6.1. Небо свободы

Я нацарапала на стене вязальной спицей длинную чёрточку: сегодня был день "водных процедур". Я уже давно не пересчитывала чёрточки. Пересчитав, я поняла, что пять лет уже прошло. Пошёл первый месяц шестого. Может, про меня просто забыли?

Я пребывала в растерянности до полудня. А в полдень дверь моей камеры открылась, и мне сказали, чтобы я шла получать свои вещи. Какие вещи? Я сперва ничего не поняла, но меня привели в камеру хранения, где мне отдали мою цивильную одежду и обувь. Мне велели переодеться и сдать мою робу. Я растерянно спросила:

— Так меня выпускают, что ли?

На что мне ответили:

— Будто сама не знаешь!

Еду нам сегодня ещё не давали, до обеда было два часа. Чувствовала я себя слабовато. Было не совсем понятно, зачем нужно было брить мне голову в день освобождения. Очевидно, потому что моё освобождение совпало с банным днём, но для меня исключения не сделали: пока я находилась в стенах тюрьмы, я была подчинена порядку, и только покинув их, я могла считаться свободной. Но как бы то ни было, меня побрили в последний раз.

Я покинула крепость незадолго перед тем, как нас должны были кормить. Отведать последнего тюремного обеда мне не довелось, теперь я должна была кормить себя сама.

Летел мокрый снег, вокруг были горы. Куда идти? Что делать? В сердце было так же пусто, как в затянутом серыми тучами небе. Точного времени я не знала: моих часов мне почему-то не отдали. Растерянность всё больше овладевала мной. Я села на заснеженный каменный склон и обхватила колени руками.

Мне вдруг захотелось заплакать. К глазам подступило знакомое солёно-щекотное чувство, но слёз почему-то не было. Странно получилось: я ведь даже толком не знала, где я. Как мне выбраться с этого острова? Чтобы успокоиться, я стала гладить себе голову.

Но что делать? Неужели так и сидеть здесь? Идти домой? Но у меня нет дома. Пять лет моим домом была крепость, но настал день, когда меня оттуда прогнали, потому что кончился мой срок.

Я вдруг вспомнила: ведь у меня же есть крылья! Пять лет я ими не пользовалась, пять лет не видела открытого неба, свободного неба. Ну и ладно, пусть у меня нет дома, но ведь я же жила бездомной скиталицей, и моим домом было то место, где я приземлялась. Почему я сейчас не могу продолжить вольную, кочевую жизнь? Надо только расправить крылья и полететь куда-нибудь, а куда — всё равно!

Чувствуя странное волнение — получится ли? — я напряглась и приказала крыльям появиться… Получилось! Они раскинулись за спиной, два моих белоснежных друга. Но они были тяжеловаты и чувствовались как чужие. Я попробовала ими взмахнуть, и они повиновались с трудом, непослушные, тяжёлые и неуклюжие. Я попробовала взлететь с разбега, оттолкнувшись ногами от склона. Есть отрыв! Я летела! Невысоко, медленно, но летела.

Но это продолжалось недолго: сказывалась кроличья кровь. Крылья тяжелели и слабели с каждой секундой, я из последних сил делала взмахи, вдохи, рвалась вверх, но меня тянуло вниз. Отчаяние: падаю! падаю! Не могу!

Я упала. Упала на заснеженный горный склон, распластав совсем обессилевшие крылья, и заплакала от беспомощности и отчаяния. Снег летел мне в лицо, налипал на ресницы, заметал меня. Вокруг не было ни души. Остров, горы и море вокруг. Карина, сжалось моё сердце. Увижу ли я тебя?

Но, видимо, не из того теста я была сделана, чтобы складывать крылья и падать камнем вниз. Немного передохнув и собравшись с силами, я снова попыталась лететь: нужно было хотя бы перебраться через горы. Мне удалось подлететь немного, а потом я снова была вынуждена опуститься на склон. У меня не было никакого альпинистского снаряжения, а на ногах у меня была не подходящая для прогулок по горам обувь. Я не знала тропинок и карабкалась наугад, время от времени используя крылья. Мне приходилось подолгу отдыхать на скользких уступах, и я всё на свете отдала бы за пару горных ботинок. Пару раз я срывалась, но меня выручили крылья — пусть и слабые, но благодаря им я всё же не переломала себе кости, рухнув на камни.

Вися на скале, я думала: нет, мне не перебраться. Не могли они, что ли, дать мне хотя бы стакан человеческой крови на дорогу? Я совсем выбилась из сил, и, кроме того, начало смеркаться. Сил не осталось даже для того, чтобы просто карабкаться, а о том, чтобы лететь, я и мечтать уже не могла. Выбравшись на довольно большую площадку, я упала на снег.

6.2. Сумерки

Хлопанье нескольких пар крыльев в тёмно-синем небе, тени крылатых людей надо мной.

— Вот она! Аврора!

— Аврора, ты меня слышишь? Это мы! Что с тобой? Скажи что-нибудь!

— По-моему, она в анабиозе.

— Нет, она просто ослабела! Проклятье, до чего её довели!

Кто-то гладил меня по лицу, по голове, чьи-то мягкие губы прижимались к моему лбу. Одновременно кто-то другой держал и гладил мою руку, а кто-то ещё присел у моих ног. Меня окружили, ласкали, целовали, обнимали, а я не могла разглядеть их лиц.

— Аврора, — сказал тёплый, взволнованный голос рядом с моим лицом. — Всё хорошо, мы с тобой.

Я узнала её, это была Юля. Разомкнув пересохшие губы, я прошептала:

— Юля…

— Да, да, я с тобой, — смеялась она, гладя меня по щекам. — Сейчас мы полетим домой.

— Я не могу… лететь…

— Ничего, мы тебя понесём, — послышался голос Оскара. — Мы прилетели сначала в крепость, хотели тебя там встретить, но нам сказали, что тебя уже отпустили. Мы быстро тебя нашли, ты не успела уйти далеко. Ну, летим скорее, все ждут!

— Кто… ждёт? — Я приподняла голову, вглядываясь в окружившие меня силуэты.

Юля засмеялась.

— Твоя семья, — сказала она. — У тебя теперь большая семья, и все тебя с нетерпением ждут.

— Я понесу её, — сказал Оскар.

— Я сама понесу, — ответила Юля.

Смахнув пальцами снег, совсем залепивший мне ресницы и мешавший смотреть, я открыла глаза пошире и наконец смогла разглядеть их. Голубовато-серый сумрак окутывал их фигуры в чёрных пальто, ветер трепал им волосы и густо пересыпал снегом; они были полны сил и способны на длинный перелёт, тогда как я была едва жива от слабости. Что ещё сказать? Я была рада их видеть. Юля легко, как ребёнка, подняла меня на руки, и дорогая бриллиантовая серьга в её ухе тускло заблестела в сумраке прямо перед моими глазами. Мне не оставалось ничего, как только обхватить Юлю руками и уткнуться ей в плечо.

— Всё хорошо, — прошептала она ласково. — Летим домой.

6.3. Лос-Анджелес, Калифорния

— Да, мы дома. Аврора здесь.

Огромная комната, размером со спортивный зал, огромное, во всю стену окно — прямо передо мной. Снаружи ничего не видно, зато изнутри обзор прекрасный. Плотные шторы в несколько полотен прикрывали это гигантское окно частично, на треть. Некоторые полотна были опущены полностью, другие подняты, третьи — приподняты. Всего полотен было восемь. Они были тёмно-фиолетового цвета.

— Да, она здесь, отдыхает. Добрались благополучно, но пришлось нести её на руках… Совсем слабенькая. Ещё бы…

В этой комнате была и гостиная с огромным мягким уголком — диваном и тремя креслами, располагавшимися на возвышении, и зона отдыха с широкой кроватью, на которой я и лежала, и кабинет с большим компьютерным столом и кожаным креслом, и библиотека — книжные полки возвышались до самого потолка, и книг на них стояло видимо-невидимо. В этой комнате было множество разнообразных по форме и цвету светильников: и стоячие торшеры, и лампы на тумбочках, и настенные бра. Включены были не все, а только три: оригинальная напольная лампа в форме фонаря в гостиной, лампа на прикроватной тумбочке и встроенный светильник с плафоном над входом.

— Да, конечно, надо всем сообщить. Разумеется, не сразу… Она ещё слишком слаба. Думаю, день-два надо бы.

Юля, в облегающем чёрном трико, чёрных сапогах и белой водолазке, сидела на кубическом пуфе возле тумбочки с телефоном. Оскар куда-то улетел. Кровать, на которой я лежала, укрытая одеялом в сиреневом шёлковом пододеяльнике, была так широка, что на ней могло лечь рядом человек пять, не меньше. Я поползла к краю.

— Подожди секундочку, — сказала Юля кому-то на том конце провода.

Положив трубку рядом с телефоном, она подошла к кровати.

— И куда мы ползём? — спросила она ласково.

Я спросила:

— Где я?

Как глух и слаб мой голос! Я даже не узнала его. Юля, присев на край кровати, придерживала меня за плечо, не давая мне ползти дальше.

— Лежи, лежи… Никуда не надо бежать, ничего не нужно бояться. Ты в самом безопасном месте — возле моего сердца.

И она чмокнула меня в нос. Я упала на подушки, и она погладила меня по голове, а потом вернулась к телефону.

— Аврора проснулась. Вся такая перепуганная… Ну, ничего, сейчас явится вся компания — развеселим её. Ты тоже приходи обязательно… Думаю, она будет рада тебя видеть. Ну, всё… Целую. Ждём тебя.

Положив трубку, она встала, снова подошла к кровати и плюхнулась рядом со мной. Опираясь локтем на подушку, она смотрела на меня. В её глазах была нежность.

— Ну, что ты на меня так смотришь, как затравленный зверёныш? Всё, твои мучения окончены. Сейчас сюда прибудут члены твоей семьи — не все, конечно, но самые близкие. Ты всех их знаешь и любишь. Поэтому не надо бояться.

Моё горло прохрипело:

— А Оскар… где?

Она сказала:

— Оскар отправился за едой для тебя. Нужно, чтобы ты была в форме, когда все придут.

Я спросила:

— Кто это — все?

Она ответила с улыбкой:

— Оскар, Пандора, Лира, Каспар, Цезарь и Гермиона. И ещё кое-кто, с кем я сейчас говорила по телефону…

Как ни была я слаба, я всё-таки села в постели.

— Они все сейчас придут?!

Юля засмеялась и уложила меня обратно.

— Лежи ты, умоляю тебя. Да, Аврора, все они сейчас примчатся.

Я обвела взглядом вокруг:

— А это что за место?

— Ты у меня дома, — сказала Юля. — Это моя квартира.

— И где она находится?

— Есть такой город, называется Лос-Анджелес. Знаешь такой?

— В Калифорнии?!

Она засмеялась.

— Да. Именно там.

6.4. Кровь со сливками

Дверь открылась, и появился Оскар с двумя бутылками, большой и маленькой. Маленькую, наполненную чем-то белым, он бросил Юле:

— На, подогрей.

Она ловко поймала бутылочку, а Оскар подошёл к кровати и улыбнулся.

— Уже проснулась? Готова к принятию пищи? Сейчас мы тебя накормим. Этот коктейль живо поставит тебя на ноги.

— Что за коктейль? — спросила я, не сводя глаз с большой бутылки.

— Кровь, тёплые сливки высокой жирности и глюкоза. Объедение, очень питательная штука. Это изобретение доктора Гермионы. Сейчас это как раз то, что тебе нужно для скорейшего восстановления сил.

Юля приготовила этот коктейль. Она взяла резервуар блендера, перелила туда кровь, добавила подогретые сливки и всыпала глюкозу. Перемешав ингредиенты, она присела рядом со мной и поднесла резервуар к моему рту. Я дотронулась ладонями до его стенок: они были тёплыми. Пахла эта смесь восхитительно, и я принялась жадно её пить. Через несколько глотков я приостановилась и спросила:

— А ничего, что тут сливки?..

— Пей, пей, — сказал Оскар. — Доктор Гермиона сделала открытие, что некоторые продукты не только не опасны для нас, но и даже полезны, только их надо употреблять вместе с кровью. Самый полезный и легкоусвояемый продукт — сливки. Пей смело.

Я выпила всю смесь до капли, всего около полутора литров. Ничего вкуснее я в жизни не пробовала. И коктейль моментально начал действовать: сначала во всём теле разлилась приятная истома, а потом я начала ощущать мощный прилив сил. Оскар и Юля наблюдали и переглядывались с улыбками.

— Глазки заблестели, — отметил Оскар.

— Цвет лица тоже улучшается, — сказала Юля. И, погладив меня по щеке, добавила: — Кожа стала более упругой.

— Да, хорошеет просто на глазах, — согласился Оскар. — Ещё парочка таких коктейлей — и она придёт в норму.

Юля присела передо мной, ласково заглянула мне в глаза и спросила:

— Аврора, как ты себя чувствуешь?

— Волшебная штука этот ваш коктейль, — сказала я. — Я просто возвращаюсь к жизни.

Я вскочила с кровати, но у меня внезапно закружилась голова, и я упала в объятия Юли. Она держала меня на руках, как ребёнка. Опустив меня обратно на кровать, она сказала:

— Силы будут возвращаться постепенно. Сейчас тебе ещё нельзя бегать и прыгать.

6.5. Семья

Я опять захмелела. Юля, заглянув мне в глаза, сказала:

— Ой, какие глаза пьяные… Ну, ничего, это пройдёт.

Я засмеялась. Мой смех звучал уже уверенно и громко, наполнился силой, стал ясным и звонким. В припадке веселья я даже постучала кулаками по простыне.

— Хохотунчик — это от сливок, — сказал Оскар. — Такое у них действие. Но оно быстро проходит.

— Классный… приход… — задыхаясь от смеха, пробормотала я.

В самом деле, приступ смеха отступил быстро, но я по-прежнему была хмельная. Мне было весело, хорошо, тепло, спокойно, я всё ещё была на пике эйфории. Я всех любила, а особенно Юлю. Я протянула к ней руки, и она обняла меня. Я уткнулась в её плечо.

— Как я по тебе соскучилась…

Оскар сказал:

— Кажется, первые гости.

Первыми гостями были док Гермиона и Цезарь. У Цезаря, обросшего роскошной шевелюрой, была на руках маленькая девчушка с бантиками, торчащими, как пропеллеры, по бокам головки, а док Гермиона была в белой атласной тунике с вышитыми на груди и по подолу тюльпанами. Её каштановые локоны были рассыпаны по плечам. Своей стремительной и лёгкой походкой она подошла ко мне.

— Ну, здравствуйте, мадемуазель Аврора. С возвращением.

Уткнувшись в пучок тюльпанов у неё на груди, я расплакалась и долго не могла остановиться. Док, поглаживая меня по спине, сказала:

— Так, вижу, коктейлем вы её уже напоили.

— Да, — ответила Юля. — Она уже просмеялась.

— Док, — всхлипнула я, приподнимая мокрое лицо. — Как я рада вас видеть… Вы себе представить не можете, как мы там все по вас скучали… Без вас было просто ужасно… невыносимо…

Как и приступ смеха, эти слёзы иссякли быстро. Ко мне подсел Цезарь с девочкой.

— Познакомься, это Аврора-младшая, — сказал он. — Мы назвали её в твою честь.

— Привет, тёзка, — сказала я.

Девочка застеснялась и уткнулась личиком в грудь отца. Я погладила её по бантикам и пожала огромную руку Цезаря.

— Тебе идёт шевелюра, — сказала я, зарываясь пальцами в его тёмные кудри.

— А тебе — лысина, — в тон мне ответил он и провёл ладонью по моей бритой голове. — Познакомьтесь поближе.

И он усадил ко мне на колени мою маленькую тёзку. Она сосала пальчик и смотрела куда-то в сторону от меня. Во мне всколыхнулась нежность, и я прижала её к своей груди.

— Поцелуй тётю Аврору, — сказал Цезарь.

Девочка послушно потянулась ко мне губками. У меня в груди что-то сладко ёкнуло, и я очень осторожно, чтобы не напугать, попробовала их на вкус. Но, видимо, всё-таки напугала, потому что девочка полезла обратно к отцу и обхватила его ручонками за шею.

— Дочура, ну, ты чего? — сказал ей Цезарь.

— Ладно, ничего, — сказала я. — Я сейчас ещё не очень хорошо выгляжу.

Потом пришли Пандора и Лира, а немного погодя — Каспар. Он пришёл со своей девушкой — высокой, стройной, с причёской а ля Клеопатра.

— Моя невеста Регина, — представил он её мне.

Я сказала Юле:

— Мне бы одеться… А то как-то неловко встречать друзей лёжа в постели.

Тут все разом заговорили, чтобы я не брала в голову, что стесняться мне нечего, и вообще это им следовало бы прийти попозже, чтобы дать мне время прийти в норму, но им не терпелось меня увидеть.

А потом пришёл тот, с кем Юля говорила по телефону. Аполлон в юности — так его можно было бы назвать. И из всех присутствующих он был единственным человеком: у него была тёплая алая кровь и румяные щёки. Нет, нет, мне не хотелось его схватить и выпить его кровь, нет! Будь я проклята, если я хоть пальцем его трону, потому что это был мальчик Гриша. Он был уже не мальчик, а юноша, красивый и сильный, с шапкой русых кудрей и голубыми глазами. У него в руках был большой букет алых роз. Юля подошла к нему, он обнял её за плечи и, чмокнув в щёку, сказал:

— Привет, мам.

Он называл её мамой — притом, что выглядели они почти ровесниками! Он не боялся никого из присутствующих, хотя в его жилах текла их единственная пища, и они могли чувствовать его соблазнительный запах — запах молодого, здорового, горячего тела. Но никто не смотрел на него как на пищу, никто не бросался на него, и он сказал:

— Тут уже все в сборе!

Взгляд его ясных голубых глаз остановился на мне, и я утонула в них, растворилась без остатка. Он подошёл и протянул мне розы со словами:

— Привет, Аврора… С возвращением. Это тебе.

Едва приняв охапку цветов, я увидела, что из-под листьев мне на руку выползает большой чёрный волосатый паук. Я боюсь и ненавижу пауков до дрожи в сердце, от одного их вида меня всю передёргивает, хотя я знаю, что я сильнее их и могу просто раздавить их ногой. Но этот страх сильнее меня, он жил во мне с детства, а когда я вижу паука на себе, я просто теряю голову от страха и отвращения. Закричав, я отшвырнула розы и стряхнула с себя паука. Он упал на одеяло и побежал, шустро перебирая волосатыми лапками.

— Ах ты, тварь! — воскликнул Цезарь.

Его огромная ладонь накрыла паука, кулак сжался. Юноша вскрикнул:

— Зачем вы его! Это мой Яго, он не ядовитый!

Но было слишком поздно: Яго пришёл конец. Розы были разбросаны по одеялу, я дрожала в объятиях Юли, а Гриша держал на ладони раздавленного паука.

— Бедный Яго! Даже не знаю, когда он прицепился ко мне, — сказал он. — Наверно, когда я сегодня их кормил. Это было первое и последнее путешествие в его жизни. Извини, Аврора, я не хотел тебя напугать.

Юля сказала:

— Гриша у нас юный натуралист, пауки — его хобби. Он держит у себя дома целую коллекцию.

— Я ужасно их боюсь, — пробормотала я. — Это единственное, чего я боюсь.

Пандора собрала розы и поставила в вазу. Любуясь ими, она сказала:

— Какая красота… На языке цветов алая роза означает страсть.

И она подмигнула Грише, а он смутился. Юля сказала:

— Думаю, представлять вас не нужно, вы друг друга уже знаете. Скажу только, что Гриша теперь мой сын. Он учится здесь, в Лос-Анджелесе, а Олег, его отец, заведует питерским филиалом Общества "Аврора".

6.6. У камина

Она была замужем за отцом Гриши и приходилась мачехой Грише. Пока я сидела в тюрьме, они с Оскаром ушли из Ордена и создали Общество "Аврора", филиалы которого работали во многих странах мира.

Что такое "Аврора"? Единственной чертой сходства с Орденом было то, что она являлась корпорацией хищников. От Ордена она отличалась тем, что не пряталась от людей, а привлекала их к сотрудничеству и проникла во многие сферы их деятельности. Косметика, товары для здоровья, лекарства и аптеки, издательское дело, одежда и обувь, кондитерские изделия, товары повседневного спроса, туризм, супермаркеты, банковское дело, строительство — у "Авроры" был повсюду легальный бизнес, во многих странах. Также "Аврора" занималась благотворительностью и социальными проектами: строила школы и больницы, финансировала науку и образование, занималась делами молодёжи, создав многочисленные детские и молодёжные центры, дворцы творчества, группы поддержки, центры психологической помощи и реабилитационные центры. Как уже было сказано, коренным отличием "Авроры" от Ордена было то, что работали на неё и обычные люди, не пившие крови, и их в "Авроре" было даже гораздо больше, чем хищников. Повсюду (любой город, любая страна) можно было увидеть такого вида объявления:

"Требуются сотрудники для работы в офисе, можно без опыта, обучение на месте";

"Приглашаем к сотрудничеству специалистов всех профессий, любого возраста, достойный доход, гибкий график, возможно совместительство";

"Интересная работа для активных людей, возраст от 18 до 55 лет, переподготовка бесплатно".

"Доходная подработка для желающих повысить своё материальное благосостояние".

На какие деньги "Аврора" сумела так развернуться? Стартовый её капитал был большей частью составлен из добровольных пожертвований людей, обладающих большими состояниями — успешных, богатых бизнесменов, мультимиллионеров, знаменитостей. Если вспомнить о способности хищников воздействовать на психику и волю человека, то можно себе представить, что им было не так уж трудно убедить состоятельных людей поделиться своими денежками, и те были при этом уверены, что отдают их на благотворительные цели. А потом "Аврора", развернувшись, начала сама зарабатывать деньги и даже щедро вкладывать их в уже упомянутую благотворительность и социальные проекты, так что можно сказать, что она почти и не обманула своих первых "благодетелей". Само собой разумеется, для создания организации такого масштаба требовались одновременные усилия огромного множества людей, но привлекать в свои ряды сотрудников "Аврора" умела прекрасно.

На "Аврору" трудилось по всему миру множество специалистов в самых разнообразных областях, но почти все люди, связанные с "Авророй" тем или иным образом, не имели никакого понятия о том, чем занималась она по ночам.

Ночами хищники, именуемые "чистильщиками", находили и отлавливали разного рода преступных представителей человеческого общества, погружали их в глубокий гипнотический транс, после чего эти люди помещались в особые хранилища и, находясь в состоянии сна, давали хищникам пищу — свою кровь. Они оставались при этом живыми: зачем их убивать, если можно использовать их многократно для производства крови? Все необходимые для организма вещества вводились им внутривенно: жиры, белки, углеводы, витаминные препараты, препараты для стимуляции кроветворения. Такая живая "фабрика крови" могла функционировать долго, а если организм донора всё же истощался, его заменяли новым. Помещения, где содержались доноры, назывались "пунктами питания" и от чужих глаз были довольно хорошо спрятаны и замаскированы. Всё это делалось для того, чтобы члены "Авроры" — хищники могли для утоления своего голода обходиться вообще без убийства, не только из соображений гуманности, но и ввиду того, что исчезновение человека (жертвы) всё-таки было привлекающим к себе внимание событием для его знакомых и родных.

Кроме того, все люди, работающие в "Авроре" (а их работало там великое множество!), добровольно сдавали кровь, под тем предлогом, что кровь эта идёт в медицинские учреждения. За это доноры получали небольшое вознаграждение, на выбор — либо деньги, либо продукты питания.

Президентом Общества "Аврора" была Юля (теперь её звали Джулия), Оскар был вице-президентом и ведал финансовой и юридической частью, док Гермиона занималась научной и медицинской стороной дела, и все мои друзья — Пандора, Лира, Каспар и Цезарь — тоже работали в "Авроре". Она приняла их сразу после освобождения из тюрьмы, обеспечила жильём и работой. Каспар руководил службой безопасности "Авроры", Цезарь был его помощником, а Пандора и Лира работали по части связей с общественностью. Названо было Общество моим именем, и я считалась его основателем, хотя фактически создала его и руководила им Юля. Каждый авроровец-хищник знал меня, хотя подавляющее большинство в глаза не видели, кроме вышеназванных близких друзей.

— Если ты войдёшь в дом любого члена "Авроры", тебя примут в любое время дня и ночи, как самую дорогую гостью. Любой член "Авроры" отдаст тебе всё, что имеет, если ты будешь в нужде. Любое твоё слово равно приказу, которому следует безоговорочно повиноваться. Твоё желание — закон. Твоя жизнь дороже жизни любого рядового члена "Авроры". Если твоя жизнь по каким-то причинам окажется в опасности, десятки, сотни авроровцев пожертвуют собой, чтобы спасти тебя.

В камине потрескивал огонь, озаряя оранжевым отблеском лица Каспара и Регины, расположившихся в креслах, а я сидела прямо на полу поближе к камину, на подушке. На мне была красивая шёлковая пижама, на ногах — мягкие тапочки. Меня слегка знобило, поэтому я расположилась почти у самой каминной решётки, где сильнее чувствовался жар огня.

— Но это же чистейшей воды культ личности, — сказала я. — И вообще я не имею никакого отношения к этому вашему Обществу. С какой стати меня сделали чуть ли не идолом?

— Как это не имеешь отношения? — сказал Каспар. — А чьим именем оно названо? А кому принадлежит идея очищать общество людей от подонков? Да, "Аврору" создала Джулия, но она как твоя первая последовательница позаботилась о том, чтобы все члены "Авроры" — я имею в виду представителей расы хищников — знали тебя и считали именно тебя, а не её, родоначальницей "Авроры". Она сама написала твою биографию, и каждый уважающий себя авроровец-хищник знает её наизусть.

— Значит, я теперь для вас кто-то вроде Великого Магистра? — усмехнулась я.

— Вроде того, — кивнул Каспар.

— То, что делает "Аврора" днём, вполне похвально и замечательно, — сказала я. — Но ночью… Откуда вы знаете, кого следует отлавливать? А если произойдёт ошибка?

Каспар улыбнулся.

— Ты забыла, что мы можем читать душу человека, его сущность и характер, как открытую книгу? Вот эта-то способность и всё, что обозначено странным и вычурным названием "искусство проникновения в сердце теней", и позволяет нам определять, кого можно и нужно делать донором, а кого не трогать.

Я спросила:

— А с Орденом у "Авроры" не бывает конфликтов?

Каспар усмехнулся.

— Орден нас боится. Поначалу — да, конечно, бывало всякое. Но теперь мы уже сильнее его.

— Вы поделили сферы влияния?

— Ну, как бы поделили.

— Что значит "как бы"?

— В планах Джулии на отдалённое будущее предусмотрено поглощение "Авророй" Ордена. Кстати… Ты почему сидишь так близко к огню? Отскочит искра — загоришься.

— Меня что-то тянет к теплу.

Каспар, сидевший в кресле откинувшись, подался вперёд.

— Здесь же Калифорния, а не Сибирь. Неужели ты мёрзнешь?

— Знобит что-то.

Каспар нахмурился.

— Знобит? А ну-ка, живо в постель! Регина, свяжись с доктором Гермионой. Скажи, Аврора заболела.

— Да что вы, не надо поднимать переполох по пустякам, — сказала я. — Я не заболела, просто слегка подмёрзла.

— Это ненормально, — возразил Каспар. — Если ты здорова, ты не должна мёрзнуть даже в Антарктиде.

Док Гермиона примчалась почти сразу. Меня тут же уложили в постель, и док прописала мне лечение кровью.

— Только без сливок, пожалуйста, — попросила я. — От них я себя чувствую так, будто анаши накурилась.

6.7. Десять тысяч над землёй

Мы летели в Россию.

Передо мной на столе лежал Устав Общества "Аврора" — пухлая брошюра в сто пятьдесят страниц, предназначенная для членов-хищников. Главы, разделы, параграфы, пункты и подпункты. Я листала, читала и не переставала поражаться.

— Кто это написал? — спросила я.

— Я, — ответила Юля. — Помогал мне Оскар. Он ушёл из Ордена через год после того, как добился для тебя замены смертного приговора на тюремное заключение.

— Из-за меня?

Юля улыбнулась.

— А из-за кого же ещё? В "Авроре" он занимает гораздо более высокий пост, чем занимал в Ордене.

— И вы переманили многих членов Ордена?

— Четверть. Мы также принимали и продолжаем принимать в наши ряды освободившихся из орденской тюрьмы. Орден их обидел, а мы принимаем с распростёртыми объятиями, лечим и даём работу. Иногда мы превращаем в хищников и принимаем в наши ряды новичков из людей, но не слишком часто. В основном, это молодёжь.

Я спросила:

— А какая же должность или работа уготована мне?

Юля взяла мои руки и ласково сжала.

— Аврора, ты можешь делать всё, что захочешь. А можешь и ничего не делать. Принимая во внимание то, сколько тебе довелось выстрадать, тебе нужен длительный отдых для восстановления здоровья. Тюрьма Ордена всё-таки не санаторий… Не беспокойся, мы обеспечим тебя всем необходимым. Ты не будешь ни в чём нуждаться.

Я усмехнулась.

— То есть, ты предлагаешь мне уйти на покой?

Она засмеялась.

— Решать тебе, конечно. И что бы ты ни решила, мы примем это. Как ты захочешь, так и будет.

— Я пока не знаю, что буду делать, — сказала я. — Чтобы принять решение, мне нужно некоторое время.

— В твоём распоряжении сколько угодно времени, — сказала Юля. Определяйся. Спешить не надо. И не стесняйся, если тебе что-то понадобится, обращайся прямо ко мне, а я позабочусь о том, чтобы твоё желание было тотчас же удовлетворено. Я занимаю в "Авроре" самое высокое положение — я её президент и хозяйка, но всё, что принадлежит мне, в равной степени и твоё. Как и я сама.

— Но с какой стати? — спросила я.

— Ты — мой учитель, Аврора, — сказала Юля. — И мой друг. Всё, что я создала, было создано с мыслями о тебе, с любовью к тебе… С надеждой, что ты будешь мной гордиться.

— То, что ты сделала за каких-то пять лет — просто невероятно, — сказала я. — Наверно, ты гений.

Юля улыбнулась.

— Для меня нет похвалы выше, чем твоя похвала. Я счастлива. Но я создавала всё это, конечно же, не одна. У меня хорошая команда.

— Подобрать хорошую команду тоже нужно уметь, — сказала я.

За иллюминатором плыли облака, посеребрённые луной. Роскошный салон самолёта был приглушённо освещён, я утопала в мягком кресле со светло-бежевой обивкой. На столике лежал раскрытый Устав. Мне было тепло и уютно. Юля, сидя рядом со мной, нежно обнимала меня за плечи. Мои крылья отдыхали, и вместо них меня несли в воздухе железные крылья самолёта. Я обвела взглядом салон.

— Всё это — тоже noblesse oblige?

Она улыбнулась.

— Да, моё положение обязывает меня ко многому. Кроме того, я нахожусь под пристальным вниманием многих — не скажу, что всех в мире, но весьма многих. Поэтому я уже не всегда могу использовать мои крылья, как рядовые авроровцы. Приходится быть осторожной, ведь я на виду.

Я спросила:

— А что будет, если кто-то из членов "Авроры" — я имею в виду нас, хищников — нарушит устав?

— Смотря как нарушит, — ответила Юля. — Санкции могут быть разными, в зависимости от степени серьёзности нарушения. Самая крайняя — изгнание из рядов "Авроры". Если такой изгнанный попадает в лапы к Ордену — я ему не завидую… Кэльдбеорг — самое меньшее, на что он может при этом рассчитывать.

6.8. Гуманность

В кабинке лифта мы с Юлей спускались на подвальный этаж высокого офисного здания.

— Сейчас ты сама увидишь, как у нас всё поставлено.

На подвальном этаже был офис "Авроры" — один из многих. Офис как офис: светло, гладко, чисто и стильно. Строго, просто, но добротно.

— Ну вот, — сказала Юля, обводя взглядом помещение. — Примерно такие офисы у нас повсюду.

"Рисепшен": девушка в деловом костюме. Хищник чует другого хищника издалека, и меня не обманули ни румяна на её лице, ни подкрашенные губы. До сих пор я никогда не видела хищников, занятых на работе в офисе, и эта представительница нового поколения хищников, совсем не такая мрачная и нисколько не страшноватая, как некоторые члены Ордена, приятно меня удивила. Юля предъявила девушке своё удостоверение президента "Авроры", и девушка подобострастно привстала из-за своей стойки и прочистила горло, но у неё всё равно получилось глуховато:

— Госпожа президент… Добро пожаловать.

Она перевела взгляд на меня. Одета я была прилично, но мой измождённый вид и щетинистый череп вызывали некоторые сомнения. Юля сказала:

— Аврора в удостоверениях не нуждается.

Девушка на "рисепшене" смогла только сглотнуть и произвести своим телом комбинированное движение — кивок-поклон-реверанс.

— Мы в хранилище, — сказала Юля.

Хранилище — просторное, но довольно сумрачное и по человеческим меркам весьма прохладное помещение — чем-то напоминало морг. Прежде чем мы туда вошли, нам выдали белую спецодежду, бахилы, шапочки и маски. В нём было около пятидесяти больших резервуаров наподобие ванн, наполненных жидкостью, в которой, облачённые в водонепроницаемые костюмы, лежали люди. В жидкость они были погружены по подбородок, а воздушные пузыри на костюмах поддерживали их на плаву. От костюмов отходили тонкие трубки, по которым — я безошибочно это почуяла — текла кровь. Возле каждой ванны стояла капельница, из которой по трубке, подсоединенной к рукаву костюма, тек прозрачный раствор. Глаза всех людей в ваннах были закрыты: они как будто спали. Волосы у всех были коротко острижены — и у мужчин, и у женщин. Мужчин было больше.

— Впечатляет, — сказала я. — Но чтобы содержать их, нужны деньги.

— Само собой, — улыбнулась Юля под своей маской. — Оборудование, костюмы, препараты — всё это стоит денег, но для того "Аврора" и вступила в деловой мир людей, чтобы их зарабатывать. Но во сколько бы всё это ни обходилось, для всех членов "Авроры", питающихся кровью, она по-прежнему бесплатна. Разумеется, чтобы получать её, они должны работать, и каждый член "Авроры" выполняет какие-либо обязанности. "Аврора" ещё не полностью перешла на донорскую кровь, но года через три переход завершится. И нам вообще больше не придётся убивать.

Если хищники были способны на гуманность, то это было её наивысшее проявление.

6.9. Продукт

— Не желаешь ли оценить качество продукта? — предложила Юля.

В соседнем помещении мы сняли спецодежду и маски и уселись в удобные мягкие кресла. Комната эта была по своему оформлению похожа на офис, в который мы вошли; здесь были красные кресла и маленькие невысокие стеклянные столики, аквариум с красочным рыбами и большой телевизор. Это было похоже на комнату отдыха. На стене висела таблица, озаглавленная: "Нормы потребления продукта".

— Продукта?

Юля улыбнулась.

— Да, так здесь принято называть кровь.

Таблица гласила следующее:

Рядовые члены "Авроры" — 1500 г/сутки

Чистильщики — 1800 г/сутки

Бойцы — 2000 г/сутки

Специальная категория — без ограничений

Я спросила:

— У "Авроры" есть бойцы?

— Разумеется, — ответила Юля. — Как говорится, хочешь мира — готовься к войне. Бойцы у нас есть, и было бы беспечностью с нашей стороны, имея под боком Орден, их не завести.

— А если кто-то, уже употребив свою норму, захочет получить ещё? — спросила я.

— Ну, это исключено, — сказала Юля. — Если хищник сыт, по нему это видно. И если голоден — тоже.

— А что это за специальная категория?

— Высшее руководство "Авроры". Ну, и сама Аврора, конечно.

Вошла девушка в белой спецодежде и перчатках и внимательно взглянула на нас. Улыбнувшись, спросила:

— Спецкатегория?

— Ага, — ответила Юля весело. — Мне полторы тысячи грамм, пожалуйста.

Девушка перевела приветливый взгляд на меня.

— Вам?

— Ограничусь тысячей, — сказала я.

Девушка принесла и положила перед нами на столик прозрачные мягкие пакеты с носиками, которые были закручены пробками. Юля взяла свой, открутила пробку и принялась высасывать содержимое. Я взяла в руки второй пакет. Сквозь прозрачный хирургический пластик чувствовалось живое тепло, как будто я держала в руках некое непонятное существо без рук, без ног и без головы, состоявшее из одного живота, в котором булькала кровь.

— Свежая?

Юля, не отрываясь от своего пакета, кивнула. Я рискнула открутить пробку и сделать небольшой глоток.

— Ну, как? — спросила Юля.

— Немного непривычно.

6.10. Вы меня, наверно, не помните

Пятьдесят пар глаз изучали меня. Они рассматривали мой элегантный чёрный костюм, подаренный мне Юлей, который не очень хорошо сочетался с моей щетинистой головой, но никто не смел сказать мне, что меня уродует моя причёска. Все знали, что я недавно освободилась из орденской тюрьмы, в которой я — цитирую фразу из моей биографии — "подвергалась изощрённым пыткам и переносила страдания, которые не всякому под силу перенести".

Меня попросили рассказать, и я рассказывала. Пятьдесят пар ушей слушали мой рассказ о том, что это за место — тюрьма Кэльдбеорг, и каково мне там было сидеть. Почему-то всех это интересовало больше всего. Слушали внимательно, ловя каждое слово. Содрогались. Хмурились. Осторожно спрашивали. У кого-то был приоткрыт рот. Я ничего не преувеличивала, рассказывала всё, как было, и в глазах Каспара, сидевшего в первом ряду, я читала подтверждение каждого моего слова. Он сопровождал меня на все встречи. На некоторых присутствовала и Юля, но сегодня её не было.

Было много молодых — новообращённых. Они волновались, когда я задерживала на ком-то из них свой взгляд. Волнение, смущение, а иногда и благоговейный трепет — вот что я видела на их лицах. Я не знала их, видела их в первый раз, но они все знали, кто я такая.

Сегодня с самого утра я чувствовала себя не очень хорошо, но ничего не сказала ни Каспару, ни доку. Преодолевая слабость, я стояла за небольшой кафедрой. Почему-то никому не пришло в голову поставить стул, а я бы от него не отказалась. Но просить принести его я не стала. Чтобы никому не показать, что мне было трудно стоять, я старалась опираться на кафедру лишь слегка, хотя у меня было большое желание просто повиснуть на ней. Это была моя единственная опора.

— Заключённые умирают там? — спросили меня.

— Впадают в анабиоз от плохих условий и плохого питания, — ответила я. — Их не возвращают к жизни, а просто избавляются от них. Да, это своего рода смерть.

Я чувствовала себя не совсем здоровой и испытала бы огромную признательность к тому, кто предложил бы мне присесть. Но никто не предлагал. Поднялась одна рука.

— Да, слушаю вас.

Встала молодая хищница. Ничего особенного: волосы русые, зачёсаны назад, тёмный свитер. Она очень сильно волновалась.

— Аврора… Вы меня, наверно, не помните… Конечно, вы меня не помните, потому что это было давно. Но я это запомнила на всю жизнь…

— Мы знакомы? — спросила я.

На неё стали оборачиваться. Она залепетала прерывающимся от волнения голосом:

— Мы встречались всего один раз, вы не можете помнить, прошло много времени… Я… Мне выпала честь быть спасённой вами. Вы меня спасли от мужчины… Который меня душил в парке… Я Катя… Я вас ещё хотела напоить чаем, но вы отказались… Сказали, что не пьёте его… Я тогда не знала, почему. Теперь знаю… Теперь я сама его уже не пью. Я Катя… Вы… Вы не помните?

Я смутно вспомнила её лицо, но даже не её лицо мне лучше вспомнилось, а спина мужчины, который её душил, и хруст его шеи. Да, кажется, она предлагала чай.

— Вы… Вы тогда мне говорили, чтобы я не ходила одна поздно вечером… Потому что… потому что…

— Катя, не волнуйтесь. Я помню этот случай. И я помню вас. Давно вы в Обществе?

— С самого начала. Вы правда меня помните?

— Да, помню. Приятно встретить вас снова.

— А можно… Можно мне… пожалуйста… подойти к вам?

— Прошу вас.

Она шла, провожаемая любопытными взглядами. Кто-то смотрел даже с завистью. От волнения она не смотрела себе под ноги и, поднимаясь на кафедру, запнулась.

— Осторожно, Катя!

Я подхватила её под руку, иначе она упала бы. От соприкосновения со мной она вся затрепетала. Казалось, она вот-вот упадёт в обморок от охвативших её чувств.

— А можно… Можно мне вас… — залепетала она.

Её руки дрожали, приподнятые, готовые меня обнять. Я позволила ей это сделать. И как раз вовремя: у меня закружилась голова и зазвенело в ушах. Я повисла на ней, и она от неожиданности пошатнулась.

— Катя, — прошептала я. — Я буду вам очень признательна, если вы поможете мне сойти с кафедры и куда-нибудь присесть…

— Что с вами?

— Вы не пугайтесь, Катенька… Просто немного закружилась голова. Мне бы присесть…

Её осенило. Глядя на меня сияющими глазами, она сказала:

— Вы тогда меня несли на руках… А теперь позвольте мне вас…

Признаться, я опасалась, что у неё не достанет сил, но она подняла меня легко. Днём она работала библиотекарем, а ночью — чистильщиком. В упоении прижимая меня к себе, как самую драгоценную на свете ношу, она шагнула, опять не глядя себе под ноги. Её нога ступила в пустоту: она не заметила края возвышения. Все повскакивали со своих мест, и я упала не на пол, а на два десятка вытянутых рук. Бедную Катю никто даже не подумал подхватить. За окружившими меня слушателями я не видела, куда и как она упала, но услышала звук падения.

— Катя! — звала я. — Помогите ей, она же расшиблась!

Моего призыва никто не послушал. Десяток счастливчиков, которым довелось подхватить меня, плотно меня обступили. Мне показалось, что им хотелось каждому оторвать себе от меня кусочек, и я в ужасе позвала:

— Каспар!

Каспар тут же вклинился и разорвал окружившее меня кольцо.

— Пропустите! Расступитесь! — рявкнул он. — Аврора, тебе плохо?

— Забери меня отсюда… — простонала я, падая на его руки.

Он сгрёб меня в охапку и вынес из аудитории. На лестнице мы чуть не столкнулись с Юлей: она поднималась по ступенькам в сопровождении дока Гермионы, Цезаря и Оскара.

— Что случилось? — встревоженно воскликнула она. — Что с ней? Аврора!

Она выхватила меня у Каспара и понесла вниз, а Цезарь, Каспар, Оскар и док сдерживали толпу, которая бросилась за мной вдогонку. Цезарь, как Геркулес, заслонил собой всю ширину лестницы и стоял намертво, выдерживая натиск пятидесяти тел, а Каспар и Оскар ему изо всех сил помогали. Док Гермиона, побыв с ними секунду, бросилась следом за нами. Мои же мысли были об упавшей с кафедры Кате.

— Юля… Там Катя упала, — бормотала я сквозь звон в ушах. — Она ушиблась… Я хочу узнать… Они меня поймали, а её — нет…

— Что? О чём ты говоришь, Аврора? — не понимала Юля, неся меня вниз по лестнице.

— Катя… — звала я.

Через пять минут я лежала в большом мягком кресле в чьём-то кабинете. Возле меня хлопотала док Гермиона, Юля сидела рядом, с тревогой глядя на меня. Дверь кабинета открылась, и вошёл Каспар, а следом за ним робко прошла Катя. Увидев и узнав ещё и президента "Авроры", она окончательно остолбенела. Каспар спросил меня:

— Это её ты звала?

Я кивнула. Каспар слегка подтолкнул Катю вперёд:

— Проходи, не бойся.

Она робко подошла к моему креслу, прихрамывая, и спросила еле слышно:

— Вы меня звали, Аврора?

Я, приподняв голову с подушки, сказала:

— Кто-нибудь, усадите же её…

Каспар подвинул Кате стул.

— Садись.

Но она не стала садиться на стул, а опустилась на колени передо мной. Низко опустив голову и закрыв глаза, она забормотала:

— Простите меня, пожалуйста… Простите… Я такая неловкая…

— Катя, ну что вы, успокойтесь, — сказала я. — Вы сильно ушиблись? Я вижу, вы хромаете.

— Ерунда… Пустяки… — бормотала она. — Простите меня…

— Док, — попросила я, — пожалуйста, осмотрите её. Что у неё с ногой?

— Присядьте на стул, дорогуша, — сказала док Гермиона Кате.

Осмотр показал, что у Кати был ушиб колена и локтя, а также растяжение связок.

— Ничего страшного, — сказала док Гермиона. — Тугая давящая повязка и холод — вот и всё лечение.

— Если можно, пусть эта повязка ей будет сделана, — попросила я.

Мои просьбы выполнялись беспрекословно. Принесли бинт, и док сама перебинтовала Кате ногу. Катя сидела, окружённая заботой, и не верила, что с ней это происходит наяву. Она продолжала бормотать извинения, но я перебила её:

— Катя, ну хватит уже просить прощения. Единственная пострадавшая здесь вы, а со мной всё в порядке.

Док хотела что-то возразить, но под взглядом Юли промолчала. Я попросила Каспара проводить Катю. Задержавшись у двери, она попросила что-нибудь на память. У меня ничего не было, чтобы подарить. Но, подумав, я подарила ей пёрышко из своего крыла.

6.11. Встреча

Из-за плотного графика встреч с членами "Авроры" у меня совсем не было времени навестить Карину, хотя я часто думала о ней и уже давно хотела её увидеть хотя бы одним глазком. Кажется, ей сейчас было уже десять лет, и она по-прежнему не знала, что у неё есть сестра. Хотя, может быть, ей лучше было не знать о такой сестре.

И всё-таки я отправилась в свои родные места.

Я приземлилась на крышу дома, стоявшего по соседству с моим и со щемящей тоской в сердце устремила взгляд на знакомые окна. Вот мой старый клён. А вот моё окно. Оно открыто и завешено тюлем. Уютный свет настольной лампы. Я села на ветку клёна — на ту самую, на которой я впервые увидела Эйне. Сквозь тюль было плохо видно, но мне и не нужно было видеть, чтобы понять, что я хочу туда проникнуть. Мои ноздри уловили запах, пленительнее которого мне ничего не доводилось испытывать. Всё моё нутро сладко сжалось от этого аромата, и весь мир перестал существовать для меня в этот миг. Безотчетно повинуясь охватившему меня желанию, я нарушила неприкосновенность жилища.

Моя рука откинула лёгкий белый тюль. Неслышно спустившись с подоконника в комнату, я осмотрелась. За письменным столом, озарённая светом настольной лампы и отблеском от монитора компьютера, спала хорошенькая, длинноволосая девочка в шортах и майке. Стол был завален учебниками. Щёчка школьницы покоилась на клетчатой странице толстой тетради. Я осторожно заглянула на обложку. Назимова Карина, 5 "А" класс.

Я склонилась над спящей девочкой. Её аромат кружил мне голову и пьянил, вызывая во мне сладостные спазмы, но это не были спазмы голода, это было нечто иное. Я потянулась к ней ртом, но не для того, чтобы вкусить её крови. Я погладила её мягкие каштановые волосы и поцеловала её в тёплую розовую щёчку. Её тёмные пушистые ресницы дрогнули, но она не проснулась.

Слегка обалдевшая от нахлынувших на меня ощущений, я стояла столбом, не отводя взгляда от спящей Карины. Что, если она проснётся и увидит меня? Нет, у меня и в мыслях не было причинить ей вред, но ведь она этого не знала. Понимая, что надо уходить, я всё-таки не могла сдвинуться с места, очарованная и потрясённая: странная слабость закралась во все мои суставы и мускулы. Вдруг Карина вздохнула, пошевелилась и открыла глаза.

В мои планы не входило показываться ей, но теперь было слишком поздно: она меня уже увидела. Подняв длинноволосую головку от страницы тетради, она смотрела на меня во все глаза, и трудно было понять, чего больше было на её лице — испуга или восторга. Чтобы успокоить её, я опустилась на колени и дотронулась пальцами до длинных свисающих прядей её волос.

— Кариночка… Куколка моя! Не бойся. Ты меня не знаешь, но я знаю тебя с самого твоего рождения и очень тебя люблю, поверь мне. Я никогда не сделаю тебе ничего плохого, не бойся меня.

Она, глядя на меня широко раскрытыми глазами, сказала чуть слышно:

— Я знаю тебя.

— Знаешь?

Она кивнула. И сказала — робко, как будто не была в этом уверена:

— Ты моя… мама.

— Почему ты так думаешь, куколка? — удивилась я.

Вместо ответа она достала из ящика стола сильно помятую фотографию, на которой была изображена невеста в гробу — бледная, красивая, с подкрашенными бровями, приподнятыми в страдальческом недоумении, будто её смерть была внезапной и очень мучительной. Я сразу узнала снимок: он был одним из тех, что я послала Алле после своих "похорон". Снимок имел следы небрежного обращения: на одном уголке был сгиб, другой уголок вообще оторвали. Ненависть моей мачехи дошла до меня спустя годы: я чувствовала её запах, слышала биение сердца её тени.

— Это не я её помяла, она такая и была, — поспешно заверила Карина. — Не сердись, пожалуйста.

— Я и не сержусь, куколка моя, что ты, — пробормотала я. — Откуда это у тебя?

— Я нашла её, — ответила Карина. — За книгами на полке. Папа говорит, что мама уехала… Но она не настоящая моя мама, потому что настоящая мама так не сделала бы… Моя мама — ты, да?..

До чего порой изощрённо работает детская фантазия! Карина, найдя фотографию мёртвой невесты, выдумала невероятную историю с ней и собой в главных ролях — историю своего рождения. Мамы не было рядом с ней, так отчего бы красивой, страдальческой и печальной мёртвой невесте не стать её мамой? Её можно было хотя бы оплакивать. Сколько слёз пролилось на эту многострадальную фотографию, сколько раз она ночевала под подушкой! Мне до боли в сердце хотелось прижать Карину к себе и сказать: "Да, я твоя мама", — но это было бы обманом. Зачем увеличивать количество лжи, тем более что одна страшная тайна уже есть — тайна исчезновения матери Карины? Я протянула к ней руки, и она доверчиво обняла меня за шею, прижалась всем своим тоненьким тёплым девчоночьим телом. Как только тёплое и хрупкое кольцо её рук сомкнулось вокруг меня, я поняла, что отныне моё сердце принадлежит ей одной. Оно и раньше ей принадлежало, но я осознала это по-настоящему только сейчас.

— Когда ты умерла, тебе было очень больно? — спросила Карина почти шёпотом.

— О таких вещах нельзя спрашивать, — сказала я замогильным голосом.

— Прости, пожалуйста, — прошептала она испуганно.

Я зарылась лицом в её восхитительно пахнущие волосы.

— Нет… Нет, куколка, это была не совсем смерть… Да, здесь, на фотографии, я выгляжу как мёртвая, и на кладбище даже есть моя могила, но… Это трудно объяснить. Это тоже жизнь, хотя и другая.

Она прошептала:

— Ты холодная…

— Не бойся, детка.

— Я и не боюсь тебя… мамочка.

Я прижала её к себе крепче, погладила её шелковистые волосы.

— Кариночка… Я бы очень хотела быть твоей мамой, но это не так. Увы… Хотя я тебе и не чужая. Некому было рассказать тебе обо мне, и поэтому ты не могла знать, что у тебя была сестра.

— Сестра?

Её объятия ослабели, она смотрела мне в лицо.

— Да, куколка. Это я. Меня зовут Аврора. Раньше у меня было другое имя, но оно осталось в прошлом, им меня уже никто не называет. Тебе лучше никому не говорить, что я к тебе приходила, потому что тебе всё равно не поверят. Даже папе не говори. Сейчас мне пора уходить, родная… Пожалуйста, не оставляй окно открытым. Если приду я, я постучу. Но всё равно, если услышишь стук, сначала смотри, а потом открывай.

6.12. Сорок пять

Сорок пять молодых членов "Авроры" — все кандидаты в чистильщики — были все как на подбор красивыми юношами и девушками. Приём был организован в виде молодёжной вечеринки с дискотекой и проходил в ночном клубе "Аврора". (Он был специально для членов Общества). Официально вечеринка была приурочена к скорому вступлению этих молодых кандидатов в ряды чистильщиков, но Пандора сообщила мне по секрету, что истинная и главная цель этого мероприятия состояла в том, чтобы я выбрала одного из этих кандидатов себе в ученики.

— Оскар сам отбирал кандидатуры, — сказала она. — Это лучшие из лучших. Они превосходно показали себя в работе в "Авроре", и все они жаждут стать настоящими чистильщиками. Но только один из них удостоится чести стать учеником самой Авроры.

— Чья это была идея? — усмехнулась я.

— Разумеется, Джулии, — удивилась Пандора. — Разве она не сказала тебе об этом?

Я ответила:

— Мне никто ничего не говорил. Я не знала о том, что должна буду кого-то обучать. Разве я обязана это делать?

Позади меня раздался голос Юли:

— Нет, конечно, ты ничего не обязана. И никто тебя не станет принуждать. Но эти молодые люди так мечтают об этом! Неужели ты разобьёшь их заветную мечту?

Её рука обняла меня за плечо. Она сегодня была потрясающе красива: крупные каштановые локоны обрамляли её бледное лицо, а глаза, подчёркнутые тёмными тенями, таинственно мерцали.

— Мой сын тоже здесь, — сказала она.

Проследив направление её взгляда, я увидела за одним из столиков Гришу в компании четырёх девушек. Они весело болтали и смеялись, пили коктейли.

— Он что, тоже… кандидат? — пробормотала я, запнувшись.

Юля с улыбкой кивнула.

— Он в "Авроре" с тех самых пор, как мы с его отцом поженились. Он проявил себя прекрасно. Он уже староста ячейки "Авроры" в своём университете.

Гриша заметил нас. Повинуясь знаку Юли, он поднялся из-за столика и пошёл к нам. Девушки, видя, к кому он идёт, провожали его с завистью во взглядах. А он подошёл развязной походкой молодого повесы, избалованного вниманием женского пола, с очаровательным нахальством уселся за столик рядом со мной и поцеловал мне руку — златокудрый голубоглазый Аполлон, уверенный в своей неотразимости.

— Привет, Аврора, — сказал он. — Привет, мам. Привет, Пандора.

Пандора, заблестев глазами и улыбкой, ответила, протягивая ему руку:

— Привет, привет, очаровашка.

Он галантно поцеловал протянутую руку, а Пандора ущипнула его за гладкую щёку.

6.13. Лучший

— Конечно, он же сын Джулии.

Шестеро молодых людей — три молодых человека и три девушки — сидели за столиком, уставленным бокалами.

— По-моему, нам вообще ничего не светит. И так ясно, что Аврора выберет его.

— Зачем вообще было всё это устраивать? Просто брала бы его сразу, безо всяких тусовок, так было бы честнее. У них, наверно, уже всё обговорено.

Я вышла из тени невидимости.

— Можно к вам, ребята?

Они, увидев меня, обомлели, а потом все вскочили, предлагая мне свои стулья:

— Садитесь, пожалуйста!

— Ну, больше чем на один стул я сесть не смогу, — сказала я.

Я села на ближайший ко мне стул, а занимавшая его девушка села на колени к молодому человеку. Они все не сводили взглядов с бокала крови, который был у меня в руках. Сделав выбор, я должна была вручить избранному бокал, а он должен был его выпить.

— Почему же вы считаете, что у вас нет никаких шансов? — спросила я. — Только потому, что Гриша — сын президента "Авроры"? — Я поставила бокал на стол. — У него такие же шансы выпить этот бокал, как и у вас. Всё честно. Я пока не знаю, кого выберу. Может быть, это будет кто-то из вас… А может, и кто-то вон за тем столиком. Или вон за тем. А может, кто-то из тех, кто оттягивается на танцплощадке.

К столику подошёл Гриша.

— Аврора, — сказал он, — тебя зовёт мама. Она хочет с тобой о чём-то поговорить.

Взяв с собой бокал, я пошла за ним куда-то на второй этаж. Там он открыл какую-то дверь.

— Сюда.

Комната освещалась несколькими десятками свечей, расставленных повсюду: на полу, на тумбочке, на подоконнике, над изголовьем широкой кровати с белоснежным шёлковым бельём.

— И что всё это значит? — спросила я.

Гриша, взяв меня за руку, подвёл к кровати и усадил. Прикрыв дверь, он нажал кнопку на стоявшем в углу музыкальном центре. Глядя на меня чистыми голубыми глазами — сама невинность! — он начал вытворять под музыку бесстыдное и завораживающее безобразие. Мальчик, которому я подарила на день рождения ночной кругосветный полёт, извивался передо мной, будто его прекрасное молодое тело вовсе не имело костей, дразнил меня рельефной мускулистой грудью, поджарыми бёдрами и длинными стройными ногами. Брюки соскользнули с него, и я увидела его круглые упругие ягодицы, розовые, покрытые золотистым пушком — не попка, а персик. На нём были красные стринги, под которыми спереди бугрилось самое завораживающее безобразие. С кошачьей грацией он подполз ко мне по ковру и обвился вокруг меня. Опускаясь под его мягким давлением на шелковые простыни, усыпанные лепестками белых роз, я старалась не пролить кровь из бокала, который всё ещё держала в руке. Его горячие губы касались моей шеи, от его тёплого дыхания у меня бежали по всему телу мурашки.

— Что ты делаешь…

Его тёплый шёпот щекотал мне ухо:

— Окажи мне честь, Аврора… Стань моей наставницей.

— Ты хочешь, чтобы я выбрала тебя?

— Да… Я хочу учиться только у тебя.

— И почему же я должна предпочесть тебя всем остальным?

— Потому что я лучший.

— Ты, я вижу, заниженной самооценкой не страдаешь, дружок.

Рывок — и он оказался подо мной, а из бокала в моей руке на белоснежный шёлк не пролилось ни капли.

— Знаешь, мальчик, я не ожидала от тебя такого. Если ты думаешь, что всего на свете можно добиться через постель, то ты ошибаешься. Стриптизёр, впрочем, из тебя может получиться неплохой, а в остальном ты меня разочаровал.

Бокал, который он так желал получить, я выпила сама. Поставив его на тумбочку, я слезла с кровати.

6.14. Не родись красивой

Она сидела на диванчике в самом дальнем и тёмном углу, за пустым столиком. Серьёзная и мрачноватая, она не танцевала, ничего не пила и ни с кем не разговаривала. Она была некрасивая, похожая на усердную школьницу, с большими выпуклыми серыми глазами и жидкими русыми волосами, заплетёнными в две косички, в белой блузке навыпуск и серой юбке в складку. Она была такая тщедушная и узкоплечая, что ей можно было дать лет пятнадцать. Она была самая неказистая из всех сорока пяти претендентов и не вписывалась в общий стиль тусовки, но, вероятно, она кое-чего стоила, если сумела пройти отбор Оскара.

Она была так погружена в свои мысли, что не заметила, как я подошла. Увидев, что я сижу рядом, она немного вздрогнула и села прямо, будто аршин проглотила, не сводя с меня своих выпуклых, водянисто-серых глаз.

— Кажется, вы скучаете, — сказала я. — Не танцуете, не пьёте. Ни с кем не общаетесь. Почему?

— Я никого здесь не знаю, — ответила она. — И меня никто не знает.

— Тогда надо познакомиться, — улыбнулась я. — Как вас зовут?

— Кэт Вайсмюллер.

— Откуда вы родом?

— Из Германии. Я родилась в городке Боркенвирте. Это Северный Рейн-Вестфалия, недалеко от границы с Нидерландами. Крохотный городок, почти деревня.

— Несмотря на то, что вы почти из деревни, ваш английский безупречен.

Она смущённо улыбнулась.

— Благодарю вас. Не так уж и безупречен.

— Нет, я серьёзно. Чем вы занимаетесь, Кэт?

— Я только что закончила Гейдельбергский университет.

— И кто вы по специальности?

— Врач-терапевт.

— Сколько вам лет, Кэт?

— Двадцать четыре, а что?

Я улыбнулась.

— Вы очень юно выглядите.

— Мне все так говорят, — сказала она. — Принимают за школьницу.

— Почему вы хотите примкнуть к отряду чистильщиков?

На этот вопрос она ответила мне с немецкой чёткостью. Она сказала:

— По двум причинам. Во-первых, я хочу очищать общество от подонков, а во-вторых, мне очень нравится летать. Точнее, я очень хотела бы летать.

Я сказала:

— Ну, для того чтобы удовлетворить это желание, вовсе не обязательно становиться чистильщиком. Запишитесь в лётную школу.

Она покачала головой.

— Нет, я хочу летать не на самолёте, а на собственных крыльях. Это разные вещи.

Я продолжала испытывать её:

— Вы больше не сможете питаться по-человечески. Вы будете пить только кровь. Вас это не страшит?

Кэт ответила:

— Это так же страшно, как питаться мясом и внутренностями животных. Кровь — такая же ткань организма, как любая другая. Люди тоже иногда употребляют в пищу кровь, готовя из неё различные блюда.

Я сказала, вставая:

— Ну, пойдёмте, проверим, насколько далеко вы можете зайти.

Она вложила свою маленькую ручку в мою протянутую ладонь и тоже встала, блестя широко распахнутыми глазами. Окинув взглядом её полудетскую, щупленькую, плоскую фигурку, я усмехнулась. Сейчас это было её недостатком, но потом превратится в преимущество. Такая безобидная внешность позволит ей нападать внезапно на ничего не подозревающую жертву — будущего донора.

— Пойдёмте, Кэт, я вас угощу.

Держа её за руку, я подвела её к стойке бара и, приподняв её, как ребёнка, усадила на высокий табурет. Бармен тут же услужливо осведомился:

— Что Аврора желает?

Я усмехнулась:

— Что может желать Аврора? Конечно, кровь. Да побольше. У вас есть какая-нибудь большая ёмкость?

— Разумеется, — последовал ответ. — Сию минуту будет.

Кэт опять сидела прямо, как с проглоченным аршином. Она вся трепетала, догадываясь, что сейчас будет и что это значит для неё. Ждать пришлось минут пять. Через пять минут передо мной поставили стеклянную пивную кружку литровой ёмкости, полную тёплой крови почти до краёв. Я взглянула на Кэт и не удержалась от смеха: её глаза едва не вылезали из орбит.

— Маленьким бокальчиком вы не отделаетесь, — сказала я ей.

Она посмотрела на меня.

— Я должна это всё… выпить? — спросила она дрогнувшим голосом.

— Да, — сказала я. — Выпьете — возьму вас. А нет — ну, тогда не обессудьте.

Её пальцы слегка дрожали, когда она протягивала руку к кружке, на побледневшем лице была написана отчаянная решимость. Я пожалела её и взяла кружку первая.

— Погодите, вам столько не осилить. Если вы не возражаете, я немного уменьшу количество.

Я отпила примерно треть и только тогда вручила кружку девушке.

— Всё. Остальное — вам. Если не допьёте хотя бы глоток, я буду искать кого-нибудь другого, посмелее.

Оказалось, что за моими передвижениями внимательно следили. Как только Кэт взяла кружку, настала тишина, пляска цветных огней погасла и стало почти темно, а на Кэт упал сверху луч прожектора, озарив её неярким серебристым светом, похожим на лунный.

— Исторический момент, — шепнула я. — Эффектное оформление.

Блестели края кружки, блестели остекленевшие глаза Кэт, когда она подносила её к губам. В полной тишине она начала пить, и из-за краёв кружки были видны только её глаза, широко раскрытые, почти не мигающие. Стеклянное дно медленно поднималось. По подбородку Кэт потекли две тоненькие струйки, запятнав её белую блузку.

— Аккуратнее, — сказала я. — На себя выливать — нечестно.

Дно кружки задралось в самое верхнее положение и замерло в нём на пару секунд, а потом Кэт отняла края кружки ото рта. Раздались хлопки, сначала редкие, как первые капли дождя, и постепенно они перешли в стойкие и долгие, но сдержанные аплодисменты. Кэт, улыбаясь кровавым ртом, обводила вокруг себя обалдевшим взглядом. Зажёгся свет.

— Поздравляем вас, Кэт.

Подошедшие Юля и Оскар пожали ослабевшую руку девушки. Все остальные тоже подходили с поздравлениями. В их глазах читалось откровенное удивление: как могло этой пигалице повезти больше, чем нам? Чем она лучше нас? Почему выбрали её? Гриши в числе подходивших не было. Видимо, он расстроился. Впрочем, это был ему хороший урок.

6.15. Дважды два — четыре

— Папа сказал, что у меня не было никакой сестры. Если бы была, он бы знал.

Я нахмурилась.

— Ты рассказала ему обо мне?

Карина отрицательно качнула головой.

— Нет… Зачем ты сказала неправду? Ты мне никакая не сестра, а мама. Ведь правда? Да?..

Стол Карины был по-прежнему завален учебниками, в раскрытой тетрадке было недоделанное упражнение по русскому языку. На белом блюдечке лежало большое красное яблоко, я сидела на её стуле, а она — у меня на коленях, прильнув ко мне. Я подумала: если говорить правду, так до конца, а если лгать, то тоже. Сказал "а" — говори уж и "б". "Б" в данном случае означало бы то, что мне следовало сказать Карине, что Денис — не родной её папа, а она его так любит! Нет, уж лучше пусть она думает, что я её мама. В самом деле, какая разница? Всё равно настоящей матери она не знала.

— Ведь правда? Да? — настойчиво спрашивала она, заглядывая мне в глаза.

— Хорошо, родная… Пусть будет так. Я твоя мама.

Она поверила без колебаний: она уже давно верила, нужно было только подтверждение. Вцепившись в меня мёртвой хваткой, она прошептала:

— Я знала.

Я не могла сказать ей "нет": слишком крепко моё сердце увязло в плену её грустных карих глаз. И я сказала то, что повторяла, как заклинание, на протяжение всех пяти лет в замке Кэльдбеорг:

— Я люблю тебя, Карина.

Без неё мне не жить, и это было так же точно, как дважды два — четыре.

6.16. Родство по крови

В белой комнате было светло и тепло. У стены, оклеенной фотообоями с лесным пейзажем, стояла белая кроватка, и из сугроба белого постельного белья выглядывали выпуклые серые глаза и торчали серовато-русые косички. Глаза тревожно косились на резиновый медицинский жгут. Пальцы дока Гермионы зашуршали упаковкой одноразового шприца.

— Ну-с, приступим. Производим забор крови у Авроры.

Я сняла свою чёрную кожаную куртку и поставила локоть на обтянутую клеёнкой подушечку. Жгут перетянул мне руку. Ритмично сжимая и разжимая кулак, я смотрела на Кэт. Она свернулась под одеялом калачиком; все предварительные процедуры были над ней проведены, док также провела с ней разъяснительную беседу о том, какие ощущения она будет испытывать, и втолковала, что это нормально, и бояться ничего не надо.

Шприц наполнился тёмной холодной кровью. Я прижала к локтевому сгибу ватку, а док Гермиона подошла со шприцем к кровати Кэт.

— Кровь Авроры мы введём тебе в вену, дорогуша, — сказала она. — Давай ручку.

Кэт выпростала худенькую руку из-под одеяла, и док перетянула её жгутом. Я сказала, чтобы её подбодрить:

— Не бойся.

Она улыбалась. Игла вонзилась, и она немного вздрогнула, но улыбаться не перестала. Моя тёмная холодная кровь смешалась в вене с её алой тёплой кровью. Мои пять миллилитров в ближайшие сорок восемь часов превратят все её четыре с половиной литра в точно такую же тёмную холодную жидкость.

Игла была вынута, и Кэт спрятала руку под одеяло, натянутое до подбородка. Она улыбалась мне, и я тоже не могла ей не улыбнуться. Я сказала:

— Теперь в тебе моя кровь. Можно сказать, мы с тобой в какой-то мере породнились.

Её личико на глазах бледнело, губы серели, но она держалась спокойно. Док Гермиона сказала:

— Вы можете идти, Аврора. Ваше дальнейшее присутствие не обязательно.

Я встала. Из-под одеяла послышался тихий голосок:

— Аврора… Не уходите, пожалуйста.

Я остановилась, потом подошла к ней.

— Ты хочешь, чтобы я побыла с тобой?

— Да… Если вам не трудно.

— Мне вовсе не трудно. Я останусь с тобой. Док, вы не возражаете?

Док Гермиона ответила:

— Как пожелаете, Аврора.

6.17. Апартаменты

— Это твои апартаменты, — сказала Юля, обводя широким жестом просторную гостиную. — Дом только что построен. Я сама здесь всё обставила.

Моя новая квартира располагалась на самом верхнем, четырнадцатом этаже новостройки. Рядом был разбит небольшой скверик, из окон открывался вид на лесопарк и шоссе.

— Отдалённый шум транспорта не будет тебя беспокоить: здесь везде хорошая звукоизоляция. К тому же, движение по этому шоссе не слишком оживлённое. Кроме того, у тебя есть то, чего нет у других жильцов дома.

— И что же это?

Юля улыбнулась и распахнула большую стеклянную дверь.

— Пентхаус.

— В самом деле? Всю жизнь мечтала иметь квартиру с пентхаусом!

Мы вышли под открытое звёздное небо. Зелёный газончик, дорожки, какие-то диковинные растения с огромными листьями, похожие на доисторические древопапоротники, скамеечки, стол со стульями, декоративный бассейн с кувшинками, пара шезлонгов и пляжный зонтик — вся эта красота на крыше отныне принадлежала мне, и никому больше.

— Это весьма удобно для жильцов, имеющих крылья, — сказала Юля. — Хорошая посадочная площадка.

— Да уж, это точно, — усмехнулась я.

— Есть и обычный балкон, — продолжала Юля. — Точнее, лоджия. Пойдём, покажу.

Лоджия была уютно обставлена, почти как дополнительная комната. Здесь стоял диванчик-уголок со столиком и плетёное кресло-качалка, а для пущего уюта это помещение было обильно озеленено декоративными растениями, ползучими и вьющимися.

В моих апартаментах было пять комнат и раздельный санузел, прихожая и кухня. Я не удержалась от иронического замечания:

— Интересно, что я буду здесь готовить?

Юля развела руками:

— В любой квартире есть кухня. А пользоваться ею или нет — это личное дело каждого.

По-прежнему иронически настроенная, я подошла к холодильнику.

— А хотелось бы мне узнать… — начала я, берясь за ручку дверцы, — что здесь есть? — И закончила, открыв дверцу: — Так я и думала. Пусто.

— Ты можешь пользоваться морозильной камерой, — сказала Юля. — Можешь приготовить мороженое. Смешиваешь кровь со сливками и сахаром, можно добавить немного какого-нибудь фруктового сока, и ставишь в морозилку. Получается просто объеденье.

— А я не отравлюсь соком? — с сомнением спросила я.

— Не бойся. Доктор Гермиона гарантирует, что некоторые продукты, взятые в небольших количествах и смешанные с кровью, совершенно безопасны для нас.

Я прошлась по всем комнатам.

— И кто же будет содержать всю эту роскошь?

— Тебе не нужно ни о чём беспокоиться. Все расходы я беру на себя.

— То есть, я буду жить за твой счёт?

Юля привлекла меня к себе.

— Ну, зачем так ставить вопрос? Не всё ли равно? Считай, что эту квартиру даёт тебе "Аврора".

— То есть, ты.

— Нет… "Аврора" — это не только я. Это ещё многие другие. Считай, что это не только от меня, но и от них тоже. Это самое меньшее, что мы можем для тебя сделать.

6.18. Разбойницы

Я сама возилась с моей ученицей весь период её "младенчества", сама учила её летать и обучала её искусству проникновения в сердце теней. Два года она жила со мной в моей квартире, и мы не расставались ни днём, ни ночью.

Однажды на очередной учебной охоте мы увидели, как хищник-орденец поймал ребёнка. Моё сердце не могло этого стерпеть: я сразу подумала о Карине. Ребёнок был вырван из лап хищника, а сам охотник получил от меня удар острым каблуком в глаз.

— Почему ты это сделала, Аврора? — спросила Кэт.

— Потому что это ребёнок, — сказала я.

Это был не единичный случай. Мы с Кэт ещё несколько раз помешали охоте членов Ордена, отбивая у них их добычу, пользуясь электрошоком и дымовыми шашками, состав которых был изобретён Кэт. За месяц таких развлечений мы спасли из лап членов Ордена сорок шесть человек.

А потом к нам в гости наведалась сама президент "Авроры".

— Ну, как успехи твоей ученицы, Аврора? — поинтересовалась она.

— Весьма изрядны, — ответила я. — Думаю, она готова к сдаче экзамена.

— Рада это слышать, — сказала Юля. — Я, собственно, пришла не только затем, чтобы узнать, как у неё дела. Нам стало известно, что кто-то нападает на членов Ордена… И отнимает у них добычу. Не просто отнимает, а спасает. Аврора, тебе, случайно, ничего об этом не известно?

Я напустила на себя непонимающий вид.

— А почему ты думаешь, что мне должно быть что-то известно?

Она заглянула мне в глаза.

— Аврора… Тебе от меня ничего не скрыть. Ты как-то к этому причастна?

В этот момент Кэт, услышавшая голоса, вышла из своей комнаты и замерла, увидев президента "Авроры".

— Здравствуйте…

Юля пронзила её проницательным взглядом.

— Кажется, и эта молодая особа что-то скрывает. Ну-ка, обе, признавайтесь!

Пришлось всё рассказать.

— И скольких вы уже таким образом спасли? — спросила Юля.

— Сорок шесть человек, — бойко ответила Кэт. — Нет, сорок семь, если считать сегодняшнего.

— Разбойницы, — сказала Юля.

6.19. Дым

— Неплохо, неплохо, — сказала Юля.

Мы сидели за столиком на территории моего пентхауса. Юля задумчиво смотрела вдаль, на городские огни. Их было больше, чем на небе звёзд, и они были гораздо ярче. Глядя на это море огней, я думала о том, какую уйму электроэнергии потребляет город, и что произойдёт, если её отключить во всём городе. Хаос и паника.

Задумчиво прищуренный, устремлённый вдаль взгляд Юли был рассеян и далёк. Она обдумывала какую-то идею. Кэт же переводила взгляд с неё на меня и обратно, стараясь угадать, довольны ли мы ею.

— Покажите-ка, что вы за дымовые шашки используете, — попросила Юля.

— Состав разработан мной, — сказала Кэт, доставая из кармана шашку.

И, прежде чем я успела её остановить, она продемонстрировала шашку в действии. Крышу заволокло удушливым дымом, и мы все кашляли до слёз. Даже после того как дым рассеялся, в горле ещё першило.

— Вообще-то, я просила только показать, а не испытывать её действие на нас, — прохрипела Юля, переводя дух. — Впрочем, ничего, это было очень наглядно…

— Дым не ядовит, только раздражает дыхательные пути и глаза, — прокашляла Кэт. — Он разработан с учётом особенностей нашего дыхания… Его действие таково, что он заставляет сделать вдох… А потом… Что потом, вы только что почувствовали.

— Эффективно. — Юля вытерла платочком глаза. — Рецептик пока никому не раскрывайте. Ваше изобретение может оказаться весьма полезным.

6.20. Раз в истории

Пока Кэт сдавала экзамен, я ещё ни о чём не подозревала. Оказалось, что всё это время президент "Авроры" вынашивала план.

Она объявила о нём на собрании высшего руководства "Авроры". Она ставила перед "Авророй" новую задачу: не позволять членам Ордена убивать людей.

— Они убивают всех без разбора: как плохих людей, так и хороших. Они убивают детей и подростков. Беременных женщин. Грудных младенцев. Раньше они охотились на улице, но теперь дошло до того, что они стали нагло проникать в жилища людей. С таким положением нельзя мириться. В связи с этим у меня есть предложение. Я предлагаю отлавливать их во время охоты, помещать в изолятор и, кого возможно, убеждать перейти на нашу сторону, а отъявленных и неисправимых уничтожать. Такова вкратце суть моего предложения. Я готова выслушать ваши мнения об этом.

Разгорелась дискуссия. На замечание о том, что это, по сути дела, открытое объявление войны Ордену, Юля ответила:

— Да, я не спорю. Но разве не ясно, что "Аврора" и Орден слишком долго сосуществовать не смогут? Рано или поздно они должны вступить в войну. Должен остаться кто-то один: или они, или мы. К тому же, кто даст гарантию, что Орден не нападёт на нас первый? Было бы слишком наивно полагать, что они будут мириться с существованием "Авроры".

Юлю спросили, отдаёт ли она себе отчёт в том, какими это грозит последствиями для "Авроры", и она ответила:

— Вполне отдаю. С того момента, как в Ордене поймут, что им объявлена война, каждый член "Авроры" будет в опасности. Разумеется, они будут защищаться в меру своих сил и наносить ответные удары. Орден всё ещё силён, но я верю, что мы сильнее. Нужно продумать способы защиты от их возможных ответных выпадов. Разумеется, прежде чем начинать эту войну, нужно подготовиться! Как же иначе? Я представила вам только идею, а не готовый план действий. План ещё нужно выработать.

Дебаты были долгими и напряжёнными. Мнения разделились. Некоторые считали, что лучше не менять существующего положения вещей и не идти на такой радикальный конфликт с Орденом; другие приняли предложение президента "Авроры" лишь наполовину, соглашаясь с тем, что членам Ордена нужно мешать убивать хороших, добропорядочных людей, но при этом предлагали их самих не трогать; третьи полностью поддерживали предложение Юли и были за то, чтобы прекратить существование Ордена. Голосованием решить вопрос не удалось. Тогда Юля поднялась со своего места и сказала:

— Мы зашли в тупик. Единственный выход, который я вижу, это спросить мнения Авроры. Как она решит, так мы и поступим. Вы согласны?

Все согласились. Я, до сих пор молчавшая, должна была сказать решающее слово: все смотрели на меня и ждали. Юля сказала:

— Аврора, мы ждём твоего слова. Каким бы оно ни было, оно будет принято, как приказ.

У меня затряслись колени. Но я нашла в себе силы сказать:

— Мне кажется, что ещё рано решать, быть войне или нет. Мы не спросили мнения тех, кому придётся воевать — рядовых членов Общества. Я осмелюсь предложить провести что-то вроде опроса. Может быть, они не хотят этого? Зачем навязывать им наше решение? Так всегда делалось, когда развязывались войны: решало меньшинство, а большинство было вынуждено переносить последствия их решения. А мы сделаем не так. Хоть раз в истории! И я обязуюсь принять мнение большинства, каково бы оно ни было.

— Хорошо, Аврора, — сказала Юля. — Мы сделаем, как ты сказала: проведём что-то вроде референдума. Но и ты сдержи своё обещание.

— Я от своих слов не отказываюсь, — ответила я.

Говоря всё это, я полагала, что не допущу войны. О, какой мудрой я себя считала! Я была уверена, что "народ" будет единогласно против войны с Орденом — ну, или хотя бы большинство. Я доверила проведение опроса Юле, и она сказала, чтобы я не беспокоилась: она всё сделает. И она сделала.

6.21. Девяносто девять процентов

Меня разбудило ласковое похлопывание по щекам. Надо мной склонилась Юля.

— Ну и соня! — сказала она. — Ты знаешь, который час? Шесть вечера.

— Я как раз поднимаюсь в это время, — ответила я, уклоняясь от её ладоней, гладящих мои щёки. — Ты же знаешь: я ночное существо. А в чём дело?

Она присела на край моей постели и положила мне на живот какую-то папку.

— Что это?

— Результаты опроса, который ты поручила мне провести. Спешу доложить, что твоё поручение выполнено. Мнение каждого члена "Авроры" было учтено — разумеется, обычные люди в опросе участия не принимали, были опрошены только чистильщики.

Я открыла папку. Тут были какие-то диаграммы, проценты по участкам, ещё что-то непонятное.

— Слушай, я что-то не совсем понимаю…

Юля открыла последнюю страницу.

— Вот главный результат.

На последнем листе было чёрным по белому написано, что девяносто девять процентов членов "Авроры" хотели воевать с Орденом. Я не могла поверить своим глазам. Я-то ожидала противоположного результата!

— Ну что, демократка ты наша? — сказала Юля. — Убедилась, что все авроровцы как один готовы тебя защищать?

Меня осенило…

— Постой, а какой вы задавали им вопрос?

— Очень простой, — ответила Юля. — Согласны ли они воевать с Орденом в целом и с его членами в отдельности, если Аврора будет в опасности. И девяносто девять процентов ответили "да". Один процент не дал уверенного ответа. Точнее, они тоже сказали "да", но те, кто опрашивал, почувствовали их неуверенность. Это слабые духом, их мы взяли на заметку. На них особых надежд возлагаться не будет, и ничего важного им тоже не поручат, потому что они ненадёжны.

— Подожди… Какая опасность? — Я уронила папку, листки выпали. — Разве речь шла обо мне? Мне показалось, что главная причина для войны — твоё желание устранить Орден как конкурента. При чём здесь я? Юля, тебе не кажется, что ты ввела в заблуждение всех, и меня в том числе?

Она собрала листки, аккуратно сложила в папку.

— Аврора… Мы не хотели тебе сообщать. За две недели до того совещания нами были пойманы двое членов Ордена. Они крутились возле твоей квартиры… Да, да, здесь. Мы их задержали и смогли узнать, что они были посланы, чтобы убить тебя.

— Убить?.. — Я натянула на себя одеяло.

— У них были мечи. Они собирались изрубить тебя на куски. Мы решили не говорить тебе, чтобы не пугать зря. Так что опасность действительно есть, Аврора… И мы сделаем всё, чтобы защитить тебя.

6.22. Убить Аврору

Их глаза смотрели на меня тупо и неотрывно. Их руки не были скованы, но они не могли двигаться: их напоили вином. У одного вместо глаза была чёрно-красная рана. У другого — сломан нос и разорваны ноздри. Я заглянула в их глаза глубже.

"Убить, убить Аврору" было там.

На столе лежали два самурайских меча. Я коснулась их рукояток и проникла в сердце их теней. Убить, убить Аврору, сказали они. Руки, державшие нас, намеревались убить Аврору. Мы должны были покрыться её кровью. Я могла бы и не смотреть в глаза подосланных убийц: одни только мечи могли бы мне рассказать более чем достаточно. Стоило мне их коснуться, как они заговорили. Им было незачем врать и выкручиваться, да они и не умели этого делать. Вещи никогда не лгут.

Рука Юли обняла меня за плечи.

— Пойдём, Аврора. Пойдём, ничего не бойся. Мы не позволим никому тронуть тебя и пальцем.

Я ещё мешкала уходить.

— Что с ними сделают?

— То же самое, что они хотели сделать с тобой. Изрубят на куски и выбросят шакалам.

Они услышали это и вздрогнули. Их дрожь отозвалась в моём сердце ответной дрожью.

— Нет… Не убивайте их.

— Что же ты прикажешь сделать с ними?

— Не знаю… Отпустите.

— Но они снова попытаются тебя убить!

— Я не хочу, чтобы их убивали.

— Хорошо, Аврора, как прикажешь. Но наказать их следует.

Я видела, что с ними сделали. Сначала одного из них — того, что с выбитым глазом — взяли за плечи и сильно выгнули ему спину, одновременно ударив в поясницу. За спиной у него распахнулись крылья — сизые, как у голубя. Два коротких сильных взмаха мечом — и пара крыльев лежала на полу, отделённая от тела. Несчастный даже не кричал, только жалобно и тонко блеял, и из глаз у него струились слёзы. Его сообщник, видевший это, лишился чувств, когда к нему подошли и тоже взяли за плечи. Вторая пара крыльев, дымчато-серая, упала на сизую.