Земля Без Короля

Гринвуд Эд

Король некогда единого и мощного государства Аглирта добровольно погрузился в глубокий сон, дабы обрести новые силы и, пробудившись, выйти на бой с грозным врагом. Однако оставшуюся без верховного правителя страну раздирают на части могущественные бароны — они рвутся к власти и трону, не гнушаясь при этом никакими средствами, вплоть до обращения к темной магии.

Пробудить Спящего короля могут лишь собранные вместе четыре волшебных Камня Жизни — Дваериндим. Но они же способны вызвать на свет и владычицу темных сил…

Кому достанутся магические камни — Банде Четырех во главе с целителем-чародеем Сараспером, стремящейся возродить былую славу Аглирты, или приспешникам баронов, готовых повергнуть в хаос весь мир? Судьбу государства и его жителей решит смертельная схватка на руинах древнего города Индраевин…

 

Всех, кем мы можем хвалиться, Всех, кем мы можем гордиться, Привозят домой в крови. Жизнь их, ты расплескалась По дальним полям сражений, Где они одержали победу — Победу ради всех нас. Давайте же почитать их И вспоминать имена их, Ибо в тревожное время, Средь зарева многих пожаров Снова мы к ним взываем, Просим выйти на бой. Ведь никогда не бывает Слишком много героев. Особенно в наше время, Особенно в нашей земле.

 

Пролог

По таверне снова пронесся протяжный стон.

Флаерос, сидевший в дальнем углу душной комнаты, нахмурился. За спиной у него из ярко начищенных бронзовых светильников вздымались трепещущие язычки пламени, но они освещали лишь малое пространство; в обеденном зале царил полумрак. Мужчины с пышными бакенбардами посасывали трубки и прикладывались к кружкам с таким беззаботным видом, будто никто из них не слышал этого жалобного вопля, кроме приплывшего из-за моря юноши, который мечтал стать бардом.

Прихлебывая вино, он тайком старался оглядеться, чтобы отыскать источник жуткого звука, от которого все внутри у него холодело. Казалось, стенающий невидимка постепенно перемещался влево. Взглянув туда, Флаерос встретился глазами с пышноволосым стариком, сидевшим через два стола от него. Во взгляде ястребино-желтых глаз странного незнакомца угадывалась насмешка.

— Привыкнешь, — произнес старик, задумчиво почесав нос большим пальцем. — Это уж точно.

Флаерос Делкампер глубоко вздохнул. Изогнув бровь в неудачной попытке казаться беззаботным, он осведомился со всем доступным ему спокойствием:

— Это что, п-п-призрак?

Старик захихикал.

— Ты, кажется, вошел со стороны гавани, через заднюю дверь, не так ли?

Щеки Флаероса вспыхнули.

— Я из Рагалара, — отрывисто произнес он и тут же, вспомнив о правилах вежливости, добавил: — Приехал на Сбор. Только что сошел с «Буревестника».

Старик вздернул густые брови.

— Такой скорый переезд стоит жемчужину, а то и две.

Флаерос заметил, как взгляд золотистых глаз бесцеремонно обежал его с головы до ног, словно прощупывающий оборону противника клинок в руках опытного фехтовальщика. Юноша заерзал на стуле, внезапно почувствовав, что смутился от этого исследования так, как с ним не случалось с детства.

А обладатель золотистых глаз продолжал рассматривать взволнованного молодого человека, пожалуй слишком разгоряченного вином. Судя по одежде, юноша принадлежал к богатой рагаларской семье и теперь, впервые оказавшись вдали от родного дома, восторгался миром, открывшимся перед ним и столь непохожим на унылый, бесцветный Рагалар. Возбужденный голос, набитый монетами кошелек — все выдавало в чужестранце романтика, мечтающего стать знаменитым бардом. Вероятно, он прибыл сюда с благословения родителей, пришедших к выводу, что все их надежды на то, что отпрыск станет серьезным и почтенным человеком, — лишь несбыточные мечты.

Рассерженный этим изучающим взглядом, Флаерос открыл было рот, чтобы достойно срезать наглеца, но слова так и застряли у него в глотке, потому что старик (во всяком случае, таким этот человек казался Флаеросу), не говоря ни слова, поднялся со своего места и быстро, каким-то скользящим движением пересел к нему за столик.

— То, что ты слышал, — причина того, почему в этом заведении сейчас, перед Сбором, народу меньше, чем в других местах. — Сухие губы изогнулись в кривой усмешке. — Сюда приходят лишь те из горожан, которые не хотят сталкиваться с любителями баллад. Или просто щадят свои уши.

Суровая с виду хозяйка таверны, уже продолжительное время игнорировавшая призывы молодого Делкампера, вдруг по собственной инициативе возникла у него за спиной, подобно беззвучной тени, и водрузила на стол внушительное блюдо с ароматными горячими пирожками с дичью и графин с вином. Удивленно обернувшись, чтобы взглянуть на женщину, он увидел только, как покачивается сомкнувшаяся за ней гобеленовая занавесь. И все же он успел краем глаза заметить проблеск улыбки, которой она через плечо одарила старика. Кто же он такой?

К тому времени львиногривый собеседник чуть надтреснутым голосом сообщил Флаеросу, что заведение это называется «Вздыхающая горгулья». Ветер определенного направления и силы проходит через искусно вылепленные каменные уши и клыкастый рот горгульи, изваянной над дверью. Тогда и возникает тот самый испугавший юного путешественника звук, зачастую очень громкий и похожий на крик живого человека.

Флаерос кивнул и тут же вздрогнул, ощутив прикосновение чего-то теплого к своей руке. Старик пододвинул к нему нагретое жестяное блюдо. Юноша недоверчиво посмотрел на снедь, ощущая, как все вокруг заполняется восхитительным ароматом свежего теста и жареной дичи.

— Ешь, — просто сказал старик. — Иначе вино слишком подействует. К тому же такие пирожки, как у Майерши, трудно найти где-нибудь еще в Силптаре, я не преувеличиваю.

Флаерос внезапно ощутил такой голод, что рот его наполнился слюной. Не заставляя уговаривать себя, он впился зубами в пирожок и обнаружил, что вкус у него ничуть не уступает запаху.

Горячий соус потек по подбородку юноши, и старик усмехнулся. А младший из Делкамперов внезапно понял, что его нисколько это не беспокоит. Он улыбнулся в ответ, и старик сунул ему в руку еще один пирожок.

Флаерос прибыл в легендарный Сверкающий Город, чтобы присутствовать на Сборе бардов. Каждые два года они встречались в Силптаре, чтобы обменяться новостями, решить, какие города и графства следует объявить «запретными» — то есть отлучить на некоторое время от повествований о событиях в мире и от музыки, — а с каких можно снять запрет. Десятка два ночей они торговали музыкальными инструментами, пели перед толпами людей, не жалевших никаких денег за сомнительное удовольствие сидеть чуть ли не на головах друг у друга в душных тавернах, набирали себе учеников или обменивались ими, утверждали несколько человек в звании бардов… и изредка облачали заслужившего такой почести барда в темно-бордовую мантию мастера.

Флаеросу Делкамперу этой чести предстояло ждать еще годы и годы; несмотря на это, сейчас он испытывал неподдельную радость: ведь он находился в легендарном Силптаре, сидел в таверне, и со всех сторон его окружали чудеса. Заведение было небольшим, но куда более оживленным, чем лучшая таверна в Рагаларе. Здесь толпились люди, вернувшиеся из долгих плаваний, и держались они куда увереннее, чем суетливые торговцы из Рагалара. Да, конечно, он был один и находился далеко от дома, в городе, где жители, судя по рассказам, не разжимали пальцев, обхватывавших рукояти мечей. Говорили также, что воры здесь очень ловкие… но разве не был он практически неуязвимым, с Водалом на пальце?

Он скосил глаза и взглянул на грубое, неровное железное кольцо, измазанное черным смоляным лаком, — много лет назад его выковали из большого корабельного гвоздя. Любому несведущему человеку оно показалось бы никчемной безделушкой, чем и было до того, как самые лучшие маги, каких только смогли нанять жившие в старину Делкамперы, наложили на него множество заклятий. Так возник Водал. Флаерос тут же поспешил отвести взгляд, не желая даже случайно привлекать внимание к своему сокровищу. Оно сослужило Делкамперам немалую службу, и за него (как было сказано юноше весьма резким тоном) было бы не жалко отдать жизни десятка, а то и больше младших сыновей. Флаерос небрежно прикрыл кольцо рукой и почувствовал знакомое покалывание. Водал мог очень многое, но Флаероса научили пользоваться только одной из его сил: когда он смотрел на человека или вещь и твердо говорил себе, что хочет увидеть истинный облик находящегося перед ним, то взор его пронизывал любые волшебные личины. Не то чтобы он ожидал частых встреч с магами, придававшими себе колдовские обличья… но зачем еще стоило вверять поистине могущественную семейную реликвию своенравному сыну?

Внезапно почувствовав раздражение оттого, что вспомнил о семье и о доме, Флаерос будто со стороны услышал свой собственный голос, задающий вопрос:

— Так где же на самом деле находилась Аглирта и сохранились ли хоть какие-нибудь ее следы? Мне доводилось слышать предания о ее падении, и я уверен, что в ближайшие ночи услышу их в более полном варианте и лучшем исполнении. Торговцы любят приукрасить свои россказни, я не слишком им верю.

С лица львиногривого старика медленно сошла улыбка.

— Ты, парень, видишь меня первый раз и уже считаешь, что мои слова правдивы. Это делает мне честь. Ну так знай, что вся окруженная горами долина Серебряной реки, которая разрезает Силптар на две части, а затем впадает в море, некогда принадлежала гордой Аглирте. Может быть, тебе эта река известна под названием Змеистая. Ее истоки скрыты где-то в дебрях зеленого Лаврового леса. Ни один барон никогда не властвовал над этими девственными краями, но оттуда, где остановились топоры лесорубов, река бежит через дюжину баронств — и все это была Аглирта. Все земли, лежащие между Клыками Бурь на севере и Талаглатладом — эти горы хорошо видны из Рагалара — на юге, превратились в Земли Без Короля. Теперь это не единое мощное государство, а лишь вереница разрозненных, непрерывно воюющих баронств. До тех пор, пока не поднимется Спящий король, лучше всего держаться от этих мест подальше.

Флаерос вскинул брови.

— Неужели это не просто детская сказка?

Старик пожал плечами.

— Кто же может знать такие вещи наверняка? Но все равно любопытно: барды веками складывали свои песни, но эта сага нисколько не изменилась — последний истинный король Аглирты восстанет ото сна, когда Дваеры будут в нужном месте установлены в надлежащем порядке.

— Ну да, — нетерпеливо подхватил Флаерос. — Заколдованные камни… И что, это и в самом деле простые камни? Мне говорили, что это огромные самоцветы, каждый размером с мужской кулак!

Старик пожал плечами.

— Четыре древних камня, так сказал тот, кто их видел… А поскольку Эллох был бардом, то он, уж конечно, постарался бы приукрасить свой рассказ, если бы увиденное позволяло это сделать.

— Но ведь это был всего лишь сон, — возразил Флаерос.

Золотистые глаза внезапно вспыхнули.

— Всего лишь сон? Парень, а как ты думаешь, чем восхищаются барды, а также и маги, и любовники, и высокородные, и низкие? О чем, по-твоему, мечтают, к чему жадно стремятся бароны и короли? Сны и грезы движут нами всеми!

— Но я хочу узнать правду. А сны — это вымысел!

— Они могут быть кубком, в котором содержится истина.

При этих словах молодой Делкампер нахмурился. Махнув перед собой ладонью, словно отгоняя в сторону не вовремя посетившую его мысль, он спросил с неожиданной яростью:

— А вы сами верите во все это? В Спящего короля и возрождение Аглирты?

Золотистые глаза спокойно взглянули на него.

— Да. Верю. Сомневаюсь, что мне удастся дожить до тех времен, и смеюсь над суеверным убеждением о том, что пробуждение короля одним магическим ударом восстановит мир и плодородие на этой земле. Я думаю, что это даст нам полководца, который своим могучим мечом будет на протяжении долгих лет снова сколачивать Аглирту воедино. Но Спящий король существует и ждет, пока его разбудят.

— И все равно вряд ли мне стоит выходить за ворота и искать его, — пробормотал молодой кандидат в барды. — Или я не прав?

Губы старика скривились в иронической усмешке.

— Совершенно верно, львенок. Ты можешь наткнуться на труп бандита или фермера, которого тот зарезал еще раньше, но никак не на мирно храпящего монарха.

Флаерос уставился на своего собеседника, и глаза его раскрывались все шире и шире.

— Что? В Землях Без Короля так опасно? Может, мне стоит купить меч, прежде чем я поднимусь в свою комнату?

Старик продолжал невесело улыбаться.

— Да нет, здесь, в Силптаре, достаточно спокойно. Да и выше по реке жизнь не так уж тяжела. Неплохо живется и под твердой рукой какого-нибудь из здешних баронов, скажем, Бериаса. Зато вот по землям падших баронств бродит множество волков и иных существ куда опаснее, чем эти четвероногие хищники. Нет, я не рискнул бы выйти в лес без оружия. А будь я на твоем месте — одиноким новичком в Аглирте, — так вообще не стал бы выходить в лес. Мало кто способен отбить стрелу мечом.

Флаерос покачал головой.

— Да, я слышал, что Аглирта красивая, но опасная страна и там не мешает быть осторожным. Но уж по-вашему выходит, будто нельзя отправляться туда без целого войска, верных волшебников и так далее!

Старик улыбнулся и положил ногу в разбитом башмаке на свободный стул. Он махнул рукой — как будто разминая затекшие от неподвижности старческие суставы, — но у столика, так быстро, будто материализовалась на пустом клочке пола, появилась Майерша. Поставив перед собеседниками бокалы с ароматным вином, она снова исчезла, не произнеся ни слова.

— Особенно интересные времена начались в Аглирте, — спокойно продолжил старик, — после падения Золотого Грифона, барона Черных Земель, и возвышения его старого соперника Серебряного Древа.

— Другого барона? — рискнул уточнить Флаерос, потягивая вино. Это было уже другое вино; ему показалось, будто самые сочные ягоды, какие ему когда-либо доводилось пробовать, были настояны в жидком огне.

Старик кивнул.

— Есть одна аглиртская поговорка, которую тебе неплохо бы запомнить: «Никогда не доверяй Серебряному Древу». Он умудрился быстро разграбить Черные Земли и теперь близок к тому, чтобы стать новым правителем всех Земель Без Короля. Сейчас по меньшей мере три барона готовы покориться ему.

— Вы сказали, близок? Неужели он станет управлять всей этой страной?

Старик помотал головой, отчего львиная его шевелюра заколыхалась.

— Нет. Своей жестокостью Фаерод Серебряное Древо лишил себя всякой перспективы. Он сделал своими врагами тысячи людей, назвав их преступниками и объявив вне закона. Тем, за чьи головы назначена награда, не остается ничего другого, как только удирать в леса и совершать оттуда набеги на фермы, чтобы хоть как-то прокормиться. Когда наступят холода, снег повсюду обагрится кровью.

— Я и не знал, что в Аглирте было такое воинство.

— Люди со всего Асмаранда взялись за оружие, чтобы завоевать Иеремборские острова для Черных Земель, — объяснил чуть скрипучий голос. — Но тщетно. Теперь они пробираются на родину, чтобы узнать там, что у них не осталось ни домов, ни ферм, что люди, которые прежде были их друзьями, отвернулись от них. Да, этой зимой волки будут сыты.

Флаерос посмотрел перед собой. За окном в форме изящного многогранника он видел полуночную тьму, скрывавшую Серебряную реку, которая неспешно несла свои воды мимо высоких зданий. Где-то там, не так уж далеко отсюда, крались в темноте отчаянные люди с обнаженными мечами в руках.

— Но зачем так поступать? — внезапно спросил он. — Зачем превращать умелых и опытных воинов в своих врагов? Может быть, этот барон Серебряное Древо сумасшедший?

К нему тут же повернулось несколько лиц. Флаерос почувствовал холодный озноб, поняв, что произнес последние слова гораздо громче, чем следовало.

Однако старик спокойно улыбнулся.

— Некоторые утверждают, что так и есть, но я нахожу, что по отношению к этому человеку вернее будет определение «хитрый» — именно таковы и его поступки.

Собеседники подняли кубки, их взгляды встретились, и старик добавил:

— Если барон начнет без предупреждения нанимать латников, то все правители земель, расположенных выше и ниже по Змеистой, встревожатся и немедленно последуют его примеру. Всех ждет большое кровопролитие, всем придется щедро тратить монеты, а ни один барон не станет делиться деньгами по доброй воле.

Флаерос хмыкнул. Как будто кому-нибудь другому нравилось чувствовать, как от него утекают денежки…

— Представь себе, — продолжал старик, — допустим, ты будешь повсюду кричать о том, что жители дальних селений страдают от набегов кучки преступников, и будешь с показным усердием защищать их, выезжая на каждую тревогу. А там, глядишь, окажется, что кое-кто из этих бродяг — маги-отступники и твои воины несут урон из-за их злого колдовства! Чтобы сохранить мир и покой во владениях Серебряного Древа, тебе необходимы серьезные силы, и потому ты объявляешь о наборе воинов и призываешь дружественных баронов делать то же самое. При этом заявляешь, что все это — кровавая цена, которую приходится платить темным наследникам окаянного барона Черных Земель, накинувшегося на непорочную Аглирту, как волк на ягненка. Никому до поры до времени не придет в голову крикнуть во всеуслышание, что ты собираешь мощное войско против призрачного врага. А лесные жители вскоре почувствуют твою силу и перекинутся в другие баронства, ослабляя твоих соперников и приближая тот день, когда ты сможешь выступить открыто и одного за другим сокрушить их всех. Это и называется хитростью.

Флаерос задумчиво уставился за окно, в ночную темноту, где виднелся лишь единственный мерцающий огонек фонаря, и возразил:

— То, о чем вы говорите, называется коварством. Этот человек хочет ввергнуть всю страну в войну и нисколько не думает о том, скольким людям придется расстаться с жизнью!

— А вот тут-то, — шепотом ответил старик, поднеся кубок к губам, — и начинает проявляться безумие.

Юноша и старик долго смотрели в глаза друг другу, и в конце концов Флаерос спросил чуть ли не с отчаянием в голосе:

— Ну а вы-то откуда все это знаете?

Старик беззвучно рассмеялся.

— Меня зовут Индерос Громовая Арфа.

У Флаероса перехватило дух. Он дернулся вместе со стулом назад, будто отодвигался от внезапно полыхнувшего в камине огня, и, разинув рот, уставился на старика. А тот поднял свой бокал в чуть ли не издевательском приветствии.

Индерос Громовая Арфа! Самый прославленный из всех мастеров-бардов!

Старейший и самый почитаемый слагатель баллад во всем Асмаранде, редко показывавшийся на людях повелитель заколдованных арф, способный одним лишь голосом заставлять воздух звенеть напевами дюжины инструментов. Человек, добившийся расположения любвеобильной Нуэстрессы Тельнской лишь для того, чтобы разоблачить ее как дракона-оборотня, который, используя облик прекрасной женщины, ловил мужчин, как паук ловит мух в свои тенета. Тот, кто песнями своими призывал к себе единорогов и танцевал в не оскверненных людским присутствием рощах с дриадами, чтобы выведать их тайны.

Флаерос понял, что похож на слабоумного, и попытался сказать что-нибудь светское. Впрочем, попытка оказалась тщетной.

— Я… я… а-а-ах… — вот и все, что он смог выдавить из себя.

Громовая Арфа повелительно махнул рукой, призывая его к молчанию.

— Хватит кудахтать. И не вздумай мне льстить: этого мне и так хватает, даже с избытком, — пренебрежительно проговорил он, а затем вскинул голову и вдруг спросил: — Ты как-то странно посмотрел на меня, когда я в первый раз с тобой заговорил. Ты не видел меня раньше?

Флаерос заморгал.

— Нет, — признался он, — точно знаю, что не видел. Да, я слышал о великом барде по имени Громовая Арфа, но… Барды редко заглядывают в Рагалар, а почтенные торговцы бывают очень недовольны, если их сыновья заучивают баллады, в то время как могут… должны овладевать тонкостями торгового дела.

Старик молча кивнул. В его взгляде мелькнуло нечто похожее на миновавшую угрозу, на блеснувший перед носом кинжал, который не спеша вкладывают обратно в ножны. И, против обыкновения, Флаерос призвал себе на помощь Водал, приказав ему наделить магическим зрением правый глаз. А левым глазом он все так же разглядывал львиногривого старика.

Правым глазом он увидел перед собой совсем другого человека, смотревшего на него поверх кубка. То был не старик, не юнец — мужчина в самом расцвете сил с лицом, обожженным солнцем и непогодой, проницательными черными глазами и крепким телосложением. Он походил на полководца, которому привычнее мчаться в бой в авангарде своего войска, чем чинно восседать на баронском троне. А в руке он держал небольшую палочку — смертоносное огненное копье, направленное в грудь Флаероса Делкампера.

На среднем пальце волосатой руки, твердо державшей эту палочку, красовался массивный золотой перстень с печаткой в виде золотого грифона.

Флаерос сдержал невольный вздох и постарался придать своему лицу безмятежное выражение. Это было бы гораздо труднее сделать, если бы он знал — упаси Трое, — что происходит на самом деле. И все же, благодарение тем же самым богам, правдивые слухи нечасто достигали Дарсара.

— Так все же, — спросил он с живостью в голосе, которой на самом деле вовсе не чувствовал, — как должен себя вести человек, приехавший в Силптар, чтобы не попасть в передрягу?

Индерос Громовая Арфа захихикал.

— Слишком поздно, парень, — сказал он и махнул рукой — без помощи Водала не было видно ни волшебной огненной палочки, ни перстня, — подавая сигнал Майерше, чтобы та принесла еще вина. — Тебе остается только расслабиться и постараться получить удовольствие.

 

1

ВЛАДЫЧИЦА САМОЦВЕТОВ

НОЧЬЮ вода в Змеистой холодна. Хоукрил изрядно закоченел, пока плыл, стараясь сохранять ровный темп, к сплошной стене мрака — именно так выглядел глубокой ночью замок, — надеясь на то, что рядом не окажется ни бдительного стража, который сможет расслышать стук зубов плывшего рядом Краера, ни водяной змеи.

Но, с другой стороны, что могла значить какая-то пара голодных челюстей? Они и так были вне закона, и, пожалуй, в окрестностях не нашлось бы ни одного человека, который не представлял бы для них опасности. Случайная волна неожиданно хлестнула в лицо Хоукрилу, в то время как он вспоминал отчаянный план, который они составили, сидя у жалкого костерка высоко в Диких скалах.

Тогда было тоже холодно, и он пытался убедить своего говорливого и остроумного товарища, смахивающего длинными конечностями на паука, в том, что лучше всего найти себе теплое убежище до начала зимних снегопадов.

— На какие шиши? — прорычал Краер.

— Нам поможет твое остроумие, Длиннопалый, — почти весело ответил латник.

Он отлично знал, что у них обоих не хватит денег даже на покупку топора, чтобы рубить дрова. Краер Делнбон был весьма сообразительным человеком (ни один армейский квартирмейстер не смог бы преуспеть, не имея этого качества). В конце концов, слово «квартирмейстер» — так назывались десятники или сотники, устраивавшие войско на постой, добывавшие провиант и фураж для лошадей, — было просто красивой заменой для другого слова, знакомого всем гораздо лучше: вор.

— Есть только два места, где денег достаточно для того, чтобы можно было бы поделиться ими с другими, — вслух рассуждал Краер, — Это Силптар, где слишком уж много, на мой вкус, всяких волшебников, обожающих совать носы в чужие дела, и Серебряное Древо, где нас уже успели объявить врагами и приговорить к смерти.

— Я так и знал, что нам в конце концов придется напасть на самого сильного и опасного врага, какого ты только способен подыскать, — откликнулся Хоукрил. — А как мы узнаем, где Фаерод держит свое золото? Его замок занимает весь остров! К тому же там живет и этот колдун Гадастер!

Краер улыбнулся и с важным видом поделился с товарищем хорошей новостью:

— Я слышал разговор двух торговцев в Дранмаере. Они хвастались своим положением и подсчитывали прибыль от торговли в Серебряном Древе. Один из них сказал, что старый Мулкин помер, пока мы были на войне. Они гадали, кто мог бы его заменить, и сошлись на том, что если Аглирта ничего не слышала ни о ком из его преемников, то они не могут считаться могущественными магами, что они прежде не служили у какого-нибудь еще из владетелей Долины и потому наверняка куда слабее в волшебстве, чем покойный Гадастер. Значит, у нас прибавляется надежд на то, что они не смогут обнаружить и выследить двоих воров-тряпичников.

— Тряпичников? — покорно переспросил Хоукрил, поскольку хорошо знал, что от него ждут именно этой реплики.

— Кто самая богатая женщина во всех баронствах? — осведомился Краер.

Хоукрилу не понадобилось долго морщить лоб.

— Владычица Самоцветов, — ответил он, — По крайней мере, так говорят.

— Совершенно верно, — согласился квартирмейстер, церемонно отрезая крошечный кусочек от недавно украденного и теперь зажаренного на ужин ягненка.

Латник бесцеремонно ткнул носком сапога Краера в бедро, и квартирмейстер торопливо продолжил:

— Высокая дамочка, красивая, во всяком случае, так о ней рассказывают. Но ее уже давно никто не видел. Хотя не многие по доброй воле приходили в замок Серебряного Древа и даже призывались туда по каким-то делам. Она носит платья, украшенные драгоценными камнями, в этом сходятся все рассказчики. Точно так же она одевалась, еще когда была девчонкой-подростком. Я своими глазами видел ее… и еще ее охранников, всех сорока трех.

— Что, не слишком приятное воспоминание?

Краер пожал плечами и старательно облизал жир с пальцев.

— Но ведь я сижу здесь, треплюсь с тобой, и руки и ноги у меня на месте, скажешь нет?

Хоукрил ухмыльнулся.

— Значит, я не ошибусь, если скажу, что в тот день она не потеряла ни одного камешка со своего подола?

Квартирмейстер театрально вздохнул и сказал, разглядывая ногти:

— Я думал, что если оставлю девушку в покое на этот раз, то она сможет хорошенько подрасти, ну и ее платья тоже сделаются намного больше, и в один прекрасный день мне удастся собрать куда более обильный урожай драгоценностей…

— Мы ходили завоевывать острова, — медленно и очень внятно проворчал Хоукрил, — а теперь, получается, обсуждаем, как лучше украсть бабьи тряпки?

— Но ведь это не простая баба, — напомнил Краер. — И, отшельница она или нет, вряд ли она может быть невинной или хотя бы порядочной девушкой — ведь, в конце концов, она дочь барона Фаерода, она Владычица Самоцветов, прославленная праздной роскошью жизни. У нее небось сорок платьев, усеянных драгоценными камнями, а ведь тело, на которое их можно надевать, только одно. Да что там сорок, у нее наверняка целые шкафы, даже комнаты забиты платьями, которые ей уже так надоели, что она больше никогда их не наденет. Мы только сослужим ей добрую службу, если избавим от забот хотя бы об одной юбке. А нам и нужна-то всего одна, чтобы пять или шесть лет полоскать глотки вином и найти добрых бабенок в Силптаре или даже в легендарном Реншоуне, что за Заколдованным морем.

Хоукрил пожал плечами. Краеру снова удалось убедить его.

— Ну что ж, если так… — протянул он.

— Да, нас вполне могут прикончить, — прошипел ему в ухо квартирмейстер, — но уж лучше погибнуть по-мужски, в бою, вместо того чтобы сидеть с голодным брюхом и дрожать от холода долгими зимними ночами, ожидая, что волки вот-вот разорвут нас. Правда?

Вода снова плеснула Хоукрилу в лицо и смыла воспоминания о нежном, жирном мясе ягненка. Если бы можно было продолжать разговаривать, то, конечно, квартирмейстер, плывущий рядом, с легкостью обосновал бы абсолютную необходимость этой кражи — кражи бабьего платья! Гнусь, поганая гнусь, разрази ее гром!

Но они находились уже совсем близко от мрачных каменных стен, и лучше было хранить молчание. Ледяной ветер, поднимающий рябь на воде, вполне мог бы донести любой звук до ушей охраняющего замок волшебника. Томящийся от скуки маг обмочился бы от радости, предчувствуя кровавую расправу над парой дерзких преступников, которые осмелились посягнуть на неприкосновенность острова, где располагался замок Серебряного Древа.

Почему, ну почему он позволил Длиннопалому уговорить его на эту безумную затею? Они решили забраться в замок, украсть платье и еще что-нибудь достаточно дорогое с виду — лишь бы небольшое и легкое, да не явно волшебное — и улепетывать, не жадничая.

Замок Серебряного Древа занимал весь остров на Серебряной реке. По крайней мере, стены возвышались прямо над водой. И сейчас каменная твердыня грозно вздымалась к черному небу как раз перед ними, словно воздетая черная рука в латной рукавице, готовая опуститься и сокрушить все, что попадет под нее.

Вся страна знала о том, что на нижней оконечности острова, возле большого парка, или, скорее, даже рощи, находился дворец, где и обитала госпожа Эмбра Серебряное Древо, прекрасноликая Владычица Самоцветов, которую давно уже никто не видел. А лодочные причалы и настоящий замок Серебряного Древа располагались на противоположном конце. Почти отвесные, усеянные многочисленными бойницами стены — такие окружали обитель каждого властолюбивого барона — вырастали из скалистых корней острова подобно огромному щиту, преграждающему путь незваным гостям. Например, двоим отчаянным преступникам из разгромленной армии Эзендора, барона Черных Земель.

Значки с изображением золотого грифона, которые они с такой гордостью носили, теперь могли сулить им только смертный приговор… а прославленному своей жестокостью человеку, находившемуся где-то на этом погруженном во мрак ночи острове, достаточно было одержать лишь несколько побед с помощью подвластных ему баронов Бростоса, Маерлина и Орнентара, чтобы получить королевский трон, тот самый трон, до которого лишь немного не дотянулся барон Черных Земель. Этот человек на острове и был самой большой и опасной из всех змей, которые когда-либо встречались в водах Серебряной реки и на ее берегах.

По реке снова пробежала легкая рябь, и плеск воды приглушил гневный возглас, все-таки вырвавшийся у Хоукрила.

Командование взял на себя Краер. Они вошли в воду не раньше и не позже, чем полностью сгустилась ночная тьма и над рекой поднялся туман, обещавший надежно укрыть пловцов от глаз наблюдателей на мрачной крепостной стене. Единственная возможность достичь острова, не выбившись из сил, состояла в том, чтобы плыть по течению — сначала добраться до причалов, а потом позволить реке нести их вдоль укрепленной береговой линии туда, где прямо из воды поднимался скалистый утес — единственная зацепка на всем протяжении неприступных стен замка. Там тоже когда-то был причал, но его разрушили по приказу Фаерода Серебряное Древо, охранявшего свою дочь от незваных гостей.

Они могли рассчитывать живыми добраться до замка лишь в том случае, если окажутся на берегу до восхода луны. При ярком ее свете даже сонные стражники вряд ли не заметят на воде две головы, упорно приближающиеся к острову.

Старушка-луна, не спеши… задержись хоть немного…

— Ну, вот мы и на месте, — почти беззвучно прошептал Краер; Хоукрил с трудом разобрал его слова.

Пока оба пловца на ощупь выбирались из воды по мокрым, осклизлым камням, квартирмейстер так же чуть слышно добавил:

— Похоже, мы просидели в этой чертовой реке всю ночь!

Он изогнулся всем телом, точь-в-точь как угорь, и вцепился пальцами в выщербленный склон скалы. Оба вора несли заплечные мешки, а оружие держали в густо смазанных гусиным жиром ножнах, оба были и мокрыми, и замерзшими, и исполненными сомнений насчет своего смелого — во имя Трех, лучше уж посмотреть правде в глаза и назвать его дурацким — плана.

— Готов? — прошептал Краер прямо в ухо Хоукрилу, когда латник вскарабкался на небольшой уступ рядом с ним, стянул сапог и вылил из него воду.

— Нет, но если нам попадется стражник, я всегда смогу утопить его в воде, оставшейся в другом сапоге, — пробормотал прославленный мастер меча, не спеша натягивая обувь.

Оба злоумышленника были в легких кожаных костюмах без боевой подкладки — намокая, она становилась слишком уж тяжелой и помешала бы плыть и карабкаться по скалам. В этом месте стены были сложены из грубого необработанного камня, и по ним можно было взобраться. Без сомнения, владетели Серебряного Древа уже много лет не утруждали себя мыслями о ворах — грабителей становилось все меньше и меньше, и они были достаточно трусливы для того, чтобы посягнуть на наследственное имущество баронов, знаменитых своей жестокостью и пристрастием к пыткам, а также широко ведущих торговлю рабами. Похоже, что последний из цветков с этого куста, барон Фаерод, был не более бдителен, чем его предки.

— Что ж, раз так, то теперь этот глупец обречен, — с саркастической ухмылкой говорил себе Краер, обтирая пальцы о камень, пока не счел их достаточно сухими. Тогда он поднялся и принялся нащупывать первые ненадежные зацепки.

Дворец находился где-то на дальней стороне острова, а неподалеку от него стояла на якоре баронская барка. По слухам, на ней жили неусыпные стражники Серебряного Древа, следя за тем, чтобы враги барона не вздумали использовать его корабль.

Обнадеживало то, что именно здесь, где прежде находились причал и павильон и куда сегодня пробрались двое отчаянных парней, вроде бы никто не жил и никто даже не охранял стены.

— Отчаянных или просто безмозглых, — проворчал Краер, не осознавая, что говорит вслух, до тех пор, пока не услышал снизу ответ Хоукрила:

— Вы, сударь, несомненно отчаянный человек. А я так просто безмозглый. Или вы со мной не согласны?

Краер усмехнулся в темноту и, не ответив приятелю, продолжал карабкаться по стене. Подъем был легким — слишком легким, предупреждали его старые инстинкты, — и вот уже показались зубцы с бойницами, увенчивавшие стену. Он не замечал никаких признаков стражи, но все же…

Изловчившись, стараясь двигаться беззвучно, чтобы можно было услышать даже свист заносимого для удара клинка, бывший квартирмейстер подтянулся и очутился на гладком каменном полу, густо усыпанном птичьим пометом — ободряющий признак отсутствия какого-либо надзора — между двумя зубцами. Стена была толстой, и здесь, на самой ее вершине, не было видно никаких следов от многолетнего воздействия непогоды. Никаких следов…

Почувствовав, что волосы на затылке встают дыбом, насупленный Краер отвязал от одежды один из двух своих кинжалов. Затем, с трудом сглотнув слюну, пополз вперед, чтобы освободить место для Хоукрила. Тот уже нетерпеливо постукивал пальцами по его ноге, стремясь поскорее избавиться от угрозы гибельного падения в холодную реку, которая, казалось, упорно дожидалась жертв.

Изнутри вдоль стены проходила прямая, даже не огороженная перилами галерея, тянувшаяся в обе стороны, насколько хватало глаз, на высоте в три человеческих роста. Ее не разрывали ни башни, ни площадки, ни лестницы. Галерея была совсем пуста; неподалеку от нее плотной шеренгой выстроились темные деревья. Ниоткуда ни доносилось ни звука, не ощущалось никакого присутствия человека. Казалось, ловушек или капканов здесь тоже не было, но, по правде говоря, рассмотреть что-то можно было лишь на расстоянии нескольких шагов, а дальше все терялось в темноте.

Некоторые заколдованные предметы испускают слабый звук, нечто вроде монотонного напева, но здесь не было слышно и такого звука. Ветви подстриженных деревьев не мешали свободно проходить по роще. Краер внимательно осмотрел безлюдную стену, нахмурился, но так и не смог найти ничего опасного. За спиной он скорее ощущал, чем слышал тяжелое дыхание Хоукрила. И все же что-то было не так…

Он обернулся и дважды легонько стукнул латника по руке — принятый в армии Черных Земель сигнал: жди молча и ничего не делай, пока не получишь приказа, — а затем тронулся вперед. Он двигался очень медленно, низко пригнувшись, и все время шарил рукой в пространстве перед собой от уровня пояса до плеч, чтобы вовремя заметить туго натянутую бечеву, которая соединена со спрятанной в темной листве смертоносной стрелой. Но ничего подобного ему не попалось.

Аккуратно развязав шпагат, которым для страховки была прикреплена его шпага, Краер обнажил гибкий, словно хлыст, клинок и сделал несколько взмахов. Лезвие, покрытое специальным воронением, было темным; лишь жир, которым они намазали оружие для защиты от ржавчины, слабо сверкнул в первом свете восходящей луны. Ничего не случилось, даже после того как он дотянулся острием до пола и сильно нажал. В конце концов он вздохнул, пожал плечами и соскочил на галерею, сердцем чувствуя, что совершает грубую ошибку.

Да, это действительно было ошибкой, но Хоукрил присоединился к нему прежде, чем что-то ухватило Краера за ногу. Он дернулся в сторону и услышал, как рвется его кожаный костюм. Взглянув вниз, он увидел, что в него вцепилась выросшая из камня почти человеческая рука. Вторая тянулась к Хоукрилу… и третья!

— Берегись! — рявкнул Краер, отталкивая от себя латника. По его телу пробежал озноб: из камня высовывались все новые и новые пальцы. — Прыгай! — прошипел он. — Надо уходить, пока…

Безжалостные каменные руки тянулись к ним со всех сторон.

— Вражьи рога! — выругался Хоукрил и изо всех сил рубанул по рукам своим боевым мечом.

Краер услышал хруст камня, треск разлетающихся осколков и в следующее мгновение наклонился и принялся колотить эфесом своей шпаги по каменным рукам, которые теперь с сокрушительной силой стискивали его лодыжки.

— Прочь со стены! — прорычал он Хоукрилу, дергаясь, топая ногами и отбиваясь от врезающихся в плоть колдовских пальцев.

Он услышал, как рослый латник зарычал от усилия, а потом последовал удар, от которого нога Краера сразу же онемела. Он почувствовал, что в башмак его потекла влажная струйка, но тут же понял, что свободен, и рванулся в сторону, подогнув колени, чтобы приземлиться туда, где, как он надеялся, была ровная земля, а не уставленные остриями вверх пики или жадные челюсти какой-нибудь хищной твари.

Приземлился он на рыхлую землю и сухие листья, которые мягко подались под ним, поспешно откатился в сторону, и в тот же миг сверху совсем рядом с ним грохнулся латник. Квартирмейстер почувствовал еще один удар по ноге… а затем воцарилась тишина. Он торопливо глотнул воздуха и, вскочив на ноги, обернулся к Хоукрилу.

— Тут может быть заклятие тревоги! Быстро убираемся прочь!

В ответ латник громко застонал, выругался и принялся тяжело, чуть ли не с неохотой подниматься на ноги, стряхивая со спины обломанные ветви какого-то колючего куста, густо усыпанного ягодами. Выпрямившись, Хоукрил посмотрел вниз, убедился в том, что растение, каким бы оно ни было, безнадежно сломано, неловко, прихрамывая, выбрался из остатков куста и шагнул на темную даже в ночной мгле полосу, похожую на поросшую мхом тропинку. Открывшийся впереди сад казался лабиринтом из посеребренных лунным светом древесных стволов, кустов, извилистых дорожек и смутно различимых цветочных клумб. В темноте казалось, что вся поверхность земли покрыта невысокими кочками.

Краер, уже успевший сделать несколько шагов, присел на корточки и внимательно вгляделся в дорожку, одновременно натягивая мягкие (и очень мокрые) кожаные перчатки.

— Я слышал, что барон охотится здесь на оленей, — пробормотал он, — а дочь его частенько бродит без дела среди цветов. Наверно, это как раз одно из таких мест.

Не добавив ни слова, квартирмейстер ткнул пальцем в темноту и, пригнувшись, побежал трусцой вперед. Он, казалось, прихрамывал. Стараясь не обращать внимания на собственные ушибы, Хоукрил поплелся за ним. На ходу он ворчал себе под нос:

— Если она шляется по саду прямо сейчас, в темноте, то, уж конечно, не без дела. Разве что она такая же ненормальная, как и мы.

Ни тот ни другой не оглянулись и потому не увидели, что по стене пробежала рябь и она вздулась, как будто это была не старинная кладка из массивных камней, а тесто для пудинга.

Один из зубцов вдруг накренился внутрь и повалился, но, вместо того чтобы с грохотом рассыпаться на отдельные кирпичи, массивный обломок, казалось, перетек через галерею и плавно и беззвучно соскользнул вниз. Оказавшись на измятой клумбе, посреди которой незадолго до того приземлились двое пришельцев, обломок резко остановился, его форма начала изменяться. Когда он снова зашевелился, то посреди поломанных кустов и цветов возникла похожая на человеческую фигура — рыцарь, с головы до ног в броне, с опущенным забралом и воздетым вверх каменным мечом в правой руке. На левой руке можно было разглядеть боевую перчатку.

Каменный рыцарь двигался скованно, словно неуверенно чувствовал себя в мире, куда только что попал, но направление его движения было совершенно ясным: вслед за злоумышленниками. Оружие было готово для убийства.

Хоукрил вытянул шею и прислушался. Сзади доносился слабый шорох потревоженной листвы. Он нахмурился.

— Собаки? — встревоженно спросил он. И сам же ответил: — Нет, что-то помедленней…

— Шевелись! — бросил Краер, переходя на рысь. Он хромал, и выражение его лица было весьма безрадостным. — Думаю, мы довольно скоро узнаем, что это такое, — Сделав еще несколько шагов, он резко свернул в сторону. — А вот и цветники!

— Откуда эта внезапная любовь к цветам? — рявкнул Хоукрил, — Сейчас, пожалуй, немного темновато для того, чтобы любоваться цветочками!

Квартирмейстер взглянул на него с жалостью, как на слабоумного.

— Если госпожа Эмбра время от времени прогуливается среди цветников, то, скорее всего, в эти самые цветники не выпускают никаких сторожевых собак и других опасных тварей, — снисходительно объяснил он. — Ну что, дубина, дошло до тебя?

А шелест листвы и треск сломанных веток раздавались все ближе и ближе.

— Туда, — сказал Хоукрил в спину своему товарищу по оружию и устремился вслед за запыхавшимся квартирмейстером в сторону освещенных лунным светом клумб.

Луна уже поднялась довольно высоко, и открытое место впереди сияло, как озаренный светом множества свечей клинок меча в лавке оружейника. А на этом светлом фоне выделялась темная громада: поднявшийся на задние лапы дракон с направленным на дерзких пришельцев сверкающим взглядом.

Хоукрил невольно вскрикнул. Впервые за все время, прошедшее с начала предприятия, у него перехватило дух.

— Что это значит, друг Краер? Мы так торопимся помереть?

— Чего-чего?

— Вон, смотри! Дракон!

— Это статуя, дубовая башка. Разглядел? Вон еще одна, и…

— Тут, наверно, все статуи волшебные и превратятся в настоящих драконов, когда мы подойдем поближе, — уныло пробормотал Хоукрил.

— Может быть, тебе мало приключений, парнишка, и не терпится помахать мечом? — язвительно спросил Краер.

Латник, однако, заметил, что его товарищ на бегу вытряс из перчатки прикрепленную к ней удавку, и теперь она свисала с руки, готовая к использованию, а шпагу он так и не убрал в ножны.

Сад, залитый лунным светом, был прекрасен; какая жалость, что за ними гнался кто-то неведомый и они не могли позволить себе даже ненадолго задержаться и осмотреть хотя бы одну из изящных беседок, мимо которых пробегали! Впереди в серебряном свете вырисовались каменные балконы, блестели оконные стекла…

Мгновением позже на этом фоне обрисовалось темное пятно, тут же превратившееся в нечто большое и пушистое. Существо стремительно и бесшумно неслось им навстречу; в лунном свете была видна разинутая пасть с белыми зубами!

— Рога тебе в бок! — выругался Хоукрил, всадив клинок в тварь, как только она оказалась на расстоянии удара. — Волк!

Он не промахнулся; было слышно, как острие с треском проехало по ребрам (Хоукрил чуть не выронил меч). Из раны на боку зверя брызнула кровь, но хищник не издал ни звука боли или ярости. Он лишь злобно щелкнул зубами и кинулся на Краера, сбив его с ног и чуть не дотянувшись до лица.

Латник проглотил готовое было сорваться с языка проклятие и рубанул волка по голове. Челюсти зверя были схвачены удавкой, ловко накинутой Краером, и квартирмейстер изо всех сил затягивал ее, стараясь не дать волку возможности добраться до горла. Хищник, похоже, не замечал рваной раны в боку, из которой так и хлестала темная жидкость, но, к счастью, не смог игнорировать второй удар Хоукрила, почти начисто отделивший голову от тела.

Краер, лежавший под тушей, издавал задушенные звуки, дергался, и Хоукрил нагнулся, чтобы скинуть труп зверя со своего…

Внезапный удар в бок чуть не вышиб из него дух. Хоукрил почувствовал, что ему стало одновременно и холодно, и жарко. Он невольно вскрикнул и рухнул на землю, впустую, не глядя, махнув мечом. Волк оказался не один.

Кровь из пасти и разрубленного горла убитого волка хлестала прямо в лицо Краеру; он захлебывался в этом горячем потоке, ничего не видел, отплевывался, кашлял, пытался перевести дух и упирался локтем в отвердевшие челюсти, пытаясь спихнуть с себя тушу. Это, вероятно, была пара легендарных дымных волков, которые всегда убивали молча… по крайней мере, он надеялся на то, что их только пара.

Хоукрил задыхался от боли, звук его хриплого дыхания был почти не слышен за ужасным лязганьем волчьих зубов. Краер, напрягая все силы, пытался выбраться из-под тяжеленной мертвой мокрой туши, придавившей его к земле. Он должен был успеть вовремя прийти на помощь другу.

Ему все же удалось освободиться. Краер поспешно перекатился на живот и поднялся, шатаясь, но тут же споткнулся и снова рухнул на колени, так как земля под ним покачнулась и в лунном свете обрисовалась большая темная фигура. Она возвышалась над боровшимися Хоукрилом и волком — они катались по земле, человек бил зверя ногами в живот, — а потом огромный каменный меч тяжело поднялся («Клянусь Троими, — подумал Краер, — это каменный рыцарь!») и опустился, выбив сноп искр из каменного бордюра, ограждавшего клумбу с цветами. Смертоносный клинок вонзился в землю на расстоянии в ширину ладони от Хоукрила, зато волк оказался разрублен надвое.

Краер уклонился от вновь поднимавшегося к темному небу меча и подскочил к своему стонущему другу.

— Вставай! — задыхаясь, выкрикнул он. — Беги, тупоголовый махала!

Хоукрил невероятным усилием поднялся, испустил звук, похожий на рыдание, и, нетвердо держась на ногах, побежал, громко топая и шатаясь, через клумбу. Квартирмейстер поддерживал его под локоть и толкал вперед.

— Двигайся, шевели ногами, двигайся!

Краер оглянулся через плечо на нагонявшего их каменного стража и увидел, что тот шагает вслед за ними с поднятым мечом, уставившись на пришельцев пустыми каменными глазами. Если он ошибался в своем предположении насчет движущего им волшебства, то жизни и карьере Краера Делнбона и Хоукрила Анхару, вне всякого сомнения, скоро предстояло закончиться. Залитые лунным светом сады были уже совсем рядом, и вскоре ему предстояло доподлинно выяснить это. Если только они не умрут раньше.

Земля сотрясалась под их еле прикасавшимися к земле ногами: каменный рыцарь догонял их. Еще один огромный шаг, пусть два, и…

Задыхаясь, они вырвались на освещенное луной место, с их плеч слетали сорванные на бегу с кустов листья, а впереди возвышался неработающий фонтан. Краер как раз вовремя ухватил Хоукрила за руку — латник покачнулся и чуть не упал — и рискнул взглянуть назад, чтобы увидеть, как рыцарь тоже выбрался на открытое место.

Проклятое чудище не застыло на свету, как он надеялся. Скоро они окажутся так близко от дворца, что даже самая ленивая, громко храпящая служанка проснется от топота каменных ног. Хотя, возможно, это не будет иметь для них никакого значения, если тяжелый каменный меч рассечет их надвое… или если их убьют алебарды стражников или заклинания волшебников.

Смерть есть смерть.

— А не платье, ради которого мы сюда полезли, — пробормотал он, видя, как каменный рыцарь, нависнув над ним, замахивается мечом, не замечая цепляющихся за клинок веток.

— Хоукрил, — прошипел он, — Видишь статую? Обойди ее и спрячься за нею!

Латник повернул к нему искаженное болью лицо и кивнул.

— А ты?

— А я попытаюсь сделать кое-что умное, — ответил Краер и был вознагражден призраком улыбки. Впрочем, она тут же вновь исчезла, так как обрушившееся вниз каменное лезвие со скрежетом, похожим на крик, вонзилось в дорожку, вымощенную разноцветными камнями — слишком мелкими, чтобы сойти для надгробия, — и в стороны разлетелся град осколков…

Эти осколки простучали по спине с трудом державшегося на ногах латника, заставив его из последних сил ускорить неуверенный бег, и чуть не разбили голову Краеру, который отчаянно, рыбкой, бросился наземь, чтобы укрыться от каменного обстрела. Квартирмейстер перекатился через голову, выплевывая грязь и тщательно подстриженную траву, и вскочил, обнаружив целеустремленно шагавшего каменного рыцаря совсем рядом с собой.

Краер протанцевал вокруг своего несокрушимого преследователя, пытаясь удалиться от статуи какого-то из владетелей Серебряного Древа, восседавшего на присевшем на задние ноги жеребце (он успел заметить, что, судя по толстому слою помета, эта поза очень впечатляла всех неблаговоспитанных птиц, водившихся на острове). Нужно было убедиться, что каменный вояка не погнался за Хоукрилом. Каменное лицо не смотрело на него, и каменные глаза оставались все такими же пустыми, но плечи все же начали поворачиваться в сторону квартирмейстера, который терпеть не мог, когда его называли Длиннопалым. А клинок тем временем снова поднялся для удара.

Значит, он ищет жертву под действием заклинания, а не потому, что им управляет какой-нибудь волшебник, бодрствующий в одной из комнат замка и направляющий удары при помощи волшебного зрения… Спасибо Троим хотя бы за это!

Краер перевел дух и бросил еще один взгляд на статую. Да, она достаточно высокая, и Хоукрил на некоторое время оказался в безопасности под ее прикрытием. Латник стоял там и дышал настолько тяжело, что слышно было даже на таком расстоянии.

Шанс был, маленький, почти ничтожный; впрочем, они сейчас располагали только маленькими, ничтожными шансами… по крайней мере, в самое ближайшее время.

— Ну, валяй, — пробормотал квартирмейстер, — подерись с героем.

Меч каменного рыцаря снова поднялся и опустился. Конечно, этому монстру можно было не торопиться, раз противник никуда не бежал. Один удар каменного меча, не уступавшего величиной и тяжестью лошади, наверняка сокрушил бы и кого-нибудь размером с Хоукрила. А Краера Делнбона, скорее всего, размазало бы в кровавую кашу, и похороны были бы уже не нужны.

Каменное острие просвистело в воздухе, и Краер отскочил в сторону, чтобы спасти свою жизнь.

Земля за его спиной содрогнулась — очень близко, — и он изо всех сил припустил по аккуратно подстриженному газону, словно за ним по пятам гнались еще несколько волков.

Возможно, они и были где-то в отдаленной части сада. Впрочем, волнения об этом следовало отложить на потом, а сейчас ему вполне хватало нынешних забот. Квартирмейстер принялся карабкаться на каменную статую, его влажные руки то и дело соскальзывали, и он возблагодарил Троих за то, что неведомым скульпторам пришло в голову ваять коней с развевающимися хвостами; если бы не это, ни один отчаянный верхолаз не смог бы забраться на изваяние. Он заметил, что Хоукрил следит, широко раскрыв глаза, как он влезает на голову лошади, а потом поднял взгляд и увидел быстро приближающегося каменного рыцаря.

Грозный страж поднял каменный меч и запрокинул голову, как будто мог видеть свою жертву. Если не удастся каким-то образом сломать ему шею, то они, несомненно, обречены. Нужно как-то заставить монстра разбиться о статую. Краер стоял на своем скульптурном насесте, напряженно выжидая. У него будет только один шанс, чтобы спрыгнуть.

Клинок опустился, громко ударился о меч статуи, отчего рыцаря слегка развернуло, таким образом лезвие на какие-то дюймы миновало Краера. Тот не стал дожидаться, пока враг сделает следующее движение, а сразу же перепрыгнул к нему на плечо, а оттуда почти изящно взобрался на голову.

Нет, на шее не оказалось никакого шва, не чувствовалось никакой разболтанности, какая бывает в сочленениях детских кукол. Это мог быть живой человек, он ощущался живым. Живым и твердым, как камень, и этому созданию предстояло умереть здесь и сейчас: каменный меч уже устремился вверх и назад, чтобы смахнуть дерзкого с головы рыцаря.

В последнее мгновение Краер поспешно перебрался на заднюю сторону головы и повис там, цепляясь одними кончиками пальца. Рыцарь с силой ударил себя по голове, и мир вокруг Краера закачался.

Яркие вспышки с потрескиванием сбежали с неровной поверхности камня на его пальцы, и квартирмейстер отпустил руки от боли; она была так сильна, что у него не оказалось сил, даже чтобы закричать. Он рухнул на влажную траву, а высоко над ним темная масса рыцаря закачалась, на мгновение закрыла собой луну, затем начала распадаться, и Краер знал, что не сможет увернуться от этого камнепада…

Сильная рука ухватила его за локоть и швырнула на клумбу.

— Не можешь не впутаться в непр… — прорычал Хоукрил, а потом земля затряслась, и грохот заглушил все, что дальше пытался сказать латник.

От сотрясения Хоукрила подбросило вверх, и в лунном свете Краер видел, как его друг, кувыркаясь, пролетел по воздуху и грохнулся в другой угол той же самой клумбы.

И наконец, после того как смолк тяжелый грохот падающих камней, воцарилась тишина.

Краер поднялся и, не распрямляя спины, уставился на поверженного рыцаря, но обломки больше не двигались, так что он позволил себе медленно, беззвучно прошептать благодарственную молитву, одновременно озираясь в поисках волков, или вооруженных людей, или иных стражей, но с тихой радостью обнаружил, что нигде никого нет.

— Ястреб, — прошипел квартирмейстер, — с ним покончено. Как твои дела?

— Ты что, принял меня за фельдлекаря? Откуда, ради рогов нечистого духа, я могу знать? — прорычал латник где-то вблизи. — Мои ребра… их, похоже, вовсе не осталось. Все… все раны открыты и кровоточат.

Краер проломился сквозь высокие цветы и попытался оторвать от тела Хоукрила прижатую к боку руку и осмотреть его раны, но латник легко оттолкнул друга, потом, трясясь всем телом и задыхаясь, поднялся на ноги и, заметно шатаясь, поспешил по траве к фонтану.

Квартирмейстер несколько мгновений хмуро смотрел в спину раненому воину, а затем медленно опустился на ровно подстриженный газон и снял левый сапог. В нем оказалось полно воды, но помимо ее за невысоким голенищем отыскалась еще и привязанная к ноге маленькая, плоская стеклянная фляжка. Краер отвязал ее, взвесил было на ладони, как будто решал, стоит или не стоит расставаться с ее содержимым, но тут же, даже не обуваясь, поскакал на одной ноге вслед за своим товарищем по оружию.

Хоукрил сидел на низеньком каменном парапете фонтана. Он сразу же, без единого вопроса или колебания, вылил себе в глотку исцеляющий бальзам. Краер крепко держал латника за руку, пока не кончился обычный в таких случаях приступ озноба, от которого человек крупно трясется всем телом и стучит зубами.

Когда все закончилось, Хоукрил посмотрел на друга — гримаса боли покинула его лицо — и сказал с необычной для него серьезностью:

— Прими мою благодарность, Краер. Я перед тобой в великом долгу.

— Не плачь, малышка, обещаю, что когда-нибудь женюсь на тебе, — шуткой ответил квартирмейстер и, перешагнув через парапет, плюхнулся в фонтан. Вода была холодной, а камни под ногами покрывала противная зеленая слизь, но он чувствовал необходимость смыть с себя кровь волка, в противном случае по его следу кинулись бы все собаки долины, включая слепых щенков и дряхлых патриархов.

Хоукрил сначала молча смотрел, как от сидевшего на корточках в каменной чаше Краера расплываются в стороны темные разводы крови, а потом последовал его примеру. Содрогнувшись от прикосновения ледяной воды, он улегся ничком, вытянувшись во весь рост, и лишь вздрогнул, ощутив прикосновение тины к истерзанному боку. Осторожно пощупав рану, он посмотрел на друга.

— А не поспешить ли нам? — спросил он. — Хозяйка уже должна была принарядиться к нашему визиту, если только она не глуха как пень.

Краер вздернул губу в невеселой усмешке, и оба злоумышленника двинулись дальше, мимо поражавших холодной красотой лужаек, беседок и арочных мостиков, изогнувшихся над прудами и протоками. Путь показался поразительно длинным. Если Владычица Самоцветов руководствовалась только слухом, а не волшебными средствами наблюдения за садом, то, возможно, Хоукрил не прав… и тогда у них появлялось немало шансов дожить до утра. Загадывать дальше квартирмейстер не собирался.

Западное крыло замка, протянувшегося вдоль невидимой отсюда стены, представляло собой нагромождение башенок, пилястр и балконов и взирало на мир, словно неведомое огромное, многоногое каменное чудовище, припавшее к земле в неспокойном сне. Но там, куда вышли два друга, мрачный серый камень менял обличие: три изящных висячих мостика и крытые многооконные галереи вели к выстроенной из молочно-белого камня Женской Башне, служившей обителью бесчисленным женам владетелей Серебряного Древа, давно покинувшим этот мир, а теперь, согласно всеобщему убеждению, являвшееся жилищем Владычицы Самоцветов. Балконы и арочные окна оказались, конечно, куда больше размером, чем виделись издали. Подойдя к подножию стены, два злоумышленника еще долго всматривались и вслушивались, пытаясь уловить хоть малейшие признаки, свидетельствующие о наличии стражи или же о какой-то тревоге в доме. Только в сказаниях бардов волшебники обладают настолько великой силой, что могут впустую растрачивать свою магию и налагать охранные заклятия на поля, леса и долы… Впрочем, те же сказания утверждают, что достаточно и одного заклятия.

Краер откинул голову, сделал несколько глубоких вдохов и выдохов и встряхнул руками, расслабляя мышцы. Потом он расстегнул пояс, задрал мокрую куртку и начал разматывать с себя нечто, напоминавшее в темноте помятый латный нагрудник. Вскоре под ногами у него образовалась изрядной величины бухта длинной темной веревки из просмоленной пеньки, которая не должна была скользить в руках даже после долгого пребывания в воде. Хоукрил наблюдал, как бывший квартирмейстер снял влажные перчатки, убрал их в карманы и неторопливо полез по стене с непринужденной ловкостью опытного верхолаза. Он выбрал колонну с каннелюрами, проходившую через три ряда балконов, и вползал по ней, словно неторопливая тень, так беззвучно, что затаивший дыхание латник не слышал ни шороха. Вот он миновал один балкон, затем второй, поравнялся с третьим. И мгновение спустя веревка требовательно задергалась, призывая латника начать восхождение.

Хоукрил намотал веревку на кулак, уперся ногами в рифленую поверхность колонны и с мрачной решимостью начал карабкаться к глядевшим с неба крупным звездам.

Путь до третьего балкона под ярким лунным светом оказался очень длинным, так что Хоукрил с трудом переводил дух, когда наконец опустился на корточки возле Краера и дважды стукнул своего сподвижника пальцем по ноге, говоря тем самым, что готов к дальнейшим действиям. Квартирмейстер склонился к уху Хоукрила и почти беззвучно прошептал:

— Не нравятся мне все эти двери. Обычный шпагат с колокольчиком сможет поднять тревогу получше любого колдовства.

Хоукрил обвел взглядом выходившие на балкон двери. Они представляли собой изящно выделанные металлические рамы с большими стеклами, а за ними плотно задернутые шторы полностью скрывали от нескромных взоров все сокровища, что находились внутри, а также, возможно, и их охранников.

— Ты квартирмейстер, тебе виднее, — пробормотал он, пожав плечами. — Ну, так куда полезем?

Краер указал на закрытое ставнями маленькое окошко, находившееся на изрядном расстоянии от балкона. Хоукрил изумленно закатил глаза, но тут же улыбнулся и кивнул. Длиннопалый быстрой тенью, пригнувшись ниже края ограждения, пробежал по балкону и без колебания перебрался на стену, с изумительной непринужденностью разыскивая невидимые с двух шагов зацепки. Вокруг стояла жутковатая тишина.

Цепляясь за стену кончиками пальцев, Краер добрался до окна, легонько потянул сначала за один ставень, потом за другой и убедился, что они заперты изнутри. Впервые с тех пор, как он начал подъем по колонне, длиннорукий коротышка посмотрел вниз, удостоверился в том, что там все спокойно, ухватился одной рукой за верх ставня, с силой нажал, а потом, убедившись, что опора достаточно прочна, ухватился за нее второй рукой и повис всем своим весом.

Если бы Хоукрил не прислушивался, то он даже не заметил бы слабого протестующего стона дерева и петель. Квартирмейстер на мгновение повис на окне, похожий на большого терпеливого паука, и вытащил из ножен, прикрепленных к предплечью, длинный нож. Хоукрил видел, как его напарник вставил лезвие в щель между ставнями, медленно и осторожно провел им вверх, приподняв невидимый крюк, и как ставень, за который он держался, распахнулся под тяжестью человеческого тела.

Краер извернулся всем телом, чтобы принять на себя удар о каменную стену — Хоукрил заметил, что его лицо исказилось от боли, — несколько мгновений ставень с висевшим на нем человеком болтался взад-вперед в какой-то сверхъестественной тишине, а потом квартирмейстер подтянулся на руках, закинул ноги в окно и скрылся в башне.

Огромный, выше человеческого роста валун, лежавший на залитой ярким лунным светом измятой, разоренной клумбе, вдруг закачался и медленно перевернулся.

Рядом не было никого, кто мог бы толкнуть камень, из-под земли не появилось никакого чудовища, способного сдвинуть с места эту глыбу, но камень все же медленно катился в жуткой тишине, съехал с клумбы и с сухим треском столкнулся с другим камнем, с которым совсем недавно был соединен.

Потом зашевелилась каменная кисть руки; сгибая пальцы, она поползла, похожая на темного паука величиной с добрую собаку, и целенаправленно двинулась через тени, чтобы соединиться с грудой камней, бывших рукой каменного рыцаря. Камни содрогались и сползались, то и дело раздавался глухой стук, словно кто-то играл в шары. Каменная россыпь быстро обретала четкую форму.

Образовавшийся монолит пошевелился, приподнялся над землей и встал вертикально; каменная кисть грозила лунному небу, словно голова толстой неуклюжей змеи. Рука придвинулась к высокой куче камней, а затем со скоростью ястреба, кидающегося на добычу, метнулась к валуну, который первым скатился с клумбы. Вдруг над каменной россыпью заиграло множество пляшущих искр, и все камни зашевелились, покатились и начали соединяться, издавая отвратительный скрежет, вызывавший ассоциации с погребением. Сбитая голова водрузилась на плечи, упавший меч влетел в руку, и каменный рыцарь поднял голову и неторопливо встал, отбрасывая в лунном свете длинную тень. Как животное, принюхивающееся к ветру, гигант несколько раз повернул голову из стороны в сторону. Он кого-то искал. Людей, которых ему не удалось убить.

В помещении не было никакого освещения, но квартирмейстер все же смог разглядеть, что очутился в длинной и узкой комнате, в боковых стенах которой имеется несколько арочных дверей, закрытых портьерами, перед ним стоит стол, слева возвышаются полки с большими клубками ниток, а справа в открытом шкафу висят пасмы непряденой шерсти. Это, несомненно, была комната для шитья и прядения, а темная фигура в дальнем конце комнаты — не задремавший стражник, а деревянный портновский манекен.

Вот и прекрасно. Нежный пряный аромат уже подсказал Краеру, что он попал в покои высокородной дамы. Он скорчился на подоконнике, прислушиваясь, приглядываясь, решил, куда следует идти, осторожно, беззвучно слез с подоконника и тихо закрыл ставни.

Краер присел в тени около стола, выждал еще несколько долгих, словно вечность, мгновений и крадучись направился к одному из проемов. Чуть-чуть раздвинув портьеры рукой с ножом, он всмотрелся в щелку. О да, он угадал верно: там находилась гардеробная. И какая гардеробная!

Небольшие веерные окошки, не прикрытые шторами, пропускали слабый лунный свет в комнату, которую он разглядывал, и в этом голубовато-белом освещении можно было ясно разглядеть невысокий, изящно отделанный платяной шкаф, на котором возвышалось множество деревянных стоек, каждую украшали зазывно сверкающие тиары, гроздья играющих даже в этом скудном свете подвесок или металлические маски тончайшей работы. А на вделанных в стены крючьях и свисавших с потолка цепях висели платья. Десятки, нет, сотни ярких и элегантных одеяний, сверкавших холодным пламенем драгоценных камней!

Россыпи, гроздья, узоры из самоцветов то с ноготь величиной, а то и больше; нигде нет одиночного камня или жалкой пары или тройки… везде целостеры и черные амарилы; в глаза Краеру бросилась брошь величиной с его ладонь, украшенная редчайшими драгоценными камнями всех цветов радуги, а вот сверкающие слезинки, которые в народе называют просто морскими камешками. Клянусь рогами Владычицы, какое богатство! Даже представить себе нельзя было, чтобы такое имелось во всей Аглирте, нет, во всем Асмаранде! Ну!.. Впрочем, хватит хлопать глазами. Надо хватать что-нибудь и бежать, пока не пробудился еще какой-нибудь погибельный ужас…

Краер ухватил столько платьев, сколько смог, перекинул их через руку и повернулся, чтобы выйти туда же, откуда пришел. Он двигался с величайшей осторожностью, не издавая ни звука, который мог бы…

Из темноты внезапно, без какого-нибудь предупреждения, вырвался сноп голубого колдовского огня, который с неожиданной силой ударил его в грудь, обжег, казалось, до костей и швырнул через комнату. Краер с трудом удержался на ногах, его тащила непреодолимая сила, а он приплясывал, корчился и задыхался от боли.

Полосуемого молниями квартирмейстера проволокло через лес платьев в один из закрытых портьерами дверных проемов и вышвырнуло в комнату, под окнами которой должен был, скорчившись, сидеть Хоукрил. Последним отчаянным усилием Краер метнулся к занавеске и сорвал ее.

Услышав шум за стеклом, Хоукрил резко выпрямился с мечом в руке и растерянно уставился на своего друга, корчившегося в лучах, которые убивали его. Впрочем, растерянность продолжалась всего лишь мгновение. Он яростно зарычал и, подпрыгнув, чтобы вложить в удар всю свою силу, рубанул мечом по балконной двери.

Стекло жалобно взвизгнуло и, громко зазвенев, разлетелось на осколки. Вместе с ним развеялись клубами серебряного дыма и искрящейся пылью охранные заклинания, а латник, давя осколки и угрожающе рыча, ворвался в комнату и бросился к корчившемуся в конвульсиях Краеру.

На сей раз молния оказалась серебристо-зеленой. Она протаранила могучего бойца, сшибла с ног и прижала к стене. Вслед за ним, кувыркаясь в воздухе, как сухой лист, пролетел квартирмейстер. Его придавило к стене рядом с Хоукрилом, и злая, взбудораженная, ощутимо нараставшая сила держала их там, беспомощных и почти бездыханных, не давая пошевелиться.

Он посмотрел туда, откуда вылетела молния, в соседнюю комнату, где послышались приближающиеся быстрые шаги, и приготовился увидеть страшного в гневе, как и любой другой барон, широкоплечего мужчину, который загородит собою весь проход. Но в комнату, где они были распяты у стены, вошла высокая женщина в ночной рубашке, а вокруг нее пугающе сияла мятущимися искрами аура ее колдовской силы. Владычица Самоцветов, похоже, была могущественной волшебницей.

Серые горные пики с ровными крутыми гранями, известные миру под названием Клыки Бурь, возвышались, как щит, между долиной реки Змеистой, и самыми яростными зимними ветрами, которые неустанно хлестали лежавшие севернее холмистые пустоши Далондбласа и наметали там такие сугробы, что в них могла бы скрыться высочайшая из башен самого большого замка.

Зима в Клыках Бурь — это вьюги, проносящие клочья туч по ущельям и завывающие над трупами околевших горных баранов. Зато летом караваны тяжелых телег, гремя колесами, тянутся от каменоломен вниз по дорогам процветающего баронства под названием Гончие Псы. Его правитель, жирный пьяница Бериас, моргает бесцветными водянистыми глазами, когда кто-нибудь жалуется ему на разбойников, и высылает воинов в позолоченной броне, чтобы те разъезжали по дорогам и пугали своим видом дерзких злоумышленников. Над каменоломнями торчат вкривь и вкось невзрачные, если посмотреть издалека, вершины и отроги хребта, именуемого Дикими скалами. А дальше за ним вздымаются мрачные горы, откуда в предгорья время от времени срываются, сокрушая все на своем пути, огромные валуны. Там обитают чудовища и отъявленные преступники, а вот законопослушные обыватели избегают Диких скал, зато много говорят о них по ночам в тавернах.

В тот самый вечер, когда Флаерос впервые вступил в Силптар, в Диких скалах взметнулся к небу язычок пламени. А около него, то и дело ругаясь по поводу того, что целую овцу не зажаришь быстро, а их костер, разложенный на открытом месте, виден издалека, сидели два таких вот отъявленных преступника.

— Вот гнусь! — взревел Краер Делнбон, когда сухая ветка, которой он ворошил дрова, вдруг вспыхнула, опалив ему пальцы. — Гнусь, гнусь, гнусь!

Глядя, как он трясет пальцами и морщится от боли, высокий человек с широченными плечами, сидевший по другую сторону костра, спросил участливым тоном:

— Тебе, кажется, не хватает слов? Могу я предложить тебе «разрази меня гром», или, например, «во имя Трех!»?

Краер метнул на своего напарника взгляд, который должен был обжечь сильнее, чем то пламя, которое играло между ними, и рявкнул:

— Заткнись, Хоукрил! Заткнись!

— Для начала совсем неплохо, — без тени улыбки заметил глубоким басом латник. — Помогает нам, тупоголовым, понять, куда ты клонишь.

— Если ты уже закончил умничать, Ястреб, — прошипел Краер, — то лучше насади мясо на палку и повесь его жариться, а не то оно достанется волку. Скорее всего, на десерт, после того как он сожрет нас с тобой!

— Если ты пожелаешь направиться в волчью пасть первым, то, может быть, мне лучше вылить на тебя остатки соуса?

— А ведь у нас нет денег даже на то, чтобы купить новую бутылку, — с горечью заметил Краер.

Хоукрил пожал плечами.

— Ну и какая разница, раз мы все равно не посмеем заглянуть к Гончим Псам, чтобы купить не то что соус, но даже топор, чтобы рубить дрова?

Краер вздохнул, скорбно наблюдая, как латник насаживает на палку два кровавых ломтя баранины, кивнул и улегся навзничь на камни, не обращая ни малейшего внимания ни на кровь и жир овцы, которую он только что разделал, ни на мух, которые во множестве слетелись сюда со всей округи и теперь плотным роем восторженно жужжали над заманчивой грязью.

Сейчас, когда за их головы была назначена награда, а дома, куда можно было бы вернуться, вовсе не осталось, Хоукрил Анхару являл из себя все такого же спокойного и добродушного человека, как и в ту пору, когда он размахивал мечом в Ибрелме или оглядывался вокруг, решая, с какого из борделей лучше начать обход Силптара. С его лица не сходила чуть заметная усмешка. Высоченный, мускулистый меднокожий латник носил изрубленные наручи мастера боевого искусства. Единственным признаком растерянности у него служило многословие; обычно он был скуп на слова и говорил лишь в тех случаях, когда без этого просто нельзя было обойтись, тогда как Краер без умолку болтал, не задумываясь.

Почувствовав взгляд Краера, Хоукрил обернулся, почесал острием меча спину между лопатками и спросил, сверкнув улыбкой:

— Как ты провел время в Дранмаере, дружище?

— Не лучше, чем в Силптаре, — ответил приземистый, немного смахивавший на паука человек. — Похоже, что никто не успел позабыть того хитроумного квартирмейстера, который год назад так ловко отыскивал припрятанные харчи и зарытые кубышки с монетами.

— Ну, если бы ты, когда грабил, не отпускал бы шуточек, не пел и не жонглировал найденными монетами, словно бродячий фокусник, — спокойно сказал Хоукрил, — то людям вряд ли пришло бы в голову обращать такое внимание на твое лицо.

— Когда мне захочется, чтобы меня ткнули рожей в мои ошибки, о Самая Длинная Дубина Среди Латников, — устало ответил Краер, — то, клянусь, я попрошу об этом именно тебя. А пока…

— О-о, мне грозит великая опасность, — пробасил Хоукрил. — Умоляю тебя, разверни передо мной ее сияющие дали, о Красноречивый; я, дрожа от нетерпения, жажду узреть сияющий клинок твоего остроумия.

— Ну а пока что ты крушишь мне ребра дубинкой своего остроумия, — беззлобно огрызнулся Краер и потянулся к поясу. Длинный нож с черным вороненым лезвием метнулся вперед как раз вовремя, чтобы подхватить палку, на которой жарился толстый кусок баранины, за мгновение до того, как она упала бы в огонь.

Память тут же извлекла картинку: человек с Островов натыкается на этот самый нож, захлебывается кашлем и падает. Такая участь постигла многих. И все же, несмотря на умение убивать, которым так славился Краер Делнбон, старый квартирмейстер, Иеремборские острова так и остались непокоренными, и потому Хоукрил и Краер отправились домой на перегруженных, готовых в любой момент пойти ко дну кораблях и прибыли туда как раз вовремя, чтобы попасть в число объявленных вне закона.

Барон Черных Земель, которого звали Эзендор, был горделивым и видным собой мужчиной с железными, не знающими устали руками, остроумием, способным сразить врага не хуже, чем меч, и притом он всегда был готов искренне рассмеяться. Под его властью Черные Земли превратились в самое большое и самое могущественное из всех баронских владений на всем протяжении реки, превзойдя по богатству Орнентар и Серебряное Древо. Деньги появились даже у простых людей, и они начали сами приглашать бардов, чтобы те слагали им новые песни… Денег в баронстве появилось столько, что оно уже могло соперничать даже со Сверкающим Городом.

Вероятно, это и послужило причиной крушения Эзендора. Богатые торговцы из Силптара испугались возвышения барона, его полководческой мудрости и размаха. Одно дело — процветающее баронство где-то в среднем течении реки, а вот баронство, решающееся разинуть пасть даже на Иеремборские острова, — совсем иное.

Острова поднимались из моря, как стена, прикрывавшая устье реки Серебряной — пять гигантских, поросших лесом скал, — и являли собой драгоценный сад Силптара и его тыловые защитные укрепления. Самый густонаселенный из них, Ибрелм, мог соперничать разве что с самыми маленькими баронствами, зато все пять были богаты древесиной, из которой были выстроены тесно лепящиеся друг к другу высокие дома Сверкающего Города, и медью, сверкавшей в виде чайников и кастрюль в каждой третьей лавке. И, вероятно, тамошние судовладельцы как раз и нанимали бойцов и волшебников и быстро создали такое войско, которое смогло сокрушить армию Золотого Грифона.

Краер и Хоукрил никогда прежде не видали такого множества — казалось, им нет числа — неутомимых врагов. Сокрушительный удар барона оказался отбит с еще большей силой. Немногочисленные уцелевшие и сохранившие ему верность воины поспешили после кровавых поражений вернуться домой и там узнали, что барон, их господин, погиб или бежал, а Черные Земли захвачены его старым соперником Фаеродом, правителем Серебряного Древа. Значок Золотого Грифона теперь означал не слабую надежду на завоеванные ратным трудом достойные деньги, а, напротив, напоминал о награде, назначенной за голову обладателя этого знака. А на трон Аглирты, давно уже существовавший только в старинных легендах, вот-вот должна была опуститься задница заносчивого и безжалостного барона Серебряное Древо.

Хоукрил медленно, с удовольствием потянулся.

— Хорошо, что я иду с тобой, Краер, — медленно проговорил он, отрезая кусок мяса ножом, лезвие которого ярко сверкало в его волосатой ручище. — Может, поохотимся вместе?

Квартирмейстер пожал плечами и отвернулся, не желая, чтобы старый соратник увидел слезы, подступившие к его глазам.

— Я думаю, что дороги, лучше чем та, по которой мы с тобой идем, просто не может быть. — Против обыкновения, фраза у него получилась необыкновенно корявой. — Ну что, мясо готово?

Латник хохотнул.

— Не будь я рядом с тобой, так не разобрал бы, что ты говоришь.

 

2

ТРУДНО СБЕЖАТЬ ИЗ ЗАМКА

ИЗЯЩНЫЕ ПАЛЬЦЫ и гневно сжатые и поэтому казавшиеся тонкими губы сплетали заклинание, которое вполне могло погубить их. Сверкающие глаза осматривали пришельцев с головы до ног. Краер и Хоукрил были бессильны что-либо сделать, и им оставалось только ждать.

Молнии, больно обжигавшие и не дававшие воинам пошевелиться, с неодолимой силой прижимали их к стене, в спины врезались холодные камни. Самые отчаянные усилия двоих здоровенных мужчин позволяли им лишь чуть-чуть пошевелить рукой или ногой, хотя они, задыхаясь и обливаясь потом, напрягали мышцы, готовые, казалось, лопнуть от натуги, и оружие позвякивало от конвульсивных подергиваний могучих тел.

Более беспомощные, чем скованные цепями узники в тюрьмах, Краер и Хоукрил были заняты единственным доступным для них делом: разглядывали свою противницу.

Нельзя сказать, чтобы увиденное было неприятным. Длинные распущенные волосы темным потоком ниспадали на стройные плечи, обрамляя лицо с горевшими яростью глазами и более прекрасными щеками и подбородком, чем каждому из воинов когда-либо доводилось видеть.

Стоявшая босиком Эмбра Серебряное Древо не уступала ростом Хоукрилу и, может быть, была даже повыше, а двигалась она изящнее, чем лучшая танцовщица из самой дорогой таверны; ее быстрые, но мягкие и плавные движения очаровывали еще сильнее потому, что были естественными, а не предназначались для заманивания мужчин в западню. Ее волосы, возможно, были иссиня-черными, а глаза — темно-голубыми; впрочем, точно разглядеть это было невозможно, так как в комнате было слишком темно и единственное освещение составляли молнии, ярившиеся вокруг пленников, подобно пламени, да судорожно пульсирующее сияние на кончиках длинных, изящных женских пальцев.

Владычица Самоцветов щелкнула пальцами одной руки (этот жест всегда и всюду обозначал окончание чего-то), опустилась на кушетку и вновь принялась рассматривать своих пленников темными тревожными глазами. Тысячи драгоценных камней, сверкавших за ее спиной на платьях, казалось, усиливали мрачную тяжесть ее взгляда, словно из темноты за ворами наблюдало множество суровых глаз.

Не случилось ничего волшебного, по крайней мере такого, что квартирмейстер или латник смогли бы увидеть или почувствовать, но мерцание молний замедлилось и угасло, одновременно прекратились и болезненные уколы. И все равно невидимая сила прижимала пленников к стене так же мощно, как и прежде.

— Почему вы оказались здесь? — спросила баронесса Серебряное Древо так спокойно, как, вероятно, обсуждала с камеристками, какого цвета платье в этот день лучше подойдет к ее волосам. Ее тончайшая ночная рубашка совершенно не скрывала отличных пропорций прекрасной фигуры. Суровое выражение не портило красоты темных глаз, бровей и лица, при взгляде на которое захватило бы дух даже у покойника.

Покойника…

В комнате воцарилась полная тишина. Краер облизал губы, сделал над собой усилие, чтобы не смотреть на висевшее в четырех дюймах от его носа крыло лебедя, сделанное из алмазов, соединенных слоем толщиной с его сжатый кулак, и решился заговорить:

— Госпожа, допускаю, что вам это может показаться неправдоподобным, но нас нанял ваш владетельный отец, чтобы проверить обороноспособность Женской Башни…

Изящные пальцы правой руки чуть заметно пошевелились, и у квартирмейстера сперло в груди от внезапного приступа боли, разлившейся по всем его членам с той скоростью, с какой огонь охватывает лужу масла. Он почувствовал, что его руки и ноги непроизвольно задергались, когда жестокая сила прошла через все его существо и — слава Троим! — исчезла. — В это очень трудно поверить, сударь, — холодно ответила Эмбра Серебряное Древо, — и из ваших уверений мне совершенно ясно, что вы незнакомы с… с порядками ведения хозяйства в этом доме. Мое терпение не беспредельно. Любезные господа, было бы желательно услышать от вас честные и прямые ответы.

Подняв левую руку с колена, она пошевелила пальцами, безмолвно напоминая о подвластных ей силах. Тут и там на стенах посверкивали зеленым огнем изумруды, словно стремились подтвердить могущество своей хозяйки.

Краер старательно стер с лица гримасу боли, почти непринужденно улыбнулся наследнице Серебряного Древа и уверенно произнес:

— Конечно, вы правы. Примите мои извинения, госпожа. Вы должны понимать, что нам предложили несколько вариантов того, что мы должны рассказать, не открывая правды. На самом деле волшебник Гадастер Мулкин, еще до того, как поступил на службу к вашему отцу, имел нескольких учеников, и одному из них — вы, несомненно, понимаете, что я предпочел бы в данный момент не называть имен, — Гадастер кое-что пообещал, нечто такое, что он должен был унаследовать после того, как великого мага не станет. Нас послали, чтобы мы нашли и доставили это нечто, и-и-и…

На этот раз его вздох больше напоминал всхлипывание, которое перешло в негромкое хлюпающее стенание, а квартирмейстер, сотрясаясь всем телом, скорчился у стены. Краер, широко раскрыв глаза, следил за тем, как его собственная правая рука сама собой, сделав неловкое, но быстрое движение, ударила его по лицу. Удар оказался настолько сильным, что из глаз у него брызнули слезы, а в ушах зазвенело. Эта ведьма заставила его стукнуть самого себя по зубам.

Латник взревел, стиснул зубы и ринулся вперед. Вены на его шее вздулись. Ему удалось почти на полшага отодвинуться от стены, прежде чем магическая сила отшвырнула его назад с такой силой, что голова глухо ударилась о стену, а несколько ниток жемчуга от сотрясения сорвались с места и с громким стуком упали на стоявший под ними столик.

Красиво очерченные губы снова сжались в ниточку, а затем прозвучали холодные, как лед, слова:

— Мое терпение скоро лопнет, любезные господа. Постарайтесь как следует обдумать свои слова, потому что они решат вашу участь.

Краер кивнул и открыл было рот, чтобы снова заговорить, но Хоукрил опередил его.

— Хватит лжи, — прохрипел он. — Госпожа, меня зовут Хоукрил Анхару, я латник, а это мой друг Краер Делнбон, войсковой квартирмейстер. Полагаю, что в войске вашего отца таких называют снабженцами. Мы служили Золотому Грифону и немного промедлили с возвращением с Иеремборских островов после поражения, а когда вернулись, обнаружили, что Долина сильно переменилась. Наши животы урчат от голода, наши кошелки пусты. Мы уже много раз слышали о высокородной даме, платья которой усыпаны драгоценными камнями… Вот вам чистейшая правда. Хотелось бы знать, достаточно ли ее, чтобы можно было бы рассчитывать если не на снисхождение, то хотя бы на быструю смерть?

Ему показалось, что владычица Серебряного Древа чуть ли не улыбнулась, но тут ее глаза вновь вспыхнули.

— Есть ли у вас какие-нибудь друзья, союзники или пособники здесь, на острове? — спросила она.

— Нет, — решительно замотал головой Хоукрил.

Владычица Самоцветов взглянула на Краера.

— Вот, видите, как это делается, господин квартирмейстер? — без злости или издевки сказала она. — Я давно замечала, что истинная правда — большая редкость в Аглирте. И я ценю ее. — Она перевела взгляд на Хоукрила. — И каковы же ваши планы на будущее?

Девушка подняла тонкую руку, сложив пальцы чашечкой, как будто держала на ладони огонь, не причинявший ей никакой боли.

Краер видел перед собой лишь короткое и непроницаемо темное будущее, в котором им предстояло выполнить какую-нибудь смертельно опасную, грязную работу в качестве никчемных рабов этой стройной девушки.

— О нет, госпожа, — забормотал он, — Нет! Лучше убейте нас здесь и сейчас, если вам так хочется, но…

Раздраженное властное движение руки заставило его умолкнуть. Оба воина видели лишь гневный блеск в глазах владычицы Серебряного Древа, когда она подалась вперед, чтобы еще раз всмотреться в их лица. Гнев и что-то еще, возможно, нарастающее волнение? А затем (им показалось, что это было чуть ли не импульсивным порывом), она приказала:

— Сядьте! Сядьте и слушайте.

Эмбра снова взмахнула рукой, и сила, прижимавшая обоих мужчин к стене, внезапно исчезла. Они с трудом сумели удержаться на ногах, а волшебница молниеносными жестами сплела еще одно заклинание.

На пол рядом с ними с громким стуком, как будто желая тем самым обратить на себя внимание, грохнулись два позолоченных табурета, а со столика, стоявшего в стороне, взвились два графинчика и, описав величественные параболы, повисли в воздухе перед пленниками. Те тревожно уставились на них, и даже после того, как пара изящнейших чаш проплыла невысоко над полом и, пританцовывая, повисла рядом с графинами, ни один, ни другой не пошевелились, чтобы прикоснуться к сосудам.

Правильные черты прекрасного лица Владычицы Самоцветов исказились раздражением и недовольством. Она пошевелила двумя пальцами, словно подзывала кого-то, и сердито воскликнула:

— Да сядьте же вы, рога вам в бок!

Один из графинов взмыл вверх и свалился в ее подставленную руку, как птица, сбитая стрелой охотника; девушка выхватила из горлышка стеклянную пробку, сделала большой глоток, достойный измученного жаждой воина, а затем проделала то же самое со вторым графином. Мужчины в напряженном молчании следили, как двигалось ее горло, когда она проглатывала жидкость, а в следующее мгновение их обжег яростный взгляд Эмбры.

— Ну, убедились? Это безопасно, так что, милостивые государи, выпейте и сядьте, в конце концов! Я уже устала смотреть, как вы выжидаете момент, чтобы схватиться за оружие. На тот случай, если вы еще не поняли, хочу напомнить вам, что уже очень поздно. Мне хочется спать, и, вероятно, я смогла бы видеть сны даже в том случае, если бы перед моей кроватью валялись в крови истерзанные тела двух глупцов.

После этих слов вновь наступила тишина, а девушка смотрела на обоих воинов, и в глазах ее ясно читался вызов. Первым отреагировал Хоукрил. Он тяжело опустился на табурет и решительно схватил графин, который уже снова висел в воздухе рядом с ним.

— Мы не желаем вам зла, госпожа, — резко бросил он и принялся пить прямо из горлышка.

Краер посмотрел на латника так, будто у того только что выросла вторая голова, вздохнул, пожал плечами и последовал его примеру. Вытирая рот тыльной стороной ладони, он заметил, что на губах девушки появилась слабая улыбка, а пальцы начертили в воздухе какой-то узор.

Квартирмейстер вскочил на ноги и закашлялся, пытаясь одновременно выплюнуть то, что уже проглотил, и набрать воздуху в грудь, чтобы выругаться, но, прежде чем успел произнести хоть одно слово, почувствовал во рту какое-то странное покалывание.

Краер застыл на месте, даже его рука замерла, не прикоснувшись к рукоятке кинжала, — он увидел, как из его собственного рта вырвался язычок золотого пламени, и точно такой же огонь вылетел из приоткрытых губ владычицы Серебряного Древа. Золотое пламя обтекало ее подбородок, нос, скулы. Быстро взглянув на Хоукрила, он увидел точно такой же огонь и изумленный взгляд.

— Не волнуйтесь, Краер, — спокойно сказала волшебница. — Тот огонь, что сейчас горит у вас внутри… — Квартирмейстер почувствовал, как у него в животе заметался, расширяясь, теплый клубок, судорожно сглотнул, стиснул пальцами рукоять кинжала и напрягся. — …не причинит вам никакого вреда. Это всего лишь заслон против магического шпионажа. А теперь, во имя любви к Владычице, прошу вас сесть и выслушать меня. У нас совсем немного времени.

— Да ну? Неужели?

Эмбра Серебряное Древо наклонилась вперед, опираясь локтями на бедра, как какой-нибудь воин, желающий посплетничать, и торопливо сказала негромким голосом, в котором угадывалось нетерпение:

— Я пленница здесь, и моя тюрьма так же несокрушима, как если бы все эти окна и двери были сделаны из брони и заперты на три засова. Мой отец и его три мага — а они не знают себе равных в жестокости, можете мне поверить, — заточили меня здесь, чтобы со временем превратить в часть этого замка.

— Что? Госпожа, я вас не понимаю, — совершенно искренне признался Хоукрил.

— Скоро наступит время, когда я лишусь этого тела, — ответила темноглазая девушка, — лишусь дыхания, чтобы стать духом, обитающим в камнях и дереве — во всем замке Серебряного Древа. «Живой дух замка», так они говорят, будет жить в нем вечно, будет все знать и видеть, будет наделен волшебной силой, достаточной для того, чтобы восстанавливать повреждения — ведь даже крепкий камень трескается и крошится от времени, — будет открывать и закрывать ворота и двери и делать еще всякую всячину и охранять это место… до скончания времен.

Краер нахмурился.

— А как же ваше собственное волшебство? Разве вы не можете бежать отсюда или сопротивляться им?

Темные глаза печально, почти просительно взглянули на него.

— Меня обучили волшебству лишь настолько, чтобы я могла хорошо служить повелителям, а не воевать со своими учителями. Я была совсем ребенком, когда на меня наложили первые узы, и они были нерушимыми с тех самых пор до того переполоха, который вы устроили этой ночью.

— Как так? — рявкнул Хоукрил, все еще исполненный подозрений.

Владычица Серебряного Древа посмотрела на латника.

— Схватившись с одним из стражей стены, вы порвали часть сковывавших меня уз. С того момента я следила за вами. Следила и надеялась. Впервые за всю мою жизнь у меня появилась надежда на освобождение.

— Вы хотите, чтобы мы помогли вам бежать из этого места? — спросил Краер, не без удивления осознав, что его рука намертво стиснула рукоять кинжала. Он заставил себя выпустить оружие и пошевелил пальцами, чтобы вернуть им подвижность.

Волшебница сглотнула и вскинула голову.

— Я предлагаю вам выбор, — произнесла она. — Или вы рвете последние узы, которых сейчас осталось совсем немного, и как можно скорее бежите отсюда вместе со мной, принимая меня как спутницу в ваших странствиях, как равную вам… Или вы бросаете меня на произвол судьбы, а сами предстаете перед правосудием моего отца.

— Мучительная смерть после того, как по нашим мозгам вдоволь полазают колдовские черви, — чуть слышно проговорил Краер. — Госпожа, разве это можно назвать выбором?

Она подняла перед собой ладони, словно желая загородиться, и с нескрываемой горечью ответила:

— В том положении, в каком я нахожусь, господин квартирмейстер, я не в состоянии предложить вам что-то большее. А если мы будем слишком долго чесать языками, то и ваш «выбор», и мой шанс на освобождение вовсе исчезнут. Для этого требуется всего ничего: стоит одному из волшебников заметить разорванные узы или даже пожелать, просто от нечего делать, полюбоваться спящей девицей — они частенько так поступают, даже не пытаясь спрятать свои волшебные глаза, когда я просыпаюсь, — и… — Она безнадежно махнула рукой и снова посмотрела на обоих мужчин.

Во взгляде ее темных глаз опять сверкнул вызов.

— Милостивые государи, — без выражения сказала она, — я в отчаянии.

Краер посмотрел на блестки золотого огня, которые после слов девушки заметно потускнели, и перевел взгляд на Хоукрила. У обоих воинов имелось достаточно причин для ненависти к волшебникам. В их мыслях ярко вспыхнули горькие воспоминания о минувшей войне; лица умирающих товарищей, растерзанных безжалостными заклятиями, словно призраки, промелькнули перед их мрачными взорами, пока они смотрели друг на друга.

— Любой волшебник, пусть даже и не очень сильный, — это редкая и драгоценная вещь, — прогремел латник и добавил, разведя руками: — А кто же во всем Дарсаре не захочет получить свободу?

Краер ответил Хоукрилу хмурым взглядом и вновь взглянул на Владычицу Самоцветов. Мягкие очертания тела, чуть прикрытого тонким шелком, нисколько не напоминали о жестоких магах-воителях, но…

— Но как мы можем доверять вам? — пробормотал он чуть ли не в отчаянии.

Эмбра Серебряное Древо поднялась с места и медленно направилась к нему. Было так тихо, что можно было отчетливо слышать шелест шелка. Руки девушки безжизненно висели вдоль туловища. Опустившись на колени перед квартирмейстером, она вынула из ножен кинжал, который он судорожно стискивал всего мгновение назад, вложила ему в руку и приставила острие клинка к своему горлу.

Неподвижно стоя на коленях, она скосила глаза на лезвие и прошептала:

— Так же, как я могу доверять вам.

— Клянусь рогами Владычицы… — не веря своим глазам, пробормотал Хоукрил.

Краер возбужденно стиснул рукоять, с отчаянием взглянул на друга, а затем вновь посмотрел в темные глаза, находившиеся совсем рядом. Кинжал в его руке задрожал. Он ощущал тепло дыхания девушки, чувствовал прикосновение нежной кожи к острию клинка. Ее лицо оставалось спокойным, она лишь немного запрокинула голову, и красивый подбородок больше не заслонял горло, в которое упиралось оружие.

Смерив взглядом смертоносную сталь и вглядевшись в темные глаза, которые смотрели на него с вопросом и надеждой, но без всякого страха, квартирмейстер с трудом сглотнул и громко произнес:

— Госпожа, похоже, что мы договорились.

Владычица Самоцветов прикрыла глаза и глубоко вздохнула. Краер почувствовал себя так, будто тем самым она сняла с него кандалы. Квартирмейстер ощутил, что тело, к которому прикасался кинжал, мелко задрожало.

— В таком случае, — слабым голосом проговорила девушка, — уберите ваш нож и позвольте мне встать.

Краер поспешно, но очень осторожно убрал кинжал, а Хоукрил осмелился предложить руку девушке. На ее лице впервые мелькнула настоящая открытая улыбка; она приняла помощь и тут же решительно произнесла:

— Бросьте мои платья. Вон там лежит мешок для прачечной, вытряхните из него все и отнесите его в соседнюю комнату. Квартирмейстер, есть ли у вас клинок, которым вы могли бы пожертвовать?

— Хоть всеми, госпожа, если это требуется для того, чтобы сохранить жизнь, — мрачно ответил Краер.

Пока они шли в соседнюю комнату, его руки лихорадочно собирали браслеты и ожерелья. Он успел опустошить шесть стоек, когда девушка остановилась, протянула руку вперед, будто разрывая паутину, — видимо, сняла еще какое-то заклинание.

— Хоукрил, — сказала она, — пересыпьте в ваш мешок содержимое сундучка, стоящего у вас за спиной. Только не трогайте больше ничего, если вам дорога жизнь.

Обернувшись, она указала на буфет и платяной шкаф.

— Краер, как вы думаете, сможете ли вы вдвоем передвинуть эти шкафы под вот эти висящие на цепочках лампы и влезть на них, когда я попрошу вас об этом?

Квартирмейстер кивнул. Чтобы сдвинуть гардероб, им придется напрячь все силы, но когда речь идет о жизни и смерти…

— Я не должна ни к чему прикасаться, иначе все провалится, — объяснила Эмбра Серебряное Древо. — Принесите вон те два таза. Поставьте их на пол здесь, — она босой ногой указала место на гладком мраморном полу, — и здесь.

Краер видел, что ее рука дрожала от волнения.

Квартирмейстер положил оружие на пол и поспешил выполнить ее просьбу. Нагнувшись, чтобы поставить на место второй таз, он услышал, как Эмбра полушепотом прикрикнула на Хоукрила:

— Неужели вы еще не закончили? Просто вываливайте все, что есть в сундуке, в мешок. У нас нет времени на то, чтобы восхищаться и хлопать глазами!

Краер обернулся. Лицо Хоукрила было бледным от изумления. В одной руке он держал раздувшийся мешок, а в другой (она явно дрожала) целую пригоршню сверкающих драгоценных камней — безримов, аммблеров, педлунов и звездовиков; их было много больше, чем любой из воинов когда-либо видел, и на них можно было бы купить изрядную часть целого баронства. Квартирмейстер торопливо кивнул, Хоукрил встряхнулся, как будто отгоняя сон, и сверкающая струя с негромким стуком полилась в мешок.

— Это были последние, — сказал латник, и в его голосе прозвучало благоговение. — Я закончил.

— Тогда бросайте мешок и двигайте шкаф, — нетерпеливо прикрикнула волшебница. — Мы же не хотим, чтобы здесь оказалось шестеро стражников, которые придут вовсе не для того, чтобы помочь нам, ведь правда?

Хоукрил заторопился выполнить приказание. Шкаф был тяжелым — Трое подтвердят, он был очень тяжелым! — но, дружно упираясь в него плечами и наваливаясь так, будто они били тараном в крепостные ворота, квартирмейстер и латник сумели протащить его через полкомнаты под одну из ламп. Краер окинул сооружение хмурым взором, распахнул широкие дверцы, выдвинул несколько ящиков, чтобы по ним можно было взобраться, как по лестнице, и удовлетворенно кивнул.

— Что дальше?

— Берите второй мешок, — сказала Эмбра и вдруг широко улыбнулась, будто ребенок, радующийся удачной проказе, — а вы — ковш, и наполняйте этот таз водой. Кран находится за третьей дверью.

Краер и Хоукрил поспешно выполняли распоряжения волшебницы. В мешок полетела дюжина пухлых книг внушительного вида, лежавших в сундуке на высоких ножках, а за ними высокие сапоги, брюки и темная блуза, на которые указала дочь барона Серебряное Древо, а к тому времени и таз наполнился. Девушка попросила Краера положить один из его ножей на пол рядом с нею, вступила в воду и приказала:

— А теперь берите каждый по кинжалу и залезайте на шкафы.

Хоукрил дернул бровью и поднял руку, словно просил повременить.

— Мне припоминается, — сказал он ровным тоном, в котором лишь очень внимательный слушатель смог бы уловить предостережение, — что мы согласились взять себе компаньона, а не офицера, который будет командовать нами.

Эмбра Серебряное Древо спокойно посмотрела ему в глаза.

— Дело в том, друг мой Хоукрил, что я знаю, как следует поступать, а в случае ошибки мы все погибнем. Доверьтесь мне в этом, прошу вас.

Латник несколько мгновений молча смотрел ей в глаза, а затем медленно кивнул, взял в зубы кинжал и вскарабкался на буфет. Дерево громко заскрипело под его сапогами, буфет покачнулся, но все же устоял. Краер уже стоял с кинжалом в руке на верху платяного шкафа.

Волшебница посмотрела на одного, затем на другого, глубоко вздохнула и сказала:

— Я прошу вас одновременно рубануть по металлическим шишкам, которыми цепи крепятся к потолку. Обязательно нужно разрубить хотя бы часть рун, которые на них выгравированы. Бейте со всей силы и, ради Троих, тут же закрывайте глаза и бросайте оружие. Произойдет… произойдет нечто впечатляющее. А потом вам нужно будет подобрать мешки, так что запомните, где они лежат. Может быть, станет совсем темно, а нам нужно будет действовать очень быстро. Но бейте не раньше и не позже моего сигнала!

Два друга обменялись взглядами и дружно кивнули. Эмбра опустилась на колени, чтобы взять кинжал, отцепила что-то от цепочки, украшавшей ее щиколотку, и кинула маленький предмет в пустой таз. Затем обернулась, еще раз взглянула на стоявших над ее головой мужчин и решительно полоснула взятым у Краера ножом по наружной стороне предплечья.

Из раны обильно полилась темная кровь. Эмбра Серебряное Древо держала руку так, чтобы кровь попала с кончиков пальцев в таз без воды, некоторое время смотрела на темную струю, сбегавшую по ее руке, а затем воскликнула:

— Бейте!

И в это мгновение в таз упала первая капля крови.

Кинжалы с силой опустились, высекая искры из покрытого рунными письменами металла, и тут же из глубоких щербин вылетели снопы молний.

Белые, яростные, они полосовали воздух огненными кнутами.

Краер выругался и резко взмахнул рукой. С его кинжала посыпались капли расплавленного металла, повалил густой дым. Со всех сторон раздался громкий вой, что-то заметалось в воздухе и вдруг накатилось тяжело, точь-в-точь как та волна, которая унесла прочь от скалистых иеремборских берегов лодчонку с воинами, с мрачной решимостью цеплявшимися за борта.

Еще одна волна силы со стоном прокатилась через комнату, и на ее пути возникало и тут же уносилось вместе с нею множество маленьких неровных вспышек. В их свете Краер увидел, что Хоукрил спрыгивает с начинающего валиться буфета.

Падение сотрясло комнату и отозвалось шумом падения каких-то мелких предметов в близлежащих помещениях. При свете одной из молниеподобных вспышек — вероятно, они сопровождали распад заклятий — квартирмейстер увидел силуэт волшебницы. Она все еще стояла в тазу и отрывала последнюю оборку со своей ночной рубашки, а потом резким движением, в котором ясно читалось торжество, обернула шелковую полоску вокруг своей руки.

Пол вдруг заплясал, хотя присутствия какой-либо силы в воздухе на сей раз не ощущалось, и платяной шкаф стал неторопливо и важно крениться, готовый отправиться в путь для сокрушительной встречи с полом.

Краер соскочил с клонящегося шкафа туда, где, по его ощущениям, должен был валяться мешок, потерял равновесие из-за того, что нечто, сыпавшееся с потолка, с силой задело его плечо, тяжело прокатился и почувствовал под ногами набитый мешок. Благодарение Троим, там были только книги, а не драгоценные камни. Когда же он вскочил, вся башня затряслась, как в лихорадке, и квартирмейстер с трудом удержался на ногах. Похоже, что магические узы были разбиты напрочь, а барон и трое его колдунов не могли ничего поделать, и им оставалось лишь наблюдать за происходившим!

Жесткая рука в темноте схватила его за локоть.

— Держитесь вот за это, — сказала Эмбра Серебряное Древо, вкладывая ему в руку материю, под которой ощущалось ее стройное бедро. — А если начнете шевелить пальцами, то я верну вам те три ножа, которые вы оставили на полу, — по одному и острием вперед.

Краер ответил ей звуком, который больше походил на фырканье, и поспешил вслед за девушкой через дрожащий, мятущийся мрак, причем лишь однажды прикоснулся к ее мягкому телу — в тот момент, когда из темноты с негромким рычанием, по которому его можно было безошибочно узнать, показался Хоукрил. Владычица Самоцветов не испугалась и не остановилась; она откликнулась одобрительным возгласом, схватила его за руку и потащила за собой. Вместе они пробрались между многочисленными стульями и нырнули в дверной проем, закрытый занавеской, на которой брякали, словно кости на плите алхимика, драгоценные побрякушки. Там начиналась узкая, крутая, невидимая в темноте лестница, и Эмбра повела их по ней вниз. По пути она не единожды вздохнула с нескрываемым облегчением — очевидно, обнаружив, что магических барьеров, которых она страшилась, на самом деле не существует; а спустившись вниз, жестом отодвинула своих спутников чуть в сторону и резким толчком распахнула дверь — за ней лежал залитый серебряным лунным светом сад.

Рука девушки, когда Эмбра, чуть задержавшись, отбросила от бедра пальцы квартирмейстера, дрожала, выдавая волнение, но голос Владычицы Самоцветов был спокойным и ровным.

— Мы сможем спасти наши жизни лишь в том случае, если у вас есть тайное убежище, до которого мы сможем быстро добраться, — сказала она, обернувшись к своим спутникам. И, не дожидаясь ответа, взмахнула рукой — жест получился надменным, поистине аристократическим, — предлагая им двинуться дальше.

Краер посмотрел на нее, постарался выкинуть из головы мысли о каменных статуях, стремящихся сокрушить и уничтожить все живое, что окажется рядом с ними, и, закинув мешок на плечо, со всех ног помчался к темневшим неподалеку деревьям. Хоукрил, громко топая, бежал следом. Поравнявшись с первыми деревьями, квартирмейстер с немалым удивлением увидел, что волшебница бежит рядом с ним, неслышно ступая босыми ногами; волосы ее развевались, а грудь вздымалась от частого тяжелого дыхания.

К счастью, навстречу им из-под темного древесного полога не выскочили никакие волки, зато очень скоро беглецы ощутили под ногами тяжелые сотрясения почвы, безошибочно извещавшие о приближении каменного рыцаря.

— А я-то думал, что ты разбил его вдребезги, — рявкнул Хоукрил, вытаскивая меч и оглядываясь через плечо на стража стены с таким видом, будто ожидал, что его гнев снова разнесет гиганта на части.

— Я так и сделал, — задыхаясь, откликнулся Краер. — Госпожа, они могут возрождаться?

— Да, пока кто-нибудь не разобьет чары. Я не смею этого сделать — в этом случае мне немедленно придется столкнуться с отцовскими колдунами, — совершенно спокойным голосом ответила волшебница, — Я даже не могу больше управлять им. Чары Амбелтера превышают мои возможности; они сотканы так, чтобы преградить мне путь к свободе.

— Он так мало доверяет вам? — пробормотал квартирмейстер, отходя в сторону от Эмбры, чтобы вынудить приближавшегося рыцаря испытать затруднение при выборе цели.

— Он не доверяет никому, — отозвалась Эмбра. Хотя она говорила почти шепотом, ее голос казался холодным, как зимний ветер. — Он гордится тем, что свободен от таких слабостей.

— Как же вы, госпожа, предложите нам пробраться мимо этого каменного болвана? — поинтересовался Хоукрил. Несмотря на шутливый тон, в его голосе явственно слышался гнев. Он описал мечом круг в воздухе, словно разминал руку перед боем, и шагнул вперед, желая отвлечь внимание на себя.

— Краер, подойдите к нему поближе, а потом бегите в сторону, чтобы увести его с этого пути, — сказала Эмбра, заставив себя приободриться. — Хоукрил, будьте готовы утащить меня прочь, если он дотянется до меня. Тащите, как мешок с зерном, не тратя времени на то, чтобы трясти меня или хлопать по щекам. У нас остался один-единственный шанс.

В ответ латник сердито заворчал, но все же отступил, а Краер встретился с ним взглядом, кивнул и помчался вперед.

Каменное лезвие опустилось, разрубив ночной воздух. Квартирмейстер высоко подскочил, приземлился на четвереньки, став еще больше похожим на паука, отпрыгнул в сторону и перекатился через голову, ломая кусты, а страж повернулся, чтобы пуститься за ним в погоню, непрестанно размахивая мечом, — слава Троим, хотя и быстро, но не метко.

Хоукрил стоял рядом с волшебницей, не спуская с нее подозрительного взгляда. Лезвие его меча висело в воздухе, почти касаясь девичьей груди. То и дело он озирался, пытаясь обнаружить волков, вооруженных стражников или волшебников, но самым главным врагом могла оказаться эта красивая юная женщина, неподвижно замершая в полутора шагах от него…

Наследница барона Серебряное Древо стояла с закрытыми глазами, слегка покачиваясь. С ее чуть заметно шевелившихся губ срывалось еле слышное бормотание, похожее на жужжание пчелы. Хоукрил видел, как она постепенно откидывала голову назад, пока перед ее глазами — именно в этот момент она их раскрыла — не оказалось усыпанное звездами небо.

А потом она вздрогнула всем телом, съежилась, будто ее застиг посреди улицы внезапно начавшийся ливень, и резко бросила:

— Ну вот, готово. Хоукрил, уберите свой меч.

— А вот это, госпожа, уже мне решать! — злобно рявкнул латник, — Я мало доверяю волшебникам, указывающим, что мне следует делать, а если хотя бы половина того, что вы наболтали о колдунах вашего отца, верна, то и вам не доверяю тоже.

Он напрягся, услышав за спиной тяжелый топот. Это был другой каменный рыцарь; он стремительно проламывался сквозь деревья в ту сторону, куда убежал Краер, уводивший за собой своего страшного противника.

— Госпожа Эмбра, — зарычал Хоукрил, — если вы затеяли с нами игру…

Волшебница повернула голову — у нее был очень усталый вид — и окинула взглядом его искаженное яростью лицо.

— Тогда убейте меня. Прямо сейчас. Это может дать вам хоть немного удовлетворения, которым вы станете тешить себя перед тем, как отцовские маги заставят вас забыть обо всем на свете, кроме своих мук. Я думаю, что было бы хорошо — клянусь богами, это просто необходимо, — если бы мы доверяли друг другу. Боюсь, что я больше не в состоянии управлять стражами стены. Под моим контролем остался только этот.

— Ну и? — прогремел Хоукрил, продолжая целиться острием меча в ее горло.

— Я послала его бороться с тем, который гонится за вашим… нашим другом, — все тем же ровным голосом объяснила она, а затем взглянула воину прямо в глаза и проговорила с гневом, не уступавшим его ярости: — Хоукрил, верьте мне!

Земля снова задрожала. Латник отвернулся от Эмбры и, испустив громкий боевой клич, воздел свой испытанный в боях меч, готовый встретить то, что, он точно знал, должно было вот-вот обрушиться на него. Кинув взгляд на две каменные головы, возвышавшиеся над деревьями — оттуда доносился громкий треск ломавшихся веток и стволов, — он вновь взглянул на волшебницу. «А не может ли быть такого, — мелькнула у него мысль, — что, как только я убью Владычицу Самоцветов, оба этих чучела тут же развалятся на куски?»

— Ждите и смотрите, — сказала Эмбра дрогнувшим голосом, — Вы сами увидите…

Затрещали ветки, и из темноты появился Краер Делнбон. Он споткнулся, растянулся на земле прямо между ними и с трудом выговорил, задыхаясь:

— Сожалею, но я привел сюда уже двоих…

Хоукрил мельком взглянул на него, а потом перевел взгляд на возвышавшихся неподалеку каменных титанов. Он взмахнул мечом — с таким же успехом он мог бы выйти против этих огромных каменных клинков, вооружившись травинкой, — и тут у него перехватило дыхание.

Страж, чья каменная кожа была изрезана морщинами трещин, размахнулся было мечом, чтобы нанести удар, но второй рыцарь ударил его сзади, опустив клинок, словно топор дровосека, и вложив в удар всю неодолимую силу своего огромного тела. Каменное оружие обрушилось на поднятую руку с мечом, и кисть оказалась отрублена; с грохотом посыпались камни, оглушив волшебницу и обоих воинов Грифона. Каменные брызги полетели во все стороны, а преследователь столкнулся с разоруженным стражем.

Камень, грохоча, ударился о камень, земля, казалось, застонала, и два титана медленно повалились, сокрушая деревья; треск и грохот, сопровождавшие это падение, эхом отразились от невидимых в темноте стен замка.

Хоукрил, разинув рот, глядел на эту невероятную схватку, а Эмбра Серебряное Древо дергала его за рукав и что-то кричала, но он из-за звона в ушах не мог понять ни слова. Краер уже стоял рядом с нею, и она указывала ему рукой вперед, одновременно продолжая уговаривать латника прийти в себя.

Латник приподнял руку, освобождаясь, повернулся к девушке с жесткой, но все же восхищенной улыбкой, вложил меч в ножны и с поклоном предложил ей пройти вперед. Его жесты были достойны высокородного кавалера, приглашающего даму первой войти в танцевальный зал.

Эмбра Серебряное Древо с комическим восхищением закатила глаза — ее мимику было хорошо видно в лунном свете — и пустилась бежать. Краер держался в полушаге перед нею. Усмехаясь, словно слабоумный, Хоукрил последовал за ними; звон в ушах постепенно стихал, и наконец он снова смог услышать свое быстрое дыхание, треск сучьев и шелест травы под ногами.

Больше на них никто не нападал; ни волки, ни другие стражи не показались из темного леса, но когда перед беглецами затемнелась высокая стена, в которую упиралась аллея, она казалась живой: каменные зубцы качались и, похоже, собирались сойти с места. Хоукрил так резко остановился, что чуть не упал, и в который раз выхватил меч, а мгновение спустя земля опять затряслась, и раздался гром, раз за разом раскатывавшийся и снова оглушивший троих беглецов.

На всем протяжении стены, насколько хватало глаз, каменные зубцы превращались в рыцарей, а те начинали медленно двигаться вперед, угрожающе поднимая тяжелые клинки.

— Тут были еще и руки, — пробормотал Краер, вспомнив твердые пальцы, хватавшие его за лодыжки. Да, приключение получилось не таким уж приятным и увлекательным…

Владычица Самоцветов воздела руки и что-то негромко проговорила твердым голосом. Ее глаза, казалось, вспыхнули, а потом пламя — пламя, которое, казалось, родилось в этих глазах, — прокатилось от нее до стены, как волна штормового прибоя, обрушивающаяся на высокий берег.

И там, куда ударило это пламя, все, будь то неуклюжий рыцарь или казавшаяся несокрушимой стена, мгновенно задымилось, а потом распалось со странным рокочущим звуком и стало осыпаться, словно куча пыли под сильным ветром.

Туча песка налетела сзади, хлестнув латника и квартирмейстера по спинам, и умчалась туда же, куда кануло то, что осталось от стены. Двое мужчин растерянно смотрели на пустые, растерзанные ногами каменных рыцарей газоны с возвышавшимися тут и там статуями и на образовавшуюся в стене брешь, за которой серебрилась в лунном свете рябая полоса реки… а затем дружно обернулись к своей новообретенной спутнице.

Эмбра Серебряное Древо вскинула брови, встретив два ошеломленных взгляда, и решительно заявила:

— А теперь нам нужно по-настоящему поторопиться. Вперед, лежебоки!

— Так скажите мне, Повелитель Заклинаний, какими же должны быть следующие действия Серебряного Древа, — произнес барон Фаерод Серебряное Древо, приподняв черные как вороново крыло брови. Он походил на ухоженную, красивую хищную птицу, когда осторожно поставил высокий стакан на стол с выгравированной на столешнице картой и взглянул с мягкой, деликатной улыбкой на своего главного мага.

Впрочем, улыбка эта не означала ничего хорошего. Тучный, с мрачным лицом Ингрил Амбелтер только что отправил в рот сочный кусок зажаренной на вертеле дрофы, политой вкуснейшим соусом из мелко нарезанных и обжаренных в масле грибов, но он отлично знал, что вызывать неудовольствие человека, нанявшего его на службу, ни в коем случае нельзя. Гнев правителя Серебряного Древа мог проявиться бурно или едва приметно, но оба варианта были одинаково опасны, равно как и шутки, для которых тоже не стоило давать повода — даже самому могущественному волшебнику трех баронств.

И потому Ингрил с нарочитым рвением вытер подбородок и пухлые пальцы, унизанные перстнями, поддернул рукава, склонившись вперед, окинул подчеркнуто внимательным взглядом извилистое русло Серебряной, изображенное на гравированной карте, и лишь после этого заговорил. Ему следовало безошибочно подобрать слова и произнести их с твердой уверенностью, чтобы убедить своего хозяина; его бешенство не должно было оставаться неуправляемым.

— Господин барон, — сказал он, уловив некие признаки того, что, по его мнению, безошибочно свидетельствовало о некотором возбуждении, — я думаю, что нам представляется редкий случай…

В дальнем конце небольшого зала раздались гулкие удары, сопровождаемые веселым звоном разбитого стекла.

Оба собеседника мгновенно повернулись и уставились на изящную стеклянную модель замка: прозрачная голова самой правой из одинаковых ухмыляющихся горгулий разлетелась на мелкие осколки, а это означало, что нечто разрушило чары, наложенные на наружную стену замка Серебряного Древа.

В край стола барона был вделан ряд золотых драконьих голов. Он потянул за одну, потом за вторую. Послышались удары гонга, затем они смолкли, а барон снова схватил стакан. В его движениях теперь не было той осторожности, с какой он только что ставил стакан на стол.

Ему едва-едва хватило времени, чтобы в один присест проглотить обжигающе крепкий напиток и с силой выдохнуть, до того момента как две арочные двери в противоположных стенах зала раскрылись. В одну быстрыми шагами вошли несколько вооруженных стражников, а в другую — два волшебника в мантиях. Ни те ни другие не были настолько глупы, чтобы спрашивать, что случилось, — барон вызвал их, и он, несомненно, даст все нужные распоряжения, когда сочтет нужным.

Он не обманул предчувствий вошедших и не стал томить их, выжидая, пока они продемонстрируют ему подобающее рвение. Все (хотя у нескольких человек глаза еще были сонными) заметили разбитое стекло и, не задавая вопросов и не обменявшись ни единым словом, поняли, что это означает тяжелую работу, к которой нужно будет приступить немедленно.

— Стена замка повреждена. Вероятно, в дальнем конце острова, — резким тоном объявил барон. — Догоните того, кто так невежливо покинул нас, и приведите его ко мне — без проволочек и в максимальной степени живым.

Стражники склонили головы и, пятясь, протиснулись в дверь, через которую вошли. Господин Серебряное Древо поднял взгляд на троих мужчин в мантиях, оставшихся в комнате, и спросил спокойным тоном:

— А вы чего ждете?

Других слов не понадобилось. Трое магов разошлись к своим скамьям, стоявшим в разных углах комнаты, и принялись творить заклинания.

Спустя совсем немного времени Ингрил Амбелтер прошипел:

— Готово!

Волшебник развел руками в стороны, и посреди комнаты повис огромный, светящийся багровым светом, неторопливо крутящийся глаз. Он потемнел, поднялся выше и взорвался туманом, который растекся радужной пеленой по потолку, образовав чуть заметно подрагивающий волшебный ковер.

В пелене замелькали разноцветные полосы, свернулись спиралью, и вдруг из этого хаоса возникло четкое изображение трех человеческих фигур. Они карабкались по обрыву противоположного берега Змеистой, и с них струями стекала вода.

— Моя дочь… — без всякого удивления произнес барон, — Как интересно. — Он обвел взглядом магов и добавил небрежным тоном: — Вы знаете, что делать.

Маркоуну Яринду, самому молодому из всех троих, все еще не терпелось при всяком удобном и неудобном случае продемонстрировать свой ум, и потому он ответил вслух:

— Сохранить ее целой и невредимый. Доставить всех сюда. Состояние мужчин значения не имеет.

— Совершенно верно, — почти пропел барон.

Трое магов обменялись невыразительными взглядами и возвратились в углы, чтобы снова заняться своим делом.

Краер беспокоился, что книгам и одежде Эмбры, сваленным в мешок, пребывание в реке не пойдет на пользу, но владычицу Серебряного Древа это, похоже, нисколько не тревожило. Она не обращала внимания ни на то, что мокрая ночная рубашка липла к телу, ни на то, что ее распущенные волосы спутались, превратились в длинный хвост и цеплялись за ветки. Впрочем, ни у кого не было времени обращать внимание на внешность девушки, пробираясь через валежник в сгущавшейся предутренней тьме.

Шагавший впереди Хоукрил выругался и вытащил меч из ножен. Ветви деревьев, нависавшие над головами беглецов, зашевелились — они изгибались, напоминая приготовившихся к броску змей, тянулись к людям, явно пытаясь удушить или связать их, или же вытягивались поперек дороги, образуя гигантскую живую решетку.

Краер, чувствуя, как к горлу подступает страх, холодный, как вода в Серебряной, тоже вынул шпагу, готовый присоединиться к Хоукрилу, который принялся с ожесточением рубить ветки. Ожившая ветвь промелькнула рядом с его головой, он дернулся, уклоняясь от удушающего объятия, и ему в горло чуть не воткнулось острие другой ветки, налетевшей с противоположной стороны.

— Когти Темного! — громко выругался он; в его голосе послышалось рыдание: много ли времени понадобится этим ожившим палкам, чтобы повалить их, ослепить или захлестать до смерти?

Почти над его ухом Владычица Самоцветов пропела несколько властных слов, и от нее разошлась волна коричневого, как пиво, сияния, ударившая по выстроившимся впереди темным деревьям. Ветви задрожали и изогнулись, пытаясь уклониться, но тщетно; листья на них сразу пожухли, ветки согнулись, начали ломаться и повисли безжизненными плетями. Краер срубил две уцелевшие ветви, перепрыгнул через третью и оказался на длинной полосе из безжизненных деревьев, протянувшейся дальше в ночь. Хоукрил нетерпеливо махнул Краеру, предлагая взять на себя лидерство.

— Длиннопалый, ты знаешь дорогу, — пробасил латник. — Не забудь, что мне никогда еще не приходилось подолгу разгуливать по Серебряному Древу!

Краер и Эмбра вдруг заметили, что смотрят друг на друга. Квартирмейстер встряхнул мешок.

— Э-э… Не хотите обуться? И…

— Позже, — решительно отрезала волшебница. — Когда мы доберемся до того убежища, куда вы нас ведете. У моего отца слишком много хитроумных магов, чтобы можно было стоять тут и вести светские беседы.

— А кстати, сколько их, этих хитроумных магов? — мрачно спросил Краер.

Забраться в замок Серебряного Древа и украсть столовое серебро барона средь бела дня было бы менее глупо, чем лазить за содержимым гардероба Владычицы Самоцветов! Более чем вероятно, что к рассвету они будут…

Позади них захлопали огромные крылья, затрещали ветки, защелкали зубы. К беглецам стремительно приближалось нечто массивное, темное, с крыльями как у летучей мыши и огромным количеством жадно клацающих челюстей.

— Дьявольские рога! Что это еще? — задыхаясь выкрикнул Хоукрил, поднимая меч над головой.

— Бегите! — приказала девушка своим спутникам, — Пригнитесь как можно ниже и бегите! — Она не замедлила подать пример, устремившись в ночь, как мокрое босое привидение. Двое мужчин, не задумываясь, кинулись следом, с размаху налетая на деревья, спотыкаясь о корни и кочки. Падая, они тут же вскакивали и без малейшей задержки продолжали бег. А неумолчно раздававшиеся сзади треск и хлопанье крыльев говорили о том, что летающий ужас продолжал с неугасаемым энтузиазмом преследовать их.

— Вы не знаете, — задыхаясь, пробормотал Краер, когда ему наконец удалось догнать волшебницу, которую они, как предполагалось, провожали, или похищали, или уводили из замка Серебряного Древа подальше от рук жестокого барона, — вы не знаете, что это такое?

— Это ночной червь, — тяжело дыша, ответила Эмбра. — Он подвластен одному из отцовских магов. Если он поймает нас, то разорвет на куски.

Ни у Краера, ни у Хоукрила не оказалось времени, чтобы придумать какой-нибудь умный ответ — ночной червь, похоже, был способен разделяться на части и вновь сливаться воедино, и ему удавалось с пугающей скоростью проникать под древесный покров, который вроде бы должен был остановить чудовище. Вот уже преследователя отделяли от людей считанные футы, вот…

Они кинулись врассыпную, напрягая все силы, а зубы клацали уже в считанных дюймах за их спинами, головы на гибких шеях жадно тянулись к жертвам… и тут им на помощь пришло скрюченное дерево.

От такого столкновения любое нормальное животное несомненно погибло бы. Толстый ствол зашатался и раскололся по высоте, но все же устоял, на людей посыпались сломанные ветки. Госпожа Эмбра Серебряное Древо описала в воздухе сальто, в неприличной позе грохнулась рядом с мужчинами с такой силой, что ей показалось, будто из нее вышибло дух, но все же нашла в себе силы сразу же перевернуться и уселась посреди торчащих щепок.

Она смотрела прямо в одну из битком набитых зубами пастей, широко распахнувшуюся в считанных дюймах от ее лица. Ночной червь потянулся вперед, чтобы вцепиться в нее.

— Ты не будешь есть, госпожа?

В голосе Мрессы слышались сдавленные рыдания. Необходимость видеть ее юную подопечную разрывала ей сердце даже сильнее, чем то ужасное зло, которое отец этой девочки сотворил над ее матерью. И этому злу нужно было лишь чуть-чуть, самую малость расправить плечи, чтобы в его объятиях оказалась и младшая баронесса Серебряное Древо.

Девочка резко отвернулась и побежала прочь по стене. Мресса провожала глазами ее удалявшуюся фигурку в черном длинном платье, напоминавшую привидение. Куда она направлялась? Навстречу гибели? — молчаливая, белолицая, ожидающая мгновения, когда ее уничтожат, как уничтожили ее мать. А может быть, Эмбра предпочла бы сама выбрать время и место смерти и разглядывала бы торчавшие из реки камни — точно так же, как сейчас, — перед тем, как прыгнуть вперед и пуститься в короткий губительный полет, у которого может быть только одно завершение?

Мресса держала тарелку с отвергнутой едой возле своей внушительной груди, смотрела на застывшую в молчании и неподвижности Эмбру, глядевшую вниз, на место своей смерти, и дрожала. Она не осмеливалась сейчас подойти к девочке, чувствуя, что от ее… от чьего угодно приближения Эмбра и впрямь может с воплями броситься вниз.

С воплями… такими же, как те, что на всем протяжении долгой ночи испускала ее мать Тларинда, привязанная к столу, завывавшая и визжавшая в муках, под пытками, которым подвергал ее владетельный супруг. Вопли умолкли только перед восходом солнца, когда несчастная испустила последний вздох, и барон Серебряное Древо — всю ночь с его лица не сходила ласковая улыбка, — весь залитый кровью жены, спокойным голосом спросил, готова ли для него любимая теплая ванна.

Мресса содрогнулась от воспоминаний… содрогнулась и тут же застыла. На вершине самой высокой башни она увидела одинокую фигуру, рассматривавшую Эмбру точно так же, как та рассматривала воды Серебряной, неустанно текущие мимо стен замка. Стервятник взгромоздился на насест над своей добычей, которая, как он хорошо знал, никуда не могла укрыться от него, и его взгляд своей холодной тяжестью, как кинжал, пришпилил девочку к месту.

Мресса плохо видела его лицо, но издали ощущала на нем холодную улыбку. Она попыталась вздохнуть, но, как оказалось, в ее тучном теле сил осталось лишь на то, чтобы задрожать. Она перевела взгляд на молчаливую девочку, которую отныне и впредь должна была величать госпожой Серебряное Древо, не смея вновь поглядеть вверх. Она уже приросла к этому месту и была обречена смотреть, как Эмбра Серебряное Древо решает, жить ей или умереть.

Узнав о своей ошибке, барон пожал плечами и улыбнулся. Мресса навсегда запомнила эту улыбку.

Все также улыбаясь, он осушил на дорожку свой неизменный кубок и отправился покупать племенных кобыл и жеребцов для собственных табунов, даже не подумав хоть как-то изменить свои планы. Это произошло на четвертое утро после того, как он собственными руками запытал до смерти Тларинду за грех супружеской измены.

Барон увидел, как она в стороне от людей разговаривала с каким-то мужчиной. Владычица Серебряного Древа явно была очень рада этой встрече, они обнимались, целовались и смеялись. Неизвестный, закованный в тяжелые цепи, сидел в темнице, и наутро ему по приказу барона принесли окровавленное расчлененное тело Тларинды, а потом, прежде чем солнце успело высоко подняться, его вытащили на главную площадь, отрубили руки и ноги, прижгли культи раскаленным железом — беспощадные чары Гадастера Мулкина не давали ему умереть — и бросили обнаженное изувеченное тело под лучами солнца дожидаться медленной, мучительной смерти.

Этот незнакомец оказался родным братом Тларинды, которого она не видела много лет.

Именно это известие заставило Фаерода Серебряное Древо пожать плечами и улыбнуться. Точно так же он улыбнулся бы какой-нибудь ерунде, например, надев не тот плащ или взяв пустой кувшин вместо стоявшего рядом полного. Пустяковая промашка, о которой не стоит даже вспоминать, не то что скорбеть или раскаиваться.

Совершенно ошеломленная Мресса смотрела, как останки обоих выбросили свиньям, и на этом со всем происшествием было покончено. Покончено было и с тихой мечтательной девочкой, которая с удовольствием носила усыпанные драгоценными камнями платья и любила в одиночестве проводить время в садовых беседках за чтением книг. Со дня казней девочка испытывала жестокую подавленность, ни с кем не разговаривала и все время ходила в черном траурном платье.

На парапете что-то зашевелилось, и мысли Мрессы мгновенно вернулись из былых времен к нынешнему дню. Каменная плита покачнулась, откинулась, словно крышка сундука, и перед Эмброй открылась ниша, в которой лежало несколько книг. Девочка вынула их и начала листать. Они очень походили на колдовские фолианты; книги, подобные этим, она видела два или три раза в руках Гадастера Мулкина, главного волшебника барона.

Краем глаза Мресса уловила какое-то движение наверху. С трудом вынудив себя поднять взгляд, она увидела, что к барону присоединился Гадастер. Оба с одинаково холодными улыбками разглядывали юную наследницу Серебряного Древа, а та с увлечением листала книги. О, неужели ей, Мрессе Каландю, предстояло оказаться единственным свидетелем очередного темного деяния? И именно ее язык Фаерод не задумываясь отрубит, если ему взбредет в голову, что его обладательница видела то, что не полагалось?

Так и получилось. Прямо под тем местом, где стояла Эмбра, находился балкончик, полукруглая площадка, выдававшаяся из стены, в прежние времена барон и баронесса Серебряное Древо частенько сиживали на нем, любуясь рекой при хорошей погоде. Сейчас там никого не было, но Гадастер Мулкин взмахнул рукой, балкон на мгновение окутался мерцающим маревом, а когда оно рассеялось, там оказался Фаерод Серебряное Древо, рассматривающий реку. Он держал в руке кубок и опирался на перила, по-видимому забыв о стоявшей наверху дочери. А она заметила его и напряглась.

Мресса взглянула на башню как раз вовремя, чтобы заметить, как барон — настоящий барон — отступил назад и скрылся за спиной волшебника Гадастера. Он следил за тем, как Эмбра сверху вниз глядела на его двойника, как она быстро окинула взором все вокруг — Мрессу она сочла своим другом, а может быть, просто привычным предметом обстановки; во всяком случае, ее глаза ни на мгновение не задержались на массивной фигуре старой девы, — чтобы убедиться, что поблизости никого нет, а затем принялась с лихорадочной поспешностью перекидывать страницы.

Казалось, прошла вечность, прежде чем она выпрямилась, выбросила вперед, словно меч, худенькую руку, указывая на стоявшего внизу отца, и звонко произнесла какую-то короткую фразу.

Воздух над балконом склубился в темный дым, над которым тут же поднялось пламя, весь замок сотрясся, а балкон развалился на мелкие куски, и они, вместе с образом барона, полетели вниз и канули в воды реки.

Тут же раздались крики, сбежались стражники, во всех окнах показались головы, а на башне вокруг волшебника и барона образовался светящийся шар. Чуть дрожа, он проплыл по воздуху и плавно опустился совсем рядом с девочкой-подростком, которая перегнулась через парапет, не в силах оторвать взгляда от пустоты, образовавшейся на том месте, где только что был балкон. Голоса Гадастера и барона донеслись до Мрессы так же четко, как и до Эмбры. Девочка резко обернулась на их звуки, и ее лицо побелело как мел.

— Быстрая, сообразительная, энергичная и с прирожденной способностью к волшебству, — прошамкал волшебник.

Фаерод Серебряное Древо улыбнулся.

— Прекрасно. Она принесет мне больше пользы — со временем! — если сгодится не только на то, чтобы демонстрировать окружающим мои драгоценные камни. Делайте с ней все, что сочтете нужным, Мулкин, ну а она, конечно, не посмеет противиться. Я не прощаю неверности. — И он улыбнулся еще раз.

При его последних словах лицо Эмбры Серебряное Древо переменилось. На мгновение в его искаженных чертах отобразилось больше гнева, чем Мрессе когда-либо доводилось видеть, а глаза сверкнули яростным пламенем.

Но сразу же — ведь девочка происходила из рода баронов Серебряного Древа, черты лица смягчились, выражение стало безразличным, и далее баронесса Эмбра следила за тем, как ее обрекают неведомой, но, несомненно, плачевной участи, скрывая свои чувства за непроницаемой маской.

 

3

НЕДОСТУПНОЕ РАЗУМЕНИЮ — И ХУЖЕ ТОГО

ИЗ ВСЕХ ЖИВОТНЫХ, которые охотятся на людей, нет ни одного, который внушал бы такой же страх, как ночной червь. В Дарсаре существуют и более крупные чудовища — говорят, что есть даже более беспощадные, — но в блестящей, похожей на гигантского угря твари, десятикратно превосходящей человека длиной, носящейся в воздухе на колоссальных крыльях летучей мыши и обладающей челюстями, способными пожрать сразу целую семью, есть что-то такое, что заставляет людей рыдать и цепенеть от ужаса.

Ночные черви водились в долине Серебряной испокон веку. Когда солнце стоит высоко и заливает землю ярким светом, они неподвижно висят в воздухе, обычно укрываясь под густыми кронами в чащах, или неспешно летают над болотами, где не бывает людей, а с наступлением сумерек вылетают кормиться. Корова, несколько овец или коз являются для них более лакомой добычей, чем человек, но некоторые из этих чудищ любят охотиться именно на людей. Есть и такие, которые предпочитают вылетать за добычей при свете дня. Похоже, что некоторым из них нравится даже насмехаться над людьми, разоряя и разламывая ловушки, которые те ставят против них, а то и просовываясь в окна, опрокидывая кровати, заставляя несчастных обитателей забиваться по углам и поселяя в их душах мертвящий ужас, перед тем как вновь наброситься на них, чтобы терзать и пожирать.

Есть и такие, которые питают пристрастие к мясу людей определенного баронства или города, а то и одной семьи. Все они ненавидят тех, кто в состоянии причинить им наибольший вред: лучников и волшебников. Менестрели часто поют легенду о Маерданте, у которой погибла чуть не вся семья — сначала дяди, потом дочь, а потом сын, — из-за того, что те были способны заклинаниями отгонять темных летунов, повадившихся поедать их овец. В конце концов она сама выдумала заклинания, которые позволили ей принять образ ночного червя, и в таком виде затаилась рядом со своим почти опустевшим домом.

Когда появился очередной крылатый охотник, ей удалось уцелеть и самой убить чудовище только потому, что он проникся любовными чувствами к неожиданно попавшейся самке, а не растерзал ее в первый же момент.

Тело, найденное слугами, пришедшими за своей тяжело израненной хозяйкой, оказалось шестидесяти футов в длину от плеч с огромными кожистыми крыльями до конца щетинившегося шипами хвоста. Даже истерзанное в схватке, мертвое чудовище выглядело таким изящным и таким смертоносным, что мало кто решался приблизиться к нему. У него было множество заостренных голов, и каждая из них заканчивалась клювом, похожим на птичий, но длиной равнявшимся росту высокого мужчины и усеянным множеством острых, похожих на акульи зубов; а глаза были белыми пятнами без какого-либо подобия зрачка. Даже жрецов кидало в дрожь, когда им приходилось по каким-то причинам оказываться рядом с мертвым страшилищем.

А этот ночной червь казался меньше других, но зато обладал чудовищными челюстями. Они, жадно щелкая, тянулись к Эмбре, и влечение, которое испытывала к девушке эта тварь, нисколько не походило на любовное.

Если, конечно, не считать любовью стремление пожирать свежеубитых, залитых еще дымящейся кровью волшебниц.

Владычица Самоцветов сплюнула в ладонь и, запинаясь, произнесла слово власти, которое она надеялась не применять еще многие и многие годы. Оно эхом разнеслось вокруг, а девушка резко взмахнула рукой и швырнула капли своей слюны в одну из раззявленных глоток. В то же мгновение по всему ее телу разлилась болезненная слабость, причиной которой, как она хорошо знала, послужило использование именно этого заклинания, и волшебница громко застонала.

В это мгновение к ней метнулась еще одна голова; громко клацнули темные зубы. Эмбра из всей силы оттолкнула ее, бросилась в сторону и, отчаянно дергаясь и извиваясь всем телом, покатилась по груде щепок. Ветви хлестали ее кожу, как языки пламени, и от этой боли подступавшая к горлу тошнота исчезла как не бывало.

Ночной червь, во чреве которого начало действовать заклинание, забился в конвульсиях, отчаянно выбрасывая во все стороны длинные черные шеи. Эмбра откатилась подальше и сквозь стиснутые зубы прошипела еще одно, последнее слово, которое должно было довести ее магическое действо до конца.

Ночь взорвалась, рассыпавшись крупным дождем яростного колдовского пламени и клочков погибшего чудовища. Покрытая густой росой земля сотряслась. Поблизости испуганно вскрикнули двое мужчин.

Кровь забрызгала все ближние деревья и капала с листьев, громко шлепая по земле. Сырое дерево и обрывки плоти, шипя, тлели в угасавшем пламени, а черные капельки, разлетевшиеся после взрыва, оседали на спутанных ветвях и одежде троих беглецов. Из тех мест, куда попадали капли, поднимались тонкие струйки дыма.

Владычица Серебряного Древа дымящимся лоскутом ночной рубашки стряхнула с ноги чуть выше колена крупный горящий клок. Судорожно хватая ртом воздух, она попыталась загнать обратно подступавшую к горлу рвоту… и каким-то образом ей это удалось.

— Змея в Тенях! — устало, почти не повышая голоса выругалась она (это было самое крепкое выражение из всех, употреблявшихся в Долине).

Освободившись от воткнувшегося в кожу острого как кинжал обломка ветки — Эмбра просто выдрала его вместе с клочком кожи, оставив на ребрах кровоточащую ссадину, — она раз жадно глотнула холодного ночного воздуха, несколько раз моргнула и взглянула в глаза Хоукрилу Анхару.

Волосы латника тлели в тех местах, на которые попала кислотная сукровица ночного червя, а на его покрытом каплями пота и пятнами копоти лице застыло выражение благоговейного ужаса. Краер, так же как и оба его спутника облепленный ошметками внутренностей монстра, встал рядом с другом и, не говоря ни слова, протянул Эмбре темный сверток, в котором она узнала свою одежду, положенную в мешок.

— Потом, — огрызнулась она и повелительно взмахнула рукой вдоль просеки, проделанной в лесу ее первым заклинанием. Когда ни один из мужчин не пошевелился, она проворчала нечто невнятное и заковыляла вперед в одиночестве. Эти двое были не героями, а парой остолбенелых идиотов…

— Может быть, вы что-то не поняли в словах «целая и невредимая»? — мягким тоном спросил барон Серебряное Древо, отводя холодный взгляд от движущегося изображения под потолком. Трое волшебников разом подняли на него глаза, и на их потных лицах отразился страх.

— Я… я молю о снисхождении, господин, — пробормотал Ингрил Амбелтер (он прекрасно умел угадывать почти все прихотливые перемены настроения своего хозяина). — Колдовство госпожи Эмбры…

— … Оказалось более мощным, чем вы ожидали, — закончил за него барон Фаерод, и голос его был резким и холодным, как лезвие меча. — Она моя дочь, любезные маги. Я рассчитываю, что вы приложите все усилия и что ваши действия будут, скажем так, достаточно аккуратными.

В комнате повисла напряженная тишина. Глядя куда-то в пространство, барон вскинул брови и добавил нежным, прямо-таки шелковым голосом:

— Ваша магия будет защищать каждый волос на ее голове, любезные волшебники, каждый дюйм ее кожи, которую она с такой готовностью демонстрирует прохожим авантюристам… Разве не так?

Все трое промолчали. Барон Серебряное Древо склонил голову и так же молча посмотрел сначала в одно потное лицо, потом во второе, в третье, дожидаясь, пока каждый из магов, хоть и с заметной неохотой, не ответит ему кивком. После этого он повернулся и вновь принялся созерцать висевшее под потолком изображение леса на противоположном берегу реки, совершенно игнорируя почти внятное бормотание и косые взгляды, которые метнули на него все трое магов, перед тем как вернуться в свои углы и заняться новыми заклинаниями.

Один из той троицы был менее разговорчив, чем остальные двое, и поэтому, как обычно бывает, часто оказывался незамеченным в тени своих более напористых сотоварищей. Его звали Кламантл Бейрлдоун, и все это время он, ничего не говоря другим волшебникам и барону, создавал могущественное колдовство: заклятие против Владычицы Самоцветов. Раз уж ее волшебные силы представляли собой единственную проблему — конечно, без нее эти двое бродяг из Черных Земель не смогли бы устоять против колдовства Серебряного Древа, — то пусть собственные чары разрушают ее самое, пока она не окажется сломленной и не преклонится снова перед отцом телом и душою.

Если такой день когда-нибудь наступит… в чем он, впрочем, очень сомневался. А до тех пор пусть заклятие остается при ней. Каждый раз, когда ей придется колдовать, волшебство будет высасывать из нее часть силы, она будет постоянно слабеть и в конце концов обратится в ходячий скелет, в котором жизнь сохранится лишь до тех пор, пока она не вздумает вновь прибегнуть к колдовству.

Губы Кламантла медленно растянулись в довольной улыбке. Он шепотом проговорил последнее слово своего заклинания. Да будет так! О нем и впрямь часто забывали.

— Серебряное Древо кажется мне не самым безопасным местом в Аглирте, — вполголоса сказал Делвин Много Арф своему спутнику, окинув взглядом раскинувшийся вокруг темный лес. На завитых по последней моде, спадавших на стройные плечи каштановых волосах барда, опасливо вглядывавшегося в окружавшую путников темноту, блестели капли ночной росы.

Ветки деревьев смыкались невысоко над дорогой, по которой шли двое. Под этим древесным пологом царил глубокий мрак, и в нем вполне могли прятаться и медведи, и огромные ночные кошки, и сколько угодно вооруженных до зубов разбойников. Сейчас мысль о том, что можно и по ночам идти по дорогам Серебряного Древа, чтобы поскорее добраться до Силптара, казалась совсем не такой уж толковой, как накануне, при ярком свете солнца.

— Я склоняюсь к мысли, что в Аглирте вовсе не осталось безопасных мест, — спокойно ответил Хелгрим Дворцовый Плащ и сразу же остановился, положил руку на висевший у пояса нож и прислушался, вскинув голову. Роса блеснула на его полуседой короткой бороде. — Замри! — Он положил левую руку на запястье Делвину, и оба барда застыли на месте.

Неподалеку послышался звук… Он тут же повторился: погромыхивание брони. Воин в полном вооружении находился где-то неподалеку и подходил все ближе и ближе. Нет, несколько воинов…

Хелгриму уже приходилось бывать на войне. Он поспешно отбежал к краю дороги, таща за собою своего молодого спутника, и они присели на корточки в канаве, из которой поднимался тяжелый запах прелых листьев.

— Ни звука, — чуть слышно прошептал он на ухо Делвину, показывая рукой вперед.

Из-за деревьев, отделявших дорогу от берега реки, показался небольшой отряд воинов. Солдаты, явно только что выбравшиеся из реки, то и дело стряхивали с доспехов воду, поправляли на ходу украшенные гербом Серебряного Древа посверкивающие латы, увенчанные гребнями шлемы, шипованные боевые перчатки… Неизвестно, куда направлялись эти латники, но они, несомненно, спешили — спешили убивать.

Владычица Самоцветов вскарабкалась на невысокую гряду скользких от росы, обросших мхом камней и только тут обнаружила, что снова жадно хватает холодный ночной воздух широко раскрытым ртом. Уцепившись за ветку, чтобы удержаться на ногах, она сделала несколько глубоких вдохов, чтобы немного успокоиться, и оглянулась. В лунном свете блестели шлемы и клинки преследовавших их солдат Серебряного Древа… и, ах! до чего же красивой была эта лунная ночь. Будь она неладна!

— Господа, наша общая потребность в вашем безопасном убежище становится все более настоятельной, — хрипло воскликнула Эмбра, все же не удержавшись от того, чтобы иронически спародировать аристократическую любезность. — Знаете ли, ложась спать вчера вечером, я не подумала о том, чтобы приготовить магические средства для сражения с половиной Аглирты!

Хоукрил предостерегающе вскрикнул — это был совсем не тот ответ, который ожидала услышать волшебница. Она торопливо оглянулась и увидела, что на вершине той самой гряды, на которую они с такой поспешностью взбирались, появился здоровенный латник. За его спиной и над его головой висело смутное зарево зеленоватого цвета, быстро обретавшее веретенообразную форму. Несомненно, это была работа Маркоуна. Он всегда пытался внушить тем, с кем имел дело, что все решено наперед.

Эмбра усталым движением уничтожила сгущающийся призрак языком магического огня. Увидев короткую вспышку созданного ею пламени, преследователи громко завопили и бросились к своим жертвам.

Снова пошатнувшись, Эмбра Серебряное Древо взглянула на своих спутников и покачала головой.

— Теперь ваша очередь спасать меня, — мрачно пробормотала она стоявшему поблизости Хоукрилу. Вместо ответа тот лишь беспомощно развел ручищами и пожал плечами.

Из темноты выскочил Краер, хлопнул по спине застывшего в растерянности латника и прошипел:

— Хватай ее милость и дуй отсюда. Живо, во-он туда и в дыру!

— Наверно, там волшебница! — взволнованно выдохнул Делвин, увидев на склоне огненную вспышку.

— Ш-ш-ш! — прошипел Хелгрим, с силой пригибая голову Делвина, пока подбородок его не погрузился в воду, стоявшую в канаве. — Ты что, хочешь, чтобы они нас услышали? А я не прочь еще пожить!

Тут он умолк и, разинув рот, в изумлении уставился на склон, где разворачивались дальнейшие события. Сами того не замечая, оба барда поднялись на колени, чтобы лучше видеть происходящее. Солдаты Серебряного Древа, толкаясь и гремя доспехами, лезли в гору, неподалеку от гребня появился еще один зеленый изгибающийся светящийся столб, с лунного неба упала и пролетела мимо этого жуткого светового потока длинная темная тень с крыльями, как у летучей мыши, но с двумя головами и длинными когтями, единственным назначением которых могло быть лишь убийство. Все это неслось в погоню за волшебницей и двумя ее спутниками, которые уверенно приближались к пролому в полуразрушенной каменной стене, венчавшей холм.

— Клянусь Троими, — испуганно прошипел Хелгрим, — они лезут в катакомбы, где живут призраки!

— Дом Безмолвия? — сдавленно прошептал Делвин, — Говорят, что там берлоги длиннозубов! — Он сглотнул подступивший к горлу комок.

— Ты знаешь, что нам делать, — медленно проговорил Хелгрим.

— Да, — выговорил Делвин, еще раз глотнув. — Мы должны следить за тем, что происходит, чтобы потом петь об этом.

Оба одновременно перевели дух, окинули взглядами темные деревья Аглирты, как будто хотели попрощаться с ними, и дружно двинулись вперед вслед за летающим чудовищем, столбом света и бегущими латниками, которые по одному протискивались через узкий сводчатый вход в огороженную стеной гробницу, носившую название Дом Безмолвия. Место упокоения шестнадцати, если не больше, баронов Серебряного Древа было воспето в балладах, и даже такой прославленный менестрель, как мастер Индерос Громовая Арфа, однажды сказал Делвину, что в этих балладах немало правды. Впрочем, не только старые барды знали о скрывавшихся там хищниках. Они назывались длиннозубами и охотно поедали людей. Немало смельчаков, пытавшихся разыскать сокровища, захороненные вместе с мертвыми владетелями Серебряного Древа, были съедены ими (во всяком случае, все они исчезли бесследно), и это убеждало самых закоренелых скептиков в том, что в лабиринтах обитает нечто, питающееся человечиной.

Покрытые мхом камни были скользкими, и все же дорога показалась обоим друзьям слишком короткой. Они добрались до полуобвалившегося входа в считанные мгновения.

— Что, вот так и погибают барды? — пробормотал Делвин, остановившись возле осыпающейся каменной стены. Его голос заметно дрожал.

— Да, — ответил Хелгрим. Хотя он говорил шепотом, его голос прозвучал холодно и сурово, — Да, именно так.

Бок о бок они протиснулись сквозь проход в обитель призраков.

Преддверие Дома Безмолвия некогда представляло собой парк с пышными кустами и ухоженными клумбами, а потом превратилось в место захоронения внебрачных детей баронов, их любимых слуг и куда более дорогих сердцам правителей лошадей и собак. Но уже на протяжении долгих лет здесь беспрепятственно разрастался лес, и теперь в этом окруженном рассыпающимися от старости каменными стенами пространстве деревья, казалось, пытались загасить льющийся с неба лунный свет, и потому покосившиеся обелиски и даже гробницы размером с крестьянский домик появлялись из темноты пугающе неожиданно.

— Опустите меня на землю, — прошипел женским голосом мокрый тюк, переброшенный через плечо латника, — Опустите, разрази вас гром, вы…

Эмбра негромко вскрикнула — что-то с писком вцепилось в ее свисавший влажный локон.

— Не разобрал ваших последних слов, — рявкнул тащивший ее гигант. Впрочем, голос его прозвучал не удивленно, а скорее сердито. — А теперь перестаньте дергаться, а то я не удержу вас и уроню на какой-нибудь камень.

Тут Хоукрил как раз поскользнулся на влажном камне, резко дернулся, чтобы устоять на ногах, и девушка, которую он тащил на плече, снова взвизгнула. Он на самом деле оступился, а если Эмбра подумала иначе, ну и что из того?

У них были и куда более серьезные основания для тревожных и печальных размышлений. Позади, у подножия холма, кто-то выкрикивал приказы, и слышалась тяжелая поступь вооруженных до зубов воинов. Отряд людей Серебряного Древа гнался за ними, чтобы убить. Хоукрил в ярости зарычал.

Летучие мыши, пронзительно попискивая, мельтешили над головами. Краер пробирался вперед, уверенно и бесшумно, как тень, но латник, обремененный своей мокрой разъяренной ношей и болтавшимся мешком с драгоценностями, который при каждом шаге шлепал его по бедру, спотыкался все чаще и чаще.

И вскоре случилось неизбежное: он обеими ногами наступил на скользкий камень, и земля ушла у него из-под ног. В тот же миг руки Хоукрила оказались пустыми: драгоценные камни, разлившись гремящим потоком, посыпались в темноту в одну сторону, а Эмбра со сдавленным криком отлетела в другую.

Она тяжело грохнулась на плоскую могильную плиту, ободрав оба локтя и ударившись головой о выщербленный непогодой камень. А когда ей удалось немного прийти в себя, то она разразилась такими яростными и крепкими проклятьями, что перепуганный латник поспешил укрыться в темноте.

Эмбра Серебряное Древо резко обернулась, чтобы лицом к лицу встретить солдат своего отца; она поднялась на ободранные, кровоточащие колени и воздела обе руки. Будь она проклята, если безмозглый маг, прах его побери, не наколдовал еще одного ночного червя… Точно, и еще одну призрачную пиявку!

Она выкрикнула, почти провыла заклинание, которое сшибло растрескавшуюся арку ворот и швырнуло камни в темневшую на фоне звездного неба тушу ночного червя. Чудовище даже не успело издать ни единого звука.

Разбрызгивая из многочисленных дыр кровавую пену, безголовая туша, дергаясь в конвульсиях, рухнула на землю, уничтожив по пути призрачную пиявку: она была разорвана на куски слишком большим количеством жизненных сил — а именно ими и питалась эта пиявка, — все еще остававшихся в околевающем чудовище.

Эмбра следила за всполыхнувшими перед окончательной гибелью чудовищами, гневно сжав губы в тонкую белую ниточку. Несомненно, скоро здесь, дрожа, спотыкаясь и испуганно озираясь, появятся воины Серебряного Древа, послушные ее отцу и исполненные решимости довести до конца то, за чем их послали сюда. Каким бы бушующим пламенем ни взрывалось колдовство, дело всегда заканчивали простые тупоголовые вояки, не так ли?

Эмбра внезапно содрогнулась. Она снова почувствовала себя слабой и больной. И неудивительно — ведь ей пришлось несколько раз пользоваться волшебством. Бросить вызов и нанести поражение троим магам, которые, без всякого сомнения, много ее сильнее и, конечно, куда хитрее. Пора снова удирать, и…

Она неуверенно соскочила с могильной плиты, почувствовала под ногами свои собственные драгоценные камни, невидимые в темноте, и тут поняла, что осталась одна. Где же этот тупой вол, этот латник?

Эмбра продолжала ругаться: бешенство настолько овладело ею, что она даже не в состоянии была вспомнить его имя, зато лицо достаточно хорошо запечатлелось в памяти, и этого было вполне достаточно.

Владычица Самоцветов хрипло выкрикнула заклинание, и Хоукрил Анхару вдруг остановился на бегу. Он чуть не упал, а безжалостные силы стремительно овладевали его телом, опаляя словно огнем и вытягивая жилы. Он даже не смог выругаться, когда невидимые руки резко повернули его кругом. Внутри у него, казалось, бушевал пожар, и он даже не сразу заметил, что, внезапно оказавшись пленником собственного тела, бежит неверными шагами туда, где осталась волшебница.

Эмбра окинула яростным взглядом дрожащего воина. Лицо Хоукрила было белым от страха и перекошенным от гнева, сдержать который позволяли только ее неусыпное внимание и железная магическая сила, но то, что его мышцы все время вздувались буграми, а шаги были неестественно широкими, говорило о том, что он изо всех сил пытался противиться ее волшебству. Он с видимой неохотой вытянул руки, и Эмбра бросилась в эти отнюдь не нежные объятия, даже не удосужившись оглянуться, чтобы посмотреть, насколько близко подошли преследователи.

Мгновением позже латник со своей ношей снова, задыхаясь, мчался среди бесчисленных могил; рассыпанные драгоценности были позабыты, а громкие крики передовых воинов Серебряного Древа раздавались, казалось, совсем рядом.

— Сюда! Скорее! — послышался впереди голос Краера, и Эмбра позволила своему упрямому коню повернуть на голос. Квартирмейстер махал им рукой от зияющего темного входа в склеп, не уступающий размером особняку какого-нибудь городского купца. При лунном свете дверь была похожа на пустую глазницу гигантского черепа, наполовину зарытого в землю.

— Дом Безмолвия, — процедила Эмбра сквозь стиснутые зубы, словно сплюнула. — Так это и есть ваше «безопасное» убежище?

Краер кивнул и жестом поторопил ее войти.

— Прошу вас быть первым, — с любезностью, достойной придворного бала, ответила волшебница. — Там живут длиннозубы, а у меня не осталось волшебства, чтобы разделаться с ними. Помашите перед ними вашим мечом, и, может быть, они разбегутся. Я устала и начинаю терять контроль над нашим могучим другом.

Краер ответил ей взглядом, в котором можно было прочесть сразу и удивление, и тревогу, и предостережение, и метнулся в темноту, держа кинжал наготове.

Эмбра отскочила на несколько шагов от разгневанного, трясущегося от бешенства Хоукрила, прежде чем латник успел дотянуться до нее. Если бы ему удалось схватить девушку, то он, без всякого сомнения, размазал бы ее по дверному косяку. Освободившись от ее тяжести и большей части ее власти над собой, он ринулся вперед в то же мгновение, когда она отскочила в сторону. Ну и что, не только он один тащил на себе этой ночью через лес бремя смертельной ярости. Ее выбор был сделан, она воспользовалась жалким, ничтожным шансом, и, если она сейчас допустит ошибку, ее может ожидать только смерть.

Она заставила себя повернуться, хотя и видела показавшихся невдалеке солдат. Искоса окинув их гневным взглядом, Эмбра Серебряное Древо произнесла спокойным голосом, обращаясь к луне:

— Отец, я знаю, что вы сейчас слышите меня. Так имейте в виду: я не желаю, чтобы меня так или иначе использовали против моей воли. Отныне и впредь можете следить за мной — и бойтесь, как бы я не вернулась.

Она нырнула в дверной проем, к которому, гремя доспехами, уже приближались солдаты.

Эмбра хорошо помнила большой высокий зал, открывшийся ее глазам за порогом. Всякий раз, когда кто-либо входил туда, наложенные на помещение и еще не до конца иссякшие чары озаряли помещение. В этом слабом свете она увидела сводчатый каменный потолок, все так же покрытый толстым слоем пушистой паутины, два ряда статуй, ничуть не изменившихся с тех пор, когда она впервые увидела их много лет назад; они были укрыты защитным заклятием, которое когда-то сотворил старый Гадастер Мулкин. Каменные воины, на голову выше человеческого роста, стояли стройными шеренгами, а их искусно высеченные пустые глаза, казалось, неотрывно смотрели на вошедшего человека, где бы он ни находился.

Хоукрил, застыв посреди комнаты, отчаянно боролся против волшебства Владычицы Самоцветов. Почувствовав горячий прилив гнева, Эмбра использовала последние крохи своей волшебной силы и погнала его вперед, словно пастух, подхлестывающий тупую упрямую скотину, а сама танцующими шагами устремилась следом. Когда она приблизилась к арке в дальней от входа стене, за ее спиной раздались гулкие крики: солдаты уже ворвались в зал. Она точно знала, что, какие бы приказания ни дал воинам барон, их мечи и кинжалы вот-вот вопьются ей в спину.

Переступив за порог, она резко обернулась и что-то прокричала с болезненным, мучительным надрывом. На сей раз ей пришлось чуть ли не выдирать из себя заклинание, и, когда оно было произнесено, вместо волшебной силы пришла жуткая головная боль, Эмбра зашаталась и чуть не упала. Цепляясь за холодный, бесчувственный камень, чтобы удержаться на ногах, она следила за тем, как потолок зала медленно, лениво задрожал, а потом вдруг обрушился на бежавших к ней солдат каменным дождем, сокрушившим и статуи, и все остальное, что находилось в зале.

— То-то радости у Троих, — уныло проговорила Эмбра, когда грохот крушения начал стихать, — теперь мы заперты здесь среди голодных длиннозубов, а у меня не осталось колдовских сил даже на то, чтобы зажечь свечу…

Как только она умолкла, совсем рядом с ее ладонью, опиравшейся на стену, вспыхнул сноп искр, с яростью высеченный могучей рукой, трут в огромной ладони затлел, а потом загорелся, испуская легкий дымок, смешивавшийся с висевшей в воздухе пылью. В этом свете Эмбра увидела искаженное холодной яростью лицо Хоукрила, гневно глядевшего на нее. Взгляд его темных сверкающих глаз, казалось, мог пронзить ее, словно кинжал. Не отрывая взора от волшебницы, великан ловко отцепил от пояса фонарь со свечой внутри и засветил его от трута.

Пока он закрывал лампу, чтобы ее не задул ветерок, и укладывал кремень и трут в висевший на поясе мешочек, его руки нисколько не дрожали, но когда он заговорил, его голос прозвучал резко, словно свистящий шелест, с каким извлекают из ножен клинок.

— Ты обратила против меня свое волшебство, ты обошлась со мной как с мулом или рабом, которых погоняют плетью. Я вовсе не уверен, что это входило в нашу сделку.

— Вы уронили меня, — огрызнулась Эмбра, — и у меня не было времени…

— Ты намерена так говорить всякий раз, когда захочешь управлять нами, словно кукольник своими марионетками? Не было времени для чего? Чтобы позвать нас на помощь? Уверен — на то, чтобы заставить нас дергаться по твоему приказу, времени у тебя всегда хватит!

— Мне грозила смерть! — резко бросила волшебница. — Если бы вы не убежали, я…

— Если ты, сударыня, посмеешь снова пытаться управлять мною при помощи своего поганого колдовства, то даже не рассчитывай, что я убегу! Будь довольна, что я не поломал тебе руки и не перебил челюсть прямо сейчас, чтобы лишить тебя такой возможности на ближайшее будущее!

— А как вы думаете, долго ли вам в таком случае удастся продержаться против магов моего отца? Клянусь рогами Владычицы, какие же дураки эти воины! Теперь я понимаю, что они годятся лишь на то, чтобы тупо идти туда, куда их гонят умники, способные командовать!

Едва она успела закрыть рот, как огромный кулак врезался ей в челюсть. Следующий удар пришелся в лоб, из глаз Эмбры хлынули слезы, она отлетела назад и, вскрикнув от боли, ударилась спиной и затылком о неровную стену.

Очнулась Эмбра на полу, ее рот был наполнен кровью, а головная боль стала совершенно нестерпимой. Сквозь застилавшие глаза слезы она посмотрела на стоявшего над нею латника. Его лицо потемнело от ярости, на щеках гуляли желваки. Казалось, он ожидал, пока девушка поднимется, чтобы снова сбить ее с ног. И этого человека она не менее полудюжины раз за эту ночь спасала от неминуемой смерти, последний раз всего лишь несколько минут назад… впрочем, будь оно все проклято!

Баронесса Серебряное Древо с трудом поднялась на колени, чувствуя, что к недавним ушибам прибавились новые — правый локоть горел огнем, — и окинула Хоукрила пылающим взглядом. А тот согнул левую руку, чтобы схватить ее за горло; правая замерла над рукоятью меча.

Эмбра заставила себя оторвать взгляд от оружия и вновь вгляделась в глаза, в глубине которых отчетливо читался страх, в лицо, искаженное гримасой отвращения, и на нее вновь нахлынул гнев. Ах так, значит, для этих людишек волшебство такое великое зло, что получить полфута острой стали в брюхо кажется им куда более приятной и благородной участью, да?

Эмбра резкими движениями сорвала с плеч ночную рубашку, открыв грудь, и резко проговорила, глядя в глаза, в которых к страху теперь примешивалось изумление:

— Ну же, всадите сюда свой меч! Я знаю, вам этого давно хочется!

Лицо Хоукрила совсем почернело, меч мгновенно вылетел из ножен, рука от ярости затряслась так, что клинок заплясал в воздухе. Видя, как огромный воин замахнулся для удара, Эмбра почувствовала, что к ее горлу подкатил холодный ком, но она все так же смело, не отводя от его лица горящих глаз, заставила себя выпрямиться и податься грудью навстречу смерти.

Клинок отодвинулся на пару дюймов и замер. Хоукрил взглянул на нежное девичье тело, на пылающие гневом глаза волшебницы, выпятил челюсть, снова отвел меч назад, напрягся…

В этот момент к ним метнулся вернувшийся Краер.

— Клянусь Троими! Вы погубите нас всех! Уймитесь!

Толкнув плечом не ожидавшего нападения латника, он откинул его руку с мечом в сторону и выхватил из левой руки фонарь.

Воин резко обернулся и с недоумением уставился на старого друга, а квартирмейстер почти выкрикнул высоким голосом, дрожавшим от возмущения и страха:

— Пара идиотов! Не могли найти лучшего времени для ссор? Спрячь оружие, Ястреб! И вы тоже, госпожа, уберите… уберите это, встаньте и давайте сматываться отсюда! Может быть, вы думаете, что колдуны вашего доброго батюшки решили отдохнуть и сейчас спокойно похрапывают в своих постелях? Эй, вы? Или я прервал какой-нибудь торжественный ритуал Серебряного Древа или еще чей-нибудь, при котором воин должен вырезать на коже дамы свои инициалы? Ну?!

Пустив в ход все свое недюжинное остроумие, насмешками, лестью и уговорами квартирмейстер все же смог заставить своих спутников двинуться дальше, хотя ни один из них не ответил ни слова на всю ту ерунду, которой он без умолку осыпал их. Он еще долго тараторил и скакал вокруг них, и в конце концов мужчина и женщина обменялись тяжелыми взглядами, повернулись и плечом к плечу двинулись вслед за своим более рассудительным товарищем. Эмбра так и шла с обнаженной грудью, а Хоукрил не стал убирать меч в ножны.

Беглецы успели миновать всего лишь три небольших зала, густо усыпанных пылью и мелкими камешками, свалившимися с потолка, когда откуда-то спереди послышался жуткий вой, разнесшийся эхом по невидимым проходам. «Длиннозубы», — вздохнув, подумала Эмбра.

Краер, казалось, не слышал рева хищников. Он спокойно разглядывал чуть заметные отметки, нацарапанные на казавшейся монолитной стене, в которой зияли два прохода. Спустя несколько мгновений он молча кивнул и уверенно выбрал один из них.

Эмбра порывисто наклонилась и подняла с пола камень размером в два кулака. Хоукрил мгновенно повернулся к ней лицом, подозрительно сощурив глаза и держа меч наготове, но девушка смерила его презрительным взглядом и швырнула булыжник в проход, которым пренебрег Краер.

Он стукнул по полу и гулко покатился, но этот звук тут же заглушил грохот обвала. Ловушка, которую Эмбра привела в действие, представляла собой две проржавевшие, но все еще массивные решетки. Они с тяжелым грохотом вывалились из потолка, и тут же пространство между ними заполнилось обрушившимся камнями. Не прошло и нескольких мгновений, как проход оказался перегорожен каменной насыпью высотой почти в человеческий рост.

— Во имя Трех! — негромко воскликнул Делвин и поспешно пригнулся. — Что это такое?

В воздухе засветилось мерцающее неровным светом пляшущее пятно величиной с мужской кулак. Оно пролетело через полуобвалившуюся арку ворот Дома Безмолвия и поплыло дальше над могилами, как маленькая заблудившаяся звезда.

— Тише, — чуть слышно отозвался Хелгрим. Он понимал, что опоздал, — Это волшебный соглядатай, он может видеть и слышать.

Барды проводили взглядами блуждающий огонек, исчезнувший в похожем на череп Доме Безмолвия, откуда уже выбрались все уцелевшие солдаты Серебряного Древа, и одновременно содрогнулись. Очень уж неприятно знать, что находишься рядом со средоточием действия таких мощных магических сил.

Эмбра резко остановилась и обернулась. Хоукрил не мог позволить себе выпустить волшебницу из поля зрения: он тоже, чуть не налетев на нее, резко обернулся как раз вовремя для того, чтобы увидеть, что девушка оторвала кисточку от пояса своей ночной рубашки, стиснула ее в кулаке и чуть слышно что-то проговорила, глядя на маленькое светящееся пятно, неторопливо догонявшее их по воздуху. Из-под сжатых пальцев Эмбры пробился свет, но тут же угас, а в следующее мгновение блуждающий огонек вспыхнул ослепительным сиянием. Хоукрил взревел от боли в глазах и закрыл лицо руками.

— Если вы будете уделять больше внимания своим собственным делам, воин, — холодно сказала Владычица Самоцветов, глядя, как великан трет глаза кулаками, — я попытаюсь справиться с волшебными нападениями. Краер, теперь мне необходимо переодеться.

Квартирмейстер твердой рукой взял Хоукрила за локоть, пробормотал: «Сядь!» — и помог другу опуститься на пол. Обернувшись к девушке, он увидел, что яркий шелк ночной рубашки начал тускнеть прямо на глазах. Спустя несколько мгновений вместо дорогой материи на плечах Эмбры оказалось нечто более похожее на старую шаль или даже просто слой пыли и паутины с чердака старого дома, и эта ветошь стала клочьями отваливаться, открывая длинные ноги, плавные изгибы и выпуклости тела, которое… которое вдруг осело на пол около стены. Волшебница, казалось, теряла сознание, или у нее от боли подкосились ноги.

— Госпожа, — прошипел Краер, подхватывая ее. Нам плохо?

— Мое последнее волшебство, — пробормотала Эмбра, обвиснув на его руках, — истрачено. Но это даже хорошо, потому что заклинания, похоже… они убивали меня.

Новая вспышка света заставила обоих поднять головы. Краер все еще пытался осмыслить слова Владычицы Самоцветов. А она, бессильно опустившись на колени рядом с ним, в отчаянии застонала, отбросила его руки и чуть слышно выдохнула:

— Оставьте меня! У меня не осталось никакого волшебства, чтобы бороться с чем бы то ни было.

Приближаясь к людям, вспышки света замедляли свое движение и разворачивались, превращаясь в пасмы серебристой нити, тонкие магические щупальца, тянувшиеся к Эмбре Серебряное Древо.

Со вздохом отчаяния девушка откинула голову, в глазах ее заблестели слезы, и тут же она громко всхлипнула и с трудом подавила рыдание.

Прямо у себя над головой волшебница увидела повисшего на потолке беззвучного, как тень, длиннозуба с блестящей от росы шерстью. Его лапы, на которых сквозь густую щетину торчали острые шипы, были широко расставлены, а волчья голова повернута прямо к девушке. Как только глаза человека и животного встретились, хищник зарычал и прыгнул вниз, на Эмбру, растопырив когти и разинув пасть, чтобы убивать.

 

4

ЧЕТЫРЕ ДЛИННОЗУБА

СЕРЕБРИСТЫЕ ЩУПАЛЬЦА были повсюду, они неумолимо тянулись к ней со всех сторон, сплетаясь в плотную сеть, от которой невозможно было ускользнуть. Впрочем, Эмбра Серебряное Древо почти не обращала на них внимания: она изо всех сил оттолкнулась от стены и покатилась по твердым и неровным каменным плитам и лишь тем самым смогла уклониться от сокрушительного прыжка хищника ей на голову. Где-то поблизости охваченный ужасом с примесью благоговения Краер Делнбон изрыгал стремительный поток негромких проклятий.

Длиннозуб, шлепнувшись на пол, задел ее обутые в сапоги ноги; Эмбра почувствовала слегка отдающий плесенью запах звериной шерсти. Она поспешно перевернулась, успев подумать, удастся ли ей вовремя дотянуться до кинжала — а потом времени на какие-либо мысли просто не осталось.

Длинные, твердые как железо лапы, покрытые жесткой щетиной, промелькнули перед нею, одна хлопнула ее по губам, а две обхватили и прижали к телу руки, не давая бедняжке шевельнуться. Грязная бурая щетина больно колола обнаженное тело девушки. Твердые шипы, похожие на зубы, торчали у нее перед самыми глазами, она слышала щелканье клешней на концах передних лап, но, по крайней мере, жвалы в нее не впились. Пока не впились.

Пушистый паук с волчьей головой перевернул Эмбру на живот и навалился сверху всем своим весом, так что вскоре она смогла дышать, лишь напрягая все силы; воздух со свистом вырывался через нос. Вокруг сгустился запах, напоминавший дух прелых яблок или перекисшего вина. Членистая лапа продолжала стискивать ее рот, сжимая челюсти и горло с такой силой, что она, сколько ни напрягалась, не могла выговорить ни слова.

Парой свободных лап длиннозуб медленно, преодолевая сопротивление девушки, сводил вместе ее руки; она отчетливо видела на суставах утолщения, из которых торчали раздвоенные шины, а на концах лап — присоски. Лапы с такой силой стискивали ее ладони, что она не могла пошевелить ни одним пальцем, а длиннозуб в жуткой тишине продолжал неторопливо обматывать ее руки еще одной лапой, словно веревкой.

«Будто знает, что я могу сотворить заклинание, и делает все для того, чтобы не дать мне такой возможности», — подумала Эмбра. А потом она напряглась еще сильнее, почувствовав, что к ней прикоснулись первые магические нити и во всем теле началось покалывание. Оно продолжалось, постепенно ослабевая, а длиннозуб перехватил свою добычу по-другому, освободил две длинные паучьи лапы с клешнями и отвел их назад, словно кинжалы, с явным намерением нанести удар. Извернувшись вправо, насколько возможно, Эмбра увидела, в чем дело: Хоукрил, к которому все еще не вернулось зрение после вспышки, порожденной ее последним заклинанием, учуял запах длиннозуба или услышал его движения. Так или иначе, но ослепший латник изо всех сил наудачу рубил мечом воздух.

Растеряв последние клочки своей одежды, стиснутая железными лапами безжалостного хищника, совершенно беспомощная Эмбра лежала на холодном камне и должна была вот-вот умереть, и вдруг, совершенно неожиданно для самой себя, она почувствовала, что в прикосновении теплой пушистой туши, придавившей ее к полу, есть даже нечто успокаивающее: хищник закрывал ее от острой стали, мелькавшей наверху… если, конечно, этому болвану не взбредет в башку рубить прямо по полу.

Но с ней больше ничего не происходило, лишь продолжалось все то же почти незаметное покалывание, и Эмбра осмелилась подумать, что эти тонкие щупальца были всего лишь проявлением какого-то шпионского, а может быть, даже и ограждающего заклятия. Впрочем, она тут же ехидно напомнила себе, что находится в объятиях животного, которое, насколько ей было известно, имеет обыкновение отрывать у людей, сустав за суставом, руки и ноги и устраивать себе продолжительные пиры. И прийти ей на помощь не может никто, кроме двух ничего не понимающих в происходящем воинов и заботливых — ох каких заботливых! — волшебников ее отца…

А клинок Хоукрила свистел в воздухе все ближе и ближе. Латник, похоже, внимательно прислушивался к происходящему, потому что его обычное гневное рычание больше не раздавалось. Эмбра попыталась, дернувшись вверх, стряхнуть с себя длиннозуба; латник услышал, как во время этой тщетной попытки ее локти и колени ударились о камень, повернулся и устремил свой меч прямо на нее.

Длиннозуб пятился назад, волоча за собой Эмбру, в то время как огромный меч снова и снова вздымался в воздух, описывая широкие дуги. Хоукрил осторожными шагами двигался вперед, пока что-то не выпрыгнуло из-за паука-волка и не подкатилось под ноги воину, так что тот грохнулся на пол, выронив из руки громко брякнувший о камни меч.

Хоукрил медленно встал, тряся гудящей от удара головой, негромко ругаясь и дико озираясь по сторонам, — очевидно, зрение постепенно возвращалось к нему.

А виновник падения Хоукрила — конечно же, это был Краер — присел на корточки на расстоянии двух вытянутых рук от беспомощной Эмбры и уставился на длиннозуба. Глядя в золотые глаза монстра, квартирмейстер неуверенно спросил:

— Сараспер? Это ты?

Напряжение, повисшее в богато изукрашенном зале, внезапно ослабло. Трое волшебников облегченно вздохнули, обменялись торопливыми взглядами и расселись по местам.

Восседавший посреди комнаты за сверкающим столом сумрачно красивый барон Серебряное Древо спокойно налил себе вина и вопросительно вскинул бровь.

— Ну, что?

Ингрил Амбелтер деланно улыбнулся.

— Ваша милость, защитное волшебство достигло госпожи Эмбры и прикрепилось к ней.

Барон кивнул.

— Я, конечно, способен распознать все, что делает Бейрлдоун, но тонкости вашего мастерства, Повелитель Заклинаний, я понимаю плохо. Умоляю, раскройте мне все подробности вашего совместного заклятия.

— Господин барон, — с поклоном ответил Ингрил, — теперь на вашу дочь наложено защитное заклятие, которое сохранит ее в безопасности от любой магии, кроме проклятий, направленных именно против нее, а также остановит кровотечение из ран. Впрочем, волшебство не может ни предотвратить, ни ослабить настоящую рану, скажем, укол или порез, сделанный, например, оружием.

Фаерод Серебряное Древо поднял вторую бровь.

— Если ее ранят, она будет страдать?

— Господин, — тщательно выбирая слова, ответил Ингрил, — специфической особенностью волшебства такого рода является то, что защищенный, получив любую рану, испытывает постоянную боль.

— Отлично, — ровным тоном заметил барон, — Я не хочу, чтобы ей было слишком хорошо.

— И еще одна немаловажная особенность, — добавил Амбелтер. — Любой достаточно подготовленный маг, знающий о существовании такой защиты, может отныне и впредь магическим способом выследить госпожу Эмбру или, точнее говоря, щит, который ее ограждает.

Губы барона медленно сложились в злую улыбку, а темные глаза вдруг вспыхнули зеленым пламенем. Подняв стакан так, словно хотел произнести здравицу, Фаерод обвел взглядом троих своих магов и сказал чуть ли не игривым тоном:

— Хорошо сделано. Эти трое станут моими мечами там, куда я пока что не могу дотянуться сам. Мятежники, сами того не зная, станут служить мне. Поскорее учись волшебству, дочь моя, — чтобы стать тем кинжалом, который я буду всаживать в спины баронов, осмеливающихся противостоять мне.

Краер смотрел на длиннозуба, а длиннозуб смотрел на Краера. В Доме Безмолвия висела тяжелая тишина, которую внезапно нарушил невнятный болезненный звук: это застонала Эмбра, все еще пытающаяся выбраться из-под тяжелой мохнатой туши волка-паука. Хоукрил вновь потер все еще болевшие глаза и наконец-то ясно разглядел чудовище.

Длиннозуб напоминал паука, одетого в волчью шкуру, под которой угадывались чуть подергивающиеся волчьи мышцы. У животного была волчья голова с огромными челюстями; две передние паучьи лапы заканчивались клешнями, а суставы всех остальных лап украшали острые шипы.

Хоукрил во все глаза смотрел, как эти шипы первыми начали таять. Постепенно все тело пещерного хищника рассеялось, как туман, исчезающий под лучами солнца, — и перед воинами оказался голый, тощий пожилой человек с грустными глазами, стоявший на коленях на спине Эмбры.

Хоукрил заметил свой потерянный меч и поспешно схватил его. После этого он взглянул на Краера.

— Ты назвал его Сараспером. Кто такой этот Сараспер?

Старик сполз с Эмбры и теперь так же стоял на костистых коленях на полу. А девушка, собравшись с силами, повернула голову и проговорила, задыхаясь:

— Да, Краер, представьте нас друг другу. А когда вы это сделаете, я хотела бы получить свою одежду!

Квартирмейстер молча улыбнулся и шагнул к валявшемуся неподалеку мешку.

— Друзья, — сказал он, оглянувшись чрез плечо, — познакомьтесь с моим старым другом Сараспером Коделмером. Я потерял его из виду много лет тому назад и лишь недавно узнал от еще одного из моих старых друзей, что он находится здесь.

— Значит, Талвер все-таки меня предал? — устало проговорил Сараспер, потирая рукой со вздувшимися темными венами заросший жесткой щетиной подбородок. — Выходит, старый Громовый Меч оказался не лучше других. — Его голос был грубым и скрипучим от долгого молчания, но все же горечь в нем чувствовалась достаточно отчетливо.

— Он умирал на берегу Сверкающих Утесов, и в груди у него торчали три стрелы, — мягко ответил Краер, — Он простился с жизнью на руках друга, которому считал возможным открыть свои тайны, чтобы можно было спокойно умереть. Не думай о нем плохо.

— Х-м-м-м-п-ф… — угрюмо проворчал Сараспер, обводя стремительным взглядом стены зала. — И много он тебе рассказал?

— Что ты давным-давно перебил настоящих длиннозубов и с тех пор сидишь в этих катакомбах, скрываясь от людей, и что ты принимаешь образы летучей мыши, земляной змеи или людоеда-длиннозуба из Дома Безмолвия.

— Скрываясь от всех людей или только от моего отца? — спросила Эмбра сквозь закрывавшие лицо густые волосы. Она все так же ничком лежала на камнях.

— От всех баронов, девочка, — ответил старик. Он окинул взглядом тело Эмбры и с ощутимой неохотой вновь вернулся к разглядыванию помещения. — И кто же у нас отец, позвольте поинтересоваться? — спросил он у противоположной стены.

— Фаерод Серебряное Древо, — просто сказала девушка.

Старик метнул в нее встревоженный взгляд. Окружающим на мгновение показалось, что у него на предплечьях вновь появилась щетина.

— Тебя послали, чтобы ты разыскала меня, волшебница? — холодно спросил он.

Хоукрил поднял меч, но старик даже не взглянул на него. Он смотрел на Эмбру блестящими глазами; спина его выгнулась, как будто он был готов кинуться на нее.

Она помотала головой, не отрывая подбородка от каменной плиты.

— Мы все трое спасаемся от его гнева. Вернее даже будет сказать, от его троих магов.

Старик как-то съежился и, заерзав, отодвинулся немного в сторону.

— Так что же случилось с вашими заклинаниями, Владычица Самоцветов? — спросил он, обратившись уже куда более вежливым тоном к дальней стене. Впрочем, его слова все равно звучали резко и вызывающе.

— Я все их истратила по дороге сюда, — честно ответила Эмбра и сердито посмотрела на Краера. — Моя одежда! — напомнила она.

Квартирмейстер протянул ей сапоги и связанную в узел одежду и, взяв мешок за углы, поднял его на вытянутых руках, устроив нечто вроде ширмы. Правда, эта ширма почти ничего не закрывала, и Эмбра, смерив доброхота кислым взглядом, села и принялась натягивать сырые брюки. Мужчины заметили, что она дрожит, и Хоукрил внезапно встал, взял стоявшую на полу чуть поодаль лампу, поставил ее рядом с девушкой и уселся у стены, положив меч на колени и не сводя взгляда с человека, который совсем недавно — слишком недавно — был чудовищем.

— Значит, мы познакомились со стариком, который умеет колдовать достаточно хорошо, чтобы превращаться в трех разных животных, а может быть, и больше, — задумчиво пробасил латник. — Он скрывается под землей в виде страшного хищника и съедает заживо людей, которым приходит в голову забраться в эти катакомбы… Почему?

— Он целитель, — ответила Эмбра с таким видом, будто ее вдруг осенило. Забыв о куртке, которую держала в руках, девушка обернулась и вгляделась в старика, который сгорбившись сидел у стены.

Сараспер напрягся, но удержался и не взглянул на полуголую волшебницу. Потом кивнул так коротко, что, если бы трое беглецов из замка не смотрели на него во все глаза, они не заметили бы этого движения.

— Похоже, что никакой секрет невозможно сохранить долго, — с тяжелым вздохом пожаловался он потолку.

— Он может исцелять раны? — язвительно спросил Хоукрил. — При помощи волшебства? И что, поэтому он столько лет сидит здесь и питается человечиной?

— У баронов есть обычай, — объяснила Эмбра, просовывая руки в рукава сырой куртки, — держать целителей, как рабов, в кандалах и заставлять их лечить людей по своему приказу. Целительные силы покидают тело, и пленники быстро слабеют и стареют. Целитель, не имеющий возможности ограничивать использование своих сил, наверняка должен умереть молодым, но будет сгорбленным и морщинистым, как дряхлый старик.

Наступила тишина. Трое беглецов уставились на сгорбленную фигуру у стены.

— Значит, ты боялся попасть в плен к барону Серебряное Древо, — сказал Хоукрил, но не получил ответа.

— У него были для этого все основания, — отозвалась Эмбра, натягивая сапоги.

Она сидя потопала по каменным плитам, чтобы ногам было удобнее, а потом поднялась.

Сараспер, подняв голову, смотрел, как она подходила к нему, но на его утомленном лице ничего нельзя было прочесть.

— Значит, всякий раз, когда воины отца или охотники за сокровищами могил приходили в катакомбы, вы скрывались за ловушками в непроходимых коридорах и охотились за пределами этих стен только по ночам… и только в образе длиннозуба, — рассуждала она вслух и вдруг остановилась в нескольких шагах от старика.

Сараспер опять кивнул.

— Мне очень надоело сырое мясо, — сказал он, и в его грубом голосе прозвучали почти просительные нотки. Он наморщил лоб, взглянул на девушку чуть ли не с вызовом и снова отвел взор.

— Тогда перестань прятаться, — с неожиданной настойчивостью вмешался Краер, — и начни жизнь сначала! Когда-то мы вместе отправились в Черные Земли — помнишь, Сараспер? Сейчас нам очень нужен целитель, Ястребу и госпоже. Она была пленницей барона точно так же, как и любой целитель, заточенный в темнице. Ты поможешь нам? Прошу тебя…

Старик долго смотрел на двоих мужчин и молодую женщину ввалившимися глазами; на его лице по-прежнему ничего не выражалось. В конце концов он с трудом произнес:

— Я помогу. Но попрошу заплатить за это.

Делвин Много Арф и Хелгрим Дворцовый Плащ отступили за ряд могильных памятников, чтобы решить, что делать дальше. До них доносились стоны нескольких солдат Серебряного Древа, не убитых на месте обвалом, но вход в Дом Безмолвия казался полностью забитым плотной кучей камней.

— Если уж столько высыпалось наружу, — мрачно рассуждал Хелгрим, — то внутри, наверно, все завалено. Я был здесь еще в молодости — не стану скрывать, смотрел издали — и не помню, чтобы заметил еще какой-нибудь вход. Так что того, что мы увидели сегодня, не хватит на балладу.

— Значит, ты предлагаешь убраться прочь? После того как мы, рискуя головами, полночи ползали тут на карачках? — возразил Делвин с юношеской пылкостью. Почувствовав радость от победы над страхом, теперь он не желал смириться с разочарованием и уйти с пустыми руками после такого захватывающего приключения.

— А ты знаешь, как пробраться дальше? — спросил Хелгрим, — или…

Что-то огромное и черное обрушилось с неба и на лету откусило Делвину голову. Обезглавленное тело зашаталось, из обрубка шеи фонтаном хлынула кровь. Спутник молодого барда так и не получил ответа.

Хелгрим выругался и бросился бежать, отлично понимая, что его преследует смерть и что ему не уйти от нее. Поэтому он бежал в темноте по кочковатой земле и пел свою любимую балладу. Раз уж ему предстояло погибнуть, то стоило напоследок вспомнить ее…

Когда темные крылья громко захлопали и песня резко оборвалась, сменившись омерзительным чавкающим звуком, глаза, следившие за всем происходившим из двери расположенного неподалеку склепа, от ярости сверкнули золотым огнем. Крупная рука погладила изгиб арфы, не касаясь струн, и в ночи прозвучал негромкий низкий голос:

— Безмозглые чванливые колдуны, чтоб вам кипеть в котле с вашей собственной желчью! У меня были виды на эту парочку!

Сараспер немного повозился у стены, и один из камней отъехал вглубь, открыв нишу, из которой целитель достал деревянную коробочку величиной с кулак. Он сдвинул одну стенку коробочки в сторону, и изнутри хлынул свет: яркое сияние озарило усыпанный мелкими камешками пол. Старик поставил коробку на пол и заскорузлыми пальцами погасил свечу в фонаре Хоукрила.

— Моя цена, — сообщил он, обращаясь к свече, от погасшего фитиля которой поднималась тонкая струйка дыма, — это ваша помощь в деле, о котором я думаю день и ночь.

— Долг? Или путешествие? — требовательно спросил Краер. — Найти что-то потерянное?

— Четыре вещи, которые необходимо восстановить, — туманно ответил Сараспер, — И эти поиски могут занять больше времени, чем мне осталось жить.

— Я не думаю, что мои раны настолько тяжелы, — гулким басом сообщил Хоукрил и посмотрел на бледное, осунувшееся от боли лицо баронессы.

— А мои, боюсь, как раз настолько, — она говорила так тихо, что латнику пришлось нагнуться, чтобы понять ее слова, — Целитель, расскажите подробнее о том, что нужно искать, — добавила она уже громче.

Старик, стоя спиной к своим новым товарищам, возился у стены в другом месте. На этот раз за камнем оказался балахон, весь состоявший из такого количества разноцветных заплат, что невозможно было понять, какого же цвета он был изначально. Не обращая внимания на сильный запах плесени, Сараспер через голову натянул на себя это одеяние и только потом заговорил негромким скрипучим голосом:

— Покровитель всех целителей Предвечный Дуб, самый могущественный из Троих, иногда говорит с нами, с теми, кто способен исцелять, посылая нам в снах видения.

Хоукрил пожал плечами.

— Я тоже часто вижу очень яркие сны, прямо-таки озаренные южным солнцем, или, наоборот, темные… Достаточно впечатляющие, чтобы поутру вспоминать их. Большая часть из них о крови, и о сражениях, и о друзьях, которые погибают в бою. Тебе что, является лик Древнего, или ты просто поступаешь так же, как и большинство жрецов: выбираешь те сны, которые тебе нравятся, и говоришь себе, что их послал Предвечный?

При этих словах Сараспер весь напрягся, выпрямился с таким величественным видом, какого не постыдился бы ни один барон, и сказал медленно и холодно, четко выговаривая каждое слово:

— Если Предвечный пошлет тебе видение, ты сам поймешь это и больше не будешь так говорить. Образы, которые он посылает, обрамлены золотистыми огненными кружевами, которые пылают вечно и никогда не угаснут. Поверь мне в этом, мастер меча, как я поверю тебе, когда ты поймаешь меня на ошибке в рассуждениях об оружии.

Хоукрил, явно смущенный, кивнул.

— Валяй дальше, — заявил он, махнув рукой.

Старик склонил голову, как судья, отправляющий королевское правосудие, и резко бросил:

— Может быть, эта цена и чрезмерна, но я только и думаю, что об этих поисках.

Он остановился и окинул всех троих горящим взором.

— Эта мысль должна терзать каждого обитателя долины Серебряной. Она должна жечь сердца каждого воина и каждого волшебника из тех мест, которые некогда были страной по имени Аглирта — и должны снова стать ею!

Из его голоса вдруг как-то сразу исчезла властная сила; снова послышалось не очень внятное хриплое бормотание:

— Это занимает мои мысли уже несколько последних лет, видение снова и снова приходит ко мне, и я без остановки скитаюсь по его путям, не имея возможности даже передохнуть. Мировые Камни должны быть вновь обретены. А тогда Дваериндим будет сложен заново и проснется Спящий король, тот самый, при котором, как говорят предания, на землю вернутся мир и изобилие.

— Ах, рога, гром и молния! — с отвращением воскликнул Хоукрил. — Это всего лишь сказка, которую рассказывают ребятишкам, чтобы у них глаза горели от восторга! Нужно, мол, только найти Четыре Потерянных Камня, и тогда рухнут горы, воздвигнутся замки, на земле наступит золотой век, злобные чудища улетят в дальние края, и все, кто обитает на необъятных просторах страны, станут толстыми, красивыми и счастливыми! Это годится лишь для нянек, которые по вечерам забавляют ребятишек подобными россказнями!

Эмбра Серебряное Древо кивнула.

— У меня в шкафу было три разных изложения саги о Дваериндиме. Наставники читали мне их вслух, пока я сама не научилась складывать из букв слова. Книги очень старые. Если Спящий король и впрямь когда-нибудь существовал, то от него к настоящему времени не могло остаться ничего, кроме костей в куче праха! Сараспер, что вы скажете, увидев, что все ваши усилия направлены на то, чтобы пробудить к жизни кучку пыли?

Теперь Сараспер уже почти кричал.

— Я не умалишенный и не юнец, которого сбили с панталыку баллады менестрелей. Я могу сказать вам лишь одно: то, что я говорю, правда, а не пустая легенда. Полагаю, вы и Змею в Тенях тоже считаете всего лишь детской сказочкой?

— Это ей, что ли, поклоняется кое-кто из злых колдунов? Говорят, они обливаются ядом и занимаются еще какими-то подобными гадостями, — воскликнул Хоукрил.

— Волшебник… — одновременно заговорили пожилой целитель и юная волшебница. Впрочем, они тут же умолкли и уставились друг на друга. Сараспер с придворной вежливостью сделал жест рукой, позволив Эмбре продолжать. Она взглянула на него прищуренными глазами, потом кивнула и негромко продолжила:

— Один из волшебников, приложивших руку к зачаровыванию Камней, потом сошел с ума, а может быть, был безумен с самого начала. Он убил нескольких магов, своих соперников, только для того, чтобы сделать сильнее те чары, которые вложил в Дваеры. Когда о его делах стало известно, остальные маги, участвовавшие в этом деле, выступили против него. Он попытался укрыться под личиной змеи, чтобы таким образом бороться против их заклятий, — в таком виде они его и заточили в тюрьму. Он и поныне пребывает в этом образе.

— Неужели он тоже до сих пор жив? — не скрывая недоверия, спросил латник.

— Мастер меча, — возразил ему целитель, — скажи, есть ли во всем Дарсаре хоть что-нибудь, во что бы ты поверил, не считая вот этого меча в твоей руке и куска мяса, который проваливается к тебе в желудок? Или это сводится к монетам, шлюхам, крепкой броне и мягкой перине?

— Старик, — ответил Хоукрил Анхару, пристально глядя на Сараспера, — я часто думаю, что весь Дарсар стал бы гораздо приятнее для обитания, если бы народ больше интересовался теми вещами, которые ты сейчас перечислил, и меньше — поклонением богам, восстановлением королевств и убийством соседей. Ах да, еще и пророческими сновидениями.

От чадивших факелов, которые держали в руках воины, на каменную стену падали длинные тени. Стражники, не говоря ни слова, вели закутанных в плащи с капюшонами людей по потаенной лестнице в плотно увешанный гобеленами зал, расположенный где-то в верхней части замка барона Орнентара.

Всякий раз, когда очередной посетитель раздвигал шпалеры и вступал в помещение, в воздухе возникало слабое мерцающее свечение. Большинство пришедших понимали, что это защита от волшебного шпионажа, и приветствовали эту меру. Раз уж баронству Орнентар удавалось пока избегать насильственного союза с Серебряным Древом, то барон Элдаг просто обязан был принять основные предосторожности против Темной тройки Фаерода.

Ни один из посетителей не был особенно удивлен, увидев стоящего позади барона человека в плаще, с накинутым на голову капюшоном. Таинственный незнакомец держал в руках волшебные палочки. По обе стороны от барона замерли латники с заряженными арбалетами; помимо этого, у каждого из охранников к ногам был прислонен обнаженный меч… но ведь все прибывшие должны были приготовиться к этому. Темные дела — и их подготовка — требуют чрезвычайных мер. Несомненно, за каждой гобеленовой шпалерой стояли наготове воины, служившие человеку, который сейчас восседал перед ними.

Все присутствующие в зале знали его по меньшей мере в лицо. Им также была известна и его репутация. Барон Орнентар был тучным человеком с твердым, словно вырезанным из камня лицом. Его темные глаза с тяжелыми веками глядели холодно и зловеще. Этот человек считал себя утонченным аристократом, но утонченности в нем было не больше, чем в опускавшейся для удара секире, и любой, кому приходилось когда-либо иметь дело с бароном, довольно быстро убеждался в том, что тот во всех своих поступках руководствуется одним лишь всепобеждающим стремлением к власти.

Посетители не видели лица волшебника, стоявшего прямо за спиной барона, но, наверно, все подумали, что любой маг, вышедший из пределов Серебряного Древа, будет опознан, а любое магическое соглядатайство — вовремя пресечено. Кем бы ни был этот замаскированный незнакомец, он наверняка не являлся слугой Фаерода. Скорее всего, он, напротив, представлял собой тот краеугольный камень, опираясь на который барон смог набраться решимости, чтобы открыто выступить против Серебряного Древа.

В зал входили все новые и новые посетители: высокие широкоплечие воины с тяжелыми боевыми мечами на перевязи; под плащами у них погромыхивали доспехи. Было здесь и несколько менее рослых людей с хитрыми лицами, вероятно, доверенных связных.

— Список исчерпан, — наконец объявил барон. — Давайте-ка теперь расставим стражу как следует, — Шпалеры раздвинулись, скрытые за ними воины отсалютовали своему хозяину и разошлись на посты. — Прошу садиться, кто желает, и открыть лица, — добавил правитель Орнентара. — Надеюсь, что у всех нас, собравшихся здесь, одни и те же интересы, и не желаю слышать в этих стенах о какой-либо междоусобной вражде.

Действительно, всех этих людей привело в замок Орнентара одно и то же слово, сказанное на ухо чуть слышным шепотом, и слово это было: Дваер.

— Вести разлетелись по всей долине Змеистой, вплоть от самых верховьев до устья, быстрее света восходящего солнца, — начал барон, — и тем не менее я уже слышал даже в своих собственных покоях всякие несуразные домыслы, прибавленные к этой истории. Так что наберитесь терпения, чтобы Урдрас — писец из Силптара — мог сообщить нам о том немногом, что известно наверняка.

Сидевший неподалеку от барона малорослый, нервно-подвижный человек со взволнованным лицом и седыми, заметно редеющими волосами, одетый в потертую одежду, вскочил со стула, быстро поклонился и обхватил себя руками, спрятанными в широкие рукава.

— Я… Э-э… да… — явно ощущая неловкость, забормотал он.

Впрочем, как только он, произнеся несколько первых слов, забылся и принялся расхаживать по залу, всю скованность с его языка как рукой сняло.

— Это случилось несколько дней назад. Скончался один волшебник, Йезунд из Элмерны. Он утверждал, что смог вычислить нынешнее местоположение одного из Дваеров: Кандалата, Камня Жизни. По его словам, он делал это при помощи собственных поисковых заклинаний, изучая древние тексты и сообщения людей, которых посылал на поиски. По его словам, Камень находится в разрушенном городе Индраевин, в библиотеке покойного волшебника Эхрлута.

Урдрас сделал паузу и обвел взглядом помещение. В нем снова нависла тишина, столь же тяжелая, как и темные гобелены на всех стенах. Возбужденно покашляв, писец вновь заговорил.

— Йезунд, торжествуя, сообщил все это волшебникам, собравшимся в Доме Поднятой Руки в Силптаре. Там над ним сначала посмеялись, а потом началась горячая дискуссия. Этот дом — тайный клуб волшебников, в котором Йезунд был простым членом без каких-либо привилегий.

Писец снова сделал паузу, несомненно желая придать своему повествованию побольше драматизма, но, почувствовав спиной холодный взгляд барона, поспешил продолжить.

— Йезунд вышел оттуда, как только закончил свое сообщение, и отправился пешком домой. Он успел дойти до улицы Ламп и был там разорван на части явно с помощью колдовства, возможно сотворенного тем же самым злокозненным магом или магами, которые разграбили и подожгли дом Йезунда примерно в то же время, когда он погиб. Убийца до сих пор остается неизвестным, но ясно, что некто — а может быть, нечто — безжалостный и обладающий большой волшебной силой, охотится за Дваером.

Писец снова поклонился и без малейшей задержки опустился на стул. Прежде чем кто-нибудь успел промолвить хоть слово, заговорил сам барон:

— Примите мою благодарность, Урдрас. Господа, вы все понимаете важность этих новостей: тот, кто найдет этот Дваер, сможет с его помощью достичь сокрушительных результатов. Если он попадет в руки Серебряного Древа, то ни один из нас, да и никто во всей Аглирте, не сможет считать себя в безопасности. Вот почему мы собрались здесь: чтобы говорить об этом совершенно свободно. А теперь, прошу, излагайте свои соображения.

Тут же все загомонили, и по меньшей мере три человека заговорили особенно громко. Барон поднял было руку, чтобы призвать присутствующих к порядку, но тут шум перекрыл глубокий, мощный голос.

— Я и, смею предположить, многие другие, привыкшие размахивать мечами, знаем о Дваериндиме по сказкам, которые нам в детстве рассказывали матери. Пусть наш почтенный писец еще раз встанет и напрямик расскажет нам, что за сила скрыта в этих камнях. Только пусть говорит без всей этой великой таинственности, которую маги так любят обращать, словно мечи, против нас, не награжденных столь живым умом.

Говорил сидевший в глубине зала высокий воин с изборожденным шрамами лицом, облаченный в темно-зеленый плащ, в который можно было бы запеленать троих тощих силптарских писцов.

— Ради когтей Темного! — сердито проворчал один из скрывавших лицо магов. — Неужели мы должны целую вечность сидеть здесь и слушать эти объяснения для глупцов?

— Да! — рявкнул сидевший поблизости воин и затем добавил, медленно, четко и холодно выговаривая слова: — Для нас, глупцов, это будет совсем не лишним.

Повсюду раздались смешки, одобрительные возгласы, барон кивнул писцу, тот вскочил и снова заговорил. На сей раз он от волнения заикался почти все время.

— Говорят, что этот Камень может возвращать мертвых к жизни, а также обладает многими другими магическими свойствами. Каждый из Дваеров обладает волшебной силой, а человек, знающий, как их правильно разместить и как с ними управляться, может извлечь из них огромное количество мощной магии.

— Но все же чем, кроме того, что могут делать мертвое живым, они лучше дюжины наемных колдунов? — резко спросил громогласный воин.

Урдрас натянуто улыбнулся.

— Прошу прощения у тех, кому это уже известно, но я вынужден сказать прямо: власть над магией, творческие способности и умение направлять силы и заставлять их работать, — все это исходит от личности волшебника, но сама по себе сила, которую приводит в действие заклинание, всегда призывается из предметов, на которые направлено волшебство. Большинство таких предметов, например светящиеся камешки или, скажем, вон те перчатки…

Множество глаз обратились к столу, на который указал писец. Там беспокойно копошилась, приподнимаясь на кончиках пальцев, пара латных перчаток, которые снял один из приглашенных воинов. Перчатки были похожи на встревоженных пауков. Их владелец пожал плечами.

— Так бывает каждый раз, когда поблизости действует сильное волшебство, — сообщил он, — Здесь несомненно сказывается защитное заклинание.

Писец энергично закивал.

— Совершенно верно. Волшебство проявляется в этих предметах потому, что на них наложено заклятие или в них почему-то накопилась магия, которая постепенно выходит. Пройдет время, и все их волшебство истощится. Все предметы, заколдованные на длительный срок — больше, чем протяженность человеческой жизни, — предметы, силы которых можно призывать к действию постепенно, заклинание за заклинанием, не опасаясь исчерпать их могущество, все они созданы заклятиями, частью которых является принесение в жертву жизни могучего волшебника. Наверно, чуть ли не все маги готовы на что угодно, чтобы завладеть таким предметом. И Дваер, о котором мы говорим, как и его собратья, является именно таким редчайшим предметом, который можно использовать сколь угодно долго.

— Вы только что разгласили такие тайны, — ласково проговорил один из магов, оставшихся с закрытыми лицами, — за которые я убью вас при первой же возможности. Вы нигде не сможете скрыться от наших заклинаний, господин писец.

Урдрас сделался белым, как мел, съежился, поспешно опустился на стул и тут же повалился на пол в обмороке. Было заметно, что он обмочился.

— Быстро же действует ваше колдовство, — иронически заметил кто-то из присутствовавших.

— Все равно слово должно было прозвучать, — возразил воин неведомому магу, — и я не вижу никакого преступления в раскрытии истины для нашего общего блага.

— Вооружая вас, — яростно прорычал другой маг, — он выбивает оружие из наших рук!

Барон с силой хлопнул ладонью по столу, и все сразу умолкли.

— Ни один секрет нельзя сохранить навеки, к тому же мы говорим о более важных вещах, чем повседневные проблемы власти. Судари мои, я не дам и ломаного гроша за жизни всех нас, если этот Камень окажется не в тех руках.

— Думаю, мы все сойдемся на том, что руки Фаерода Серебряное Древо как раз и есть не те руки, — заметил один из воинов, — но я очень сомневаюсь, что хотя бы трое из присутствующих здесь смогут договориться по поводу того, чьи руки являются как раз теми, в которые можно вложить такую силу. Как по-вашему, кто-нибудь поверил бы в мою искренность, если бы я стал уговаривать его, приставив клинок к горлу?

И тут все вновь заговорили, вернее заорали, каждый старался перекричать остальных.

— Уймитесь! — вскочив с места, взревел барон, да так, что от завешанных плотными гобеленами стен раскатилось эхо.

Все головы тут же повернулись к нему, и в наступившей тишине барон сказал:

— Это один из тех вопросов, который, как все мы хорошо знаем, должен вызвать разногласия. Так давайте договоримся, что не станем здесь и сейчас пререкаться по этому поводу. Время для такого спора неминуемо придет, когда кто-нибудь из нас завладеет Камнем. А сегодня стоит обсудить ту опасность и те выгоды, которые могут скрываться в Камне, независимо от того, кто им обладает. Мы, достойнейшие люди во всей Аглирте, знаем, для чего его можно использовать, и не можем позволить себе действовать очертя голову и закрыв глаза. «Неизвестно» — разве не этого слова нам следует больше всего страшиться?

— Ну да, неизвестно, когда муж вернется, — задумчиво пробормотал кто-то. Все озадаченно притихли, а после недолгого ошарашенного молчания разразились таким дружным оглушительным хохотом, в котором можно было безошибочно почувствовать облегчение от того, что кто-то сумел шуткой разрядить напряжение. Когда же смех утих, в зале вновь воцарилась нежеланная тишина, порожденная тревогой и ощущением близкой опасности, которыми были охвачены все без исключения присутствующие.

— Мы все честолюбивы, — вновь нарушил молчание барон, — но некоторые из нас страшатся, и у них есть для этого все основания. Откройте лица, маги Орнентара, и говорите так же прямо, как решился говорить этот храбрый писец. Я боюсь, в первую очередь, того, что у нас слишком мало времени, чтобы можно было позволить себе угрожать друг другу или говорить недомолвками.

— Вы, как всегда, правы, господин барон, — ответил один из магов. — Этот Дваер манит к себе всех магов с почти непреодолимой силой, но, против распространенного мнения, многие из волшебников боязливы столь же, сколь и честолюбивы.

Он поднял обе руки, откинул капюшон, и большинство присутствующих узнали спокойное лицо Гулдейруса, Повелителя Летучих Мышей, который давно уже пытался при помощи волшебства снабдить обычных людей-воинов крыльями, как у летучей мыши, отрастить на руках когти и внедрить в сознание полное повиновение себе. Жители долины Змеистой хорошо знали его и трепетали перед ним. Один менестрель как-то раз сказал на Сборе, что худшим из кошмаров, какие только можно представить для Аглирты, будет союз между Гулдейрусом и Серебряным Древом: первый год окажется ужасным для долины Серебряной, а следующий — для всего Дарсара. Этого менестреля уже давно никто не видел.

Маг, сидевший рядом с Гулдейрусом, тоже обнажил голову, и собравшимся предстало украшенное одобрительной полуулыбкой красивое лицо Нинтера Девять Кинжалов, имевшего обыкновение обороняться от нападений при помощи крылатых летающих ножей. Он коллекционировал статуэтки, выполненные из драгоценных камней, и красивых рабынь. Его прекрасные вьющиеся волосы имели цвет старого меда, а живые глаза были полны веселым возбуждением. В Орнентаре его тоже боялись, но за пределами баронства он пользовался меньшей известностью, чем Повелитель Летучих Мышей. Вероятно, потому, что не так много путешествовал.

Третий маг, сидевший чуть поодаль, тоже откинул капюшон, и миру явились отталкивающие черты Фалага, который, как было широко известно, коллекционировал монеты и головы тех, кто дерзнул встать у него на пути. Он, как всегда, подозрительно хмурился, морща высокий куполообразный лоб, который из-за высоких залысин казался еще больше, и сидел сгорбившись, и эта поза придавала ему сходство с взгромоздившимся на камень раздраженным стервятником.

— Итак, Гулдейрус, — почти веселым тоном обратился к первому волшебнику барон, — я предлагаю вам открыть обсуждение и начать если не с ваших собственных планов и соображений, то, по крайней мере, с того, что мы смогли бы сообща плодотворно обдумать.

Гулдейрус склонил голову, как будто нехотя соглашался.

— Предлагаю всем подумать вот над чем: могли бы мы вызвать из могил великих магов, чтобы они сражались на нашей стороне?

— Ого! — воскликнул громкоголосый воин. — Но как же ими управлять? А когда мы победим и весь Дарсар будет лежать у наших ног, то кто будет им владеть — мы или они? Как можно убить кого-то, кто и так представляет собой кучку пыльных костей? Волшебством? Да, но в чьих руках оно окажется — их или наших?

— Ну что ж, — ответил маг, не снявший маски, — в таком случае мы сможем использовать Камень, для того чтобы сохранить себе жизнь вне зависимости от того, что предпримут против нас маги Серебряного Древа!

— Ага, сохранить себе жизнь, чтобы навсегда стать их рабами? А что же должно помешать отобрать у вас Камень — ваши заклинания?

Маг в маске весь напрягся в приступе ярости, но барон предостерегающе поднял руку, и он промолчал.

Заговорил один из гонцов.

— Известно ли хоть кому-нибудь о местонахождении любого другого Дваера? Я слышал, что большая часть магической силы пробуждается лишь в том случае, когда используются вместе два Камня или больше.

— Отвечаю на ваш первый вопрос: нет, насколько мне известно, и, думаю, все со мной согласятся, — ответил Гулдейрус, — Что же касается второго вопроса… Легенды, никчемные сказки и пыльные записи, все они не содержат ни слова правды о том, какие именно силы могут высвободиться из Камней. Доподлинно известно только одно. Камни могут действовать совместно лишь в том случае, если их разместят определенным образом и, больше того, споют определенные волшебные песнопения.

— И какие же это силы, маг? — хрипло спросил один из воинов. — Или это одна из ваших тайн, которую под страхом смерти не должен пытаться узнать ни один человек, не причастный к волшебству?

Гулдейрус чуть заметно улыбнулся.

— Как я только что сказал, насчет сил, которыми обладают Камни, существует много разных толков. Например, в сказках, которые все няньки рассказывают детям, говорится об их способности, назовем ее… призывать. Сложите все четыре Камня определенным образом и разбудите, освободите и призовете на свет Спящего короля!

В зале послышались смешки, замелькали безмолвные ухмылки, но маг спокойно улыбнулся и добавил:

— Сложите их по-другому, и вы призовете его старого врага, Змею в Тенях.

— О таких глупостях могут болтать только досужие барды, — выкрикнул один из воинов. — Вы тратите впустую наше время, волшебник!

Так и не снявший капюшона человек, который стоял за спиной барона, поднял обе свои палочки — пожалуй, чтобы привлечь к себе внимание, нельзя было придумать ничего лучшего — и прошипел:

— Вовс-с-се не так. Я из-з-зучал З-з-змею всю жизнь и ос-с-своил з-з-заклинания, которые с-с-спос-с-собны управлять ее жес-с-стокостью, ч-ш-штобы она убивала по моему выбору. З-з-змея оч-ш-шень даже реальна; по меньш-ш-шей мере три города с-с-сейчас лежат опус-с-стевш-ш-шими и зарас-с-стают кус-с-стами, потому чш-што их жители ос-с-смелилис-с-сь с-с-считать ее прос-с-сто с-с-сказочным с-с-сущ-щ-щес-с-ством или чем-то таким, что можно легко подчинить с-с-себе. Она с-с-сожрала их вс-с-сех и что-то почерпнула из с-с-сознания каждого с-с-съеденного. Помогите мне пробудить З-з-змею, и я з-з-завладею вс-с-сем Дарс-с-саром!

Волшебник, все еще остававшийся в маске, постучал по столу собственной палочкой и требовательно заявил:

— Если я не ошибся, то я слышу речи о служении Змее, и хочу увидеть, кто же произносит эти речи!

Послышался одобрительный шум, который, впрочем, сменился напряженной тишиной, как только человек, стоявший прямо за спиной барона, опустил палочки и медленным движением руки откинул с головы капюшон.

Открывшееся лицо не было человеческим; взорам присутствующих предстала зеленая чешуйчатая голова с узкими глазами, большими зубами и стремительно двигавшимся раздвоенным змеиным языком.

— Я имею с-с-счас-с-стье с-с-служить З-з-змее.

— Да неужели? — глумливо воскликнул другой волшебник в маске. — Нет никаких богов, кроме Троих!

Змеиная голова повернулась к нему, и на узких губах, как показалось присутствующим, появилась улыбка.

— Я с-с-соглас-с-сен с-с-с вами, гос-с-сподин. О, с-с-соглас-с-сен. С-с-служа З-з-змее, я с-с-служу Темному. Одно из его щупалец даровало мне эту чеш-ш-шую, и клыки, которыми можно уяз-з-звить, и вечность, чтобы ис-с-спользовать их. С-с-спос-с-собен ли хоть один из вас-с-с с-с-сказать то же с-с-самое?

В наступившей испуганной тишине летающий глаз, присутствие которого чрезвычайно удивило бы барона и троих его магов, неторопливо, словно задумчиво, скрылся за гобеленом и больше не следил за собранием заговорщиков.

— Что ж, мы обменялись умными словами, — сердито выкрикнул Сараспер, обведя взглядом троих беглецов из замка, — и теперь знаем, что вам нужно. А также и мою цену. Вы бежите от известной опасности и боитесь известного противника. Я предлагаю вам мечту, которой вы сможете служить в ближайшем будущем. Мечту, указывающую нам путь от смерти и тирании, которые ныне властвуют в стране, прежде называвшейся Аглиртой, где сегодня объявленных вне закона преступников, тиранов и чудовищ намного больше, чем фермеров, а напуганных до смерти обывателей намного больше, чем счастливых и не испытывающих постоянного страха людей. Если такие и есть, то их единицы.

Он пожал костлявыми плечами, вздернув их к самым ушам.

— Может быть, вас нисколько не тревожит светлое будущее или участь той земли, где вы родились. Может быть, вы интересуетесь только тем, как бы пожрать и куда-нибудь укрыться от всего этого. Если так, то знайте, что я могу указать вам другие выходы из этого Дома — или пожрать вас одного за другим, если вы попытаетесь учинить надо мною насилие. Все равно мне следует поступить именно так, чтобы сохранить свое убежище в тайне… но мне очень не хочется этого делать, особенно сейчас, когда появился хоть небольшой шанс выполнить волю Предвечного.

Он снова пожал плечами, вскинул руки и расслабленно уронил их.

— Выбор остается за вами. Я не могу решать за вас.

Он умолк.

Краер первым нарушил напряженную тишину.

— Ястреб! — воскликнул он, быстро взглянув на латника. — Я втравил тебя в это и…

Тот пожал плечами.

— Мне хотелось бы остаться с тобой, малыш, куда бы ты ни поперся. Мне кажется, что этот человек идет туда, куда его ведут безумные мечты, но ведь все мы должны за чем-то идти, если не хотим очутиться в могиле, так ничего и не совершив. Так что можно отправляться в путь или оставаться. Решай.

Краер помотал головой.

— Мне не нравится ни тот ни другой выход, — с трудом проговорил он. А потом неохотно, гораздо медленнее, чем тогда, когда обращался к другу, повернулся и посмотрел в глаза Эмбры Серебряное Древо.

А она, в свою очередь, медленно осмотрела всех троих мужчин и молча уставилась в пол.

— Говори! — не выдержав, рявкнул латник.

Окрик заставил девушку резко вскинуть голову; ее глаза вспыхнули гневом. Некоторое время она молча смотрела в глаза воину и наконец очень тихо проговорила:

— У меня нет ни малейшего желания искать возможность для мести отцу или кому-либо еще. Я не знаю, посмею ли когда-нибудь снова воспользоваться волшебством, понятия не имею, что могло со мной произойти после того, как были разбиты оковы.

Ее губы скривились, будто она готова была заплакать или, может быть, хотела крепко выругаться, но, когда она вновь заговорила, ее голос звучал почти спокойно.

— Вы дерзнули помочь мне, люди Черных Земель. И я думаю, что нам следует… что мы должны решиться помочь этому одинокому человеку. Я не могла бы с легким сердцем уйти отсюда и оставить его здесь одного, и я думаю, что мы не посмеем биться с ним. Я не смогла бы испытывать даже капли гордости, если бы мы все же вступили с ним в бой и, по капризу богов, одержали бы победу. Мы не можем видеть в каждом встречном врага, которого нужно уничтожить.

Сараспер вдруг резко отвернулся. И только увидев на камне перед ним неизвестно откуда взявшиеся капли, остальные поняли, что он плакал.

— Ну что ж, — с непривычной сердечностью пробасил растроганный донельзя Хоукрил, — раз уж мы договорились, то, значит, у нас получилась целая банда авантюристов, и мы должны выбрать для себя название, прежде чем барды выдумают для нас какую-нибудь смешную кличку. Есть какие-нибудь соображения?

— Всегда, — одновременно выпалили Эмбра и Краер и, так же в унисон фыркнув, уставились друг на друга.

Оба негромко, словно с неохотой захихикали… а потом это хихиканье превратилось в смех, к которому тут же присоединились Хоукрил и Сараспер, и громкий хохот эхом разнесся по катакомбам.

Четверо загнанных в ловушку отчаянных людей…

— Пока эти умники не придумают что-нибудь получше, — почти застенчиво предложил, отсмеявшись, Сараспер, — почему бы нам не назваться Бандой Четырех?

— Значит, быть посему, — кивнул Краер, хотя в его голосе слышалось легкое недовольство. Он, в свою очередь, скривил рот, словно желал выругаться, но заговорил почти по-настоящему шутливо: — Эмбра, можешь начинать складывать балладу!

— Вы об этом пожалеете, — промурлыкала сидевшая рядом с ним девушка, и в ее голосе в равной мере слышались радость и предостережение, — и для вас я госпожа Эмбра.

Трое мужчин насмешливо фыркнули, но когда баронесса вытянула руку, они тоже протянули руки — медленно и не слишком охотно, но без грубости или каких-то подозрений — и прикоснулись к ее ладони в едином пожатии.

Четыре пары глаз встретились; в каждой читалось опасение. Никто не выказывал ликования… но никто и не торопился убрать руку.

 

5

ЗАКЛИНАНИЯ И ТАЙНЫ

СЛЕДЯ ЗА ТЕМ, как ладони целителя прикасаются к его бокам, Хоукрил вдруг осознал, что давно уже сдерживает дыхание и не в состоянии больше обходиться без воздуха. Он позволил себе сделать продолжительный неторопливый выдох и в тот же миг почувствовал в ребрах ледяное и все же, как ни странно, теплое покалывание, оно начало медленно расходиться по телу…

— О-ох! — простонал он, не скрывая удовольствия. — До чего же хорошо, когда ничего не болит!

Латник глубоко и шумно дышал, наконец избавившись от мучившей его боли в сломанных ребрах. Немного полежав, он взглянул на склоненную над ним полуседую голову и спросил:

— Так почему же маги мечут молнии, разрушают крепости и при этом беззаботно гуляют по свету, а целители, которые слишком много помогают людям, умирают молодыми?

— Целительные силы черпаются изнутри. Трое мало кого наделяют этим даром, — не глядя пробурчал Сараспер. Его руки чуть заметно дрожали. — Волшебники берут силу для своих дел из другой магии.

— Да? И кто же сотворил первое на свете волшебство?

— Ну, — воскликнул сидевший у стены Краер, — это тот самый вопрос, из-за которого святоши не на шутку вцепляются друг другу в горло! Они все утверждают, что это сделал не кто-нибудь, а Трое собственными персонами. Кое-кто из волшебников с ними согласен, а другие говорят, что был первый маг, отдавший жизнь ради того, чтобы сложить заклинание, на которое могли бы опираться все будущие волшебники.

Он повернул голову, взглянул на прислонившуюся к той же стене Владычицу Самоцветов и спросил почти вызывающим тоном:

— А что, в ваших книгах небось говорилось по-другому?

Эмбра ответила ему кислой улыбкой, которая тут же исчезла с лица.

— Там говорилось так много разного и противоречивого, что я не могу верить ни одному из этих мнений. — Она понурила голову и тяжело вздохнула.

Краер прищурился.

— Когда же вы почувствовали, что силы вас покидают?

Девушка пожала плечами.

— Недавно.

Ее глаза закрылись. Квартирмейстер несколько мгновений смотрел на нее, а потом наклонился, вытянул руку, тронул целителя за плечо и указал на волшебницу.

Сараспер всмотрелся в лицо Эмбры и медленно кивнул.

— Здесь я почти закончил. Внутренности у него были так повреждены, что твоя микстура не могла толком помочь ему, но этот воин здоровее любого медведя.

Он перевел взгляд на Хоукрила и угрюмо сказал:

— Теперь просто лежи, не дергаясь, пока я буду заниматься с госпожой. Чем дольше ты пролежишь спокойно, тем быстрее целительные силы доберутся до всех болячек, даже самых малых.

Не дожидаясь ответа, Сараспер встал и перешел к противоположной стороне помещения. Он двигался скованно, как человек, повидавший на своем веку не один десяток лет и зим, но эта неуклюжесть странным образом сочеталась с торопливостью воина, идущего в сражение. Целитель неловко наткнулся на стену возле волшебницы, зашипел от боли, но тут же, без задержки, приложил тыльную сторону ладони к щеке Эмбры.

Та на мгновение открыла глаза, оперлась щекой на руку и, казалось, тут же впала в дремоту. Сараспер нахмурился.

— На нее наложены чары, — сообщил он двоим мужчинам. — Ее собственные или, что вероятнее, какое-нибудь темное заклятие магов Серебряного Древа.

— Вся моя магия кончилась, — пробормотала Эмбра, не открывая глаз. — Эти двое разрушили узы, установленные по приказу моего отца. Это случилось еще в начале ночи. А о том, что это за заклятия, мне неизвестно.

— Ваш отец никогда не приказывал наложить на вас чары, сохраняющие молодость? Или, может быть, прибавляющие красоты?

Слабая улыбка коснулась губ Эмбры.

— Нет, — не раскрывая глаз, сообщила она целителю. — Все, что вы видите, мое собственное.

— Не может быть сомнений, все это заклинания тех скотов-магов из хлева Серебряного Древа, — рявкнул Хоукрил.

— Тогда будем рушить их, — отозвался Сараспер.

— Ты можешь сделать это? — спросил латник. Он повернулся на бок и подпер голову локтем, чтобы лучше видеть. И как раз в этот момент тело Эмбры подскочило под руками целителя, как лошадь, которую сильно ударили шпорами в бока, а потом конвульсивно затряслось. Спина девушки выгнулась дугой, глаза широко раскрылись и тут же снова закрылись, и тело баронессы осело, обмякнув, как брошенный плащ.

Латник даже слышал, как она застучала зубами, когда Сараспер обнял ее обеими руками и проворчал:

— Конечно. Заклятие может снять кто угодно… если знает, как это делается. Если только заклятие наложено не на тебя самого, — На лице старого целителя высыпал обильный пот, а кожа потемнела.

— Ты хочешь сказать, — задумчиво произнес Хоукрил, — что волшебником может стать каждый, кто захочет?

— Почти каждый, — бросил Сараспер. В этот момент снова забившаяся в его руках волшебница сильно толкнула его и он ударился о стену. На его влажном от пота лбу вздулись толстые вены, и он напряг все силы, удерживая девушку. — Для этого требуется всего лишь терпение — большее, чем у обычных людей, — железная воля, чтобы не отклоняясь идти к цели, и даже жестокость. Именно поэтому поступки большинства магов выглядят такими величественными, такими таинственными или такими зловещими. Они хотят, чтобы всякое быдло считало, будто волшебниками могут стать только избранные, и потому так мало народу просится к ним в ученики.

Ворчание целителя сменилось вскриком боли — из-за дергавшейся в конвульсиях Эмбры он стукнулся локтем о каменный пол. Сараспер выругался и откатился в сторону.

Девушка некоторое время извивалась, как собака, которой приспичило почесать спину о траву, а потом замерла, лежа на спине. Сараспер сидел рядом, поеживаясь от боли. Хоукрил видел, как целитель обхватил себя обеими руками, как сделал бы любой раненый воин, приходящий в себя после сражения у лагерного костра… но он не потирал ушибленный локоть.

— Сараспер! — окликнул латник целителя. — Ты?..

Тот поднял залитое потом лицо — такими же изможденными и серыми были лица у тех раненых воинов, которых так хорошо помнил Хоукрил, — и отрывисто проговорил:

— Прекрасно. Лучше не бывает. Сейчас встану и буду плясать!

Он закашлялся, и сразу же его согнуло вдвое. Воины Черных Земель, обмениваясь смущенными взглядами, следили, как целитель дергался в неудержимых позывах рвоты, отплевывался и стонал. Когда же наконец его плечи перестали дергаться и умолкли хрип и скрежет в легких и бронхах — казалось, что прошло немыслимо много времени, — Сараспер поднял голову, обвел обоих долгим взглядом и пробормотал:

— Похоже, что ни один из вас, парни, не имеет ни малейшего представления о том, как работают целители, ведь правда?

Он не стал ждать, пока они в мрачном молчании покачают головами, и сразу же повернулся к Эмбре. Вглядевшись в ее спокойное лицо, Сараспер, похоже, заметил что-то обнадеживающее. Он уложил девушку поудобнее, бережно натянул куртку на обнажившееся красивое плечо, а потом тяжело вздохнул и посмотрел вдаль.

— Тебе это, похоже, дается тяжелее, чем ей было творить заклинания, — неохотно сказал Хоукрил и добавил, немного помолчав: — Что, и я тоже мог бы творить заклинания, как волшебник? — В его голосе слышались одновременно и нерешительность, и нетерпение.

Сараспер снова положил руки на плечи Эмбры и посмотрел на латника.

— Пожалуй, и смог бы когда-нибудь, если приспичит по-настоящему. Но, прежде чем взяться за это, тебе нужно будет кое-что потерять.

— И что же?

— Как что? Здравый смысл. Стать каким-никаким волшебником гораздо легче, если ты хоть немного сумасшедший.

Хоукрил уловил в словах целителя неприязнь и иронически пробасил:

— Благодарю тебя. Я постараюсь все это запомнить.

Мужчины услышали, как Эмбра издала негромкий звук. Это был смешок.

В замке Серебряного Древа, в зале, уже опостылевшем придворным магам барона, Ингрил Амбелтер и Кламантл Бейрлдоун вдруг напряглись, переглянулись, дружно покачали головами и одновременно повернулись к столу, за которым сидел Фаерод Серебряное Древо, уставив неподвижный взгляд в высокий стакан с остатками вина, который держал в руке. Было заметно, что барона клонило в сон. Маркоун сбежал в свои покои. Неизвестно, какой предлог он для этого выдумал, какие пообещал барону независимые исследования, но сейчас он, несомненно, уже храпел в своей постели.

— Господин барон, — негромко позвал Кламантл, а потом откашлялся и умолк в ожидании. Правитель Серебряного Древа не отреагировал. Глаза барона глядели куда-то в рубиновые глубины вина, а сам он сидел все так же неподвижно.

Ингрил шагнул вперед и решительно проговорил:

— Мой господин, только что мы оба почувствовали, что охранительное заклятие, наложенное на госпожу Эмбру, разрушилось и исчезло. Мы больше не в состоянии определять ее местонахождение и знать, в каком она состоянии.

— Проклятье Рогатой Владычице! — не изменившись в лице, почти ласковым тоном сказал Фаерод Серебряное Древо, обращаясь к своему стакану. — Проклятье! Чтоб она лопнула, она и все, кто стоит на моем пути!

Он вскинул голову резко, как хищная птица, и взгляд его был подобен огненному мечу.

— Вы немедленно выследите и захватите мою дочь, — рявкнул он. — И хватит нежностей со всякими охранными заклятиями и временем для прогулок. Пользуйтесь любым волшебством, лишь бы не убить ее, не покалечить или не изуродовать непоправимо. Можете сровнять с землей Дом Серебряного Древа, если без этого нельзя будет обойтись.

— Да, мне стало лучше, — спокойно сказала Эмбра. — Но я чувствую себя еще и… опустошенной. Как будто что-то во мне исчезло или от меня оторвали какую-то часть. — Она пожала плечами. — Просто не знаю, что это значит. Может быть, Хоукрилу стоит поучиться, чтобы в конце концов стать могущественным магом?

Краер вздрогнул.

— Не думаю, чтобы у нас было в запасе несколько свободных лет для этого. Пожалуй, мы и так слишком задержались здесь. Не могу поверить, чтобы барон сидел сложа руки и скорбел по утраченной дочери, зная, куда мы скрылись.

— Если они захотят войти через ту же дверь, через которую прошли мы, то им понадобится немало помахать лопатами, — заметил Хоукрил.

— Вовсе нет, если они догадаются воспользоваться верными заклинаниями, — резко возразил Сараспер. — Если волшебники достаточно опытны, то без труда смогут метать в нас, словно из пращи или катапульты, все упавшие камни, и они будут безошибочно попадать в нас и ломать нам кости, пока не превратят в студень. — Он повернулся к Владычице Самоцветов. — Кто занимается колдовством для вашего отца? — В его голосе вновь послышался гнев.

— Самый опасный из всех — Ингрил Амбелтер. Он был учеником Гадастера Мулкина. Еще Кламантл Бейрлдоун, молчаливый человек, о котором я почти ничего не знаю. И Маркоун Яринд, молодой честолюбивый пришелец откуда-то издалека. Он считает себя неотразимым красавцем и давно уже положил на меня глаз. Все они очень жестокие и расчетливые люди.

— Гадастера я помню, — медленно проговорил целитель, — и слышал о его смерти. Амбелтера я, возможно, видел раз или два, но, по правде говоря, ничего о нем не знаю. Вероятно, они и впрямь весьма способны и жестокосердны. И какие же заговоры ваш отец готовит с их помощью?

Эмбра пожала плечами.

— Естественно, ищет возможность подчинить себе всю Аглирту. Попутно хочет разделаться со всеми, кто был на службе у Черных Земель, ну и с любыми подвернувшимися под руку волшебниками. Они собирались превратить меня в «живой замок». Не уверена, знакомо ли вам это выражение. Это…

— Гадастер хвастался этим планом. Он казался ему верхом совершенства, — перебил ее Сараспер и чуть ли не самодовольно кивнул. — Все начинается с наложения уз. После того как ваше сознание под воздействием колдовства изменится надлежащим образом — на это требуется много времени, — они отделили бы ваши руки от тела и превратили бы их в небольшие магические невидимые крылья, на которых вы по приказу облетали бы замок. А потом должно было начаться кровопускание, растянутое на годы и годы, потому что им необходимо примешать по капельке вашей крови в цемент и известь, обмазать ею каждый камень, вложенный в стену, — Он скорчил гримасу и отвел взгляд. — Слишком уж много я читал.

Эмбра молча кивнула, а Хоукрил пожал плечами, махнул рукой, как будто хотел отогнать прочь все мысли о злокозненных магах и беззащитных женщинах, достал из ножен меч и показал острием на потолок и стены.

— Но что это все-таки за место? Здесь что, когда-то находился престол Серебряного Древа? Почему же он покинут? Как здесь появились призраки? Почему она… Почему Эмбра так рассердилась, когда увидела, куда мы пришли?

Краер вздохнул, а Эмбра и Сараспер дружно захихикали.

— Ну, и с чего начать? — спросил целитель, обращаясь к потолку, а потом пожал плечами и повернулся к Эмбре. — Вообще-то этот дом принадлежит вам, госпожа, так что вы и рассказывайте.

Эмбра помотала головой.

— У нас слишком мало времени, чтобы тратить его попусту, но… Ладно, это место назвали Домом Безмолвия, потому что владельцы не могут там жить. Именно поэтому, как считают благородные барды, он пустует. Это древняя резиденция баронов Серебряного Древа.

Она посмотрела на потолок, вздохнула и заговорила с нудными интонациями престарелого учителя:

— Дом был покинут и превращен в фамильную усыпальницу после того, как давным-давно волшебник по имени Харабрентар наложил на него тяжелое проклятие. А заключается оно в том, что если любой человек, в жилах которого течет кровь Серебряного Древа, пробудет здесь больше месяца, он медленно, но неотвратимо начнет превращаться в отвратительную опасную тварь, сходную с теми самыми ночными червями, которыми командуют маги моего отца, но бескрылую и закончит свои дни в виде затравленного бешеного животного. То, что это проклятие не пустые слова, несколько раз доказывалось в прошлом. Обычно это случалось, когда какой-нибудь особенно надменный барон решал вновь поселиться на пепелище предков или же отчаянный непокорный сын бежал из замка и скрывался здесь.

Эмбра медленно поднялась на ноги и прошлась по комнате. Хоукрил, не отрывая глаз, следил за каждым ее шагом; его рука крепко сжимала рукоять меча.

— Дом стал внушать страх, — продолжала она, — и преступники, и странники в равной мере боятся его из-за привидений и многочисленных ловушек: провалов в полу, камней, обрушивающихся с потолка, клинков, выскакивающих из стен, чтобы пронзить неосторожного. Все эти очаровательные новшества были устроены несколько веков назад по приказу барона Сулдаскеса Серебряное Древо, который опасался, что кто-то из врагов сможет захватить брошенный особняк и превратить его во враждебную крепость в самом сердце его собственной земли.

Она посмотрела на латника, криво улыбнулась и добавила:

— Вот так, в самых общих чертах, все это выглядит. Когда я была помладше, мне очень хотелось исследовать это место, но мои наставники так и не позволили сделать это. Они говорили, что не знают точно, как действует проклятие: нужно ли пробыть там целый месяц непрерывно или достаточно побывать несколько раз по нескольку дней даже с перерывом в годы, чтобы набрать в итоге месяц и превратиться в безумное чудовище.

— А что вы говорили насчет призраков? — негромко спросил Хоукрил, глядя на Эмбру широко раскрытыми глазами. — Они здесь на самом деле есть? — Мастер меча обвел быстрым взглядом несколько темных арок, как будто ожидал, что оттуда строем выйдут привидения. Впрочем, когда оттуда ничего не появилось, он не выглядел разочарованным.

— Есть, и много, — нежным голоском пропела Эмбра. — Большинство из них молчаливые и безопасные: просто пялят глаза из темноты, и ничего больше.

— Большинство… — довольно мрачно откликнулся Хоукрил.

— Госпожа, я должен кое-что добавить, — вмешался Сараспер. — В доме полно вещей, которые хранят небольшую магию. Их спрятали здесь давным-давно бароны Серебряного Древа — а также и я, сравнительно недавно, — чтобы они не попали в руки самым смелым и сообразительным злоумышленникам. Если использовать их для того, чтобы питать вашу магию…

Эмбра быстро взглянула на него.

— Да! Нельзя ли нам забрать что-нибудь из них и перебраться в катакомбы? На этом доме лежит старинное охранительное заклятие, но преодолеть его для магов моего отца не составит никакого…

Здание вдруг содрогнулось, раздался треск и грохот ломающихся камней. Тут же пол вдруг закачался, словно поверхность реки, по которой пробежала волна, подбрасывающая и опрокидывающая рыбачьи лодки.

— …Труда! — выкрикнула Эмбра. — Целитель, куда прятаться?

— Только не в эти коридоры, — поспешно предупредил Сараспер. — Они все…

Проход за спиной Краера внезапно скрылся из виду, вместо него появился вихрь, в котором с бешеной скоростью кружились пыль и камни, а рев стал просто оглушительным.

Хоукрил схватил в охапку квартирмейстера — тот замешкался, поднимаясь на ноги, — и поволок его в дальний конец зала, где Сараспер с лихорадочной поспешностью возился с камнями в стене. Эмбра уставилась на волшебный вихрь, несущий, как солому, глыбы, бывшие, вероятно, обломками разрушенной колонны. Она заметила, что потолок в коридоре тоже начал рушиться — камни тут же подхватывало и начинало вертеть в ужасном смерче, — а за этим смерчем что-то шевелилось. Вот сзади и выше вихря обрисовались очертания кожистых крыльев… Еще один ночной червь.

— У этих магов просто-таки извращенное воображение, — горько сказала она, глядя, как все ближе подползает к ней сила, разрушающая древний особняк, простоявший не одну сотню лет. Камни раскалывались с треском, напоминавшим вскрики боли.

— Госпожа!

Она с трудом расслышала визгливый крик Сараспера и повернула голову как раз в то мгновение, когда он бросил ей три маленьких металлических блюдца и три статуэтки.

— Защищайся, госпожа! — добавил он и метнулся еще на несколько шагов дальше. Там, где он только что стоял, осталось несколько опустевших ниш, их каменные дверцы судорожно раскачивались под порывами все усиливавшейся бури.

Под его руками обрисовалась очередная дверь, высокая и узкая, похожая на те, которые в замке Серебряного Древа вели в комнаты для слуг. Как только она распахнулась, целитель швырнул туда какой-то небольшой пылающий предмет; сверкнула мгновенная яркая вспышка.

— Сюда! — позвал Сараспер.

Эмбра неловко поймала два блюдца и принялась собирать остальные предметы, которые раскатились по полу рядом с нею.

В следующее мгновение пол услужливо накренился, так, что все, что девушка искала, подкатилось к ней, но ее саму подкинуло в воздух, как тряпичную куклу. Сквозь завесу заполнившей комнату пыли и камешков она увидела, как Сараспер покатился в открытую дверь, громко треснувшись головой и рукой — возможно, он сломал кость, — а в противоположном темном углу рухнули ветхие гобелены, подняв еще одну тучу пыли и похоронив под собой вопившего что-то Краера.

Затем что-то большое и, похоже, обутое в тяжелые сапоги врезалось в нее, извергло целую кучу проклятий и отлетело к стене, а Эмбра грянулась об пол и внезапно ухнула куда-то вглубь. Последнее, что она успела увидеть, прежде чем широко разинутая пасть ночного червя загородила от нее все окружающее, был меч Хоукрила, мелькавший с немыслимой быстротой в отчаянной, но, конечно, тщетной попытке оборонить хозяина.

Она, беспомощно дергаясь, прижав подбородок к груди, провалилась куда-то в темноту и врезалась плечами в громко захрустевшую и подавшуюся под нею кучу жестких и колких предметов.

Ее взору предстали ухмыляющиеся черепа, кривые ребра и множество костей, названий которых она не могла вспомнить, и все это подскакивало и рассыпалось под ее весом со звуком, напоминавшим хруст яичной скорлупы, и еще какими-то подозрительными вздохами. Эмбра провалилась в эту кучу на несколько футов, и пыль, в которую обратились древние кости, поднялась столбом. Даже после того, как падение прекратилось, девушка никак не могла прекратить чихать. Сквозь слезы, непрерывно струившиеся из глаз, она видела, как в оставшейся наверху комнате продолжает бесноваться каменный вихрь. Ее заклинило в воронкообразной яме, она лежала на спине, подняв ноги, а на груди у нее покоились блюдца и статуэтки. По крайней мере, хорошо, что на дне ямы не оказалось никаких шипов, которые наверняка проткнули бы ее насквозь, подумала она, хотя, может быть, они были, но давным-давно проржавели и рассыпались в порошок…

Впрочем, для того чтобы строить догадки, времени не было: вихрь подползал к воронке, а следом за ним двигался ночной червь. Длинная змеевидная шея уже просунулась вниз, и челюсти с огромными, страшными зубами раскрылись, предчувствуя поживу.

Ушибленная, полуослепленная ветром, Эмбра покрутила в руках одну из статуэток, хмуро глядя на чудовище; в ней вновь нарастал гнев. В памяти у нее больше не оставалось готовых заклинаний, но, имея в руках предметы, заряженные магической силой, она могла сотворить любое волшебство, которое только придет в голову.

Например, молнию. Когда ночной червь сложил крылья и просунул обе головы в шахту, чтобы дотянуться до жертвы, Владычица Самоцветов подняла над собой статуэтку и четко проговорила заклинание.

Фигурка рассыпалась у нее в руках, скрытая в ней магия высвободилась, и вверх по шахте, как из жерла вулкана, с ревом ударил столб огня. Огонь уничтожил ночного червя даже дважды: разрушил заклинание, которым тварь была вызвана к жизни, и в следующее мгновение превратил ее в ничто.

Окровавленная черная туша, обрушившаяся вниз, исчезла, чуть-чуть не долетев до сапог все так же лежавшей на спине девушки.

Эмбра выдохнула — она только сейчас заметила, что сдерживает дыхание, — и разрыдалась.

Сараспер Коделмер цеплялся костлявыми пальцами за стену, а воющий ветер дергал его ветхий балахон и пытался подтащить целителя к средоточию беснующихся сил. Камни и пыль с треском и злым шелестом бились о стену рядом с ним, и в течение ужасающе долгого мгновения ему казалось, что засасывающий колдовской вихрь может прорваться в дверь вслед за ним.

— Боги, боги, боги! — почти рыдая взывал он, держась за стену ободранными до крови пальцами. Он совсем потерял голову от потрясения.

И тут буря, порожденная колдовской силой, яростно дернула дверь, она захлопнулась с такой силой, что все вокруг целителя сотряслось, — и наступила тишина.

Мелкие камешки продолжали тут и там осыпаться на пол, и позади все еще были слышны рев вихря и гром рушащихся камней, но теперь закрытая дверь отделяла его от любой яростной силы, которую колдуны барона могли наслать на них.

Барона…

— Краер? — опасливо позвал он. Немного подождал и крикнул погромче: — Эй, кто-нибудь!

Никакого ответа. Он снова был один, и его вновь обретенные друзья исчезли. Целительные силы, которые он только что потратил, пропали втуне, но и это было не самым худшим. Колдуны, должно быть, узнали при помощи своей магии, куда направить эту бурю. Они теперь знали, где он находится, знали его имя и знали о его давно и тщательно скрываемых целительных способностях. Теперь они не оставят его в покое и будут преследовать, пока не изловят.

— Когти Темного! — горестно прошипел он в пустой проход, в котором неторопливо оседала пыль. После всех этих лет, на протяжении которых он прятался здесь, больше похожий на животное, чем на человека, его тайна оказалась раскрыта — для этого потребовалось всего лишь несколько страшных часов, — и ужасная участь, которой он так страшился, настигла его.

Или по меньшей мере он близок к ней, как никогда. Ему следовало вырвать горло этой девчонке, как только она вбежала в дом. Укрыться с ее башкой глубоко в катакомбах и сожрать ее, оставив только голый череп, чтобы никакие колдовские ухищрения не смогли вернуть ее к жизни.

Он содрогнулся всем телом, увидев как наяву ее красоту, и прорычал:

— Дочь барона — его дочь! Еще и единственная наследница, и, конечно, он связан с нею, а я оказался поблизости. Слишком близко. Она могла отправиться искать меня, а заодно уничтожить все имеющееся здесь, что можно было бы использовать как оружие против него, или даже, как почтительная дочь, собрать и принести отцу.

Он опустился на пол возле стены и с горечью добавил:

— Да кто может знать, может быть, она живет с ним как жена! Бароны Серебряного Древа способны на все. Или же его колдуны вынудили ее войти сюда, чтобы изловить меня. Если они знают свое дело, она даже может не ведать, что творит! Боги, боги, но какой же ты глупец, Сараспер! Только увидел хорошенькое личико — и сразу же размяк, и подлизываешься, и болтаешь языком, и даже излечиваешь их всех, будь оно все проклято!

С отчаянным стоном он прислонился затылком к стене и закрыл глаза. Внезапно он почувствовал, что так устал, что даже не может сидеть прямо. Он исцелил их, хорошо исцелил — а сам весь вымотался… О, тупоголовый Сараспер, как же ты мог позабыть все те уроки, которые преподавала тебе жизнь?

Слишком усталый даже для того, чтобы плакать, старик обмяк у стены. Он ощущал покой забвения в пляшущей перед глазами пыли, в холоде терпеливо ожидавшего чего-то камня, к которому прижимался головой.

Но сон, который он увидел, не принес покоя.

Солдаты Яркого Знамени явились за Келдером Ваерном прекрасным солнечным утром.

Замызганный подросток, откликавшийся на имя Сараспер или на грубый окрик: «Эй, грязнуля!», потел, следя за дюжиной с лишним котлов, в которых кипятились травяные настои, и не замечал латников, пока длинный грязный клинок не мелькнул среди паутины цепей, на которых висели котлы, и не проколол его единственную засаленную кожаную рубаху. Он был настолько изумлен, что даже не смог закричать, а лишь отступил на шаг и поскользнулся в луже разлитых лекарств. Владелец меча походя рассек ему плечо и с силой рубанул по сбитой из досок рассохшейся двери кабинета, за которой Келдер готовил свои порошки, а Сараспер испустил сдавленный вскрик — нечто среднее между вздохом и рыданием — и упал навзничь.

Он уловил вспышку света на мече, перерубившем все уцелевшие после первого удара цепочки — клинок был испачкан кровью, его собственной кровью! — а потом стало холодно и темно, и он почувствовал, что дрожит, и увидел склонившегося над ним старого Скаунта, который хрипло шептал:

— Мальчик! Сараспер! Очнись, парень, удирай! Скоро появятся волки!

Еще не стемнело, и мальчик, выпрямившись, застыл в объятиях грубых рук Скаунта и уставился на темные облачные пальцы, протянувшиеся с запада, и на казавшиеся совершенно черными на их фоне шпили Сверкающих Башен.

— Что случилось? — дрожащим голосом спросил он, заранее зная, что не хочет слышать ответ. — Келдер жив?

— Я не знаю, парень. Они схватили его; сейчас он находится в Башнях!

Сараспер снова кинул в сторону яростный взгляд и сказал негромко и холодно:

— Скаунт, дай мне твой нож.

— Зач… Да ты в своем уме, парень? Ты не сможешь перерезать полсотни одетых в броню стражников одним моим маленьким старым ножом!

— Барон, — мрачно ответил мальчик, — надевает свои доспехи только по праздникам. Когда он настолько ожирел от обжорства, что панцирь перестал на нем сходиться, он приказал распустить все шнуры, и теперь между пластинами большие щели. А в его брюхе вполне хватит места для десятка дюймов стали.

Скаунт всмотрелся в лицо Сараспера, вздохнул и резким движением вложил в грязную руку мальчика истертую его ладонью рукоятку старого боевого меча со сточенным чуть ли не до толщины иглы клинком.

— Да помогут тебе Трое, парень, — прошептал он. — У меня не хватает смелости пойти с тобой.

Сараспер кивнул.

— Твой нож — это уже очень большая помощь, старый воин. — Он крепко пожал руку седому леснику, а когда тот ушел, прошел в кабинет и достал из верхних ящиков десять маленьких стеклянных флаконов с кислотой. Ею можно было полить цепи, чтобы они распались… или плеснуть в лицо стражнику.

Келдер Ваерн был самым прославленным целителем во всей долине Аглирты. Люди проходили много миль ради того, чтобы получить изготовленные им лекарства и даже ради одного только его прикосновения, а он всегда отказывался покинуть свою хижину, стоявшую над ручьем, переселиться в Сверкающие Башни и стать придворным лекарем барона. В Сарте ходили слухи, что кое-где выше по реке бароны держали целителей в клетках, обращаясь с ними хуже, чем со своими собаками, а когда те умирали от изнеможения, спасая чужие жизни — на это требовалось от одного года до, самое большее, шести лет, — бароны выкидывали кости на помойку и посылали солдат искать по всему Дарсару других целителей. Сарасперу доводилось видеть, как барон Аутлин Яркое Знамя истязал своих собак после неудачной охоты, и был немало удивлен, что правителю понадобилось так много времени для того, чтобы протянуть руку и сцапать целителя, обитавшего чуть ли не на пороге его замка.

Ворота замка оказались распахнуты настежь, и причину такой беспечности было нетрудно понять. В них вливалась целая река женщин с густо набеленными и нарумяненными лицами, одетых в платья с разрезами снизу аж до самой талии. Их приветствовали восторженные пьяные крики и грубый гогот полуодетых стражников. Никто не обратил внимания на мальчишку, шедшего среди прибывших с таким видом, как будто он имел все права находиться здесь. Там были и другие мальчики, но этого не украшали ни румяна, ни губная помада, на нем не было отделанного кружевами костюма… Правда, как раз в это время происходила смена караула, а вечер был такой чудесный и, что самое главное, никто из живых не помнил ни одного нападения на Яркое Знамя…

Немного труднее оказалось найти возможность пробраться наверх, но он очень быстро понял, что стража стояла только на главных лестницах, а за темными, узкими и крутыми лестницами для слуг никто не следил. Ему хватило нескольких мгновений — и он уже стоял, задыхаясь и обливаясь потом, в мире гобеленов, благовонных свеч и негромких разговоров. И тут же выяснилось, что он опоздал на несколько часов.

— На твоем месте я не стал бы входить туда, — прожурчал предупреждающий голос из-за гобелена, за которым укрывался мальчик. — Ты и охнуть не успеешь, как тебе в брюхо воткнут меч или проломят череп и вставят в дыру горящую свечку!

— Но я принес очень срочное послание! Барон Тарлагар желает получить ответ уже завтра вечером. Я…

— Ну что ж, — веско возразил первый голос, — твоему нетерпеливому барону все-таки придется подождать. Видел вон там, в кресле, труп?

— Ну да… А что с ним случилось? Он похож на свинопаса или какого-нибудь отшельника из леса, только сморщенный, как последнее яблоко, долежавшее в бочке до весны. У него такой вид, будто кто-то швырял его, словно куклу, пока не переломал все кости. Это что, волшебство?

— Волшебство-то волшебство, но не против него. Это был целитель Ваерн.

— Келдер Ваерн? Он когда-то спас младшую дочь моего хозяина, госпожу Атрис — к ней привязались бурые лишаи. Половина Тарлагара посылает за ним, если кто-нибудь заболевает!

— Все, больше не будут посылать. — Голоса начали отдаляться, и Сарасперу пришлось пробираться в темноте за гобеленом, чтобы не упустить ни слова. — Его приволокли сюда нынче утром, чтобы он вернул к жизни умерших.

— Целители и на такое способны?

— Да ведь ты же видел его своими глазами: они и могут, и не могут. Наш господин барон давеча малость перепил, и ему начало мерещиться невесть что. Он схватил со стены свою славную секиру и начал пробиваться с одного конца этого вот верхнего этажа к другому.

— Змея в Тенях! И сколько же народу он…

— Тридцать с лишним одних только слуг, хотя мы все еще находим новые трупы. Ты заметил, как здесь тихо? Некоторые слуги должны были ждать за занавесями — ну так вот, они там продолжают терпеливо ждать, если ты понимаешь, что я имею в виду. Ну так вот, он выпотрошил обоих своих сыновей и снес голову жене, госпоже Рилдре.

— Помилуй нас Трое!..

— Больше ничего и не скажешь. Именно я подобрал ее голову ниже этажом — он бросил ее с балкона, вопя, что это ночная змея, забравшаяся к нему в постель под одеяло, — и принес обратно. А когда рассвело, он сидел здесь, и обливался слезами среди трупов родных, и клялся именами Троих, что им овладела Змея и он не мог противиться, а теперь горько обо всем сожалеет и готов на все, лишь бы вернуть их к жизни. Я-то их видел: изрублены так, что годятся только в пищу боевым псам, все в крови, а сверху копошатся мухи слоем в два пальца толщиной. Тут кто-то предложил ему вызвать целителя, и он послал чуть ли не всех своих латников, приказав им зарубить любого, кто окажется на пути, и особенно тех, кто заметит, как они уводят Ваерна. Ну, так они и сделали.

— Рога мне в бок! И что же дальше было?

— Целитель как увидел их, так расплакался еще сильнее, чем барон. Я думаю, он понимал, что это выжмет из него все соки, но было ясно, что ему и впрямь их жалко, и еще он говорил, что может и не справиться. Он, как мне показалось, был слабым, тщедушным стариком.

Сараспер вовремя заметил, что к горлу подступают рыдания. Он с силой прикусил зубами палец и весь затрясся от напряжения, сдерживая себя, чтобы не издать ни звука, который мог бы выдать его. И не только выдать, но и помешать дослушать разговор.

— Господина Дорна и господина Бравина он оживил. Я знаю, что они были мертвы; я своими руками помогал укладывать их как надо, запихивать на место кишки и соединять сломанные ребра… В общем, мертвее не бывает, но он все же это сделал. Они сначала сильно кашляли, спотыкались и дрожали как в лихорадке, но прямо на глазах пришли в себя и сейчас уже снова шляются по замку, злые и надменные, как и прежде. Целитель уже с трудом держался на ногах, но все же попытался заняться и госпожой Рилдрой. Попытаться-то попытался, но… Лично я думаю, что даже лучший целитель в Аглирте не сможет прирастить к туловищу отрубленную голову.

— И он умер, пытаясь это сделать?

— Совершенно верно. А когда он упал, будь я проклят, если два сыночка моего господина не набросились на него. Они орали как бешеные, и трясли его, и колотили его с четырех рук, и их отец тоже орал и колотил его, а потом они начали швырять его об пол, бить о стены и кровати… ну и в конце концов привели его в то состояние, в котором ты его видел.

Говоривший тяжело вздохнул.

— А покончив с этим, они спустились вниз, кликнули писцов и продиктовали им указ. Всех родственников, помощников и учеников Келдера Ваерна они велели безотлагательно доставить в замок и пытать пред своими вельможными очами, пока не испустят дух. Лично мне кажется, что если ты заболеешь, то придется тебе искать лекаря где угодно, только не в Ярком Знамени!

Услышав последние слова, Сараспер все же не смог сдержать крик, и двое мужчин, которых отделял от него толстый гобелен, удивленно и встревоженно выругались. А мальчик опрометью пронесся мимо опешивших от неожиданности охранников, прежде чем кто-либо сумел его узнать, и скатился вниз по лестнице, словно подгоняемая страхом молния. Но ему оставалось еще не менее четырех шагов до ворот, когда с балкона раздался яростный рев господина Дорна:

— Спустить собак! Изловите его, а что останется, принесите в замок. Пусть все знают, как ужасна месть Яркого Знамени! Шевелитесь, вы, никчемные твари!

Привратная стража преградила путь бегущему мальчику, отрезав ему выход на свободу; в воздухе блеснули мечи. Рослые, сильные стражники презрительно усмехнулись при виде его ножа и, как по команде, шагнули вперед, чтобы ударить его своим смертоносным оружием по рукам, схватить и приволочь к кровожадным правителям. Сараспер выкинул руку с ножом вперед, целясь в лицо одному из стражников, а второй рукой плеснул в лицо другому содержимое откупоренного флакона.

Вопли начались почти сразу. Келдер использовал эту кислоту для того, чтобы сводить шрамы и бородавки, но, похоже, она отлично действовала и на глаза.

Ножом Сарасперу удалось лишь слегка поцарапать нос воина, но он успел одарить того содержимым другого флакона и, проскочив под ногами у схватившегося с отчаянным воплем за лицо громилы, оказался в темноте за воротами и со всех ног понесся прочь.

Прошло несколько часов, уже рассвело, когда он услышал позади вой собак. Он устало брел по краю болота, разыскивая дорогу в баронство Сиятельное. Пока что он находил только густые заросли колючих кустов и крапивы, но ни одного сухого прохода на восток: болото, казалось, тянулось бесконечно. Лай и вой стремительно приближались; на руку преследователям играл каждый поворот, который он был вынужден делать, и вскоре наступило время, когда он уже больше не мог позволить себе искать дорогу. Беззвучно рыдая от страха, он погрузился в холодную вонючую воду и, отчаянно размахивая руками и ногами, поплыл на восток, стараясь не думать о водяных змеях и других зубастых гадах, скрывавшихся под черным покровом воды, из которой то и дело поднимались крупные пузыри.

А боевые псы уже совсем нагоняли его. Мольбы, которые Сараспер обращал к Троим, уже нельзя было расслышать за торжествующими завываниями и хриплым голодным лаем своры, но все равно он, отчаянно взбивая воду, стремился туда, где росли высокие, как деревья, тростники, между которыми, озаренные лучами поднимавшегося солнца, сверкали бесчисленным множеством алмазов росинки, висевшие на широких паучьих сетях.

И вдруг навстречу беглецу, со стороны солнца, полетели охотничьи стрелы. Они с басовитым жужжанием, словно голодные осы, промчались через тростники, и передняя собака, взвизгнув, перекувырнулась через голову. Сараспер уткнулся лицом в холодный смердящий ил и продолжал ползти вперед, а над его головой свистели все новые и новые стрелы, убивавшие одного за другим могучих, страшных боевых псов.

— Эй, мастер-оружейник, подай стрелы! — приказал веселый голос.

— Сейчас-сейчас, мой господин. Да, а вы знаете, это же, наверно, собаки Яркого Знамени? Они за кем-то гонятся, может быть, за преступником, объявленным вне закона…

— Ну и что из того? Любой враг Яркого Знамени — мой друг! Все стреляйте, куда и сколько хотите — может быть, нам удастся избавить нашего любезного соседа от всех забот о своей псарне. И поделом. Это за то, что он полез со своей охотой на мою землю! Эй, Таерлит, так где же стрелы?

Скорчившись в воде, по которой неторопливо растекалась пленка крови, Сараспер Коделмер дрожал от холода и страха и беззвучно клялся Троим, что если этим утром его не прикончит случайная стрела, то он никогда не станет служить ни одному барону…

Закутанная в плащ фигура склонилась вперед.

— С-с-стало быть, ты с-с-соглас-с-сна?

Неровное дыхание на миг прервалось, послышалось всхлипывание и слабый ответ:

— Да..

— С-с-становис-с-сь на колени.

Как только женщина преклонила колени, закутанный человек разорвал лиф ее платья, обнажив тело до пояса. Второй рукой он что-то сделал у себя за спиной, а потом начал холодными пальцами размазывать по гладкой коже влажную блестящую слизь, рисуя на груди пленницы какой-то узор.

Попав на трепещущую плоть, слизь тут же начала светиться тусклым бледно-зеленым светом. И в этом свете коленопреклоненная женщина увидела, как из рукава жреца что-то выползло.

Конечно, это могла быть только змея. Гад неторопливо скользил по руке, приближаясь к женщине, раздвоенный язычок возбужденно трепетал.

— Ес-с-сли ты вс-с-скрикнеш-ш-шь, то умреш-ш-шь, — спокойно предупредил жрец и резко выбросил руку вперед.

Змея откинула голову и тут же метнулась вперед, вонзив ядовитые зубы в светящуюся грудь.

Боль оказалась ужасной. Женщина задохнулась, но все же заставила себя сохранять молчание и неподвижность. Змея блестящими глазками следила за тем, как по телу женщины медленно разливалось мертвящее пламя.

— Этот яд с-с-смертелен для вс-с-сех, кроме тех, кто с-с-служит З-з-змее, — произнес ритуальную фразу закутанный в плащ жрец, но за его сухим тоном можно было угадать одобрение. — Вс-с-стань, с-с-сес-с-стра, и прис-с-соединис-с-сь к с-с-самому с-с-святому с-с-служению, какое только извес-с-стно Дарс-с-сару.

Когда женщина с трудом поднялась на ноги, слабое свечение на ее груди превратилось в белое сияние. Откуда-то бесшумно вышли люди, так же, как и жрец, закутанные с ног до головы, и окружили ее. Их лица были спрятаны под низко надвинутыми капюшонами, но она чувствовала взгляды обращенных к ней глаз.

— Поцелуй Инициатора, — приказал жрец Змеи, вновь вытянув вперед руку. Чешуйчатая голова с теми самыми зубами, которые только что так больно уязвили грудь женщины, закачалась перед нею в воздухе, и женщина внезапно испугалась, что эти зубы вырвут у нее глаза или проткнут горло… И все же она осмелилась прикоснуться поцелуем к жестким чешуйкам, а змея немного приподняла голову и потерлась о ее губы, подобно разнежившейся мурлыкающей кошке.

И в момент этого сухого прикосновения она внезапно увидела рядом с собою не змею и не жреца, а освещенное ярким светом дня поле, где на истоптанной траве лежала огромная каменная плита, исписанная руническими знаками, вокруг которой стояло множество фигур, закутанных в плащи или мантии с большими капюшонами. И в открытых руках каждого из этих людей скользили и извивались живые змеи.

— Воз-з-зри на гробницу З-з-змеи в дальних пределах Аглирты, — прозвучал над ее ухом сухой голос, — з-з-за которой день и ночь неус-с-сыпно с-с-следят ж-ж-жрецы З-з-змеи, ож-ж-жидающ-щ-щие Пробуж-ж-ждения. Под этим камнем покоитс-с-ся во с-с-сне гигантс-с-ское тело З-з-змеи, недос-с-ступное ни з-з-заклинаниям, ни киркам з-з-землекопов, доколе не нас-с-ступит время Пробуж-ж-ждения, и тогда вс-с-ся Аглирта, не имеющ-щ-щая короля, будет пож-ж-жрана и с-с-сделаетс-с-ся царс-с-ством З-з-змеи. И тогда лиш-ш-шь воис-с-стину верные уцелеют пос-с-сле трапезы С-с-сворачивающ-щ-щейс-с-ся Кольцами — воис-с-стину верные, одной из коих ты с-с-сейчас-с-с с-с-стала, с-с-сес-с-стра.

Она почувствовала, как его совершенно человеческие губы поцеловали ее в щеку, и больше ничего не помнила.

Ее тело не рухнуло на пол всей своей тяжестью: множество рук уже было наготове, чтобы поймать его и смягчить падение.

Переломанные кости подались под нею, и Эмбра беспомощно соскользнула вниз и назад, в темноту. Хорошо, по крайней мере, уже то, что ей не нужно теперь созерцать свои сапоги и бушующий наверху вихрь, да еще и напрягать все силы только для того, чтобы набрать воздуху в легкие, сдавленные собственным весом.

Но разве от этого хоть что-то изменилось в лучшую сторону? Все, что ей удалось сделать, могло лишь немного позабавить отца и предоставить небольшую практику его магам. А ведь она могла просто дать этим воришкам немного драгоценностей и помочь им как можно быстрее выбраться с острова. Ей следовало попросить их заняться с нею любовью — о боги, как она мечтала о том, чтобы кто-нибудь овладел ею с любовью, а не для жестокого развлечения! — а затем убить ее, разрубить на части и выкинуть останки в реку, и тем самым обмануть отца и сорвать его замысел о превращении ее в «живой дух замка».

Она должна была покончить с собой уже много лет тому назад.

Не то чтобы у нее когда-нибудь хватило смелости на что-нибудь большее, чем взять нож, смотреть в зеркало на свое дрожащее отражение и представлять себе, как все это произойдет. Как ее прекрасные белые коврики окажутся испачканы яркой кровью, как она будет лежать, глядя в потолок, пока все перед глазами не потемнеет…

Она не имела никакой склонности к приключениям. Боги свидетели — она даже не считала себя волшебницей. И вот она находилась здесь и тащила за собой навстречу гибели троих человек. Людей, чья ненависть к ней сдерживалась только страхом, хотя они совершенно не знали ее.

Но ведь они знали, что она могла творить заклинания, и знали, что она происходит из рода баронов Серебряного Древа. Разве этих причин было недостаточно для того, чтобы ненавидеть и бояться ее? Вся долина Змеистой ненавидела Серебряное Древо и боялась, имея для этого множество очень весомых оснований.

— Я никогда не уподоблюсь моему отцу, — отчаянно выкрикнула она в окружавшую ее темноту, — Никогда!

И, как будто темнота захотела ей ответить, откуда-то слева донесся сухой стук. Что-то пощелкивало, потрескивало и постукивало, как будто нечто древнее и сухое целенаправленно приближалось к ней.

Эмбра попыталась нашарить блюдце, которое во время очередного падения ударило ее по щеке, но под пальцами ощущались только прах да сухие ломкие кости. Ей была необходима магия для того, чтобы вызвать магию, и ей был необходим огонь, чтобы увидеть, где она и что здесь происходит.

Вновь донеслось сухое, звонкое пощелкивание — оно звучало немного ближе, — а Эмбра внезапно споткнулась, запутавшись в невидимых костях, и покатилась по полу, пытаясь найти опору и подняться. Ее ладонь случайно нащупала одну из тех маленьких статуэток, которые бросил ей Сараспер. Девушка стиснула пальцами щербатые выпуклости — как же успокаивающе подействовало на нее это прикосновение! — и, едва успев подумать, чего же она хочет, вызвала огонь.

Языки пламени заметались под ударами гулявшего по шахте ветра, но Эмбра успела рассмотреть достаточно для того, чтобы вскрикнуть от страха.

 

6

СТРАННЫЕ БУТЫЛКИ И КАМЕНЬ ЖИЗНИ

ЭМБРА СЕРЕБРЯНОЕ ДРЕВО стояла в маленькой каморке, обнаружившейся у основания ямы, в которую она упала. Невысокая каменная дверь приоткрылась достаточно широко для того, чтобы и она, и кости непрошеных гостей — о, как же много их было! — попали в небольшую каменную комнатушку… в склеп. Со всех сторон девушку окружали предметы, похожие на каменные саркофаги, некоторые из них, как она успела заметить, потрескались, и цвет у них был какой-то странный и неприятный; судя по пятнам на стенах и полу, здесь когда-то в древности текла вода. А то, что так странно стучало в темноте, находилось примерно в десятке больших шагов от Эмбры, или, может, чуть дальше. Это был скелет мужчины, бурый, с разинутым ртом, и хотя в его глазницах, как у любого скелета, не было ничего, кроме темной пустоты, этот скелет шаркающей, вихляющейся походкой направлялся прямо к девушке. Когда она, прикусив губу, отступила в сторону, скелет повернул голову, как будто услышал чуть слышный шорох обломков костей у нее под ногами, и изменил направление своего неторопливого, но упорного движения.

Эмбра подняла треснувшую у нее в руке статуэтку и позволила своему страху извлечь из нее смертоносную, сокрушительную молнию, которая с ревом разбилась о сухие коричневые кости.

А кости эти продолжали приближаться к ней; отвисшая челюсть черепа на ходу подскакивала, отчего казалось, будто монстр беззвучно недобро смеется. Когда статуэтка рассыпалась в прах, пламя, созданное Эмброй, исчезло… А скелет все так же приближался к ней.

Он неярко светился, как будто позаимствовал у ее огня часть сияния, и почему-то казался больше. Может быть, просто распрямился?.. Нет, он определенно увеличился. Эмбра прищурилась, отступила на пару шагов и, запустив руки в груду древних костей, попавших в этот склеп вместе с нею, принялась торопливо рыться в хрупких обломках в поисках хотя бы одного из металлических блюдец.

Ее пальцы уткнулись в глазницы черепа, и она всем телом отпрянула. Сухой стук раздавался прямо у нее за спиной — слишком близко, — и Эмбра подняла череп, резко обернулась и изо всех сил швырнула его в своего страшного преследователя.

Скелет находился в каких-нибудь трех шагах от девушки и медленно поднимал руки, вытягивая вперед длинные коричневые костяные пальцы. Бросок Эмбры оказался удачным — ей удалось разбить нижнюю челюсть скелета, и куски все с тем же сухим пощелкиванием посыпались на каменные саркофаги и на пол, но чудище, не замедлив шага, продолжало двигаться к ней, все такое же безмолвное и настойчивое, каким было в тот момент, когда Эмбра впервые разглядела его.

Задохнувшись от внезапного приступа ужаса, Эмбра принялась лихорадочно разбрасывать валявшиеся перед нею кости и вдруг — хвала Троим! — услышала звонкий звук удара металла о камни. Блюдце! Она схватила его, обернулась и начала отступать — сделав три легких, танцующих шага, девушка почувствовала спиной холодный камень стены. Ей больше некуда было бежать.

Впрочем, Владычица Самоцветов и не намеревалась это делать. Чары, заложенные в это блюдце, для чего бы они ни были первоначально предназначены, оставались достаточно сильными, и она вполне могла предложить этому так неприятно шаркающему ногами скелету больше огня, чем способны были выдержать сухие кости.

— Сгори! — взвизгнула она, почувствовав, как в ней жаркой волной вскипает гнев. Неужели она обречена всю оставшуюся жизнь удирать и плакать от страха?

— Сгори, чтоб ты пропал! — и она метнула в своего врага сноп огня, раскаленного добела и столь же яростного, какой была сама, метнула сноп пламени, как умелый боец швыряет копье, и силы этого пламени было вполне достаточно для того, чтобы отшвырнуть коричневые ходячие кости, раздробить их о дальнюю стену.

Но тут же Эмбра недоверчиво уставилась вперед, позволив огню тихо угасать, опускаясь все ниже и ниже: она увидела, что скелет все так же придвигался к ней. Только теперь он был кроваво-красным и сверкающим, его кости покрылись тонким слоем сухожилий, похожих на паутину. Ей показалось, что он стал на целую голову выше, а нелепо болтавшиеся осколки челюсти, пока она остолбенело стояла и разинув рот смотрела на ужасного преследователя, прямо на глазах разрастались и соединялись между собой; больше того, и сверху и снизу на этих костях появились белесые шпеньки, которые — она была в этом совершенно уверена — должны были вскоре превратиться в настоящие зубы.

— Нет! — протестующе воскликнула девушка, уворачиваясь от протянутых к ней рук. Оживший костяк питался ее волшебством!

Костяные пальцы уцепились за ее длинные спутанные волосы. Эмбра прижала бесценное блюдце к груди и с воплем рванулась прочь. Она была до крайности перепугана и мчалась, не разбирая дороги, не замедляя шага, даже когда больно ударялась о гробы, которые не видела во тьме.

Высоко над нею продолжали завывать порожденные злым колдовством ветры, они прорывались в шахту, поднимая пыль над кучей раздробленных костей, и Эмбра вдруг подумала, что хорошо бы там появился еще один ночной червь — появился и сожрал этот гремящий бессловесный костяной ужас, прежде чем он разорвет или задушит ее.

О боги, ведь это наверняка был кто-то из ее давних предков! Отцу даже не нужно было самому убивать ее — один из его пращуров сможет весьма умело оторвать голову своенравной наследнице!

— Змея в Тенях! — в отчаянии прошептала она, глядя, как высокий костяной человек широкими шагами приближается к ней.

Он больше не шатался, а напротив, двигался легко и проворно, широко расставив руки, так что Эмбра не могла даже надеяться увернуться от него здесь, где саркофаги стояли так тесно.

Она снова чуть не закричала, больно ударившись бедром об один из гробов — он оказался открытым, — и тут заметила, что оттуда не поднимается, угрожающе размахивая костлявым кулаком, еще один древний костяк и там нет вообще нет никакого скелета.

Ну конечно же, именно отсюда и должен был вылезти тот ужас, который сейчас угрожающе приближался к ней. Давным-давно каменная плита, служившая крышкой гроба, оказалась разрушена; куски — каждый из них больше, чем она могла бы поднять, — валялись вокруг саркофага и в нем. Интересно, что или кто мог это сделать?

Эмбра испуганно размахивала руками, и вдруг ее пальцы нащупали нечто холодное и твердое. Стиснув находку в кулаке, девушка, даже не взглянув на нее, сообразила, что держит волшебную палочку. Скелету оставалось сделать всего один шаг, и он схватит ее, так что она поспешно приказала ожить волшебству, оказавшемуся у нее в кулаке. Да, магия придавала скелету новые силы и буквально возрождала его к жизни, но, возможно, волшебство, принадлежавшее ему самому, могло бы, напротив, причинить ему вред. К тому же все равно никакого иного выхода у нее просто не оставалось.

Твердые костяные пальцы потянулись к ее горлу, схватили за плечо, и Эмбра, извернувшись всем телом, отчаянно дернулась в сторону. В следующее мгновение все озарилось ярким светом — палочка пробудилась к жизни.

Белые искры сыпались сквозь ребра и падали, подпрыгивая, на пол вокруг обоих действующих лиц разыгрывавшейся в подземелье драмы. Эмбра понятия не имела о том, какие силы она вызвала к жизни. А скелет стремительно рос и, похоже, обретал все больше и больше телесности: объятые пламенем кости обрастали плотью, руки становились толще, мясистее…

Наследница Дома Серебряного Древа в отчаянии закрыла лицо руками и зарыдала, а в ответ на ее всхлипывания по склепу прокатился грубый хохот, он становился все громче и громче и…

…И внезапно оборвался. Что-то сильно ударилось в потолок, с чавкающим звуком разбилось о камни, пальцы, с необоримой силой державшие девушку, вдруг разжались, боль в плече прекратилась, и тело, рядом с которым она казалась лилипуткой, повалилось в собственный саркофаг; наполовину обросший мышцами череп бессильно болтался на свернутой шее.

Раздался хруст костей; девушка почувствовала под рукой какую-то густую влажную слизь. Она вскрикнула от отвращения и, опять широко размахнувшись, ударила блюдцем по черепу. Снова и снова она колотила по этой отвратительной голове, и в конце концов гладкий, как яичная скорлупа, череп проломился, а сама голова оторвалась от позвоночника, на котором болталась, упала на пол и откатилась куда-то в сторону, затерявшись среди безмолвных саркофагов.

Обезглавленный остов косо лежал в гробу, слегка подергиваясь в мелких конвульсиях. Эмбра уловила чуть слышные звуки, которые могли быть разочарованными стонами… или же просто движением потревоженного воздуха.

Девушка взглянула на палочку, которую продолжала держать в руке, и вдруг отбросила ее прочь. Палочка ударилась об пол со звоном, который громким эхом отозвался во внезапно наступившей тишине.

Бушевавший над головой Эмбры колдовской вихрь внезапно затих.

Владычица Самоцветов прижала блюдце к груди и громко позвала:

— Краер? Хоукрил? Сараспер?

— Госпожа?! — донесся ответный крик. Это был голос квартирмейстера, и в нем слышалось беспокойство, нет, вернее, боязнь за нее. — С вами все в порядке?

Эмбра неожиданно почувствовала, что по ее щекам текут слезы. Ей пришлось дважды сглотнуть, прежде чем она нашла в себе силы ответить:

— Да. Да, кажется, все в порядке. Теперь.

Древесные заросли, через которые они пробирались почти весь день, сменило болото, и атаки кусачих насекомых стали поистине яростными. Посланцы Орнентара безостановочно хлопали себя по щекам, хватались за глаза и носы, отмахивались от надоедливых созданий. Сапоги скользили и вязли в жидком иле и омерзительно вонючей воде, а запасы терпения путников подходили к концу.

Весь мир гнусно смердел, и даже тростники, через которые проламывался отряд, имели тот же цвет, что и грязь, на которой они выросли. Судя по вони, все, что когда-либо рождалось и жило в Дарсаре, должно было сползаться сюда, чтобы издохнуть. Все, кроме вездесущей кусачей мошкары.

Где-то впереди раскинулся необъятный Лавровый лес, в глубинах загадочного темного сердца коего лежал разрушенный город Индраевин, наверняка густо заросший деревьями, лианами и колючими плетями ежевики. И где-то среди этих руин затерялась библиотека давно почившего волшебника Эхрлута, где ожидал идущих за ним Кандалат, Камень Жизни — если, конечно, один сумасбродный волшебник не ошибся в своих исследованиях и если никто не успел раньше добраться до одного из четырех могущественных Мировых Камней, Дваеров, созданных в незапамятную старину и наделенных силой, позволяющей подчинить себе весь Дарсар или в корне изменить его облик. Силой, способной пробудить Спящего короля или вызвать на свет Змею в Тенях.

Два десятка волшебников и воинов, составлявших отряд, окруженный сейчас жужжащим и жалящим облаком, имели представление о силе, ради которой они забрались в глушь, так далеко от уютных, спокойных пределов баронства Орнентар, где могли вести такую привольную жизнь. Но им все еще казалось, что они находятся очень уж далеко от затерянного в лесах Индраевина.

— Вы говорите, что ваша магия помогает нам двигаться в верном направлении, — сморщившись так, словно глотнул уксуса, пробормотал латник Риврин Черный Меч, — Так почему же она не может прямиком подбросить нас к самому порогу библиотеки?

— В те дни, когда Индраевин процветал и был полон жителей, — прошипел в ответ волшебник Нинтер Девять Кинжалов, — маги хорошо умели творить заклятия, не позволяющие всяким невежам заявляться без приглашения. Полет или волшебный скачок в такое древнее место для дурака, решившегося на что-то подобное, скорее всего, окажется последним путешествием в жизни. Он вспыхнет, как факел, пропитанный маслом, как только пересечет установленную невидимую границу. И вместе с ним сгорят на лету все, кого он ведет с собой.

Некоторое время путники брели в полном безмолвии.

— Интересно, маги вашего отца когда-нибудь спят? — осведомился Краер, глядя в шахту, куда он спускал цепь, весьма внушительную, толщиной с его руку, но с проржавевшими звеньями.

Рыжие хлопья ржавчины посыпались на Эмбру, и она заморгала.

— Я не стала бы слишком уж надеяться на это, — ответила она и сплюнула, ощущая на языке привкус железа. — Если он подгоняет их, то они могут покончить с нами хоть прямо сейчас.

Цепь задела ее за выставленное вперед колено, качнулась и стукнула по лбу. Владычица Самоцветов вцепилась в нее, обернула ржавую цепь вокруг талии и крепко стиснула лодыжками, чтобы меньше крутиться и биться о стены, пока Хоукрил будет ее вытаскивать. Латник одобрительно хмыкнул и потянул цепь.

— Неужели? — откликнулся Краер. Он лежал на животе, выставив в провал найденную где-то палку, и пытался уберечь Эмбру от ударов от стены шахты. — Мне-то казалось, что он слишком занят войной с нами, чтобы думать о своих колдунах.

— Неужели все, что происходит, для вас обоих только повод, чтобы лишний раз пошутить? — поинтересовалась Эмбра. Чтобы скрежет цепи не заглушил ее слова, ей пришлось громко кричать.

— Нет, — пробасил Хоукрил. — Вообще-то мы шутим не так: бросаем слишком умных волшебниц обратно в шахту, вниз головой, а потом с громким хохотом пляшем вокруг ямы.

— Надеюсь, вы снова шутите, — ответила Эмбра.

Ее голос дрожал, хотя она намеревалась произнести последние слова совершенно беззаботно. Мгновением позже сильная рука обхватила ее за талию, и девушка повисла в воздухе.

— Не уверен, — спокойно сообщил латник, взглянув в плотно зажмуренные глаза волшебницы.

Помотав головой со смешанным выражением облегчения и презрения на лице, он аккуратно поставил девушку на ноги.

В тот же момент послышался металлический звон и скрежет. Эмбра раскрыла глаза и уставилась на лежавшую на полу цепь. Несколько звеньев распались, и в яме свисал уже не длинный кусок, достававший почти до дна подземелья, а коротенький обрывок. В воздух поднялось облачко красноватой пыли. Хоукрил пнул цепь ногой.

— Ну что ж, — удовлетворенно пробасил он, — продержалась ровно столько, сколько было нужно.

Эмбра содрогнулась и отвела взгляд от провала в полу.

— А с Сараспером ничего не случилось?

— Мозги встряхнулись пару раз, — проворчал целитель откуда-то из темноты, — но сомневаюсь, что вы сможете заметить ущерб.

Оба воина захихикали, а Эмбра покачала головой.

— Банда Четырех Идиотов, вот кто мы такие, — сказала она, обращаясь к ближайшей стене, и ей вдруг показалось, что оттуда с ухмылкой взглянуло лицо черепа с ошметками плоти на костях.

Ну конечно. Это призраки. Поправив драгоценное блюдце, которое она еще внизу засунула под облегающую рубаху, так что оно удобно устроилось на левой груди, Эмбра оглянулась на свежеобразовавшийся пролом в потолке, и ей показалось, что она видит проблески утреннего света.

— Надеюсь, никто не станет спорить, что нам нужно убираться отсюда, пока на нас не обрушилось новое колдовство? — обратилась она к своим спутникам.

Сараспер кивнул.

— Я проведу вас в подземные катакомбы.

— А дальше?

— Пойдем в Силптар, чтобы поговорить с бардами — естественно, спрятавшись под волшебными обличиями, которые вы сможете придать нам, госпожа — о том, где, согласно легендам, находится Дваериндим. Вы не забыли, что нам предстоит поиск?

— В Силптар? — резко переспросил Хоукрил, — Неужели катакомбы доходят аж дотуда?

Целитель взял с пола светящийся камень и поднял его над головой как фонарь.

— Они и впрямь тянутся довольно далеко, — спокойно ответил он. — Сам увидишь.

Все четверо молча переглянулись. Потом три пары плеч приподнялись в едином недоуменном пожатии, и двое мужчин и женщина, все так же не говоря ни слова, направились вслед за целителем.

Сараспер, держа камень в высоко поднятой руке, повернулся и, как жрец, несущий реликвии к алтарю, направился к двери, которую открыл в момент волшебного нападения. Четверо гуськом прошли по узкому коридору, сделали два поворота и остановились у гладкой стены.

Их провожатый снова что-то сделал с камнями, и кусок стены с гулким рокотом скользнул в сторону. За стеной оказался просторный темный зал.

Хоукрил пристально вгляделся в темноту и только потом решился войти в открывшийся проем. С той стороны не оказалось ничего похожего на ручку или кольцо, при помощи которого можно было бы вернуть стену на место, и он, прежде чем последовать за Сараспером в огромный темный зал, несколько раз оглянулся.

В центре помещения, неподалеку от того места, откуда они вошли, стояло массивное каменное кресло, покрытое резьбой. У него была высокая изукрашенная спинка, а на подлокотниках сквозь толстый слой пыли и паутины тускло блестели огромные — с кулак — драгоценные камни.

— Банда Четырех в полной темноте продвигалась вперед, — пробормотал Краер, — не извещая хозяев о своем прибытии.

Хоукрил быстро оглядел ведущую вверх лестницу, стол в дальнем углу, мощную, расширяющуюся кверху колонну, истлевшие от времени гобелены на стенах, множество закрытых дверей, потолок, на котором не обнаружилось ни одного чудовища, изготовившегося к нападению, и лишь после этого остановил взор на кресле.

— Очень похоже на трон, — медленно проговорил он.

— Это и есть трон, — просто ответила Эмбра. Она не спеша обходила каменное сиденье, скрестив руки на груди.

Краер взглянул на игравшие на щеках баронессы желваки и повернулся к Хоукрилу.

— Вот такой он, трон Серебряного Древа, — сказал квартирмейстер полушепотом, — который служил их роду до тех пор, пока барон Брунгелт Серебряное Древо не окончил на нем свои дни. Он сидел на троне, и его изрубили в паштет, а его кровь залила весь пол.

— Краер, — жалобным тоном прервала его Эмбра, — умоляю вас. Здесь есть призраки, которые сокрыты от всех вас.

— В самом деле? — недоверчиво спросил Хоукрил.

— Да, — бросила она и, не говоря больше ни слова, проследовала мимо.

У человека, сидевшего в кресле, вместо рук были кровавые обрубки, одна неподвижно лежавшая нога несколько раз изогнулась там, где кости были сломаны, из культи другой ноги, отрубленной чуть выше щиколотки, неспешно капала кровь. Раздробленные колени являли взору отвратительное кровавое месиво из обломков костей и сухожилий. Только искаженное гримасой невыносимой боли величавое лицо оставалось нетронутым клинками толпившихся вокруг воинов в боевых доспехах. На головах у них были шлемы, из-под которых сверкали мрачные, ненавидящие глаза. Амулеты, висевшие на шее у изувеченного человека, вспыхивали ярким светом и постепенно угасали, а по мере того, как иссякала их магическая сила, из тела понемногу уходила и жизнь, которую воины явно намеревались пока что сохранить ему.

— У меня не осталось никакого волшебства, чтобы разделаться с вами, — негромким, чуть ли не спокойным голосом сказал он, — так что вскоре все закончится. Можете убрать мечи. Кольца, с помощью которых я мог бы вас прикончить, остались там же, где и мои руки.

Один из воинов, стоявший прямо перед бароном, беспокойно переступил с ноги на ногу, но никто не произнес ни слова в ответ.

— Ну, и в чем дело? — слабо проговорил Брунгелт Серебряное Древо. — Почему я не слышу насмешек? Не слышу даже криков «Слава Черным Землям!».

— Мы не из Черных Земель, — резко проговорил стоявший перед бароном и добавил, чуть помолчав: — Отец.

Он сорвал шлем, открыв спутанные темные волосы. Черные, как угли, глаза совсем молодого воина горели гневом.

Брунгелт Серебряное Древо откинул голову и с легким замешательством всмотрелся в разъяренное лицо говорившего.

— Отец? Ты, наверно, из моих честолюбивых воинов? — спросил он. — Или… Или вы авантюристы из-за пределов Долины и сражаетесь за новые земли?

Теперь уже все мужчины, стоявшие кружком рядом с креслом, сняли шлемы, но все же не выпускали мечи из рук. Черты их лиц были несхожи, но глаза… у всех этих людей были одинаковые жгучие черные глаза.

— Мы все твои сыновья, барон Серебряное Древо, — прорычал первый из его убийц, — твои ублюдки, те, чьих матерей ты не задушил и не затравил собаками, так как им удалось скрыть, что они несли в себе твое семя. Мы провели жизнь, скрываясь в дальних углах Долины или за ее пределами вместе со своими матерями, которые готовы были зарыться в землю от ужаса, увидев издали герб Серебряного Древа.

— Мы те, кого ты упустил, — горько проговорил второй, — о, самый славный мясник во всей Долине.

Он шагнул к буфету, схватил стоявший там графин, щелкнул пальцем, выбросив на пол пробку, отхлебнул из горлышка и удовлетворенно вздохнул.

— Ах, до чего же хорошо! — воскликнул он с улыбкой. — Будто сладкое жидкое пламя! И теперь все это наше.

— До тех пор, пока вы не начнете драться за это друг с другом, — негромко проговорил сидевший в кресле изувеченный человек, роняя голову на грудь.

— Ха! — рявкнул первый. — Думаю, что мы обойдемся без этого. А если это все-таки случится, то все равно мы прожили уже достаточно долго, чтобы попробовать хоть кое-что из твоих прекрасных старых вин!

Он шагнул к буфету, взял первую попавшуюся бутылку, и тут все остальные принялись отталкивать друг друга, спеша схватить стройный графин, пузатую бутылку или серебряную фляжку.

— Вот они, перед вами, — также тихо произнес Брунгелт Серебряное Древо. — Вот они, эти вина.

Его голова склонилась еще ниже; капли крови из обрубков рук падали на пол все реже и реже.

— Полагаю, батюшка барон, что это самое лучшее янтарное, верно? — язвительно спросил еще один из убийц, размахивая бутылкой перед носом умирающего.

— А у меня, судя по вкусу, изумительная «Конская кровь», — злобно хихикнул другой. Держа перед глазами хрустальный графин, он любовался игрой мерцающего света в темно-красной жидкости. — Просто изумительная.

— Ну что, все выпили? — слабым голосом спросил человек, сидевший на троне. Ответом послужил разноголосый гул подтверждающих возгласов, и тогда барон произнес уже почти совсем неслышно: — Тогда считайте мои слова тостом. Раз вы все выпили, то теперь готовы к тому, чтобы узнать мою тайну, прежде чем я умру. Ну, быстрее… я чувствую, что мои силы уходят… подойдите ближе…

Один или два замешкавшихся поспешно приложились к бутылкам, и все осторожно подступили к залитому кровью трону, окружив его полукольцом.

— Не слишком близко, — предупредил один из них. — У него может остаться еще какое-нибудь последнее погибельное колдовство.

— Нет, — ответил другой. — У меня есть кольцо для защиты от магии, и оно говорит, что в этой комнате не осталось ничего такого, чем он мог бы воспользоваться.

— Мне не нужно никакого волшебства, — спокойным, вдруг вновь обретшим силу голосом откликнулся Брунгелт Серебряное Древо, — чтобы забрать вас всех, псы, с собой во тьму. Все вина в этой комнате отравлены.

Бутылки полетели на пол, лица побледнели, и все убийцы, ругаясь и давя ногами осколки, в едином порыве метнулись к трону.

— Давай противоядие, старик! — взревел один из сыновей, воздев меч. — Я знаю, у тебя оно есть! Говори, где оно, или я выколю тебе глаз!

— Выкалывай, — отозвался барон. — Все равно мне он уже очень скоро не будет нужен. Все противоядия в моей спальне, но вы не успеете воспользоваться ими. Я принимал их много лет, чтобы безбоязненно пить из тех бутылок, которые вы так радостно опорожнили. Прощайте, безмозглые болваны. Ни один из вас не достоин имени Серебряного Древа. Да останутся с вами мои проклятия!

Как только он произнес последние слова, его глаза закрылись, а голова беспомощно свесилась набок. Раздались испуганные крики, ругательства, но очень скоро они начали стихать, а отцеубийцы принялись один за другим падать на пол, сохраняя свое беспомощное братство даже в смерти.

Эмбра Серебряное Древо передернула плечами, словно от холода, и обхватила себя руками. Ее лицо было белым как мел, на щеках блестели влажные полоски от слез. Запрокинув голову, она громко, неровно выдохнула, уставившись неподвижным взглядом в потолок, а потом прошептала так тихо, что ее спутникам пришлось напрячь слух, чтобы разобрать слова девушки:

— Неужели Дом Серебряного Древа всегда был таким? И все равно вы все им гордитесь?!

Трое мужчин переглянулись. Краер, протянувший было руку, чтобы прикоснуться к плечу Эмбры и попытаться успокоить девушку, бесшумно опустил ее. Волшебница чуть ли не с вызывающим видом окинула быстрым взглядом их лица и, казалось, очень расстроилась, поняв, что никто, кроме нее, не видел и не слышал ничего о расчленении сыновьями тела отца, об отравленных винах, о молодых мужчинах, падающих в корчах рядом с залитым кровью троном. Когда она вновь отвернулась, ее вздох прозвучал совсем как рыдание.

— Госпожа, дальше мы пойдем очень быстро, — предупредил ее Сараспер.

Целитель с быстротой вихря метался от камня к камню, что-то поворачивая и подталкивая то там, то здесь, и уносился дальше.

Трое его спутников молча наблюдали, как в стене одна за другой открывались потайные ниши, и из каждой старик вынимал какой-то предмет. На столе стремительно вырастала горка из браслетов, подсвечников, щипцов для снятия нагара, маленьких металлических вазочек, снабженных смешными драконьими лапками с когтями, пряжек для пояса. Туда же он добавил дюжину старинных винных и водочных бутылок.

— Для измученных жаждой путешественников? — скептически спросила Владычица Самоцветов.

Подняв одну из бутылок, она рассматривала выцветшую, сморщенную этикетку. И руки, и голос у нее дрожали, а лицо все еще оставалось таким бледным, что губы выделялись на нем темным пятном.

— Я не рекомендовал бы пить из этих бутылок после стольких прошедших лет, — ответил Сараспер, — но в них все еще осталось немного оберегающей магии. Надеюсь, достаточно, чтобы сотворить заклинание.

Эмбра посмотрела на кучу предметов, криво улыбнулась, еще раз вздохнула, подошла к одному из гобеленов, зажмурилась и сильно дернула.

Как она и ожидала, толстая ткань с треском разорвалась, обрушилась на волшебницу, и та упала на пол.

Когда к ней снова вернулось дыхание, Владычица Самоцветов выползла из-под горы свалившихся на нее тряпок и пыли и с торжествующим видом оторвала большой лоскут, вызвав приступ удивленного смеха у Краера и Хоукрила. Держа его в руках, она вернулась к столу.

— Могу ли я надеяться, что кто-нибудь поможет мне сделать узелок, который я могла бы носить на спине? — церемонно спросила она, бережно складывая безделушки на расползающуюся тряпку.

— Просто киньте их сюда, — прогремел Хоукрил, снимая мешок с плеча. — Если я могу поднять полторы дюжины намокших волшебных книг, то уж дотащу заодно и несколько подсвечников.

Эмбра, похоже, совсем забыла о книгах. Из мешка до нее донесся запах плесени. Она посмотрела на мешок, вздохнула и протянула Хоукрилу руку, в которой был подсвечник и несколько браслетов.

Но латник не взял их у девушки: он побледнел, уронил мешок и выхватил меч.

— Когти Темного! — полузадушенным голосом пробормотал он.

— Что?.. — в замешательстве спросила она и тут увидела, что Краер тоже выхватил кинжал и пригнулся, готовый к бою. Она резко обернулась, схватив еще несколько браслетов.

Зал наполнился отвратительными фигурами. Из-под полуразложившейся плоти выглядывали грязные кости, и все эти мертвецы в жуткой тишине подплывали, не касаясь земли, и охватывали кольцом Банду Четырех. Три дюжины пар блестящих глаз призраков уставились на Эмбру, а она повернулась, подбоченившись правой рукой, и неторопливо надела браслеты на запястье левой.

— Мы кое-что потревожили, целитель, — спокойно сказала она, — но я не вижу здесь ничего такого, что могло бы причинить нам вред.

— Но ведь некоторые призраки могут сильно напакостить, правда? — спросил Краер; его голос чуть заметно дрожал.

— Да, — мягким голосом ответила Эмбра, почти вызывающе подняв руку с браслетами. Отвратительные создания отшатнулись, когда она прикоснулась пальцем к блюдцу, спрятанному на груди, и по браслетам побежали яркие вспышки. — Я когда-то уже сталкивалась с одним. Это мой отец придумал, чтобы развивать во мне смелость.

— Нам так нужно здесь оставаться? — резко спросил Хоукрил, увидев, что призраки снова начали приближаться.

— Думаю, что лучше всего отправиться дальше, — поддержал его Краер. — Что, если волшебники барона вышлют против нас еще какую-нибудь гадость — заклятие, монстра или даже кого-нибудь из них самих в его человеческом облике — сюда, в эту комнату, где все они… эти?..

Сараспер кивнул.

— Именно поэтому мы должны немедленно уходить. — Он взглянул на Эмбру и мрачно добавил: — Я провел в этом доме немало лет, и призраки беспрестанно крутились тут, я их уже чуть ли не старыми друзьями считал. Но сейчас мне почему-то неуютно: будто кто-то за нами наблюдает.

Пока целитель произносил эти слова, глаз, все это время висевший никем не замеченный под потолком, беззвучно отплыл в сторону и исчез в небольшом отверстии в углу.

Солнечные лучи проникли через высоченное арочное окно замка Аделн и легли на стол рядом с локтем барона Аделна. Тот задумчиво пригубил вино и поставил бокал на краю освещенного пятна, чтобы полюбоваться игрой напитка, но мысли его были далеко отсюда. Он думал о том, как можно использовать воинов, которые возвратились из Иерембора и разбрелись по дюжине с лишним баронств, обозленные, голодные и… и не получившие платы за проигранную войну.

Лакей, который беззвучно и неподвижно стоял в углу, заметил, что породистое лицо барона вдруг побледнело, а лоб наморщился. Эскульф Аделн щелкнул себя пальцем по подбородку — верный признак того, что решение принято и мысли (глядя на всегда спокойное лицо барона, никак нельзя было догадаться, о чем он думал) устремились, словно ловчие соколы, вслед за выбранной добычей — и взглянул на слугу.

— Приведи к нам сенешаля, а потом жди снаружи, пока он не выйдет.

Барон поднялся и подошел к окну. Он смотрел на крыши Аделна-на-Озере и на реку, вьющуюся вдали в лучах солнца, пока не услышал за спиной знакомый голос:

— Господин, вы меня вызывали…

Аделн обернулся и решительно приказал:

— Немедленно отправь гонцов к нашим шпионам вверх и вниз по всей Серебряной. Я хочу знать, кто нанимает воинов, в каком количестве и какую плату им предлагают.

Он негромко щелкнул пальцами; это означало, что аудиенция окончена.

Сенешаль кивнул и шагнул было к двери, но барон Аделн неожиданно остановил его.

— Да, Пресгур, начинай нанимать всех воинов, которых застанешь в наших пределах. Жулики, калеки, злостные мятежники, тупицы — мне пригодятся все. Чем скорее ты начнешь, тем лучше.

Сенешаль так и стоял спиной к своему господину — в том же положении, в каком его застали слова барона. Он дважды выразительно вздохнул, но ничего не сказал, а лишь кивнул и двинулся к выходу.

Аделн немного постоял, слушая затихающий стук его башмаков, и невесело улыбнулся потолку.

Прекрасная в неярком искусственном свете, обнаженная женщина поднялась с кровати; дыхание ее было прерывистым от возбуждения и страха.

— Я могу научиться называть вас господином. Чешуя не вызывает у меня отвращения… как вы теперь знаете.

— Тогда вс-с-стань на колени, — ответил мужчина со змеиной головой, набрасывая мантию на плечи и указывая на кровать, — и поз-з-знай с-с-силу, которую я тебе обещ-щ-щал.

При этих словах из его рукава выползла змея и поползла по руке, а женщина поспешила повиноваться.

— Ес-с-сли ты вс-с-скрикнеш-ш-шь, то умреш-ш-шь, — сказал жрец, рисуя холодной светящейся слизью знаки на ее груди.

Потом он без предупреждения выбросил руку. Змея откинула голову, метнулась вперед и укусила светящуюся грудь.

Женщина всхлипнула и задрожала всем телом. Змея, сверкая глазками, медленно уползала обратно в рукав, а по телу женщины разливалось мертвящее пламя.

— Этот яд с-с-смертелен для вс-с-сех, кроме тех, кто с-с-служит З-з-змее, — произнес ритуальную фразу человек-змея. — Вс-с-стань, с-с-сес-с-стра, и прис-с-соединис-с-сь к с-с-самому с-с-святому с-с-служению, какое только извес-с-стно Дарс-с-сару.

Когда женщина поднялась на ноги, светящийся символ на ее груди вспыхнул белым блеском, возбуждая змею. Она снова подняла голову и подалась к женщине.

— Поцелуй Инициатора, — приказал жрец.

Она наклонилась вперед, чтобы поцеловать сухую, покрытую чешуей головку, и та потерлась о ее губы. Женщина решительно лизнула чешую, и, словно подбодренная этим приветствием, змея медленно проползла по ее груди, по плечу и неторопливо двинулась дальше по нагому телу.

— Ты воис-с-стину признана, — сказал жрец, но в его голосе, похоже, прозвучало раздражение. Он поглядел на змею, скользившую по покрывшейся мурашками коже, и добавил: — Не двигайс-с-ся — и, может быть, уцелееш-ш-шь.

— Вот это и есть катакомбы? — спросил Краер, глядя на сверкающие влажным блеском стены. Четверо стояли в холодном, пахнувшем землей проходе, где не было никакого света, кроме того, что струился из светящегося камешка в руке Сараспера. Когда целитель закрывал его пальцами, как сделал это сейчас, становилось жутко.

— Нет, еще не они, — ответил Сараспер. — В Силптаре нам потребуются деньги.

— Неужели здесь сокровищницы Серебряного Древа? — просветлев лицом, спросил Краер, — Тогда неудивительно, что они не хотели, чтобы здесь шлялись посторонние!

— Мы уже миновали сокровищницы. Они были как раз там, где от нас отвязались призраки, — нараспев произнесла владычица Серебряного Древа. — Они пусты.

— Мы находимся в усыпальницах, — выпалил Хоукрил. — Неужели вы считаете, что мы должны ограбить мертвецов?

И, как будто откликнувшись на его слова, во тьме впереди, чуть поодаль от них высветилась безглазая скелетоподобная фигура, облаченная в броню. Она подняла над головой меч, заигравший всеми цветами радуги, но Эмбра презрительно махнула рукой. Видение дернулось было к волшебнице, но тут же начало быстро отступать, растворяясь в воздухе, и вскоре исчезло.

— Хоукрил, — спокойно ответила Эмбра, — я так совершенно не считаю, да и все эти богатства принадлежат мне. Мой отец — думаю, что он хотел лишь жестоко пошутить, — подарил мне Дом Серебряного Древа, когда я достигла известного возраста… в тот же самый день они наложили на меня первые узы, которые должны были навеки привязать меня к острову. Отнеситесь к этому по-другому: вы поможете наследнице Серебряного Древа донести немного необходимых ей монет, которые она взяла у предков, сохранивших их для нее.

— Я видел здесь золото, — бодро воскликнул целитель, шагавший во главе маленького отряда.

Они свернули за угол. Коридор там вновь стал намного шире; из ниш в стенах торчало несколько гробов, а над ними были прикреплены каменные плиты с вырезанными надписями и гербом Серебряного Древа. Длинная трещина, начинавшаяся на потолке, прошла через одну из могил и разломила саркофаг. Расколотые камни валялись на земле вперемешку с пожелтевшими обломками костей, а поверх этой мешанины возвышалась аккуратная горка золотых монет, которые до сих пор не утратили своего блеска. Увидев это зрелище, латник попятился, но, выйдя из круга света, испускаемого камешком в руке целителя, неохотно сделал несколько шагов вперед.

А Краер уже ковырялся среди монет своей шпагой, разыскивая капканы и ядовитых тварей. Ничего не заметив, он оглянулся через плечо на Эмбру. Та одобрительно кивнула.

Вскоре в мешке Хоукрила зазвенело семьдесят с лишним золотых монет; некоторые из них были отчеканены в незапамятные времена, судя по гербу в виде топора — эмблеме торговых баронств, существовавших еще до того, как возникла и распалась Аглирта.

— Этого хватит или поищем еще? — нетерпеливо осведомился Краер.

Эмбра улыбнулась.

— Мне не хотелось бы подвергать вас новому риску, — сказала она, — но я слышала, что жизнь в Силптаре довольно дорога.

— А кто он, тот, у которого мы… позаимствовали деньги, — поинтересовался квартирмейстер, ткнув пальцем в надпись, — Ваердим…

— Он был магом и много возился с мертвецами, — ответила Эмбра, — Пожалуй, лучше будет не заглядывать внутрь. — Она сделала несколько неторопливых шагов вдоль стены, остановилась и решительно сказала: — Попробуйте здесь.

— Чаланс Серебряное Древо, — вслух прочел Краер. — Умер молодым. Принц крови… Н-да…

Владычица Самоцветов пожала плечами.

— Бароны Серебряного Древа до недавних пор считали себя правителями Аглирты.

Квартирмейстер сел на пол, ухватился за каблуки своих сапог, немного подергал их, и они отделились от подошв. В руках Краера оказались два коротких кинжала; каблуки были их рукоятками. Хоукрил насмешливо фыркнул при виде этого странного, ни на что, по его мнению, не пригодного оружия, но тут же разинул рот: Краер сорвал каблуки, и оказалось, что оба лезвия заканчиваются небольшими лапками, похожими на плотницкий гвоздодер. Длиннопалый, что-то напевая себе под нос, принялся подсовывать свои орудия под край крышки.

Латник нервно помахивал мечом, наблюдая за тем, как трое его спутников осторожно приподнимают крышку, но из щели ничего не появилось.

Краер поглядел на пыль и древние кости и улыбнулся.

Удивительно быстро золотой запас путников увеличился более чем вдвое. За это время латник успел увидеть еще несколько привидений — пустоглазых воинов и женщину с головой, охваченной бушующим пламенем, — и ему не терпелось поскорее уйти отсюда. Вскоре Сараспер провел своих товарищей по потайной лестнице мимо места, где был слышен рокот воды, а с холодной стены и потолка обильно капало.

— Подземелья, — пояснил целитель. — Я проходил этим путем лишь однажды и в другом обличье. К сожалению, я плохо помню, что может нас там ждать; знаю только, что это та самая дорога, которая нам нужна.

В коридоре впереди блеснул мертвенный, странно пульсирующий свет. Подойдя поближе, четверо увидели, что это светился пугающего вида толстый червь, ползавший в грязи рядом с дорожкой. У каменного порога, почти стертого за века тысячами человеческих ног — за ним лежал еще один погребальный зал, где над полом возвышались ряды каменных постаментов, — метались и угрожающе размахивали лапами пауки размером с мужскую ладонь.

Хоукрил недоверчиво покосился на надгробия. Шлемы и щиты, когда-то лежавшие на них, давно проржавели и рассыпались в бурый порошок и бесформенные обломки.

Краер сунулся было поближе, но Эмбра негромко сказала ему в спину:

— Не буди лихо, пока оно тихо. Мне кажется, именно этому правилу должен следовать каждый квартирмейстер.

Похожий на паука коротышка недовольно взглянул на девушку.

— Тогда скажите, госпожа, какому правилу следуют волшебницы Серебряного Древа?

Эмбра закрыла глаза; на ее лице появилось выражение боли.

— Краер, — медленно проговорила она, — простите, если я обидела вас. Все это дается мне очень нелегко. Я привыкла жить одна в немыслимо роскошной клетке. Я даже не представляю себе, как поступить, когда мне понадобится облегчиться, находясь рядом со всеми вами.

Латник посмотрел на девушку и резко бросил:

— Нам тоже трудно. Мы боимся вас и того, что ваш отец сможет через вас дотянуться до нас.

Владычица Самоцветов медленно повернулась и посмотрела ему в глаза. Ее лицо было суровым.

— Я тоже боюсь этого, Хоукрил. Да-да, боюсь.

Они стояли, глядя друг на друга, в неловком молчании, и наконец Сараспер, не говоря ни слова, повернулся и пошел дальше.

Они снова поднялись из подземных глубин, прошли через длинную анфиладу залов, где стояло множество саркофагов, густо задрапированных паутиной, и в конце концов оказались в месте, где свет от камня Сараспера заметно потускнел.

— Сильное волшебство, — в один голос пробормотали целитель и Эмбра, и волшебница взялась за браслеты, надетые на руку.

Внезапно перед путниками появилось слабое свечение, множество мерцающих светящихся точек образовывали круг, упиравшийся в обе стены и преграждавший дальнейший путь. А посреди этого круга виднелось что-то темное — обтесанная каменная глыба или большой саркофаг. Когда Четверо сделали еще несколько шагов, на вершине камня тоже заиграли огоньки; с каждым мгновением их становилось все больше, и светились они все ярче и ярче.

— Может, нам стоит вернуться? — растерянно пробасил Хоукрил.

— И на всем пути через Серебряное Древо беспрестанно сражаться с магами моего отца, которые будут втроем бить нас в спины заклинаниями? — ответила Эмбра. — Думаю, что это нас не устроит.

Огоньки на вершине надгробия внезапно образовали призрачную фигуру — лысого человека, облаченного в нечто похожее на мантию или женское платье. Он воздел многоцветные руки — Четверым показалось, что его ладони были покрыты чешуей и шипами, — и принялся чертить в воздухе ярко светящийся узор.

Владычица Самоцветов задумчиво взглянула на висевший перед нею символ, а затем начала пальцем изображать свой собственный знак.

Переливающаяся всеми цветами радуги фигура в ответ вытянула руки к Эмбре, и с пальцев призрака сорвалось множество бело-голубых молний.

Эти молнии, притянутые какой-то силой, ударились в воздетую ладонь волшебницы и, отразившись, метнулись к другой ладони. Спутники волшебницы заметили, что она вздрогнула и покачнулась, ее лицо исказилось гримасой боли, а молнии собрались в светящийся нимб вокруг ее головы и плеч, этот нимб засветился еще ярче — Эмбра своим волшебством добавила в бело-голубое сияние розовые вспышки и метнула огонь обратно.

Раздался громкий рев, и призрачный страж стал бледной тенью.

— Вы все, — громко скомандовала Эмбра, — не пытайтесь поднять против него оружие! Не подходите друг к другу! Не прикасайтесь к мечам и вообще к металлу!

Она высоко воздела руки и швырнула в призрак что-то еще — мягко мерцающую волну силы, которая, казалось, вобрала в себя весь свет, окружавший надгробие. Миновав призрачную фигуру, магическая сила заполнила весь зал, а когда она, отразившись от дальней стены, вновь вернулась в ладони Эмбры, над могилой не было ничего, кроме темноты.

Владычица Самоцветов покачнулась и чуть не упала.

Прежде чем спутники успели подойти к ней, она неверными шагами двинулась вперед и оперлась на могилу, на которой мгновение тому назад стоял призрачный страж.

Эмбра уцепилась за ноздреватый от древности камень, повернулась и затравленно посмотрела во встревоженные глаза своих спутников.

— Я не угадала опознавательный знак, который оно требовало, — задыхаясь, пробормотала она. — Эта могила, наверно, много старше, чем я предполагала.

Сараспер обнял ее обеими руками. Эмбра попыталась оттолкнуть его, покачнулась и чуть не упала. Когда же она выпрямилась и вновь прислонилась к могиле, два браслета из тех, что были на ее руке, развалились и упали. Обломки превратились в пыль, еще не успев долететь до пола.

Хоукрил посмотрел на пыль, затем поочередно на Краера и Сараспера.

— Их выпило волшебство Эмбры, — в один голос сказали целитель и квартирмейстер и снова посмотрели на мертвенно-белое лицо наследницы Серебряного Древа, бессильно прислонившейся к надгробию.

— Выпило волшебство Эмбры… — задумчиво повторил Хоукрил. — Это волшебство, похоже, выпивает ее самое…

Сараспер с озабоченным видом шагнул вперед и обнял Эмбру за талию, помогая ей идти. Сделав несколько шагов, она склонила голову на плечо целителю, и плечи ее вдруг затряслись. Шедшие сзади воины поняли, что она плачет.

Хоукрил, не говоря ни слова, протянул Сарасперу руку ладонью вверх.

Целитель посмотрел на руку, затем скосил глаза на волшебницу, которая, дрожа, прижималась к нему, и вопросительно взглянул на латника.

Хоукрил медленно кивнул, и Сараспер взялся свободной рукой за его руку.

Мгновением позже кожа целителя засветилась — это жизненная энергия перетекала через него от воина к девушке. Вскоре оба задохнулись от рвущей боли… но ни тот ни другой не попытались убрать руку и прервать волшебную процедуру.

Еще дважды в проходы, по которым они шли, выплывали призраки, но ни один не пытался творить против них колдовство, за что все такая же бледная и продолжавшая спотыкаться Владычица Самоцветов, казалось, прониклась к ним немалой благодарностью. Наконец Банда Четырех — все мрачные и измотанные — остановилась на привал в зале, где не было ничего, кроме пыли. Также там не было заметно никаких дверей или боковых коридоров. Впопыхах путники не смогли запастись ни продовольствием, ни водой, так что единственное, чем они располагали, был сон. И они легли спать.

Измученная Эмбра заснула сразу же, как только опустилась на каменный пол. Краер, Хоукрил и Сараспер еще некоторое время бодрствовали, договариваясь о том, кто и когда будет стоять на страже. Первым решил караулить целитель.

Очень скоро он остался один рядом с сопящими и храпящими спутниками, но ему было хорошо известно, что садиться или ложиться нельзя ни в коем случае. Оставив светящийся камень возле спящих, он прохаживался взад и вперед по помещению, бдительно прислушиваясь к слабым звукам, доносившимся из темных коридоров.

Спустя некоторое время он склонил голову набок, как будто прислушивался к чему-то такому, что не мог услышать никто, кроме него. Он несколько раз кивнул, видимо соглашаясь со словами, звучавшими в его голове, остановился и посмотрел туда, где лежала, отделенная от него спящими воинами, баронесса Серебряное Древо. Его глаза остановились на прекрасном лице с приоткрытым ртом, и губы целителя растянулись в улыбке. И улыбка эта была поистине злобной.

 

7

НИКТО НЕ СВОБОДЕН ОТ ОШИБОК

ВОИНЫ, включенные в отряд Орнентара, были опытными охотниками, знали толк в погоне за преступниками и в набегах. И потому они с первого взгляда разглядели каменную кладку, хотя она была укрыта в густом колючем кустарнике. Один из них поднял руку и громко крикнул отставшим:

— Как по-вашему, есть в этом лесу какие-нибудь другие развалины?

— Нет, — дружно ответили унылыми голосами двое волшебников. Ни один ни другой даже не подумали перестать колотить терзавших их насекомых. Пот блестящими струйками стекал по пыльным лицам и медленно капал с подбородков. Прошло уже много времени с тех пор, когда хоть у кого-нибудь из отряда в последний раз появлялось на лице выражение, которое можно было бы назвать приятным.

— Значит, мы нашли Индраевин, — спокойно объявил воин. — Или то, что от него осталось.

К этому моменту весь растянувшийся отряд столпился около него. Некоторые волшебники переглядывались, не скрывая тревоги, а один даже глупо спросил:

— Ты уверен?

Никто не потрудился ответить на этот вопрос. Среди деревьев — здесь они росли заметно реже, чем в других местах, — нетрудно было разглядеть пригорки, которые вполне могли оказаться развалинами домов, а сквозь густой подлесок тут и там проглядывали камни. Разрушенный Индраевин нисколько не походил на аккуратное скопище грандиозных зданий. Он представлял из себя настоящее море из виноградных лоз, кустов и древесной поросли, сливавшееся вдали с мощным лесом. Где-то поблизости без умолку верещала птица, не обращая никакого внимания на людей, яростно воюющих с мошкарой.

Некоторые из магов полезли в поясные сумки, извлекли оттуда карты и принялись медленно и уныло изучать их. Оттуда, где они стояли, совершенно невозможно было понять, под которым из этих заросших холмов скрывалась библиотека. Казалось, ничто здесь не соответствовало их фрагментарным картам и описаниям.

— Так вы уверены, что это Индраевин? — снова спросил ворчливый волшебник.

Один из воинов, это был Риврин, презрительно взглянул на него.

— Пока мы будем исследовать развалины, не забывайте о трех вещах. Первое: те, кто любят поодиночке отходить в сторону, вряд ли смогут долго прожить на свете. Второе и третье: мы должны как можно скорее найти питьевую воду, а затем укрытие, в котором можно было бы спать, не подвергаясь слишком уж большой опасности. В данный момент все это куда важнее, чем любые библиотеки.

— Исследовать? — растерянно спросил один из волшебников. — Но как?

— Взяв в руки мачете и размахивая им взад-вперед, — хмыкнув, отозвался другой воин, — Заниматься этим вы будете там, где вам скажут и только в том случае, если это скажет один из нас. Будете работать наравне с остальными. Просто считайте, что получаете новый, весьма полезный жизненный опыт.

Маги уставились на него.

Один из них медленно вытащил из-за пояса длинный, тяжелый тесак и подошел к латникам, которые указывали пальцами на одну из возвышавшихся поблизости больших насыпей и спорили, где вероятнее найти ручей или пруд, куда с наступлением темноты наверняка приходят на водопой различные дикие звери, и как лучше поступить — сначала разыскать воду, а потом уже убежище, или наоборот. Немного погодя к этой группе подошел еще один волшебник.

Остальные все же разгуливали сами по себе, оглядывались и озадаченно трясли головами. Кое-кто, немного подумав, присоединился к группе, которая неторопливо брела по заросшим руинам. Люди внимательно все оглядывали, но держались вместе.

— Смотрите под ноги, — предупредил Риврин бредущих позади магов. — Тут везде камни, а это значит, что ничего не стоит вывихнуть или сломать лодыжку. А еще это значит, что здесь полно змей.

— Змей?! — взвизгнул один из волшебников, — В Орнентаре вы нам ничего не говорили о змеях!

Темноволосый воин пожал плечами.

— Вы сидели в комнате, где их было не меньше, чем здесь, — сухо бросил он. — Я был уверен, что вы к ним давно привыкли.

Глаза волшебника сердито сверкнули, но в цепочке медленно продвигавшихся вперед людей послышались смешки.

— Там, похоже, низинка, — сказал еще один из воинов, указывая рукой на просвет между деревьями. — Наверно, там и вода.

Другой латник кивнул.

— Мы могли бы по…

Откуда-то справа раздался испуганный крик и страшный рев.

— Смотрите под ноги! — рявкнул Риврин, обращаясь к магам.

Воины с оружием в руках уже отскочили друг от друга и встали в кружок, готовые к бою.

На пригорок стремглав выскочил один из волшебников, не пожелавших присоединиться к разведчикам. Он поскользнулся, с диким воплем упал ничком, проехался на животе, отчаянным рывком поднялся на четвереньки и понесся дальше по скользкому зеленому склону. А за ним с ревом валил огромный медведь, оскалив желтые зубы. Заметив кучку людей, зверь вновь злобно взревел и кинулся вправо, без задержки перескочив через испуганно вопившего волшебника.

— Давайте-ка идите сюда, — позвал Риврин, — а мы встанем вокруг. Если он все-таки прорвется, все бегите в одну сторону. И прежде смотрите под ноги, а только потом на медведя!

Когда он умолк, в наступившей тишине отчетливо раздалось бормотание еще кого-то из воинов:

— Какие же они глупцы, эти маги…

— О, клянусь Темным! — с отвращением проговорил волшебник Гулдейрус. — Прекратите геройствовать и станьте в стороне!

Он выхватил что-то из-за пояса, стиснул в кулаке и быстро пробормотал заклинание. Неведомо, что было у него в руке, но оно превратилось в черный порошок, просыпавшийся между пальцами и подхваченный легким ветерком, а с другой руки сорвалась темная молния. Черное пламя ударило медведя в грудь, тут же раздался ужасный рев, медведь, спотыкаясь, пробежал еще несколько шагов, остановился, покачнулся и рухнул на землю. Обугливавшуюся дочерна прямо на глазах тушу охватил самый обычный огонь.

Воины молча проследили за ходом событий, а потом снова выстроились в круг, обратив мечи наружу. Волшебник, удиравший от медведя, снова завопил, но теперь уже торжествующе, как будто это он сам разделался со зверем. Поспешно взбежав на холм, с которого только что в диком ужасе летел кубарем, он, подбоченясь, рассматривал все еще горевший труп и оправлял свою мантию янтарного цвета, стряхивая с нее грязь.

Гулдейрус и Нинтер Девять Кинжалов обменялись унылыми взглядами.

— Сдается мне, что приключения далеко не так привлекательны, как о них рассказывают барды, сидя у камина.

Нинтер раскрыл было рот, чтобы ответить, но ему помешало громкое рычание. Оно отличалось по высоте тона от рева убитого медведя, но доносилось с того же холма. Волшебники обернулись как раз вовремя для того, чтобы увидеть, как медведица одним взмахом лапы начисто сшибла голову с шеи мага в мантии янтарного цвета. Или, по крайней мере, почти начисто.

Нинтер вынул из-за пояса что-то маленькое, поднес к лицу, сердито выкрикнул несколько слов, бросил то, что держал в руке, в медведицу и, не дожидаясь, пока невидимый предмет долетит до цели, вновь обернулся к Гулдейрусу.

— Да, не слишком привлекательны, — сказал он. В этот момент его брошенное впопыхах заклинание взорвалось внутри зверя мощной вспышкой огня, осыпав все вокруг влажными брызгами, и на губах Нинтера появилось выражение, отдаленно напоминавшее улыбку. — Но зато так возбуждают.

— В особенности медвежье жаркое возбуждает аппетит, — хмыкнул Гулдейрус, и один из стоявших поблизости воинов согнулся пополам в приступе безудержной рвоты.

Молчаливые слуги провели Маркоуна Яринда в комнату, в которой ему никогда прежде не доводилось бывать. За открывшейся перед ним дверью оказался величественный зал, облицованный панелями из драгоценного дерева, вдоль стен стояли высокие резные буфеты, а посредине располагался пиршественный стол, казавшийся слишком большим даже для этого просторного помещения.

И в этом зале не было никого, кроме барона Серебряное Древо, сидевшего во главе стола с бокалом в руке. Перед ним стояли блюда с дымящейся едой, из ведерок со льдом торчал целый лес изящных бутылочных горлышек, а возле правой руки барона лежал пустой поднос.

— Добро пожаловать, самый способный из моих магов! — веселым тоном воскликнул барон. — Садитесь, ешьте и пейте!

Маркоун отлично знал, что отказываться или проявлять нерешительность ни в коем случае не следует.

— Благодарю вас, господин, — ответил он, широко улыбнулся и уверенно опустился на предложенное место.

В то же мгновение Фаерод Серебряное Древо пододвинул к нему блюдо. Некоторое время оба молча ели, пока барон не откинулся в кресле с бокалом в руке и не проговорил:

— Мне нравится ваш план. Хотелось бы знать, есть ли у вас еще какие-нибудь мысли по поводу… по поводу развлечений моей дочери.

Чтобы никак не выдать того, что он озабочен в данное время лишь тем, как бы не разгневать повелителя — в таком состоянии тот вполне мог приказать обезглавить всех троих магов у него на глазах, — Маркоун тоже отхлебнул из бокала, уселся поудобнее и сказал:

— Господин, все волшебники слишком часто придерживаются одной и той же излюбленной тактики и поэтому действуют шаблонно. Надеюсь, что вы простите мне крестьянскую пословицу: «Для свинопаса все, кто о четырех ногах, — свиньи». Я не посмею строить никаких планов, пока не смогу узнать больше. Кто эти люди, не только решившиеся проникнуть на остров, но и сумевшие покинуть его вместе с вашей дочерью? Каковы их планы? Где именно они находятся прямо сейчас и куда направляются? Не зная всего этого, я не смогу приступить к планированию дальнейших действий.

Барон закивал.

— Разумно, разумно… И как же вы рассчитываете получить ответы?

— Как следует поискав в Доме Безм… Серебряного Древа. Я воспользовался случаем и, когда мои коллеги-маги удалились передохнуть, полистал в вашей библиотеке записи о действующих там заклятиях. Конечно, многие остались незафиксированными, но мне попалось очень четкое упоминание о давно наложенном заклятии, позволяющем вести магическое наблюдение за Домом и связанными с ним помещениями. Для этого используется магическое тело, которое может, не оставляя за собой следов, ничего не повреждая и не уничтожая, проходить через любые преграды и видеть все, что происходит там, где находится наш волшебный глаз. Если вы соблаговолите согласиться, то я могу оживить это заклятие и постараться узнать больше. Естественно, я сделаю так, чтобы мы оба могли наблюдать за тем, что будет видеть наш «глаз».

— Ну что ж, если это возможно, то хорошо бы сделать это немедленно, — просительным, прямо-таки медовым голосом обратился барон к младшему из своих придворных магов, но у Маркоуна не осталось ни малейшего сомнения в том, что он получил строгий приказ.

Яринд почтительно кивнул, отодвинул в сторону два блюда и не торопясь, тщательно произнося слова, проговорил заклинание. Он не стал пытаться как-то покрасоваться перед хозяином или прибегать к эффектным жестам. Тут же на высоте нескольких дюймов над столом появился овал, похожий на помутневшее зеркало, в котором отражался разноцветный дым. Яринд подсунул одну руку под овал ладонью вверх, а другую, ладонью вниз, поднес сверху и проговорил потаенные слова, которые вычитал в манускриптах.

Поверхность призрачного зеркала сразу прояснилась, и глазам барона и волшебника предстало темное пустое помещение с квадратным отверстием в полу почти посредине и открытой дверью в углу.

— Это комната сразу за вестибюлем, где, э-э-э…

— Где погребены мои убитые воины, — мягким тоном закончил за него Фаерод Серебряное Древо. — Давайте двинемся дальше.

Маркоун нервно откашлялся.

— Если вы позволите, господин, я попробую провести магический глаз через вон ту открытую дверь. В другие проходы мы заглянем только в том случае, если этот путь окажется свободным.

Барон вяло махнул рукой, выражая согласие, и в тот же миг по залу плавно прошла призрачная фигура воина в высоком шлеме и скрылась в сплошной каменной стене.

— А это…

— В Доме Безмолвия много привидений, — спокойно заметил барон. — Насколько я помню, вы собирались проникнуть в эту дверь…

— Да-да, конечно, — поспешно откликнулся Маркоун, крепко стиснул зубы, чтобы справиться с напавшим на него приступом нервной болтовни, и повел волшебный глаз дальше.

За дверью оказался недлинный коридор с несколькими поворотами, заканчивавшийся в другом большом зале, своды которого опирались на массивную колонну в центре. Неподалеку от колонны стоял длинный стол, а рядом с ним — большой трон, казавшийся сильно изрубленным чем-то острым и тяжелым.

Пока они разглядывали зал, часть стены вдруг отошла в сторону, и из открывшегося проема вышел человек с короткой, аккуратно подстриженной бородкой на приятном лице, с каштановыми волосами, облаченный в кожаную одежду наподобие той, какую носят бродяги или барды. Он был ни молод, ни стар, а по спокойной и уверенной манере держаться можно было с одного взгляда понять, что ему никогда не приходилось никому прислуживать.

— Вы знаете его? — спросил барон. — Я прежде не видел этого лица.

— Нет, господин, — честно ответил Маркоун, глядя, как незнакомец подходит к другой стене, совершенно целой с виду, и протягивает руку, отыскивая какой-то определенный камень.

— Ведите глаз вслед за ним, — резко бросил барон. — Не тяните, подведите поближе, чтобы было видно, как он открывает стену!

— Конечно, господин, — ответил волшебник и осторожно добавил: — Стоит ему повернуться, как он увидит наш глаз.

— Значит, увидит, — безмятежно откликнулся барон.

Они не мигая следили, как неизвестный открыл потайную дверь, шагнул в разверзнувшееся за стеной пространство — Маркоун велел глазу подняться повыше, и тот висел прямо над головой человека — и закрыл за собой дверь. Похоже, не замечая слежки, человек прошагал по темному, узкому проходу, взбежал по короткой, в несколько ступенек лестнице и вошел в помещение, где виднелась в воздухе какая-то серая завеса, похожая на дым.

— Силовая завеса, к тому же из самых мощных, — без колебаний определил Маркоун.

Человек уверенно прошел через волшебную преграду, причем не было видно, чтобы он прибегнул для этого к какой-нибудь магии. Он не вспыхнул, как зажженный факел, в него не ударила молния, а когда он вытянул вперед руку, в которой оказался рябой серо-коричневый каменный шар, руку не оторвало от тела. Вообще ничего не случилось.

Маркоун скорее почувствовал, нежели увидел, как барон наклонился вперед, чтобы лучше рассмотреть происходящее.

Бородатый незнакомец подержал камень в руке, словно взвешивал его — казалось, он что-то обдумывал, — а потом резко повернулся и с неприятной улыбкой взглянул на барона и мага.

— Он заметил…

Камень в руке незнакомца ярко вспыхнул, и из овального волшебного зеркала с ревом ударил сноп огня, который совершенно определенно был нацелен на создателя магического глаза.

Барон резко дернулся, опрокинув кресло и смахнув со стола чуть ли не все, что на нем было, и с неожиданной прытью укрылся под столом, а младший из его придворных волшебников громко завопил и тоже попытался увернуться, но тщетно. Его волосы вспыхнули факелом, зашипела тлеющая плоть, один глаз вдруг лопнул, забрызгав все вокруг, и Маркоун рухнул, громко завывая от нестерпимой боли.

Сидя под столом, барон услышал звук катящейся прямо у него над головой бутылки. Он спокойно повернулся и, когда она свалилась, ловко поймал ее.

— Сколько мы уже идем? — вздохнул Краер, увидев, как нечто скелетообразное мелькнуло в глубине пещеры, которую они пересекали.

Под ногами то и дело попадались кости, очень похожие на человеческие, а на неровном каменном полу тут и там виднелись лужи с чернильно-темной водой. Банда Четырех старалась огибать эти лужи.

— Чуть не целый день, — хором ответили Сараспер и Хоукрил.

Широкоплечий латник дернулся, уклонившись от стаи в сотню или две летучих мышей, которые, громко хлопая крыльями, метнулись прямо ему в лицо, бросил взгляд на Эмбру и нахмурился.

Он ощущал себя больным и — он долго подыскивал слово — пустым после того, как при помощи Сараспера перелил девушке изрядную долю своей жизненной энергии, и все равно она шла как будто во сне: бледная, вялая и тихая. Неужели какое-то темное волшебство съедало волшебницу изнутри, потому что они оторвали ее от замка, к которому она была прикована магическими узами? Или, как отпрыск Серебряного Древа, она была обречена пасть жертвой проклятия, наложенного на древний особняк, через который они прошли? Или на нее обрушилась какая-то еще напасть?

Хоукрил снова нахмурился и вгляделся в темноту справа от дорожки, по которой они шли. Оттуда доносились негромкие звуки, издаваемые разными тварями, старавшимися не попадаться на глаза путникам. Он предпочитал врагов, сходившихся с ним лицом к лицу, с оружием, зубами или когтями — с которыми он мог бы вступить в яростный бой, — а не этих скрытных, выскакивающих исподтишка неведомых волшебных созданий. Неужели Трое не могут испепелить всех колдунов — тогда Аглирта наконец заживет счастливо!

Он снова взглянул на владычицу Серебряного Древа. Ну ладно, всех волшебников, кроме одного. Вернее, одной.

И все же нет… Кто знает, в какого грозного тирана она может превратиться, если останется единственной обладательницей колдовской силы? Латник опять нахмурился и зашагал дальше. На душе у него было тягостно.

— Что это за вонь? — вдруг спросила Эмбра.

После долгого молчания ее голос звучал хрипло и не очень внятно.

— Сточные воды, — коротко ответил Краер. — Видимо, мы уже под Аделном.

— Еда! — громко воскликнул Хоукрил, и у всех четверых сразу забурчало в животах.

Путники рассмеялись.

Сараспер негромко заметил:

— Госпожа, нам будет необходима маскировка: не сейчас, но прежде, чем мы выйдем на поверхность и попадемся кому-нибудь на глаза.

— И когда мы выйдем на свет, — добавил Краер, — всем нужно будет заслонять мешок, который тащит Ястреб. Никто не должен видеть эти книги. К тому же, думаю, у нас нет лишнего золота.

— Да спасут нас Трое! — неожиданно воскликнула Эмбра, скорчив гримасу шутливого испуга. — Он думает!

Мужчины изумленно уставились на нее, а потом дружно расхохотались. Смех стал еще громче, когда Хоукрил осторожно прикоснулся пальцем к плечу Эмбры и строго сказал:

— Госпожа, если вы собираетесь идти с нами, то осмелюсь попросить вас не воровать мои драгоценности.

Эмбра устало улыбнулась ему, а потом выпалила:

— О, ради Рогатой Владычицы, отведите меня хоть куда-нибудь, где можно было бы увидеть небо, выпить вина и чего-нибудь поесть!

— В вашу башню в замке Серебряного Древа? — с невинным видом предложил Краер и тут же выяснил, что у волшебницы еще осталось достаточно силы, чтобы наградить его увесистым тумаком.

Почва под ногами стала заметно более влажной, а вонь усилилась. Теперь ни один человек, обладающий хоть ничтожным обонянием, не усомнился бы в том, что в подземелье просачиваются воды из городских нужников.

Краер поднял руку, призывая всех задержаться.

— Похоже, что впереди проход сужается, — сказал он. — Неподалеку должна быть какая-нибудь промоина или лаз, прорытый вручную. Госпожа, если вам для того, чтобы заниматься волшебством, нужно место, то лучше всего сделать это здесь.

— И кем бы вы хотели стать? — не скрывая иронии, спросила Эмбра, стиснув в ладони свое блюдце.

Сараспер шагнул вперед.

— Вам, девочка, лучше всего стать не такой красивой, а мне немного помолодеть. А обоих этих пройдох сделайте потолще, чтобы шпион, разыскивающий по приметам четверых путешественников, не сразу догадался, глядя на нас, что именно мы-то ему и нужны.

Слова целителя сразу отрезвили всех. Эмбра полезла в мешок Хоукрила за бутылками, которым предстояло послужить топливом для ее заклинаний.

— Меня беспокоят не шпионы в Аделне, — сказала она, — а колдовство отцовских магов. Они должны знать или, по крайней мере, способны разыскать в библиотеке описания этих подземных ходов.

Она приложила ладони к щекам Хоукрила, потому что он стоял ближе всех к ней, что-то прошептала, сделала несколько пассов руками и повторила то же самое с Краером и Сараспером. Когда она заканчивала колдовать над каждым из мужчин, одна из бутылок рассыпалась в мелкую стеклянную пыль и на земле образовывалась лужица уксуса, а черты лиц сразу же начинали медленно изменяться. В конце концов и блюдце обратилось в ржавый порошок. Посмотрев на своих спутников, Эмбра оперлась рукой о локоть Хоукрила и пробормотала:

— Это волшебство оставляет глаза в неизменном виде, да и изменение облика всего лишь иллюзия, так что не позволяйте никаким любвеобильным дамам гладить вас.

— А у вас есть такое намерение? — поинтересовался Хоукрил с шутливым испугом.

Волшебница строго взглянула на него. Когда же она отошла в сторону, то качалась, как пьяная, и с трудом держалась на ногах. Мужчины встревоженно переглянулись.

— Госпожа… — нерешительно заговорил Краер, но Эмбра резко взмахнула рукой.

— Со мной все в порядке, — твердо сказала она, — или будет в порядке. Только найдите мне что-нибудь поесть.

Краер улыбнулся.

— Я знаю одну таверну…

— Так я и думала! — Она недовольно вскинула бровь. — Вы не будете очень возражать, если мы пойдем в другую таверну, где от меня не будут ожидать, что я разденусь догола и стану плясать на столе?

— А что, у них, в Аделне, есть такие таверны? — спросил Краер, в преувеличенном изумлении выпучив глаза. — Ястреб, может быть, ты помнишь?..

— Нет, ничего подобного, — пробасил воин. — А уж на это я непременно обратил бы внимание. Если кто-то танцует на моем столе, то обязательно опрокидывает пиво и топчет пироги!

— Квартирмейстер, — сухо произнесла Эмбра, — умоляю вас, только не надо никаких шуток по поводу пирогов.

— Госпожа, — с невинным видом отозвался Краер, — такие мысли никогда не посещали мои невинные, нет, мои благочестивые мозги.

— У него и впрямь невинные и благочестивые мозги? — спросил Сараспер, повернувшись к Хоукрилу.

Воин фыркнул.

— Да. Он вышиб их у одного жреца во время ссоры. Они высохли и превратились в маленький комочек, наподобие сливы. Он всегда носит их с собой и достает, когда хочет произвести впечатление на дам. Эй, Длиннопалый, малыш, ведь с нами идет дама!

— Это вовсе не дама, господин Меч, это волшебница.

Эмбра поежилась, словно от холода.

— Все это совсем не смешно.

— Госпожа, — пробормотал Сараспер, — я думаю, смешных шуток они вовсе не знают. Пусть себе зубоскалят, не обращайте внимания. Так быстрее проходит время.

Краер закатил глаза.

— Ну что, готовы?

Когда они кивнули, он повел спутников вверх по скользкой крутой тропке, среди омерзительно вонявших куч гниющих отходов, падали и костей.

— Ну вот, полюбуйтесь, — бодро провозгласил Краер, — самая обычная свалка. Если я не ошибаюсь, в Аделне всего пять улиц, и наша таверна немного правее.

Квартирмейстер ошибся на сорок или пятьдесят улиц, зато к таверне вышел безошибочно.

Таверна называлась «Кольцо Аделна». Там было тесно, душно, шумно, пахло немытыми телами, разлитым прокисшим пивом и другими не самыми приятными жидкостями. Четыре странника поняли, как сильно они проголодались, лишь после того, как опустошили четыре блюда со скверно пропеченными пирогами с откровенно несвежей мясной начинкой и съели еще какую-то мешанину, носившую гордое название яичницы с зеленью под острым соусом. Отдававшее затхлой водой пиво было жидким и кислым, но каждый из четырех друзей заметил это лишь после того, как осушил по меньшей мере семь кружек.

Народу было набито, как рыбы в бочке; гул голосов и пьяный смех прямо-таки оглушали. Кто-то опрокинул стол, завязалось несколько драк, но Четверо, удачно занявшие столик в дальнем углу, слушали и смотрели, что происходит вокруг, гораздо внимательнее, чем это могло бы показаться на первый взгляд.

В основном разговоры крутились вокруг одной-единственной темы: постоянно усиливающихся трений между баронами и войны, которая могла вскоре разразиться в Долине. Терсепт во всеуслышание отрекся от своих владений, сел на барку и укрылся в Силптаре, тут и там видели волшебников, осматривавших тропы и источники, и, казалось, через все горные перевалы пробирались в Долину люди с оружием…

Обстановка изменилась намного позже, когда Четверо прихлебывали уже по восьмой кружке. Эмбра деликатно рыгала, бесцельно выкладывая на столе узоры из дюжины с лишним медных монет — сдачу с того единственного золотого сокола, который они разменяли, — и лениво думала, допить ли ей пиво, чтобы ее почти наверняка вырвало, или отдать кружку кому-нибудь из спутников; тогда все обойдется просто раздутым пузырем и тяжестью в голове.

Колеса — так называли здесь большие медные монеты — не желали стоять на ребре. Эмбра поняла это с третьей попытки, а ведь ее пальцы дрожали лишь самую малость, нет, действительно почти незаметно — и тут в таверне с шумом распахнулись обе двери и воцарилась тишина.

Четверо, недавно вылезшие из подземелья, молча смотрели, как над внезапно поредевшей толпой показались четыре сверкающих шлема, под которыми виднелись начищенные нагрудные пластины с эмблемой Аделна: крупным изображением языка пламени и скрещенных золотых мечей. А между шлемами и эмблемами серели лица, на которых легко было заметить довольно неприятные ухмылки, причем двое из вновь пришедших были ростом даже выше Хоукрила.

— Ага, вот и они! Добрые обыватели Аделна, которые захотели показать, как они любят нашего доблестного барона и пришли со своим оружием в город, чтобы стать его солдатами! — с игривым хамством в голосе произнес самый здоровенный из воинов, шевеля усами, толстыми и засаленными, как колода мясника, — Поднимайтесь, парни, и прихватите с собой вашу девку! Получите четыре сокола и место в казарме, где сможете потратить ваши денежки и кинуть кости на ночь!

Не успел он побренчать кандалами, которые держал в левой руке, как на Банду Четырех был наставлен длинный, острый, но невероятно грязный кинжал, который вояка очень ловко и быстро выхватил из ножен.

Оказывается, вербовщики были людьми опытными и умелыми. Хоукрилу и Краеру приставили к горлу клинки еще прежде, чем предводитель начал свою речь, причем было заметно, что кинжалы сбалансированы так, чтобы ими можно было нанести точный удар, скажем, выше уха. Таким ударом можно без труда сбить с ног любого, чтобы не кочевряжился, а то и просто ради потехи.

Впрочем, пока что таких серьезных мер не применяли. Вербовщики, очевидно, рассчитывали немного позабавиться — пересчитать взятку, которую им наверняка предложат, подождать, пока новобранцы — судя по всему, люди бывалые — допьют свое пиво, а то и их угостят, и лишь потом вести свою добычу в казарму.

Огромные усы, от которых сильно несло прогорклым жиром и дурным пивом, почти вплотную приблизились к щеке Владычицы Самоцветов; их владелец окинул взглядом всю неприкрытую одеждой плоть и поднес острие омерзительно грязного клинка почти вплотную к груди Эмбры. Ему было достаточно одного движения, чтобы распороть рубаху и обнажить девушку до пояса или же оставить шрам, который изуродовал бы нежное тело на всю жизнь.

Откуда-то из самой глубины груди Хоукрила послышалось яростное рычание, и Эмбра увидела, как стоявший за его спиной вербовщик напрягся, готовый стукнуть латника по затылку, как Сараспер внезапно дернулся, и…

— Вас призвали сюда, — спокойно сказал барон Серебряное Древо, — потому что вы лучшие из моих воинов. Выполните эту небольшую задачку, и вы оба можете рассчитывать на продвижение по службе и награду — столько золота, чтобы купить прекрасный дом, или полную конюшню лошадей, или что-нибудь еще, что вам заблагорассудится. Даю вам слово.

Оба могучих латника стояли навытяжку и прилагали все силы, чтобы не переглянуться, хотя их так и подмывало сделать это. Слово барона. Они действительно были лучшими солдатами Серебряного Древа и поэтому отлично знали, что не доживут до получения обещанной награды. Если бы не проклятые колдуны, заправлявшие всеми делами в Серебряном Древе, то они просто-напросто скрылись бы, как только добрались до Силптара. Да если бы не колдуны, будь они трижды прокляты, можно было бы и не думать об этом окаянном задании. Но на воинов только что было наложено заклятие, от которого они испытывали непрекращающийся зуд и покалывание во всем теле, и эти отвратительные ощущения, похоже, так и будут продолжаться с неослабной силой, не позволяя им, к примеру, уснуть.

— Дарентар Джалит и Ларондар Лаернсар, — величественно выпрямившись, произнес барон. — Два имени, которые будут повторяться в Серебряном Древе по нескольку раз за день, пока мы будем ожидать известий о вашем успехе. Вам знакомы верные люди, живущие на всем протяжении реки, и вы при нужде сможете обратиться к ним за помощью, а они предупреждены о том, что вы должны появиться, и приложат все свои силы, чтобы помочь вам выполнить поручение.

Дарентар и Ларондар дружно изобразили благодарные улыбки. Оба вспомнили холодную угрозу, звучавшую в голосе Повелителя Заклинаний Амбелтера, когда тот объяснял, что заклятие, наложенное на воинов, не окажет им никакой помощи и может быть снято только вражеским волшебником, использующим заклинание, предназначенное для разрушения магии. Заклятие разрушится также и после того, как воины своими руками прикоснутся к госпоже Эмбре Серебряное Древо. По мрачному взгляду, который Повелитель Заклинаний метнул в волшебника Маркоуна, стало ясно, кто выдумал это заклятие, но раз уж барон, сам Маркоун и третий маг не подали виду, что заметили ненависть, горевшую в глазах главного колдуна, то у воинов тем более хватило ума не делать этого.

Волшебники, с заносчивым видом объяснил Повелитель Заклинаний, взяли волосы, оставшиеся на расческе, чтобы безошибочно связать заклятие с одной только госпожой Эмброй. А помимо этого, сказал Амбелтер, они добавили к этому заклятию «крючки», при помощи которых всегда могут достать воинов, где бы те ни находились, карающим заклинанием. У них мог, к примеру, загореться огонь в крови, так что лучше им не пытаться своевольничать и, конечно, не рассчитывать на то, что удастся как-нибудь обмануть своего господина. Так что, закончил маг, сил лучше не жалеть.

— Прежде всего отправляйтесь в Силптар, — продолжал наставления барон. — Беглецы и объявленные вне закона всегда бегут прямо туда, надеясь, что им удастся скрыться от нас, затерявшись в толпе. На самом деле Силптар не такой уж большой город. Самое главное, позаботьтесь о том, чтобы они не смогли незаметно для вас проскользнуть на корабль и удрать за море.

— Четыре сокола и место в казарме? Нет, думаю, что это не пойдет, — негромко сказала Эмбра, с величайшим спокойствием глядя на предводителя вербовщиков.

Тот, скосив глаза, посмотрел на руки девушки — нет ли у нее оружия, — но не увидел ничего, кроме горстки медных монет, которые она по-прежнему безмятежно перебирала.

Грязные усы придвинулись еще ближе, рот вояки искривился в плотоядной усмешке.

— Ты о чем это, сучка? Еще не наигралась с этими кобелями?

— Посмотри-ка сюда, на мою ладонь, — полушепотом сказала Эмбра, стараясь не замечать зловонного дыхания вербовщика, — и скажи, что ты там видишь. — И она разжала кулак.

На ладони девушки лежали четыре металлических кружочка, но это были не медные монеты. В зыбком свете свечей поблескивали четыре миниатюрных серебряных щита, каждый из которых украшал герб Аделна.

— Мы уже служим барону, — так же тихо продолжала Эмбра, — доставляем ему и от него тайные послания. А для тех, кто препятствует нашей работе, наказание может быть только одно: смерть. Я очень близко знакома с бароном. Ты понял?

Красная рожа вербовщика медленно переменила цвет, уподобившись старому прогорклому сыру.

— А-а-а… м-м-м… ну-у-у…

— В этом я с тобой совершенно согласна, — прервала его бормотание Эмбра, и вдруг в ее голосе зазвенела сталь. — А теперь убирайся отсюда как можно быстрее, и тогда, я может быть, не успею запомнить тебя и не стану упоминать в моем донесении.

— Я… э-э-э… да… — добавил вербовщик; его взгляд лихорадочно перебегал от лица к лицу.

Краер и Сараспер медленно кивнули, и в этих движениях можно было с равным успехом прочесть и угрозу, и согласие со словами девушки. Хоукрил просто сощурил глаза.

— Пошли отсюда, парни! — прорычал предводитель вербовщиков и, не дожидаясь ответа, повернулся и шагнул к выходу.

На ходу он подал своим спутникам знак рукой с кинжалом. Краер решил на всякий случай запомнить этот жест: вдруг когда-нибудь пригодится.

Через мгновение воины в сверкающих доспехах покинули таверну, и Четверых оглушил одобрительный рев многочисленных посетителей. Пивные кружки громко застучали одна о другую, разбрызгивая изрядную часть своего содержимого на пол и столы.

Квартирмейстер наклонился к уху Эмбры и прокричал, чтобы девушка могла расслышать его сквозь общий гул:

— Хорошо сделано! Нужно будет снова заглянуть сюда, когда мы в следующий раз окажемся в этом городе!

Владычица Серебряного Древа хмуро взглянула на него и ответила традиционной скептической фразой:

— Когда на землю вернется король!

И вдруг она напрягалась, накрыла руку Краера ладонью и поспешно уставилась на его кружку.

— Все кончилось, госпожа, — весело воскликнул тот, — но если вы хотите выпить еще кружку-другую этого…

— Не называйте меня так, болван! — прошипела Эмбра ему в самое ухо. — Продолжайте улыбаться, оглянитесь и увидите длинноносого человека в картузе, только не рассматривайте его!

— Один из людей вашего отца? — негромко спросил квартирмейстер, прежде чем последовать ее совету.

Эмбра рассмеялась, энергично закивала, как будто услышала забавную шутку, и сказала:

— Он сейчас разглядывал нас, видимо, пытаясь угадать, не являемся ли мы теми самыми, за кем он должен шпионить. Расстегните пару пуговиц на моей рубахе — и запомните, если вы ее порвете, я отрежу ваш новый нос, не посмотрю, что он такой маленький, — и вылейте мне за пазуху остатки пива из моей кружки. Тогда он наверняка решит, что я не та благонравная госпожа, которую он ищет. Скажите Хоукрилу, чтобы он затеял с ним ссору; только пусть не убивает его, а просто бросит в реку. Но пусть будет осторожен: у шпиона должны быть ножи.

Краер с уважением посмотрел на Эмбру, его глаза блеснули.

— Вы даже не представляете себе, с каким удовольствием я это проделаю!

— Ну нет, — ответила Эмбра и, взвизгнув так, что квартирмейстер отшатнулся, быстрым движением ущипнула его за щеку. — Впрочем, похоже, что очень даже представляю, — игриво добавила она.

— Длиннопалый, — загремел Хоукрил, увидев, как Краер с энтузиазмом проделывает то, что велела ему Эмбра, — ты что, спя…

Он умолк на полуслове, потому что Эмбра изо всей силы пнула его под столом в лодыжку, и в тот же миг Сараспер довольно принужденно расхохотался ему в лицо и шепотом пересказал все, что девушка сказала Краеру. Слух его очень обострился за годы, проведенные в подземелье.

Хоукрил нахмурился.

— Ты что, рассчитываешь, что я буду нежничать с ним? — хмыкнул он.

— Я, — торжественно проговорил Сараспер, изображая нечто вроде светского поклона, — глубоко верю в твои способности и здравый смысл, мой добрый друг.

— Боюсь, что ты прав, — отозвался латник.

— Только не надо сразу опрокидывать стол, — негромко предупредила Эмбра.

Поднявшийся латник — он был похож на небольшую гору, решившую поразмяться, — метнул в нее взгляд, который в кругах аглиртской аристократии назвали бы пронизывающим.

Владычица Самоцветов улыбнулась в ответ и показала язык.

Ночь еще не кончилась, а слова целителя успели подвергнуться проверке. Банда Четырех расправилась со шпионом Серебряного Древа, трижды перешла из таверны в таверну, приструнила несколько человек, очень похожих на воров, присматривавшихся к добыче, и, когда небо на востоке посветлело, оказалась около речных причалов лицом к лицу с едва ли не полутора десятками пьяных и злых аделнских солдат.

— Готов держать пари, что их навел наш длинноносый друг, — шепнул Краер Эмбре, увидев, как воины с грозным ревом бросились к ним, размахивая мечами и отломанными ножками столов.

Шедший впереди Хоукрил зарычал, как медведь, и неохотно попятился в ожидании неизбежного нападения.

— Главное, постарайтесь, чтобы меня не трахнули по голове, — прошипела Эмбра своим друзьям, — а то вся наша маскировка исчезнет как не бывало.

Она вытащила из мешка Хоукрила последнюю из древних бутылок с вином, проделала какие-то сложные и очень быстрые движения пальцами и, прищурившись, взглянула на нападавших.

Спустя мгновение воины с гербами Аделна завопили от удивления и страха: их кожаные бриджи разом вспыхнули. Вонь паленой кожи и волос успела стать почти невыносимой, солдаты яростно топали обутыми в тяжелые сапоги ногами, пытаясь сбить пламя, пока один из них не догадался поискать спасения в ледяной воде затона, а за ним с воплями боли кинулись все остальные.

— Уверен, что шпион следил за всем, что здесь происходило, — проговорил, задыхаясь, Сараспер, когда Четверо неслись по улице, выбрав примерное направление «подальше отсюда». — Нам нельзя больше оставаться здесь.

— Я хочу купить хоть немного еды, прежде чем мы уйдем из города, — поспешно заметил Хоукрил.

— И вина! — добавил Краер.

Эмбра помотала головой.

— Вы слышали, что этой ночью все разговоры были только о войне?

Действительно, в тавернах и трезвые, и пьяные обсуждали только одну новость: известия о том, что все ба