Лодыжка болит.

Ник замычала и прикусила губу, чтобы не вскрикнуть. Ужасно больно, хотя не так, как в семь лет, когда Рикки Кроу сказал ей, что девчонкам слабо перемахнуть на тарзанке через речку Крик, а она сказала, что он ни фига не понимает в девчонках, только она не удержала канат и грохнулась на мель, и, мама родная, как она приложилась тогда! А когда доктор Бергман спросил, как она умудрилась сломать ногу, она сказала, что все это из-за Рикки Кроу и что она отмутузит его, как только снимут гипс. А потом доктор дал ей что-то, и она полетела. Просто закрыла глаза и полетела.

– Ник, ты меня слышишь?

– Ммм.

Как славно. Доктор Бергман взял ее на руки, и ей стало так хорошо.

– Ник?

– А? Что? – со вздохом пробормотала она. – Я летаю.

– Я знаю, киска. Знаю. Как нога?

Ник зевнула.

– Лед снял отек, слава Богу. Прости, что ничего более существенного дать не могу. У тебя реакция на кодеин… Ник?

Лед. Лед на лодыжке. Все тело горит. Ей тепло. Хорошо и тепло…

– Хорошо.

– Вот и отлично. Умная девочка. Лежи на моем плече.

Славное плечо. Крепкое и надежное. Ник нахмурилась. Странно. Больно приятный запах от доктора Бергмана. Обычно от него пахнет камфарными шариками и, как их называет мама, старинными пряностями…

– Ник?

И голос не похож на доктора Бергмана. Низкий. Чуть хрипловатый. И… очень сексуальный.

– Открой глаза.

Зачем? Ей и так хорошо. Кайфово.

– Еще ночь?

– Да, милая. Еще ночь.

Она вздохнула. Потерлась о щетину доктора и, прижавшись к нему, снова впала в забытье.

Она летала и летала… Над ухом жужжал чей-то голос:

– Ник, ты проснулась? Лодыжка болит?

Болит? Вроде нет. Она покачала головой и устроилась удобней.

– Пить, – прошептала она.

– Сядь. Вот так. Хорошо. Пей.

Она сделала глоток. Вода холодная. Какое наслаждение. В комнату просачивался утренний свет, но ей не хотелось вставать. Еще рано.

– Еще рано, – пробормотала она.

– Ну и спи, gataki.

– Что ты делаешь, Ник?

Но он прекрасно знал, что она делает.

Она обняла его за шею, прижалась к нему и одарила лучезарной улыбкой.

– Александр?

Он кивнул, боясь произнести хоть слово.

– Александр, – прошептала она. – Так ты не доктор Бергман?

Он едва не рассмеялся, но вовремя спохватился.

– Доктор Бергман. Камфарные шарики. Пятнышки на руке. Старинные пряности.

– Нет, – подтвердил он. – Я не доктор Бергман.

– Понятно. – Она провела пальцем по его щеке. – Как я рада.

Александр взял ее руку, поцеловал ладонь и каждый палец. Он не доктор Бергман. Это как пить дать. Но и не святой. Лучше бы от греха подальше вернуться в гардеробную. Любой порядочный человек поступил бы так.

– Ты Александр, – шептала она, – и от тебя так здорово пахнет.

Он замычал. Тело его стало как из камня. Он обхватил ее за талию, пытаясь отстраниться.

– Радость моя, раз тебе лучше, я пойду…

Ее теплые губы коснулись его губ. Он больше не сопротивлялся и поцеловал её.

– Ник.

Он снова подумал об этом нелепом имени и о том, как сладко оно теперь звучит для него. Нежное, милое имя, как ее поцелуй. Оно вылитое она. Оно принадлежит ей, а она ему. Она будет его.

– Радость моя, ты понимаешь, что делаешь?

Вместо ответа сладкое посапывание. Александр улыбнулся. Его красавица Ник, заторчавшая от лекарств. Ник, заснула в самый щекотливый момент – оно и к лучшему. Он со вздохом прижал ее к себе. Будет она что-нибудь помнить завтра? Или возненавидит его? Захочет ли его? А если со сном все улетучится, что он будет делать?

Она положила на него здоровую ногу. Александр почувствовал, как на лбу выступили капельки пота. Он досчитал до десяти по-гречески, по-английски, на всех известных ему языках. Затем с превеликой осторожностью перевернул ее на спину, поцеловал, выбрался из постели и на цыпочках удалился.

Ник открыла глаза. Комната была залита светом. Ее мучила жажда, голова раскалывалась, нога болела так, будто на ней всю ночь воду возили.

Еще бы. Дождь. Тротуар. Больница. А что потом? Она нахмурилась. Дальше провал. Смутный образ. Может, пара. Александр несет ее в машину. Александр несет ее в дом. На периферии сознания еще какие-то смутные видения. Ночь. Эта кровать. И крепкое горячее тело прижимается к ней.

Что за безумные сны? И что она делает в этой комнате? Она присела, откинувшись на подушки, запустила пальцы в волосы. Из окна разгоряченное голое тело овеял ветерок.

Голая? Она никогда не спит голой. Всегда в чем-нибудь. Обычно в тенниске или в хлопковой ночной рубашке, а сейчас на ней ничего, кроме трусиков.

Она натянула одеяло до подбородка. Потом отбросила его и посмотрела на ногу. Гипса нет, только эластичный бинт. «Слава Богу. Не перелом. Вероятно, небольшой вывих», – решила она, опуская ноги на пол.

Ее пронзила невыносимая боль. У нее бывали растяжения. Разве было так больно? Она вспомнила свой последний прыжок на фале. Один парень неудачно приземлился. Без перелома, сильный вывих, но ему пришлось пролежать несколько дней.

Но нельзя же лежать и ждать, когда кто-нибудь соизволит явиться и сообщить ей диагноз. И почему она в этой комнате? Почему голая? Как отсюда выбраться?

И почему из головы не идет крепкое жаркое тело, прижимающееся к ней?

Ах, если бы память подсказала. О том, что было после дождя. Машина. Больница. Ее несет на руках Александр. В свою машину. В эту спальню. В эту постель.

– Kalimera sas.

Ник резко натянула одеяло до подбородка и повернулась к двери. И тут же облегченно рассмеялась.

– Доброе утро, Петра. – На нее с улыбкой смотрела экономка Александра.

За время пребывания здесь они нашли общий язык – смесь из греческих слов, которые успела усвоить Ник, и английских, которые знала Петра, но в основном пользовались жестами. Может, со стороны дико, но они прекрасно понимали друг друга.

Петра подняла брови и показала головой на дверь в ванную.

– Banyio, a?

– Да-да, banyio, точно… только… – Как сказать «голая»? Ник выше натянула одеяло, показывая на него пальцем. Петра недоуменно посмотрела на нее, но тут же понимающе заулыбалась, жестами показывая, что ее вещей нет.

Должно быть, их постирали. Ник обдумывала, как попросить Петру сходить в ее домик и принести что-нибудь из одежды. Но Петра подошла к стенному шкафу и извлекла из его недр темно-синий халат. В гостевом домике была пара белых ворсистых халатов. Уж не в комнате ли она для гостей в доме Александра? И этот халат для… Ник взяла халат и принюхалась. И застыла. Нет. Это халат Александра. Этот мускусный дух, смешанный с морским запахом. Это его запах. Спать в таком халате все равно что спать в его объятиях.

Его руки обнимали ее всю ночь.

– Banyio? – снова повторила Петра.

Ник кивнула и, опершись на руку Петры, заковыляла в ванную.

Она приняла душ, высушила волосы. От Петры не было никакого толку. На все ее вопросы, кроме мыла да шампуня, она только пожимала плечами. И Ник сдалась. Ей ничего не удалось выяснить о ночных событиях.

– Ну ладно, – махнула рукой Ник, которую Петра расчесывала. – Теперь мне нужна палка. – И она попыталась мимикой и жестами изобразить тросточку.

Петра кивнула и произнесла вполне членораздельно по-английски, что ей надлежит оставаться здесь. При этом экономка сослалась на мистера Татакиса, из чего Ник поняла, что она под домашним арестом. Она пыталась объяснить доброй женщине, что Татакис ей не указ. Петра не поняла. Ник опять махнула рукой.

– Ладно, вы тут ни при чем. Не ваша ведь вина, что вы служите у диктатора. – И попросила кофе.

Это Петра поняла и отправилась на кухню. Через минуту вернулась, таща на подносе кофе, сок, тосты, фрукты, яичницу с беконом. Ник игнорировала все, кроме тоста и кофе. Петра принесла две чашки. Уж не собирается ли присоединиться к завтраку хозяин собственной персоной? Не у него ли она должна просить соизволения покинуть комнату?

Чтоб он провалился!

Ник подняла поднос с колен, поставила его на прикроватную тумбочку и огляделась. Кровать, ночной столик, кресло, комод, дверь. Отбросив одеяло, она встала, балансируя на здоровой ноге. Не такая уж она беспомощная. Мистер Татакис ошибается. Он все еще сердится на нее за то, что она не выполняет его приказы? А как же насчет утренних переговоров? Она отчетливо помнила все до мельчайших подробностей: как он рявкнул на нее в конференц-зале, как…

– Черт побери, что ты делаешь?!

Ник от неожиданности вскрикнула, резко повернулась к двери, замахала руками и рухнула бы на спину, не подхвати ее Александр.

– Что за несносная женщина! – в сердцах воскликнул он. – Тебе нельзя доверять.

– Это я-то несносная? – парировала Ник. – И от кого я это слышу! Я просыпаюсь в чужой постели, в чужой комнате, нога забинтована, как… как у агнца, приведенного на заклание, без одежды, без палки… до ванной можно добраться, только прыгая на одной ноге, и я еще несносная? Оставьте меня.

– С удовольствием.

Он уложил ее на кровать и холодно посмотрел на нее. Итак, нежная теплая женщина, всю ночь пролежавшая в его объятиях, испарилась.

– Мне очень жаль, мисс Колдер, что условия вам не понравились. Но это было лучшее, что я мог вам предложить. В следующий раз прошу заранее известить меня, что вы намерены подвернуть ногу.

– Ужасно смешно, – фыркнула Ник. – Значит, – неохотно протянула она, – я вам должна быть благодарна?

– За что? За то, что чувствуете себя агнцем, ведомым на заклание? Пожалуйста, не утруждайте себя.

– Я немного переборщила. Я… мне было не по себе. А тут вы вошли в комнату и до смерти напугали меня. – Она вздохнула и посмотрела ему в глаза. – И… потом…

– Что – потом? – спросил Александр, но Ник ничего не могла добавить.

Она его еще таким не видела. Он был одет в выцветшие джинсы, под стать им поношенную черную тенниску. Волосы влажные, на щеках щетина, но, даже несмотря на хмурый взгляд, вид у него был бесподобный. Или это ей кажется? Опять воспоминания. Его руки на ее теле. Его дыхание смешивается с ее дыханием. Его руки обнимают ее…

– И потом? – повторил он.

– И потом, – медленно проговорила она. – Я прошу прощения. Не знаю, с какой стати я набросилась на вас.

Выражение лица у него ни капельки не изменилось, но губы его дрогнули в улыбке.

– Заметано. – Он кивнул на поднос. – Я думал, мы выпьем кофе вместе.

– Сегодня же утром встреча.

– Я отменил. Как вы себя чувствуете?

– Лучше. Ходить пока не могу, но…

– Никаких хождений. Врач велел отдохнуть пару дней.

– Дело в том… – Ник запнулась. – Дело в том… я почти ничего не помню из вчерашнего.

Ей это показалось или у него и впрямь порозовели щеки?

– Помнить особенно и нечего. Кофе еще не остыл?

– Нет. Но…

Он присел на кровать, слегка коснувшись ее бедра. Это прикосновение обожгло ее, словно каленым железом. Она осторожно отвела ногу. Александр налил себе кофе и улыбнулся.

– Петра позаботилась о вас?

– Это ваша комната?

– Странная манера отвечать вопросом на вопрос.

– Ваша?

– Моя.

– Почему?

– Что почему? Почему здесь, а не в коттедже? – Он пожал плечами, отпил кофе. – Было бы неразумно оставлять вас одну, вдруг лодыжка бы стала вас донимать? И я оказался прав: у вас сильная реакция на лекарство, которое дал вам врач.

– Реакция? – Так вот почему она ничего не помнит. – Кодеин?

Он кивнул и слабо улыбнулся.

– Вы были как под кайфом.

– В улете.

– Точно. Именно так. Я позвонил доктору, когда понял в чем дело. Он сказал, что все будет нормально, когда проснетесь.

– Теперь вспоминаю. Медсестра дала мне таблетки… Я всего раз в жизни принимала кодеин, когда была маленькой девочкой. Я грохнулась…

– …И сломала себе ногу, потому что Рикки Кроу подговорил тебя махнуть на тарзанке через речку, – с улыбкой договорил за нее Александр. – Знаю.

– Знаете? – Ник смотрела на него во все глаза. – Я вам рассказывала?

– Вы же сами говорите, что были… – Он пожал плечами.

– В улете. Все понятно. Я ни черта не помню, что было после больницы.

– Ничего особенного.

Голос у него был несколько странный, и ей показалось, что он напрягся. Что-то, значит, было, что-то произошло. Если бы она помнила.

– Я привез вас домой. К себе.

– К себе. И… и в эту комнату?

– В свою комнату. И в свою постель. – Он поставил чашку на поднос. – Николь, я хочу вам все напомнить, все, что было ночью.

– Александр…

– Если бы вы знали, сколько я ждал, чтобы вы назвали меня по имени. – Он подвинулся к ней и взял ее лицо в руки. – В твоих глазах уйма вопросов, gataki. Спрашивай. Ты хочешь знать, почему я привез тебя сюда и положил здесь, а не в гостевой комнате. Ты хочешь знать, кто уложил тебя и заботился о тебе. – На скулах у него заиграли желваки. – Спрашивай, я отвечу на все твои вопросы. Или ты боишься? И нам продолжать притворяться?

– Притворяться? О каком притворстве речь?

Он кивнул. Он предполагал, что она может не захотеть знать правду. О том, что она чувствовала. Чего хотела. Глупо убеждать женщину, предпочитающую закрывать глаза на правду, когда есть много других, не стесняющихся своего желания. В мире пруд пруди женщин, которые прибегут, стоит их пальцем поманить. Только они ему не нужны. Ему нужна эта одна, которая из кожи вон лезет, чтобы не признать, что он ей желанен. Он не совсем понимает природу ее страхов, но готов сражаться с ними, потому что в смутном свете занимавшегося утра он видит собственные страхи. Да, он тоже боится.

Уйдя от Ник, он отправился в свою библиотеку смотреть, как первые лучи солнца начинают окрашивать небо в розовые и алые цвета, попивая дрянной кофе, потому что его повар еще не проснулся. Он в одиночестве созерцал восход, словно впервые видел его. Это было действительно поучительно. Он вдруг понял, что солнце с таким же постоянством будет вставать и завтра, и послезавтра, и изо дня в день, даже если он и она не пожелают знать, что произошло ночью в спальне.

Все в нем призывало его к благоразумию и говорило о том, что надо вежливо поздороваться с Николь, когда она проснется, и делать вид, что ничего не произошло, что она не провела ночь в его объятиях. Да, искорки между ними проскочили, но он достаточно долго жил на свете, чтобы не понимать, что искры так же легко гаснут, как и возникают.

Да, соглашался он с голосом рассудка, лучше всего забыть о ночных событиях.

Он налил себе еще кофе – на сей раз настоящего, потому что его сварил повар.

Он поднимался по лестнице и готовил заученную улыбку и заученные слова… но увидел Николь, сидящую в его кровати, и вдруг понял: он ни за что не отпустит ее, не открыв ей и себе глаза на правду о том, что с ними случилось и что они оба испытывают. А пока он думал об этом, стоя в дверях, она выскочила из-под одеяла и чуть было снова не повредила ногу из-за своего дурацкого упрямства.

– Никогда бы не подумал; что вы такая трусиха, – сухо проговорил он.

– Вы попусту теряете время. – Голос у нее был твердый, но она не отодвигалась. Она вся дрожала. – Вы что, действительно полагаете, что вам снова удастся заманить меня в ловушку? Честно говоря, мне плевать, где я проснулась, в вашей постели или…

– Я привез вас к себе в дом, потому что кому-то надо было присматривать за вами. Петра предложила уложить вас в комнате для гостей. Она даже решила лечь на раскладушке около вас. – Александр помолчал. – Я не согласился. И знаете почему?

– Как не знать, – вспыхнула она. – Вы сказали «нет», потому что несете ответственность за всех и вся. Вы спите и видите, как управлять миром, Александр, а я ненавижу мужчин, которые…

Он закрыл ей рот поцелуем, не дав договорить.

– Ради Бога, – прошептала она, впиваясь пальцами в его рубашку, – прошу вас. Не делайте этого. И ничего не говорите.

– Я хотел быть с вами, быть тем, к кому вы можете обратиться ночью. – Он приподнял ее лицо, заставив ее посмотреть себе в глаза. – Я раздел тебя, gataki. Я уложил тебя в постель. И я всю ночь лежал рядом, обняв тебя, после того как ты попросила меня не уходить.

Ник перевела дыхание. Так она и знала. Нюхом чуяла. Помнила это если не памятью разума, так памятью тела.

– Хватит лжи, дорогая. – Он обнял ее и притянул к себе. – Мы заключили дурную сделку тогда в Нью-Йорке. Мы решили, что, если бросим друг другу вызов, мы угасим охватившее нас пламя, но это не так. Теперь, когда я узнал тебя, я хочу тебя еще отчаянней. И ты хочешь меня.

– Мы же договорились…

– Договорились. – Он коснулся своим лбом ее лба. – Если ты прикажешь, я выйду сейчас из комнаты и больше никогда не скажу об этом.

Она ничего не сказала. Он ждал, прислушиваясь к стуку собственного сердца и видя смятение в ее глазах. Он мог бы заставить ее признать правду. Это было так же определенно, как восход солнца сегодня утром. Дело за малым. Приласкать ее. Поцеловать. Он мог пробить брешь в ее обороне одним прикосновением, но ему этого было мало. Он хотел, чтобы она сама пришла к нему. Чтобы она сделала усилие.

Ник что-то произнесла, закрыла глаза, прикусила губу.

Он чувствовал, как его стойкость слабеет. Держать ее в объятиях, ощущать тепло ее тела и воздерживаться от обладания ею. Он все-таки простой смертный, а не святой… хотя… хотя еще немного воздержания – и он, чего доброго, станет таковым. Хватит, решил он и отстранился от нее.

– Я освобождаю тебя от нашего договора, – тихо произнес он. – Я выплачу тебе все полностью, как мы договорились, gataki. Можешь вернуться в Штаты, как только пройдет нога.

– Александр…

– Не бери в голову. Все нормально. – Он поднялся с кровати и пошел к двери, мужчина, обреченный на святость и уже проклинающий себя за это.

– Пожалуйста, не уходи.

Она произнесла это еле слышно, но его словно громом поразило. Он повернулся и посмотрел на нее. Она улыбалась такой интимной улыбкой, в глазах ее светилось такой обещание, что он чуть не рухнул на колени. Она медленно, так медленно, что, казалось, время остановилось, раскрывала полы халата. Его глазам открылась изумительные округлости ее грудей и совершенной формы живот.

– Иди ко мне, – прошептала Ник и протянула к нему руки.

Александр повернул замок и двинулся, чтобы взять женщину, которая воистину была его от начала времен.