана размышлял. Всю жизнь почитал себя простым солдатом, пестрая и длинная, прошла она у него в походах и миссиях, где только не побывал. А вот на таком танце, о котором шепчется вся Византия, бывать приходится впервые. Да и то правда, что ж это за танец такой, за исполнение которого императоры способны приговаривать к смертной казни?

Музыка (струнные инструменты, флейты и бубны) выступала вкрадчиво, развивалась лениво, с неохотой, словно бы размышляла: а может быть, прекратить, пока не поздно, не нарушать закон?

Но вот в мелодии что-то переломилось, какой-то живчик зачастил, нетерпеливый, сбил всю леность. И пошло: майюма, убыстряясь, стала выделывать сумасшедшие ритмы, фигуры затряслись друг против друга.

— Майюма бывает разная, — сказала Теотоки, невольно придвигаясь к жениху. Круговерть начинала сбивать ее за собой. — Трактирщик Малхаз у нас еще аристократ… Вы посмотрели бы, как в тавернах пристани пляшется плебейская майюма, какие штучки там выделывают!

— Что? — не понял Врана в грохоте бубнов. Но тут все до одной пары сорвались с места и, обхватив друг друга, словно черти на Лысой горе, понеслись водоворотом. Ангелочек встрепенулся, как боевой конь, повесил на крюк свою шляпу-лопушок и без дополнительного приглашения за руку увлек Теотоки в вихрь танца.

Напряженный девичий голос напевал, точнее, выкрикивал какие-то неразборчивые слова, и мужской хор с длинными синкопами их словно бы подтверждал. Пелись куплеты на самом низменном, с точки зрения византийцев, жаргоне, которым тем не менее искусно владели и некоторые императрицы. Смысл всего этого мы могли бы приблизительно воспроизвести так:

Я кру-та-ну,

А ты вибрируй,

Я разверну,

А ты — давай,

Над оглушенным этим миром

Ты семя ада проливай!

Дрожите, Римы и Парижи,

И колыбели, и гроба,

Мы, поколение бесстыжих,

Европу ставим на попа!

Зачем нам штопать Мира дыры,

Беречь гнилые Рубежи?

Я крутану — А ты вибрируй,

Я разверну — А ты круши!

Забывшись в танце, испускали крики, хрипы, горловые рыдания. Иные просто мочились на скаку, другие, скинув все одежды, вращали голыми руками и ногами. Многочисленные церковные инвективы обвиняют поклонников майюмы, что они, забываясь без предела, будто бы осуществляют в танце половой акт или даже прилюдно занимаются онанизмом. Нет, мы такими фактами не располагаем.

А Вране вдруг стало смешно и спокойно, как в те времена, когда он, молодой и безрассудный, под градом стрел хаживал на дикарей. Он и сам сплясал бы с этими дергунами, да пару его увел Ангелочек.

Вот и они танцуют. Как и все другие, Теотоки отстегнула и отбросила длинную юбку, осталась в набедренной повязке. Смуглые ноги ее были прекрасны, и Врана глаз не мог отвести, как она, еле успевая за бешеной музыкой, изгибалась в коленках и в талии. То плыла, как царевна Лебедь, то готовилась ужалить, как змея.

— Браво, Астрон! — танцующие останавливались, только чтобы ею полюбоваться. — Браво, Сверкающая Звезда!

И танец оборвался тишиной. Повалились, задыхаясь, плясуны. Изнемогшие танцорки кинулись в объятья кавалеров.

Теотоки, оторвавшись от Ангелочка, приблизилась к жениху, стараясь умерить дыханье. Взглянула прямо и слегка виновато.

— Вот ведь я какая… Вы теперь откажетесь от брака? Врана как-то по-солдатски ухмыльнулся и потрепал ее по локтю. Вышли на улицу, там все-таки ожидал конный конвой с факелами. Молодой горбоносый генерал, чем-то похожий на самого Врану, выдвинулся, ожидая приказаний. Тот его отпустил:

— Не тревожься, Саватий, все в порядке. Поезжай спать.

11

— Попался, дружочек, попался! — ликовал чародей Сикидит вокруг Дениса, которого царевнины варяги притащили к нему в эргастирий. — Ишь, самостоятельные чудеса он начинает устраивать, львов он укрощает, императоров исцеляет! Тьфу ты, мое творение, сопля бесправная, я тебе покажу, как от хозяина убегать!

Велел варягам:

— Прикрутите-ка его к спинке этого кресла, да понадежней. Он имеет дар освобождаться от пут, однажды так меня за горло ухватил, я чуть не задохнулся.

Придворные кесариссы ушли, Сикидит выбежал за ними, говоря благодарности и рассовывая золотые монеты. Денис в отчаянии огляделся.

Это была, очевидно, столичная лаборатория чародея, такая же, как в той далекой хижине на Кавказе, только в обширном сводчатом зале дворца. Но здесь также имелся огромный каменный очаг, стены и потолок были расписаны знаками зодиака и орбитами светил, на полках стояли реторты, пробирки, колбы, всевозможные ступки, флаконы с разноцветными жидкостями. Взор Дениса привлекло стеклянное сооружение, которое сначала он принял за витрину музейного типа. Там в нелепой позе красовалась фигура женщины — восковая, что ли? — в рост человека, одетая в длинную расшитую крестьянскую юбку.

Денис внезапно понял, что это же его Фоти, Фотиния из Амастриды Пафлагонской! Каким-то непостижимым образом она здесь впаяна, вмурована в стеклянный куб… У Дениса похолодели ноги.

— Что? — стал ликовать возвратившийся Сикидит. — Любуешься? Да, да, это твоя девка. Та самая, за которой ты тут шныряешь… Это я ее тут запаял в стекло. Ну как? Да не расстраивайся, она не мертвая, она жива-живехонька. Присмотрись получше — дышит!

Сикидит, словно чудовищная стряпуха, звенел чародейской посудой, что-то вдребезги разбил, чертыхался. Намешал в колбе снадобья, велел Денису выпить. Тот пытался его укусить.

— Ах ты, гад! — рассвирепел чародей. — Да я тебя… Да ты у меня… Твоя эта Фотиния тоже тут кобенилась, разыгрывала невинность. Вот пусть поживет теперь в стекляшке! Я хочу теперь ее отправить туда, в твой век. — Чародей указал пальцем в потолок, как таким же образом выражал эту мысль и Денис. — Там как раз имеется ее двойник или, как это правильнее говорить, — двойница? Вот пусть и поразбираются, кто кого отражает, кто есть кто… Хе-хе-хе!

Кто-то тут вошел, покашливал, шмыгал подошвами о пол. Сикидит, на всякий случай, — спрятался за спинку кресла, к которому был привязан Денис.

— Это ты, что ли, Фармацевт? — спросил он глухо. — Что ты там шмыгаешь?

— Я, я, могущественнейший, я, — отозваяся врач. — Вот насморк приобрел, таскаясь за вашим этим Дионисием.

Да, это был его маленький коллега, его Фармацевт, которого Денис — увы! — считал своим защитником, в мухоморчатом халатике и в шляпке тимпанчиком. Он сообщил Сикидиту, что повстречал старосту партии венетов и тот велел передать, что их политическое выступление назначено на завтра.

— На завтра! — всполошился чародей. — А у меня ничего не готово, ни хлопушки, ни петарды, ни поджигалки! Провозился с этой пафлагонской куклой… Надо мне сбегать туда, к венетам!

Он сдернул с вешалки кожаный дождевик с капюшоном, потому что на улице заходили тучи. Один сапог нашелся сразу, другой, кряхтя и жалуясь на возраст, почтенный хозяин искал под диванами. Ворчал, что слуг завести не может, все ненадежны, последнего слугу пришлось замуровать в кирпич, излишне был любопытен…

— Ты уходишь? — заныл Фармацевт. — А меня с ним оставляешь? Давай его лучше ликвидируем.

— Да как ты его ликвидируешь, когда он снадобье принять отказывается? — Чародей ткнул в Дениса волшебным жезлом. — Кроме того, он мне слишком дорого стоил, а я хочу еще на нем подзаработать. Ладно, не расстраивайся, я его усыплю лучами, только ты отсюда выйди. Ты у меня квелый, в прошлый раз попал под излучение — проспал трое суток, жена раз десять за тобой прибегала.

— Жена? — мысли у Дениса уже путались. — У этого гаденыша есть, оказывается, жена? Да, да, как же я забыл, у него есть еще два обожаемых детеныша… Кстати, как он меняется, словно хамелеон, этот Фармацевт, то был весь седой, теперь лиловый.

Воля его к сопротивлению уступала натиску колдовства, непреодолимая сонливость сковала и движение и мозг.

Голос Сикидита из гнусавого и шамкающего вдруг сделался звонким и грудным, как у какой-нибудь ангелицы. «Ай праксеис су, кай пулосеис фе эн те кардиа су…» — «В делах твоих и словах да будет послушание сердца твоего…»

Последнее, что он чувствовал, прежде чем заснуть, как старец и Фармацевт, отвязав его от кресла, куда-то волочили, натужно охая. Чародей не переставал подсчитывать на ходу:

— Так, во сколько нам обошелся этот державный Мануил? Центнер серебра? А зато, когда я выкупал сего вот тавроскифского мерзавца, адмирал Контостефан сказал, что за эти деньги полфлота можно было бы купить, не только какого-то сопливого иновременца! — он поцокал языком. — А сколько, ты думаешь, нам содрать за твою Маруху и ее крокодила Райнера?

И голос невидимый смутно говорил, словно бы вещал радиоприемник:

«И увидишь сидящего во облачении и осыпанного жемчугом и бисером князя мира сего… И небо увидишь, украшенное звездами и планетами и солнцем и месяцем. И землю нашу узришь, всю во злаках, и травах, и деревьях, и море, и льды, и величайшие горы… Но дивнее всяческих чудес человек, ума лишишься от удивления, откуда в таком малом теле столь высокая мысль, способная обойти всю землю и выше небес взойти и паче всех времен!» — И паче всех времен!

И Денис сквозь сон пудовый подумал, что это, может быть, его земляк говорит, именуемый Даниил Заточник, или его кто-то громко читает, и притом как раз в этом 1180 году.

Он не понял, не почувствовал, сколько он спал, но в какой-то миг понял, что уже не спит. С трудом поднял веки, будто залепленные бетоном. В глазах забрезжил смутный свет, пальцы же никак не шевелились, не сгибались и колени. И он понял, что, подобно несчастной Фоти, он весь залит стеклом, весь внутри стеклянного куба.

И снова, в который уже раз, ужас сковал его пуще, чем мистическое стекло, и он некоторое время снова будто бы спал.

А когда снова очнулся, понял, что в эргастирии есть люди. Это был все тот же бывший его доверенный Фармацевт все в том же тимпанчике, он с кем-то оживленно разговаривал, показывал сокровища своей коллекции трав и снадобий.

И Денису это сделалось так любопытно, что он собрал все усилия и глаза его раскрылись во всю ширь. Он увидел, что в эргастирии стоит уже знакомая ему Птера, она же дворцовый евнух Птеригионит, в балахоне и чепце с претензиями.

— Вот это трава аконит, — наставлял сосредоточенный Фармацевт. — В природе это безобидный цветочек такой, лютик голубой. В нашем же сугубом деле достаточно пол-унции на человека, на вашего здоровяка Райнера даже. Что касается кесариссы — она же женщина, — на нее хватит вот этой дозы, здесь четверть унции. Сначала жертва чувствует только мурашки в ногах, никакого не может быть подозрения. Потом внезапные судороги, и через четверть часа полный паралич. Спасти не удается…

Птера кланялась и передавала Фармацевту туго набитый кошелечек, в котором Денис узнал один из кошельков Ферруччи, им же, Денисом, сегодня утром переданный этой ядовитой Птере! И факт этот столь потряс Дениса, что он сам задрожал в гневных судорогах. Стекло не давало ему ни малейшего простора, но еще одно усилие, еще одно, среда поддается — и вдруг свобода!

Стекло рассыпалось на мелкие куски, а Денис даже не упал, пошатнулся, но твердо встал на ноги. На полу осколки мистического стекла быстро таяли или испарялись, и через минуту пол был чист.

А отравители, услышав звон стекла, сначала замерли испуганно, затем без оглядки кинулись в разные стороны.

Денис одним прыжком настиг убегающего, как крыса, Фармацевта.

— А, предатель, ты еще и отравитель!

Тот пал на колени, растерял свои босоножки, пытался целовать ноги Дениса, молил о пощаде, напоминал, что у него ведь малолетние фармацевтики.

Денис выпустил шиворот Фармацевта, потому что оглянулся, ища, куда скрылась пресловутая Птера. И в этот момент шестое чувство опасности заставило его не оборачиваясь отклониться. Мимо его головы пронесся горшок с огневым раствором и угодил в тот стеклянный куб, где была заключена Фоти. Стекло зазвенело, словно ручей, потекло потоком брызг, а синее пламя загудело, распространяясь.

— Аяй-вай! — буквально завизжал Фармацевт, увидев, что снаряд его не попал в цель. — Что мне делать, милостивые боги!

И проворно уполз, действительно как крыса, под шкаф с ретортами. Тут уж борьба пошла не на жизнь, а на смерть. Денис не помня себя схватил один из мраморных табуретов и, вытащив беднягу Фармацевта, пришпилил им его, потом ударил еще и еще, ожесточаясь.

Женский крик вернул его к действительности. Неподалеку стояла Фоти, держалась за щеки. Синий огонь на полу эргастирия быстро угасал, опадал, истребив все волшебное стекло, рассыпавшееся по поверхности пола. Денис взглянул вниз. Несчастный Фармацевт лежал раскорякой в позе краба. Седенькая головка его, когда-то принятая Денисом за голову мальчишки, была расколота, как арбуз, расплющена. Кровь и мозги вытекали вперемешку. — Боже! — ужаснулся Денис. — Убил человека!

Но размышлять было некогда. Он схватил Фоти за руку, потянул за собой.