Выигрыш

Грин Грэм

ЧАСТЬ ВТОРАЯ

 

 

1

К деньгам привыкнуть гораздо легче, чем к нищете, хоть Руссо и утверждал, что человек рождается богатым, а со временем делается все беднее и беднее.

Мне доставляло удовольствие рассчитываться с директором отеля и оставлять ключи у портье. Я часто нажимал звонки в номере просто ради удовольствия встретиться с человеком в ливрее, не стыдясь его. Я заставил Кэри пойти в фешенебельный салон Элизабет Ардэн и заказал в ресторане бутылку «Груад Ляроз» 1934 года (и даже позволил себе отправить его назад, так как вино, на мой взгляд, оказалось слишком теплым). Я переехал в номер «люкс» и нанял автомобиль для поездок на пляж. На побережье я нанял бунгало – одноэтажную дачку с верандой, где мы могли спокойно загорать, огражденные от посторонних глаз кустами и цветами. Целыми днями, пока Кэри читала, я работал под палящим солнцем, совершенствуя свою систему.

Я понял, что, как на фондовой бирже, деньги рождают деньги. Теперь я уже использовал фишки стоимостью в десять тысяч франков вместо двухсотфранковых и в конце каждого дня неизменно богател на несколько миллионов. Вскоре известие о моих успехах широко разнеслось: случайные игроки обычно ставили на те же номера, на которые ставил я, но, в отличие от меня, они не подстраховывали себя другими ставками и поэтому редко выигрывали. Я заметил странную черту характера у людей: хотя моя система приносила успех, а их системы нет, ветераны никогда не теряли веры в свои подсчеты, ни один из них не отказался от своих тщательно разработанных замысловатых схем, которые приводили только к проигрышу, вместо того чтобы следовать моему методу, неизменно приносившему выигрыш. На следующий день, когда я заработал себе уже десять миллионов, я услышал случайно, как одна старая леди со злостью прошипела: «Везет же дуракам!» – словно моя удача мешала колесу рулетки крутиться согласно ее расчетам.

Начиная с третьего дня я проводил в казино значительно больше времени утром часа три играл на «кухне», после обеда занимался тем же самым, а вечерами, устроившись для более серьезной работы в зале для избранных, заканчивал свой трудовой день. Кэри пошла было со мной на второй день – я дал ей несколько тысяч франков – и, конечно же, просадила их. Но на следующий день я решил, что ее присутствие мешает мне: я дважды совершал досадные промахи в подсчетах.

– Я тебя очень люблю, дорогая, – заверил я Кэри. – Но работа есть работа. Пойди лучше позагорай на пляже, мы встретимся там после обеда.

– Почему же это называют игрой? – осведомилась она.

– Что ты этим хочешь сказать?

– Что это никакая не игра. Ты же сам сказал, что это работа. Ты начал жить по жесткому расписанию. Завтрак в девять тридцать, не позже, – чтобы успеть первым захватить лучший столик. А какую уйму денег ты сейчас зарабатываешь! Когда же ты собираешься уйти на пенсию?

– На какую пенсию?

– Милый, ты не должен бояться пенсии. Мы будем чаще видеть друг друга и сможем установить рулетку в твоем кабинете. Это будет очень удобно: тебе даже не придется выходить из дома в любую погоду.

В тот день, еще до обеда, я довел свой выигрыш до пятнадцати миллионов франков и решил, что такое событие стоит отметить. Я действительно был немного виноват перед Кэри, чувствовал свою вину и решил, что мы с ней хорошенько пообедаем, а вместо казино сходим на балет. Я сказал об этом Кэри, и, казалось, она была довольна.

– Утомленный бизнесмен решил отдохнуть, – подытожила она.

– По правде сказать, я действительно немного устал.

Тот, кто не играл в рулетку серьезно, вряд ли поймет, как может она надоесть. Если бы я менее напряженно работал за зеленым столом до обеда, то не затеял бы ссору с официантом в баре. Я заказал два сухих мартини, а он подал их разбавленными вермутом. Я определил это по цвету, даже не попробовав на вкус. Официант усугубил свою вину тем, что начал было объяснять необычный цвет коктейля тем, что, мол, туда долили джина «Бутс».

– Но вы ведь хорошо должны знать, что я пью только «Гордене», – отрезал я и заставил его унести заказ назад.

Он снова принес два мартини и положил в них лимонные дольки. Я взорвался:

– Черт возьми! Сколько же раз нужно сходить в ваш бар, чтобы вы наконец-то изучили вкусы своих постоянных клиентов?

– Прошу прощения, сэр. Я работаю здесь только второй день.

Я заметил, как сжались губы у Кэри. Конечно же, я был не прав, но я слишком много времени провел в казино, я, наконец, устал, нервы у меня начали сдавать, и она могла бы уже понять, что я не из тех людей, которые позволяют себе грубить официантам.

– Кто бы мог подумать, – заметила она, – что еще неделю назад мы не позволяли себе сказать официанту лишнего слова, когда он приносил нам счет!

Когда мы пришли обедать, возникла небольшая задержка с нашим столом на террасе: мы пришли раньше, чем обычно, но, как я объяснил Кэри, мы постоянные клиенты, и можно было бы проявить к нам хоть немного внимания, чтобы мы были довольны. Но на этот раз я сдержался и не дал воли своему гневу…

Обычно Кэри предпочитала, чтобы я сам делал заказ, поэтому я спокойно взял меню и начал заказывать обед.

– Икра, – сказал я.

– Одна порция, – уточнила Кэри.

– А тебе что взять? Может, копченую семгу?

– Заказывай только себе, – отрезала Кэри.

Я заказал мясо, поджаренное в эстрагоне, сыр «Рокфор» и землянику. На этот раз пришло время и для бутылки «Груад Ляроз» 1934 года (мой урок насчет температуры вина, видно, дал свои плоды). Я откинулся в кресле, чувствуя себя довольным и спокойным: моя ссора с официантом уже была забыта, и я знал, что вел себя теперь за столом подчеркнуто вежливо и скромно, – пока не принесли мой заказ.

– А мадам? – поинтересовался официант.

– Булочка с маслом и чашечка кофе, – попросила Кэри.

– Но, возможно, мадам захочет…

Она одарила его обаятельнейшей улыбкой, будто хотела загладить мою прошлую грубость.

– Только булочка с маслом, пожалуйста, – повторила она. – Я не голодна. Просто чтобы поддержать компанию.

Я со злостью сказал:

– В таком случае я отказываюсь…

Но официант уже отошел от стола.

– Зачем ты это сделала?

– А что случилось, милый?

– Ты все прекрасно понимаешь. Ты позволила мне заказать…

– Но, право же, милый, я совсем не хочу есть. Мне просто захотелось сделать ему приятное, вот и все. Я сегодня немного сентиментальная. Булочка с маслом напоминает мне о тех днях, когда мы не были богатыми. Разве ты не помнишь то маленькое кафе на нижней площадке лестницы?

– Ты издеваешься надо мной?

– Нисколько, милый. Разве тебе неприятно вспоминать о тех днях?

– Те дни, те дни… Почему же ты не вспоминаешь последнюю неделю, о том, как ты боялась послать кого-нибудь в прачечную, как мы не могли даже купить английскую газету – ты ведь не читаешь по-французски…

– А разве ты не помнишь, какой ты был беззаботный, когда отдал те пять франков нищему? Кстати, это напомнило мне…

– О чем?

– Я что-то нигде не вижу того голодного молодого человека.

– По-моему, наш пляж он не посещает.

Мне принесли икру и водку. Официант спросил:

– Может быть, мадам угодно, чтобы я принес ей кофе сразу же?

– Нет, не нужно. Спасибо. Я хотела бы потихоньку пить свой кофе, пока месье будет есть…

– Мясо в эстрагоне, мадам.

Никогда еще икра не казалась мне невкусной. Кэри внимательно следила за каждым моим движением. Наклонившись вперед, она оперлась подбородком о руку, что, по ее мнению, должно быть, означало, какая она верная и преданная жена.

Поджаренный хлеб нахально хрустел в тишине, но я решил, что не уступлю. И следующее блюдо я съел методично до самого конца, сделав вид, что не обращаю внимания на то, как она с трудом глотает сухую булочку. Кэри, вероятно, также не получала никакого наслаждения от еды.

– Принесите еще чашечку кофе, – сказала она официанту, – чтобы я смогла составить компанию мужу, пока он будет есть землянику. Может быть, ты закажешь себе еще полбутылочки шампанского, милый?

– Нет. Если я еще хоть немного выпью, то потеряю над собой контроль.

– Милый, может, я что-то не так сказала? Может, ты не хочешь, чтобы я напоминала о тех днях, когда мы с тобой были бедные и счастливые? В конце концов, если бы я выходила за тебя замуж теперь, то можно было бы подумать, что я зарюсь на твои деньги. Знаешь, ты был таким щедрым, когда дал мне пятьсот франков на рулетку, помнишь? Ты так серьезно наблюдал, как крутится колесо рулетки…

– А разве теперь я не серьезный?

– Теперь ты не наблюдаешь за тем, как крутится колесо рулетки. Ты уткнулся в свои бумаги и подсчеты. Милый, мы ведь теперь отдыхаем!

– Мы бы отдыхали как следует, если бы приехал Друтер.

– Мы же можем и теперь пойти куда хотим. Давай обсудим наши планы – может быть, сходим куда-нибудь.

– Только не завтра. Понимаешь, согласно моим подсчетам завтра цикл моих проигрышей должен достигнуть апогея. Конечно, чтобы уменьшить потери, я буду делать ставки только по тысяче франков.

– Тогда послезавтра…

– Именно послезавтра я собираюсь отыграть свой предыдущий проигрыш вдвое. Если ты уже выпила кофе, пора собираться на балет.

– Что-то голова разболелась, не хочется никуда идти.

– Еще бы ей не разболеться, если, кроме булочек, ты ничего не ела.

– Помнишь, как я днями ела одни булочки, но голова у меня тогда не болела.

Она поднялась из-за стола и подчеркнуто медленно сказала:

– Потому что тогда я была в тебя влюблена.

Я отказался от дальнейшего спора и отправился на балет один.

Я не могу теперь припомнить, какой был тогда спектакль. В тот вечер моя голова была занята совсем другим. Я должен был завтра проиграть, чтобы на следующий день выиграть, иначе моя система потерпит крах. Весь этот прекрасно разработанный план игры оказался бы всего лишь рядом случайных удач, который, согласно теории вероятностей, выпадает только раз на тысячу столетий, – это то же самое, что посадить за пишущие машинки тысячу трудолюбивых обезьян и ждать, когда эти обезьяны случайно, на протяжении столетий, напечатают в конце концов произведения Шекспира. В тот вечер балерина казалась мне одновременно и женщиной, и шариком, прыгающим по колесу рулетки: когда она сделала последнее на и вышла на поклоны на фоне занавеса, мне показалось, она вышла, чтобы победно остановиться на «нуле», крупье сгреб все фишки лопаткою за кулисы, а в зале остались двухсотфранковые – за дешевые места и более крупные фишки – за места в партере – они все смешались в одну кучу.

Я вышел на террасу, чтобы остудить голову. Именно тут мы стояли в первую ночь, выискивая глазами «Чайку». Мне стало жаль, что Кэри нет рядом, и я чуть было не пошел в отель, чтобы согласиться со всем, что она мне сказала.

Она была права: система или шанс – какая, в конце концов, разница? Мы могли бы сесть в самолет, продолжить наш отпуск: у меня теперь хватало денег, чтобы стать компаньоном в небольшой фирме без стеклянных стен и современной скульптуры и без Гома на восьмом этаже… Но как я мог отказаться от посещения казино и никогда уже не узнать, почему шарик рулетки останавливался в той же строгой последовательности? Что это? Поэзия абсолютного шанса или строгая закономерность точно разработанной законченной системы?

Я был бы благодарен за эту поэзию, но как же бы я гордился, доказав совершенство придуманной мною системы!

Проходя между столов, я чувствовал себя командиром, проводящим торжественный смотр своего войска. Мне очень хотелось сделать выговор старой леди за ее искусственные маргаритки на шляпке и пробрать мистера Боулза за то, что он не отполировал как следует свой слуховой аппарат. Кто-то тронул меня за локоть, и я вручил двухсотфранковую фишку Птичьему Гнезду. «Изящнее двигайся, – хотелось сказать ей, – руку нужно протянуть на всю длину и не сгибать в локте, да и волосы давно уже пора привести в порядок». С нервным сочувствием все наблюдали, как я проходил, выбирая стол. И когда я остановился, кто-то поднялся и уступил мне стул. Но я пришел не выигрывать я пришел чисто символически, чтобы поиграть немного и уйти. Поэтому я вежливо отказался от предложенного стула, поставил свои фишки по определенной схеме и с чувством триумфа увидел, как все их сгребла со стола лопатка крупье. Потом я пошел в отель.

Кэри там не было, и я был очень разочарован, потому что очень хотелось объяснить ей всю важность этого символического проигрыша, а вместо этого пришлось раздеться и скользнуть между простыней. Я долго не мог уснуть, потому что уже успел привыкнуть к телу Кэри рядом. В половине третьего Кэри разбудила меня – она искала в темноте свою кровать.

– Где ты была? – спросил я.

– Гуляла.

– Одна?

– Нет.

Я чувствовал, что она ожидает от меня первого выпада, – тогда за ней осталось бы моральное преимущество. Я сделал вид, что поудобнее устраиваюсь в постели и снова собираюсь спать. Она немного подождала и не выдержала:

– Мы ходили в Морской клуб.

– Он же закрыт.

– А мы нашли лазейку – клуб был такой огромный и ужасный в темноте, с креслами, сваленными в кучу.

– Занятное приключение. А как же вы обходились без света?

– О, была полная луна. Филипп рассказал мне о своей жизни.

– Надеюсь, вы нашли себе кресла?

– Нет, мы сидели на полу.

– Если у него действительно интересная жизнь, расскажи мне о ней. Уже слишком поздно, а завтра у меня…

– …твоя работа в казино с самого утра? Мне кажется, его жизнь тебе неинтересна. Она была очень простая, идиллическая. А рассказывал он о ней интересно. Он учился в лицее.

– Во Франции почти все учатся в лицеях.

– Его родители умерли рано, ему пришлось жить с бабушкой.

– А дедушка?

– Тоже умер.

– Старческая смертность довольно высокая во Франции.

– Два года он служил в армии.

Я подвел итог:

– Действительно, его жизнь выглядит очень оригинальной.

– Ты только и можешь, что все высмеивать и высмеивать, – обиделась она.

– Что с тобой, дорогая, я же ничего такого не сказал.

– Конечно, разве тебе может показаться интересной его жизнь? Ты ведь никогда никем не интересовался, кроме себя самого, а он такой молоденький и такой несчастный. Живет только на кофе и булочках.

– Бедняга, – искренне посочувствовал я.

– Тебе все так безразлично, что ты даже не поинтересовался, как его зовут.

– Ты же сама сказала – Филипп.

– Филипп – это имя, а фамилия? – с триумфом спросила она.

– Дюпон, – ответил я.

– А вот и нет. Его фамилия Шантье.

– Пусть так. Я просто спутал его с Дюпоном.

– А кто это такой – Дюпон?

– Возможно, они похожи.

– Я спросила, кто такой Дюпон?

– Я не знаю, – ответил я. – Уже слишком поздно.

– Ты невыносим.

Она ударила по подушке, словно та была моим лицом. На несколько минут она умолкла, а потом сказала безжалостно:

– Ты даже не поинтересовался, не переспала ли я с ним.

– Извини. Ты с ним переспала?

– Нет. Но он просил, чтобы я провела с ним ночь.

– На сваленных в кучу креслах?

– Завтра мы договорились пообедать в ресторане.

Она таки довела меня до того состояния, которого добивалась. Больше сдерживаться я не мог.

– В конце концов, – спросил я, – ради всего святого, кто такой этот Филипп Шантье?

– Конечно же тот молодой голодный человек.

– Ты собираешься есть вместе с ним в ресторане кофе с булочками?

– За обед плачу я. Он слишком гордый, но я его переубедила. Он поведет меня в такое место, где очень дешево, тихо и просто – что – то вроде студенческого кафе.

– Ну и прекрасно, – сказал я, – потому что я тоже собираюсь пообедать с женщиной, с которой сегодня познакомился в казино.

– С кем же это?

– С мадам Дюпон.

– Это ее настоящая фамилия?

– Я не имею права назвать тебе ее настоящую фамилию, чтобы не оскорбить ее женского достоинства.

– Кто она?

– Она вчера выиграла много денег, и мы с ней перекинулись несколькими словами. Ее муж недавно умер, она его очень любила и теперь хочет немного позабыться и развлечься. Думаю, вскоре она найдет утешение – женщина она молодая, красивая, разумная и богатая.

– Понимаешь, сюда я ее привести не могу – пойдут ненужные разговоры. Кроме того, ее хорошо знают в зале для избранных. Она предложила поехать в Канны, где нас никто не знает.

– Хорошо. Только не вздумай возвращаться домой слишком рано, потому что я задержусь допоздна.

– Это же хотел предложить тебе я, дорогая.

Такая вот выдалась у нас ночь. Когда я лежал без сна и знал, что она также не спит, я думал, что во всем виноват Гом…

– Милая, – предложил я, – если ты откажешься от своего обеда, то я сделаю то же самое.

– А я в твой обед не верю, – ответила она. – Ты все выдумал.

– Клянусь тебе – честное слово, – что я пригласил женщину пообедать вместе завтра вечером.

– Я не могу подвести Филиппа, – отрезала она.

Я мрачно подумал: «Теперь я уже просто обязан пообедать с женщиной. Но где же, черт побери, найти мне эту мадам Дюпон?»

 

2

За завтраком и ленчем мы обращались друг с другом подчеркнуто вежливо, а под вечер Кэри даже пошла вместе со мной в казино, но, я думаю, только для того, чтобы увидеть мою женщину. Случилось так, что как раз за одним столом с нами сидела какая-то необычайно красивая молодая женщина, и Кэри, вероятно, решила, что это и есть моя избранница. Она попыталась было перехватить наши взгляды, которыми, как она полагала, мы должны обмениваться, и наконец не выдержала:

– А не собираешься ли ты поговорить с ней?

– С кем?

– С той красавицей.

– Не понимаю, о ком это ты? – спросил я и постарался придать голосу соответствующую интонацию, как будто все еще защищаю достоинство женщины.

Кэри возмущенно сказала:

– Я должна тебя оставить. Могу опоздать: Филипп ждет меня. Он такой деликатный.

Моя система срабатывала: я проиграл ровно столько, сколько рассчитывал проиграть, но настроение было испорчено. Я думал: «По всей вероятности, это совсем не то, о чем обычно говорят: „Милые бранятся – только тешатся“. А если она действительно влюбилась в этого молодого человека? А если это конец всему? Что мне делать? Что у меня осталось? Пятнадцать миллионов франков – сумма, совсем не адекватная утрате Кэри».

В тот вечер я не был единственным, кто постоянно проигрывал. В кресле на колесиках сидел мистер Боулз, он давал указания своей сиделке, которая, склонившись над его плечом, ставила за него фишки и сгребала их особой лопаткой. Он также использовал систему, но, на мой взгляд, она не была эффективной. Он дважды посылал сиделку в кассу для размена денег, а в последний раз я заметил, что в его портмоне оставалось совсем немного только несколько тысячефранковых банкнот. Он что-то зло приказал сиделке, и та расставила последние его фишки стоимостью в 150 тысяч франков. Шарик рулетки завертелся, и Боулз проиграл все. Отъехав в кресле от стола, он поймал мой взгляд.

– Снова вы, – заметил он. – Как вас зовут?

– Бертрам.

– Я взял с собой очень мало денег. А идти в отель не хочется. Займите мне пять миллионов.

– Извините, не могу, – ответил я.

– Вы ведь меня знаете. Вам известны мои возможности.

– В отеле… – начал было я.

– Мне не смогут дать столько денег, пока не откроется банк. А деньги мне нужны теперь. Вы выиграли много. Я следил за вами. Я верну долг завтра вечером.

– Знаете, иногда случается и проигрывать.

– Что вы там мелете, черт возьми, я не слышу! – возмутился он, пристроив свой слуховой аппарат к ушам.

– Извините, мистер Второй, не могу.

– Моя фамилия не Второй. Вы же меня знаете. Я – А. Н. Боулз.

– В конторе мы называем вас мистер А. Н. Второй. Почему бы вам не пойти в местный банк и не получить деньги по чеку? Там всегда кто-нибудь дежурит.

– У меня не открыт там счет в франках, молодой человек. Разве вы ничего не знаете о правилах обмена валюты?

– Таких людей, как я, это мало волнует, – ответил я.

– Давайте попьем кофе и обсудим наши дела.

– Сейчас у меня нет времени.

– Послушайте, молодой человек, я все-таки ваш хозяин.

– У меня нет хозяев, кроме Гома.

– А кто такой Гом?

– Мистер Друтер.

– Гом… Второй… Мне кажется, вы проявляете удивительное отсутствие уважения к руководству фирмы. А сэр Уолтер Бликсон также имеет кличку?

– По-моему, младший персонал называет его Волдырем.

Тонкая усмешка на мгновение тронула черты его напудренного лица.

– В конце концов, хоть эта кличка довольно удачная, – отметил А. Н. Второй. – Сестра, вы можете погулять с полчасика, пройдитесь до гавани и назад. Вы ведь всегда говорите, что вам нравится смотреть на корабли.

Когда я развернул его кресло и начал продвигать его вместе с Боулзом к бару, на моих руках и лбу выступили капельки пота. В голове мелькнула фантастическая мысль, которая вытеснила даже мысли о Кэри и ее голодном кавалере. Я не мог дождаться, когда мы дойдем до бара, и предложил:

– В моем сейфе в отеле имеется пятнадцать миллионов франков. Вы можете их получить в обмен на ваши акции.

– Не стройте из себя идиота. Акции стоят двадцать миллионов по номиналу, а Друтер и Бликсон готовы выложить за них и все пятьдесят. Стаканчик минеральной воды, пожалуйста.

Я подал ему воды. Он сказал:

– А теперь принесите пять миллионов.

– Нет.

– Молодой человек, – настаивал он. – У меня беспроигрышная система. Двадцать лет назад я дал себе обещание сорвать когда-нибудь банк. Какие-то несчастные пять миллионов не поставили бы меня в тупик. Идите и принесите их. Если вы этого не сделаете, я отдам приказ уволить вас с работы.

– И вы всерьез считаете, что такая угроза способна испугать человека с пятнадцатью миллионами в сейфе? А завтра у меня будет двадцать миллионов.

– Вы же сегодня проиграете все. Я следил за вами вчера.

– Вчерашний проигрыш был запланирован. Он только доказывает, что моя система правильная.

– Не могут существовать одновременно две правильные системы.

– Боюсь, что ваша слишком правильная.

– Раскройте мне свою систему.

– Нет. Но я могу сказать, какие недостатки у вашей.

– Свою систему я изобрел самостоятельно.

– Сколько же вы выиграли с ее помощью?

– Пока еще я не начинал выигрывать. Теперь я нахожусь на первой стадии. Сегодня вечером я начну выигрывать. Черт бы вас побрал, молодой человек: принесите же мне наконец эти пять миллионов.

– Моя система уже принесла мне пятнадцать миллионов.

Раньше я ошибался, полагая, что Второй – человек спокойный. Легко выглядеть спокойным, когда ваши движения ограничены. Но когда его пальцы, лежащие на колене, чуть шевельнулись, они выдали его внутреннее смятение: голова чуть качнулась и проводок слухового аппарата задрожал. Это дрожание было похоже на едва заметный порыв ветра, который заставлял звенеть оконные стекла и был верным признаком приближения торнадо.

Он сказал:

– По-моему, мы следуем одной и той же системе.

– Нет. Я наблюдал за вашей и хорошо ее знаю. Вы можете приобрести ее в бумажном конверте у любого торговца канцелярскими товарами за тысячу франков.

– Неправда! Я сам ее придумал, годами работая над нею вот в этом самом кресле. На ее разработку ушло целых двадцать лет.

– Одни и те же мысли приходят в головы не только выдающимся ученым. Но банк никогда не удастся сорвать с помощью системы ценою в тысячу франков, хотя бы на ней и была надпись: «Безошибочная».

– Я докажу, что вы ошибаетесь. Я заставлю вас проглотить этот конверт. Принесите мне пять миллионов.

– Я уже высказал вам свои условия.

Вперед, назад и вбок двигались беспокойно его руки в том ограниченном пространстве, в котором болезнь позволяла им двигаться. Они метались, как мыши в клетке, мне даже казалось, что они грызут невидимые решетки.

– Вы даже не представляете себе, чего вы просите. Разве вам не известно, что тем самым вы получите контроль над всей фирмой, если объединитесь с Бликсоном?

– В конце концов я узнаю, что это такое – держать контроль над фирмой.

– Послушайте. Если вы дадите мне эти пять миллионов франков сегодня вечером, то завтра утром я верну их вам с половиной своего выигрыша.

– Никакого выигрыша по вашей системе не будет.

– Кажется, вы слишком уверены в своей системе.

– Да.

– Я мог бы предложить такой вариант: я продаю вам свои акции за двадцать миллионов плюс ваша система.

– У меня еще нет двадцати миллионов.

– Послушайте. Если вы так в себе уверены, я предлагаю вам выбор: взять акции за пятнадцать миллионов, которые вы отдадите сейчас, а разницу заплатите завтра в девять часов вечера – через двадцать четыре часа. Или вы потеряете свои пятнадцать миллионов. К тому же вы отдадите мне свою систему.

– Это безумное предложение.

– Оно и делается в соответствующем месте.

– Если я не выиграю завтра пяти миллионов, у меня не останется ни одной акции?

– Ни одной.

Его пальцы приостановили свое нервное движение. Я рассмеялся:

– Разве вы не подумали, что завтра я могу позвонить по телефону Бликсону и тот вышлет мне деньги для оплаты вашего заклада? Ему нужны эти акции.

– Завтра суббота, а мы договорились расплачиваться наличными.

– Я не отдам своей системы до последующего расчета, – сказал я.

– Она мне и не нужна, если вы проиграете.

– Но мне ведь нужны деньги для игры.

Он серьезно отнесся к этому моему заявлению. Я продолжал:

– Нельзя же играть по системе, имея всего несколько тысяч франков.

– Согласен. Вы можете теперь дать мне десять миллионов, – сказал он, – в счет пятнадцати миллионов. Если вы проиграете, то будете должны мне еще пять миллионов…

– А как вы с меня их возьмете?

Он одарил меня своей зловещей усмешкой:

– Я урежу вашу зарплату на пятьсот фунтов в год на протяжении десяти лет.

Я поверил, что так он и поступит. В мире Друтера и Бликсона он со своим небольшим пакетом акций выжил только благодаря жестокости, твердости и непреклонности характера.

– Таким образом, я должен буду выиграть десять миллионов с помощью пяти миллионов?

– Вы ведь утверждаете, что ваша система совершенна.

Старик издевался надо мной:

– Лучше просто займите мне пять миллионов, и дело с концом.

Я подумал о Гоме, находящемся сейчас в море на своей яхте со знаменитостями на борту, и о нас двоих, им забытых, – какое ему дело до какого-то там помощника бухгалтера? Я вспомнил, с каким видом он повернулся к мисс Булен и бросил: «Отдайте необходимые распоряжения насчет женитьбы мистера Бертрама» (он даже не запомнил, как меня зовут!). Интересно, смог ли бы он с помощью мисс Булен организовать похороны наших родителей или рождение наших детей? Я подумал, как я позвоню по телефону мистеру Бликсону и договорюсь с ним и тем самым с помощью этих акций буду держать Гома в узде до того времени, пока тот будет чувствовать боль, потом уже не будет у него никакого покоя на восьмом этаже, никаких яхт, никакого ему «Покоя, красоты и наслаждения». Он нравился мне своей вежливостью, своим обхождением, своей фальшивой добротой, пока я чуть было не принял его за великого человека, каким он себя считает. «Теперь, – подумал я с сожалением, которого не мог объяснить, – он станет таким маленьким, что будет целиком у меня в руках». И я с отвращением посмотрел на свои запачканные чернилами руки.

– Ну, вот видите, – сказал Второй, – вы уже сомневаетесь в своей системе.

– О нет, – ответил я. – Я принимаю ваш вызов. Просто мне подумалось о чем-то своем – вот и все.

 

3

Я сходил в отель и принес деньги, и мы, не откладывая в долгий ящик, сразу же записали наши условия заклада на листочке почтовой бумаги, и сиделка – она уже возвратилась с прогулки – вместе с барменом засвидетельствовали этот заклад. Он вступил в силу в девять часов вечера, срок оплаты – в то же самое время на следующий день: Второй пожелал, чтобы ни хорошие, ни плохие новости не мешали ему играть до обеда. Затем я все-таки заставил его угостить меня рюмочкой виски, хотя, наверняка, у Моисея, когда он добывал воду со скалы в Синае, было меньше забот, и я увидел, как сиделка покатила его кресло в зал для избранных. В сущности, через двадцать четыре часа я стану совладельцем «Ситры». Ни Друтер, ни Бликсон в бесконечной войне между собой не смогут сделать ни одного шага без согласия скромного помощника бухгалтера. Как-то странно становилось на душе от мысли, что ни один из них даже не подозревает, как резко переменится обстановка в руководстве фирмы: контроль над нею перейдет от друга Друтера к его врагу.

Бликсон скорее всего отдыхает в своем доме в Хэмпшире, штудирует задание на завтра, совершенствуя произношение иудейских имен в Библии, и не ощутит от этой неожиданной новости никакой радости. А Друтер? Друтер сейчас в открытом море, недоступный, – играет в бридж со светскими львами, не чувствуя опасности, нависшей над ним… Бликсон первым получит приятную новость: утром в понедельник я сообщу ее ему по телефону. Но, может, сделать это через моего непосредственного начальника – Арнольда? Нельзя допустить временного сговора между Друтером и Бликсоном против самозванца: я поручу Арнольду передать Бликсону, что с этого времени он может рассчитывать на мою твердую поддержку. Друтер даже знать ничего не будет о нашем соглашении, пока не свяжется с фирмой по телефону из какого-нибудь ближайшего порта. Но даже это я могу предотвратить: попрошу Арнольда хранить все в тайне до возвращения Друтера и, таким образом, с наслаждением сообщу ему обо всем лично.

Я вышел, чтобы рассказать Кэри об этих новостях, совершенно забыв о ее свидании: я представлял себе, каким будет ее лицо, когда я сообщу, что она жена человека, контролирующего «Ситру»… «Ты презирала мою систему, – хотел сказать я ей, – ты ненавидела те дни, что я провел в казино, но никакой вульгарной причины тут не было – я добивался не денег». Но я совершенно забыл, что до сегодняшнего вечера у меня не было никаких других мотивов, кроме денег.

Но, конечно же, Кэри я нигде не нашел. «Мадам вышла с джентльменом», – об этом портье мог бы и не говорить, потому что я сам вспомнил о свидании в простом студенческом кафе. Было и в моей жизни время, когда я без особенных хлопот находил себе женщину. Я возвратился в казино, чтобы выполнить данное жене обещание. Но возле моей красавицы уже пристроился какой-то мужчина: их пальцы перебирали общие фишки, и вскоре я понял, что одиноких женщин, посещающих казино, не очень интересуют мужчины. Шарик рулетки, а не постель, – вот основная их цель…

Я наблюдал, как Птичье Гнездо крутится вокруг столов, совершая внезапные наскоки то на один, то на другой, когда ее не видит крупье. Техника у нее была отменная: если какая-нибудь кучка фишек делалась достаточно большой, она накрывала ладошкой одну фишку и одаривала ее обладателя нежным взглядом, будто хотела сказать: «Вы такой щедрый человек, а за такой незначительный подарок я целиком и полностью в вашей власти». Она настолько была уверена в своей привлекательности, что никто не осмеливался разоблачить ее мошенничество. В этот вечер в ушах ее были длинные янтарные серьги, а лиловое вечернее платье подчеркивало лучшую часть ее фигуры – плечи. Плечи у нее действительно были роскошные – широкие, и в них чувствовалось что-то животное. Но все впечатление портило ее лицо, возникавшее неожиданно, как при вспышке света, и сразу же бросались в глаза неубранные волосы, в которых запутались серьги (уверен, она сама считала, что эти неаккуратные пряди и пучки волос были «шикарными локонами»), нелепая усмешка. Глядя на нее, я понял: вот нужная мне женщина. Я должен был отобедать с женщиной, которая согласится разделить со мной компанию. Когда она в очередной раз увильнула от слуги со скоростью пантеры и с легким звоном, шедшим от ее сумочки, где, по-моему, она держала стофранковые фишки, я дотронулся до ее руки.

– Уважаемая леди, – начал я.

Это напыщенное обращение удивило меня самого: ощущение было такое, будто кто-то другой, а не сам я вложил его в мои уста, и казалось, оно – из тех же старомодных времен, что и ее лиловое платье и плечи.

– Уважаемая леди, – повторил я с еще большим удивлением (мне показалось, что у меня над губой вырастают небольшие седые усики), – надеюсь, вы простите незнакомцу, дерзнувшему…

Она, наверное, всегда испытывала страх перед слугами, так как ее инстинктивно жалкая, просящая усмешка преобразилась вдруг в широкую улыбку, озарившую все ее лицо…

– О, какой же вы незнакомец! – воскликнула она, и я обрадовался, что она англичанка и мне не придется целый вечер разговаривать на ломаном французском языке. – Я была свидетельницей вашей огромной удачи!

Замечу, что от этой удачи она имела определенную корысть.

– Я хотел бы спросить у вас, уважаемая леди, – снова вырвалось из моих уст необычное обращение, – не окажете ли вы мне честь отобедать со мной. У меня здесь нет никого, с кем бы я мог отпраздновать свою удачу.

– О чем речь, полковник, это доставит мне величайшую радость.

Тут уж я действительно тронул рукой свои губы, чтобы убедиться, что усиков там еще нет. Казалось, мы с ней разучивали роли в какой-то пьесе. Я заметил, что она направилась в ресторан зала для избранных, но мне совсем не хотелось обедать с таким страшилищем в казино. Я сказал:

– Мне кажется… может быть, нам стоит глотнуть немного свежего воздуха такой чудесный вечер, после духоты этих комнат приятно пройтись немного по улице, найти какое-нибудь укромное местечко для избранных…

Я предложил бы ей какую-нибудь отдельную комнату, если бы не опасался, что она могла бы неправильно истолковать и поощрить мои намерения.

– Ничего не принесло бы мне большего наслаждения, полковник.

Мы выскользнули (другое слово подыскать тяжело) на улицу, и я молил Бога, чтобы Кэри с ее молодым человеком сидела уже в своем дешевом кафе, – было бы просто ужасно, если бы она увидела меня в такой момент. Вокруг этой женщины витало нечто нереальное. Мне уже казалось, что к седым усикам у меня теперь прибавились складной оперный котелок и пунцовый плащ в полоску. Я сказал:

– Как вы считаете, не взять ли нам конный кэб? Такая приятная благоуханная ночь…

– Пьяная, полковник?

– Благоуханная, – поправил я, но не был уверен, что она поняла.

Когда мы устроились в кэбе, я обратился к ней за помощью:

– Действительно, я ничего здесь не знаю. В ресторанах я обедаю редко. Сможем ли мы найти что-нибудь такое, где спокойно и тихо… какое-нибудь местечко для избранных?

Я мечтал, чтобы это место было недоступное, чтобы туда вообще никто не мог попасть, кроме нас двоих, – тогда бы я не чувствовал себя так неловко.

– Тут есть небольшой ресторанчик, скорее клуб, очень изысканный. Он называется «Орфей». Но, боюсь, полковник, там довольно дорого.

– Это не имеет значения – деньги для меня ничто.

Я назвал ресторан извозчику и откинулся на сиденье. Она сидела прямо как стрела, и я мог спрятаться за ней.

– Когда вы последний раз бывали в Челтенхэме? – спросил я.

Дьявол вертелся вокруг нас в ту ночь. Что бы я ни сказал, каждая реплика в той пьесе, роль в которой мне было суждено играть экспромтом, была предусмотрена:

– Родной Челтенхэм… – ответила она. – А как вы догадались?

– Ну, понимаете, красивая женщина всегда бросается в глаза.

– А вы там жили?

– В одном из тех красивых домов на Куинз Парейд.

– Мы были с вами, видимо, близкими соседями.

Я почувствовал, что ее массивное лиловое бедро пододвинулось ко мне немного ближе – видимо, она хотела подчеркнуть только что упомянутую близость. Я обрадовался, что кэб остановился: мы проехали от казино шагов двести, не более.

– Немного чванливо, а? – спросил я, уставившись на освещенный барельеф головы над входом. – Он напоминал огромную картофелину. Мы должны были прокладывать себе дорогу через обрезки хлопчатобумажной материи, которая, думается мне, имитировала легкую прозрачную ткань. Маленький зал был сплошь обвешан фотографиями писателей, актеров и кинозвезд. Мы также вынуждены были поставить свои автографы в книге почетных гостей и, таким образом, стали пожизненными членами этого клуба. Я подписался: «Роберт Деваро». Я чувствовал, как она навалилась на мои плечи, искоса подглядывая, как я расписываюсь.

Ресторан был переполнен и довольно ярко освещен круглыми стеклянными абажурами. Вокруг было много зеркал, которые, видимо, были закуплены при распродаже какого-то старинного ресторана, так как были украшены старомодными рекламными надписями вроде: «Баранина отбивная».

– На открытии этого ресторана был сам Кокто, – сказала она.

– А кто это?

– Ах, полковник, – пожурила она, – вы надо мной смеетесь!

Я ответил:

– Вы знаете, жизнь, которую мне приходится вести, не оставляет много времени для чтения…

И вдруг, как раз под рекламой «баранины отбивной», я увидел Кэри – она внимательно всматривалась в меня.

– Как я завидую людям, ведущим бурную жизнь, полную приключений и опасностей, – воскликнула моя спутница и положила сумочку – со звоном – на стол.

Все ее птичье гнездо всколыхнулось, а серьги задрожали, когда она, повернувшись ко мне, доверительно сообщила:

– Расскажите, полковник, о себе. Я так люблю… просто обожаю… слушать, как настоящие мужчины вспоминают эпизоды из своей бурной жизни.

Глаза Кэри в зеркале стали огромными, а ее челюсть немного отвисла, будто бы она онемела на середине фразы.

– О, понимаете, мне нечего особенно вспоминать.

– Мужчины такие скромные в отличие от нас, женщин. Если бы у меня были какие-нибудь необычайные приключения, которыми я могла бы гордиться, я бы при каждом удобном случае рассказывала о них. Челтенхэм, конечно же, казался вам слишком тихим местом.

Я услышал, как за соседним столиком звякнула ложка, и неуверенно пробормотал:

– О, мне нравится тихая и спокойная жизнь. Что вы будете есть?

– У меня такой совсем маленький аппетитик, полковник. Разве что лангуст «Термидор»…

– И бутылочку доброго винца? – я чуть не откусил себе язык, но ужасные слова были уже произнесены.

Я хотел обернуться к Кэри и сказать: «Это не я говорю. Это совсем не мои слова. Это слова моего персонажа. Виновен автор пьесы, а не я».

Незнакомый голос произнес:

– Я горячо тебя люблю. Я люблю все, что ты делаешь, как ты разговариваешь, как ты молчишь. Жаль, что я не знаю хорошо английского языка, чтобы высказать тебе…

Я медленно повернулся в сторону и бросил взгляд на Кэри. Никогда – кроме момента, когда я впервые поцеловал ее, – не видел, чтобы она так покраснела.

Птичье Гнездо сказала:

– Какие же они молоденькие и какие романтичные, правда? Я всегда считала, что англичане очень сдержанные люди. Именно это делает наше свидание таким неожиданным. Полчаса назад мы даже не слышали ничего друг о друге, а теперь вот сидим вместе за столом за бутылочкой доброго винца, как вы только что выразились. Как мне нравятся эти колоритные выражения настоящих мужчин! Вы женаты, полковник?

– Ну, в некотором смысле…

– Что вы имеете в виду?

– В некотором смысле мы разведены.

– Как грустно. И я также потеряла мужа – он умер. Возможно, это не так грустно.

Голос, который я начал уже ненавидеть, произнес:

– Твой муж не заслуживает того, чтобы ты сохраняла ему верность. Покинуть тебя одну на целую ночь ради игры в рулетку…

– Сегодня вечером он не в казино, – сказала Кэри и добавила сдавленным голосом:

– Он сейчас в Каннах ужинает с молодой, красивой и умной вдовой.

– Не плачь, дорогая.

– Я не плачу, Филипп, я… я… я смеюсь. Если бы только он мог меня видеть…

– Он наверняка пришел бы в ярость от ревности. А ты ревнивая?

– Так трогательно, – заметила Птичье Гнездо, – Тяжело удержаться, чтобы не слушать. Кажется, целая жизнь проходит перед глазами…

Вся эта сцена, по-моему, выглядела до отвращения однообразно.

– Женщины такие доверчивые, – сказал я, специально повысив голос. – Все началось с того, что моя жена начала ухаживать за молодым человеком, потому что он выглядел голодным. Верно, он и был голоден. Он обычно ходил с ней по дорогим ресторанам, как этот, и заставлял ее платить. Вы знаете, сколько содрали с нас за лангусты «Термидор»? Это блюдо такое дорогое, что в меню даже не проставлена цена. Простое, дешевое студенческое кафе.

– Я ничего не понимаю, полковник. Что-нибудь вас расстроило?

– А возьмите вино. Разве, по-вашему, я должен тянуть из себя жилы, чтобы он пил это вино за мой счет?

– Вы ведете себя непристойно.

Кто-то поставил бокал на стол с такой силой, что он разбился. Ненавистный голос сказал:

– Дорогая, это хорошая примета. Видишь – я вылил чуточку вина тебе за ушки и на макушку… Ты думаешь, твой муж переспит с той красивой леди в Каннах?

– Спать – это все, на что он пригоден.

Я вскочил на ноги и закричал на нее:

– Не могу больше выдерживать всего этого нахальства. Как ты смеешь такое говорить?

– Филипп, – сказала Кэри, – уйдем.

Она оставила на столе несколько банкнот и повела его за собою. Он был слишком удивлен, чтобы сопротивляться.

Птичье Гнездо сказала:

– Они действительно вели себя не очень хорошо, зашли слишком далеко, правда? Такие вещи говорить при всех, вслух! Мне нравится ваше старомодное рыцарское поведение, полковник. Пусть это послужит им наукой.

Чтобы съесть земляничное мороженое и лангусты «Термидор», ей понадобился почти час. За это время она рассказала мне всю историю своей жизни. Начала с младенчества в старом доме приходского пастора в Кенте – это было за лангустом – и закончила своей горькой вдовьей долей в Челтенхэме – за мороженым. В Монте-Карло она остановилась в небольшом пансионе, потому что он был «для избранных», и, на мой взгляд, ее махинации в казино помогали ей оплачивать свое проживание.

В конце концов я избавился от нее и пошел домой. Я боялся, что не найду там Кэри. Но она сидела на кровати, уставившись в один из тех доходчивых самоучителей французского языка, которые читаются, как увлекательные романы.

Когда я открыл дверь, она глянула поверх книги и сказала:

– Входите, мой полковник.

– Зачем тебе это нужно? – спросил я.

– Я стараюсь немного усовершенствовать свой французский язык.

– Зачем?

– Возможно, вскоре я буду жить во Франции.

– А-а! С кем же? С тем голодным студентом?

– Филипп сделал мне предложение.

– После такого роскошного ужина, какой ты ему закатила сегодня, он, по-моему, просто обязан был сделать это.

– Я предупредила его, что есть одна преграда.

– Вероятно, ты имела в виду свой плохой французский язык.

– Нет, я имела в виду тебя.

Внезапно она расплакалась, спрятав голову под самоучителем, чтобы я не мог видеть ее лица. Я сел на кровать и положил руку ей на бедро; я чувствовал себя утомленным, чувствовал, что мы слишком отошли друг от друга, от того небольшого бара за углом, чувствовал, что мы давно уже женаты… Но успокоить ее не удалось – мне всегда мешали мои руки.

– Поедем домой, – предложил я.

– Не дождавшись мистера Друтера?

– А почему мы должны его ждать? Фактически мистер Друтер находится в моих руках.

Я не собирался ничего ей рассказывать, но все получилось как-то само собой. Она подняла голову от своего учебника и перестала плакать. Я сказал ей, что когда вволю натешусь ролью босса Друтера, то продам свой пакет акций Бликсону с выгодой для себя и, таким образом, окончательно расправлюсь с Друтером.

– И мы будем жить в комфорте и достатке, – закончил я.

– Без меня.

– Что ты имеешь в виду?

– Милый, у меня сейчас нет никакой истерики, и я совсем не злюсь на тебя. Я говорю совершенно серьезно. Я не выйду замуж за богатого человека. Я вышла замуж за человека, с которым встречалась в баре «Волонтер», за того, кто любил холодные сосиски и ездил автобусом, так как на такси ему было слишком дорого. Жизнь у него была незавидная. Он женился на стерве, которая сбежала от него. Я хотела… очень хотела… принести ему радость. Теперь я вдруг просыпаюсь в постели с человеком, который может купить себе наслаждения, какие только пожелает, и который мечтает уничтожить человека, пожилого человека, который оказал ему добрую услугу. Что из того, если Друтер просто забыл о том, что пригласил тебя сюда? В то время он действительно хотел этого. Он посмотрел на тебя, и ему показалось, что ты устал, и ты ему понравился – просто так, без всякой причины, так, как я любила тебя, когда мы встречались в баре «Волонтер». Так, как это обычно заведено между людьми. Человеческая природа не подчиняется никаким системам, как твоя рулетка.

– Моя система не нанесла тебе никакого вреда.

– О, нет, она принесла мне много вреда. Она уничтожила меня. Я жила для тебя, а теперь я тебя теряю.

– Неправда, никого ты не теряешь. Вот он – я, тут, перед тобой.

– Когда я вернусь домой и пойду в бар «Волонтер» – тебя уже там не будет.

Когда я буду ожидать на остановке девятнадцатый автобус, тебя там также не будет. Тебя не будет нигде, где бы я смогла тебя найти. Ты будешь ездить на автомобиле в свой роскошный дом в Хэмпшире, как сэр Уолтер Бликсон. Милый, ты был слишком счастливый, но ты выиграл много денег, и я тебя больше не люблю.

Я пошутил над ней, но в шутках моих не было уже никакой сердечности.

– По-моему, ты любишь только бедных людей.

– А разве это не лучше, чем любить только богатых? Милый, я лягу спать на диване в гостиной.

Теперь у нас снова были гостиная и отдельная комната для меня, так же, как и вначале.

– Не волнуйся. У меня есть постель, – сказал я и вышел на балкон. Была такая же ночь, как и та, когда мы впервые поругались, но на этот раз она на балкон не вышла и мы с ней не ссорились. Я хотел постучать в ее дверь и сказать что-нибудь, но не нашел нужных слов. Все мои слова, казалось, звенели в пустоте, как фишки в сумочке Птичьего Гнезда.

 

4

Я не видел ее ни за завтраком, ни за ленчем. После ленча я пошел в казино, и впервые мне не захотелось выигрывать. Но дьявол все-таки был замешан в моей системе, и я выиграл. У меня теперь уже хватало денег рассчитаться с Боулзом. Я стал владельцем его акций, и мне захотелось проиграть последние двести франков на «кухне». Потом я прогулялся вдоль террасы – случается, приходят неплохие мысли во время прогулки, но в этот раз они не пришли. А затем, взглянув на гавань, я увидел белую яхту, которой тут раньше не было. Над ней реял британский флаг, и я сразу же узнал ее по снимкам в газетах. Это была «Чайка». Гом наконец приехал – он опоздал только на неделю. Я подумал: «Ну, хорошо же, выродок, если бы ты исполнил свое обещание и приехал вовремя, я бы не потерял Кэри. Для тебя я не был такой важной персоной, о которой следует помнить, но зато теперь я сделался очень важной особой для Кэри, чтобы она могла меня любить. Ну, хорошо, если я потерял ее, ты также утратишь все – а Бликсон, конечно же, купит твою яхту».

Я отправился в бар. Гом был уже там. Он только что заказал себе порцию «Перно» и, как старый знакомый, разговаривал с барменом по-французски. Он свободно владел любым языком, на каком бы ни разговаривал его собеседник, с каждым он был способен найти общий язык. Однако теперь он вовсе не походил на того Друтера с восьмого этажа. Он швырнул поношенную кепочку яхтсмена на стойку бара. На нем были мешковатые брюки и шерстяной спортивный свитер, лицо его заросло семидневной щетиной. Когда я вошел, он не прекратил разговора, но, посмотрев в зеркало, я заметил, что он внимательно вглядывается в меня, стараясь вспомнить, где меня видел. Я понял, что он не только забыл о своем приглашении, но даже начисто забыл и меня самого.

– Мистер Друтер, – обратился я к нему.

Он намеренно медленно повернулся ко мне: было видно, что он силится что-то вспомнить.

– Вы меня узнаете? – спросил я.

– А как же, друг мой, я сразу же вспомнил вас. Просто не могу прийти в себя. Дай Бог памяти, последний раз мы встречались…

– Меня зовут Бертрам.

Я понял, что моя фамилия ни о чем ему не говорит.

– Ну конечно же, – сказал он. – Давно приехали?

– Мы здесь уже девять дней. Мы надеялись, что вы успеете на нашу свадьбу.

– Свадьбу?

Я наблюдал, как постепенно он начинает все припоминать. Через мгновение он начал выкручиваться, подбирая объяснения.

– Мой дорогой дружище, надеюсь, что все обошлось. У нас внезапно сломался двигатель. Знаете, как это бывает в открытом море. И ни с кем нельзя было связаться. Сегодня вечером я приглашаю вас на яхту. Подготовьте свои чемоданы. Мы отплываем в полночь. Монте-Карло очень большое искушение для меня. А как вы? Много денег проиграли?

Он старался утопить свою вину в потоке слов.

– Нет, наоборот, немного выиграл.

– На этом нужно остановиться. Единственный выход.

Он быстро оплатил свое «Перно». Он старался как можно быстрее исправить свою ошибку.

– Приходите ко мне на яхту. Сегодня мы поужинаем. Втроем. На яхте. До самого Портофино на борту никого больше не будет. Скажите, что ваш счет в отеле оплачу я.

– Не нужно. У меня есть деньги.

– Я не хочу, чтобы вы тратили свои деньги: это моя вина, что я опоздал.

Друтер взял свою кепочку яхтсмена и вышел. Я только и заметил, что походка у него была морская, вразвалочку. Он не оставил мне времени на то, чтобы моя ненависть нашла выход, или хотя бы на то, чтобы я сказал ему, что не знаю, где сейчас моя жена. Я вложил деньги для Боулза в конверт и попросил портье, чтобы тот передал их ему в баре казино в девять часов вечера. Потом поднялся наверх в свой номер и начал упаковывать чемоданы. У меня появилась небольшая надежда, что, если мне удастся заполучить Кэри с собой в море, все наши беды останутся здесь: на берегу, в богатом отеле, в роскошно украшенном зале для избранных, в казино. Мне хотелось поставить все наши невзгоды и сразу же их проиграть. Но когда я закончил укладывать чемоданы и зашел в ее спальню, то понял – надежды больше нет. Комната была не просто пустой – она была покинутой. Туалетный столик ожидал другого клиента – одна-единственная вещь лежала на нем. Это было традиционное прощальное письмо. Женщины так много читают разных журналов и, видно, в совершенстве знают формулы прощания, вычитанные в них; все они какие-то безликие: «Милый, больше я к тебе не вернусь. Мне не хватило духа сказать тебе об этом в глаза, да и какая в этом нужда? Мы больше друг другу не подходим». Я вспомнил все предыдущие девять дней, вспомнил, как подгоняли мы тот старомодный драндулет.

Возле конторки мне подтвердили:

– Да, мадам освободила номер час назад.

Я попросил, чтобы присмотрели за моими чемоданами: Друтер, конечно, не захочет держать меня на борту своей яхты, когда узнает, о чем я собираюсь ему сообщить.

 

5

Друтер побрился, надел новую рубашку и читал книгу в небольшой каюте для отдыха на своей яхте. У него снова был величественный вид человека с восьмого этажа. Бар был гостеприимно открыт, и цветы выглядели так, будто их только что срезали. Но все это не произвело на меня никакого впечатления. Я на собственной шкуре убедился в действительной цене его доброты, а такая неискренняя доброта может лишь погубить людей. Доброта должна идти от сердца. Я держал нож за пазухой и выжидал момент, чтобы пустить его в ход.

– Но я не вижу вашей жены?

– Она скоро подойдет, – ответил я.

– А ваши чемоданы?

– Их тоже принесут скоро. Можно мне выпить?

Меня не мучило сомнение, как датского принца, чтобы набраться смелости для вероломного убийства. Я быстро проглотил две рюмки виски. Он налил и себе, положил лед, прислуживая мне, как равному. Ему даже в голову не приходило, что теперь я выше его по служебной лестнице.

– Вы выглядите утомленным, – отметил он. – Отпуск не пошел вам на пользу.

– У меня было много забот.

– Вы не забыли прихватить с собой Расина?

– Нет, не забыл.

На мгновение меня тронуло, что он помнит такие мелочи.

– Может быть, после обеда вы бы почитали немного из Расина. Когда-то я им очень увлекался. Много в жизни было такого, что теперь забылось. Старость не радость, не та уже у меня память.

Я вспомнил, как Кэри говорила: в конце концов, в его годы он имеет право на забывчивость. Но вспомнив Кэри, я чуть не уронил слезу в рюмку.

– Мы забываем многие вещи, которые находятся под руками, но хорошо помним далекое прошлое. Меня часто тревожит прошлое. Ненужные недоразумения. Ненужная боль.

– Можно мне еще выпить?

– Пожалуйста.

Он сразу же поднялся, чтобы налить. Наклонившись над баром и повернувшись ко мне своей широкой спиной, он сказал:

– Не стесняйтесь, говорите. Мы сейчас с вами не на восьмом этаже. Просто два человека в отпуске, надеюсь, друзья. Не беда, если один из нас зальет свое горе, немного выпьет и немного опьянеет.

Я был чуть пьяный – более чем немного. Мой голос выдал мое волнение, когда я сказал:

– Моя жена не придет. Она меня покинула.

– Поругались?

– Никакой ссоры не было. Таких слов, которые можно оспаривать или забыть, сказано не было.

– Она кого-нибудь полюбила?

– Не знаю. Возможно.

– Расскажите мне все. Я не могу вам помочь, но каждому в такой момент нужно, чтобы его выслушали.

Использовав местоимение «каждый», он превратил мое личное горе во всеобщее, будто все люди осуждены на муки. «Каждый» рождается, «каждый» умирает, «каждый» утрачивает любимых. Я рассказал ему все. Все – кроме того, ради чего я пришел сюда на борт и о чем я должен был сообщить ему в первую очередь. Я вспомнил наши ленчи с кофе и булочками, мои выигрыши, рассказал о голодном студенте и о Птичьем Гнезде. Я вспомнил о нашей ссоре из-за официанта и о том, как она мне сказала: «Я тебя больше не люблю». Я даже теперь мне это кажется невероятным – показал ему прощальное письмо.

– Простите меня, – сказал он. – Если бы я не задержался, этого не случилось бы. Но, с другой стороны, вы бы не выиграли все эти деньги.

– На кой черт мне нужны теперь все эти деньги! – ответил я.

– Так легче всего говорить. Я сам говорил то же самое много раз. Но вот видите – я все еще тут… – он широким жестом обвел свой уютный скромный салон – иметь такой мог себе позволить только очень богатый человек. – Если бы в самом деле я делал то, что говорил, меня бы здесь не было.

– А я говорю то, что думаю в самом деле.

– В таком случае у вас еще есть надежда.

– В этот самый момент она, может быть, уже спит с ним.

– Это не разрушит вашу надежду. Часто случается, что открываешь настоящую силу любви, когда переспишь с кем-нибудь еще.

– Что мне делать?

– Выкурите сигару.

– Я не курю.

– Если вы не имеете ничего против… – он закурил сигару. – На них тоже нужны деньги. Если честно, я тоже не люблю денег – а кто их любит? На монетах безобразная, уродливо выполненная чеканка, а бумажные деньги слишком грязные. Как газеты, которые подбирают в общедоступных парках. Но мне нравятся сигары, эта яхта, возможность принимать у себя гостей, и я признаюсь, что мне приятно, да, – добавил он, – мне нравится управлять людьми.

Я даже забыл о том, что этой власти у него больше нет.

– Каждый должен мириться с этими проклятыми деньгами. А вы знаете, где они сейчас могут быть?

– Отмечают, по-моему, свою любовь… кофе с булочками.

– У меня было четыре жены. Вы уверены, что вам действительно хочется, чтобы она вернулась к вам?

– Да.

– Может быть, все-таки спокойнее без нее?

– Я не ищу покоя… пока что.

– Моя вторая жена – я был тогда еще молодой – бросила меня, и я совершил непростительную ошибку, вернув ее назад. Потом мне потребовалось много лет, чтобы избавиться от нее снова. Она была неплохой женщиной. Нелегко избавляться от хороших женщин. Если вы уже так настроились жениться, то лучше женитесь на плохой женщине.

– Такое уже случилось со мной однажды, и я не нашел в этом много счастья.

– Интересно.

Он выпустил струю дыма и наблюдал, как она медленно расходится и постепенно исчезает в воздухе.

– Все-таки с плохой женщиной долго не проживешь. А с хорошей можно прожить долго. Вот Бликсон женился на хорошей женщине. Каждое воскресенье она сидит рядом с ним на церковной лавке, обдумывая меню на обед. Она хорошая хозяйка, и у нее неплохой вкус, который проявляется в убранстве их дома. Руки у нее пухленькие, и она гордится, что они хорошо приспособлены для кондитерского дела, однако не только для этого существуют женские руки! Она высокоморальная женщина, и если он уезжает от нее на неделю, то чувствует себя свободным человеком. Но ему приходится возвращаться назад. Какая это ужасная вещь – неизбежное возвращение к своей жене!

– Кэри совсем не такая, – посмотрел я на остатки своего виски. – Ради всего святого, посоветуйте мне, что я должен делать?

– Я слишком стар, и молодые назвали бы меня циником. Людям никогда не нравится реальная жизнь. Они не прислушиваются к доводам здравого смысла. Я бы посоветовал вам принести сюда свои чемоданы, забыть обо всем этом деле у меня большой запас виски, несколько дней вы находили бы в нем утешение. Завтра в Портофино ко мне на борт поднимется довольно много приятных гостей – вам, конечно же, понравится Силия Чартерис. В Неаполе есть несколько борделей, если зарок безбрачия покажется вам невыносимым. Я позвоню по телефону в контору, чтобы вам продолжили отпуск. Находите удовлетворение в случайных связях и не старайтесь совместить любовь с семейной жизнью.

– Мне нужна только Кэри, – настаивал я, – это мое последнее слово. Приключения мне не нужны.

– Моя вторая жена бросила меня: сказала, что у меня много амбиций. Она не понимала, что только те, кто умирает, свободны от амбиций. Но и у них, пожалуй, есть желание выжить. Мне пришлось помочь молодому человеку, которого полюбила моя жена. Он довольно быстро проявил свои амбиции. Есть разные амбиции – вот и все, и моя жена убедилась, что ей больше по душе мои амбиции, так как они неограниченны. Женщины относятся к бесконечности, как к несерьезному сопернику. Но довольствоваться должностью помощника бухгалтера – для мужчины оскорбительно.

– И все-таки никто не имеет права совать свой нос в чужие дела.

– Ваша жена – натура романтическая. Бедность этого молодого человека трогает ее. По-моему, я придумал неплохой план. Налейте себе еще рюмочку виски, а я вам его изложу…