Когда ширмы встали на место, Джим увидел рядом Серино. Тот спал на стуле, положив руки на одеяло, а на руки — голову. Джим хотел пошевелиться, но это разбудило бы сына, который, видимо, всё это время дежурил около него. Слабая рука Джима поднялась и погладила его мягкие светлые волосы. Серино открыл глаза и поднял голову.

— Отец… Как ты?

Язык Джима, еле ворочаясь в пересохшем рту, смог выговорить:

— Который час?

— Уже утро, — ответил Серино.

— Ты хоть немного поспал? — спросил Джим.

Серино размял затёкшие плечи и шею.

— Может быть, пару часов за всю ночь.

— Ты звонил домой?

Серино помолчал и ответил:

— Я сообщил Эннкетину. Надо позвать доктора, раз ты проснулся.

Пришёл доктор Орм. Он осмотрел Джима и сказал, что физически всё в порядке. Игла впрыскивающей ампулы снова вонзилась Джиму в руку, и через пятнадцать минут он почувствовал, что может встать. Его поддерживали руки Серино, но он сам довольно твёрдо стоял на ногах.

— Доктор Диердлинг просил вас зайти к нему, как только вы проснётесь, — сказал доктор Орм. — Если хотите, я вас провожу.

— Не нужно, благодарю вас, — ответил Джим и поразился, как спокойно прозвучал его голос. Немного слабовато, но спокойно.

«Загробное царство» было неуютным до мурашек по телу местом: серебристые стены и гладкий пол, низкие потолки и голубоватые трубчатые светильники, отбрасывающие мертвенный, холодный свет. Никаких особенных запахов не чувствовалось, кроме одного — запаха стерильности. Здесь царила особая тишина, тоже мёртвая и холодная. Сильная тёплая рука Серино обняла Джима за плечи.

— Я с тобой, отец.

На двери висела табличка:

Д-р ЭЛИХИО ДИЕРДЛИНГ

главный эксперт

Серино постучал, но никто не ответил.

— Наверно, его нет на месте, — предположил он.

И голоса в этом жутковатом месте звучали не так, как наверху, приобретая какой-то ледяной звенящий призвук. Джим зябко прижался к Серино, большому, сильному и тёплому.

— Может, я пойду, поищу его? — предложил тот.

— Нет, сынок, давай просто подождём, — пробормотал Джим. — Не оставляй меня… Мне страшно здесь.

— Ну, тогда пойдём, поищем вместе, — сказал Серино.

— Нет, — прошептал Джим, зажмуриваясь. — Подождём.

Даже время шло здесь по-другому. Оно то ускорялось, то ползло, то вообще останавливалось. Бесстрастные светильники чуть слышно гудели, и это был единственный звук в этом царстве вечного покоя.

Наконец послышались шаги, и Джим встрепенулся. По коридору шёл доктор Диердлинг в своей белой спецодежде и с круглым животиком, с убранными под голубую шапочку волосами, на ходу снимая перчатки. Джиму вдруг вспомнился растерянный и робкий юноша с большими печальными глазами, только что потерявший отца и скорбящий о своём безвременно ушедшем друге. Сейчас перед ним был он же, только уже не растерянный и не робкий, а уверенный в себе взрослый человек. У Джима сжалось горло от мысли, что именно он оказался тем, кто сообщил ему эту страшную новость, а не чужой и равнодушный человек. От этой мысли Джиму захотелось разрыдаться и обнять его.

— Доктор Диердлинг, мы пришли, как вы просили, — сказал Серино.

— Доброе утро, — поздоровался тот, подходя и мягко дотрагиваясь до плеча Джима. — Ну, как вы? Вижу, вам уже лучше. Пройдёмте в мой кабинет.

В кабинете доктора Диердлинга было гораздо уютнее, чем в коридоре. Большой кожаный диван гостеприимно принял Джима в свои скользкие недра, а освещение было золотистое и тёплое. Кипяток из чайника залил чайные пакетики в пластиковых кружках, согрел руки и нутро, понемногу снимая ледяное оцепенение.

— Спасибо, — пробормотал Джим.

— Я ещё раз выражаю вам самые искренние соболезнования, — произнес доктор Диердлинг своим негромким и мягким, как шёлковая подушечка, голосом. — И скорблю вместе с вами. Поверьте, это не пустые слова. Милорд тоже был мне в некотором роде… не чужим.

— Благодарю вас, — глухо проговорил Джим. И вдруг добавил: — Я вспомнил вас, Элихио… Вы были другом Даллена.

— Именно так, — кивнул доктор Диердлинг, улыбнувшись скорее глазами, нежели губами.

Смыв горячим чаем ком в горле, Джим спросил:

— Как у вас дела, Элихио?

Тот чуть приметно улыбнулся.

— Простите, вам, наверно, сейчас не до меня.

— Отчего же? Мне интересно, как у вас всё сложилось, — вздохнул Джим. И добавил полушёпотом, содрогаясь: — Мне нужно о чём-то говорить… Чтобы не сойти с ума.

Чуткие ладони доктора Диердлинга снова мягко накрыли руки Джима, окутали их своим теплом, как муфта.

— У меня, можно сказать, всё пока складывается хорошо, — сказал он. — Пожаловаться мне не на что.

— У вас, я вижу, ожидается пополнение в семье? — сказал Джим.

Доктор Диердлинг кивнул и улыбнулся.

— У нас с Муирхалем это первенец. Мы долго не заводили детей… У меня была сначала учёба, потом работа, диссертация, снова работа. В общем, не до детей. Так мы и жили, пока однажды Муирхаль не сказал: если не заведём ребёнка, буду жить отдельно. Вот, пришлось завести.

— А чем занимается ваш спутник? — спросил Джим.

— Когда мы встретились, он был врачом на «скорой», ездил на вызовы, — ответил доктор Диердлинг. — С тех пор он значительно повысил квалификацию. Теперь он ведущий хирург здесь, в пятом хирургическом отделении. Он работает наверху, а я — здесь, в «загробном царстве». Он спасает людям жизни, а мой черёд работать настаёт, когда уже ничего сделать нельзя. — Доктор Диердлинг слегка сжал руки Джима. — Ваша светлость… Как это ни тяжело, но должен вас спросить: какой вид погребения вы выберете для вашего спутника — кремацию или криобальзамирование?

Ещё вчера утром Джим помогал лорду Дитмару выбрать, какую рубашку надеть, а сейчас ему приходилось решать, что делать с его мёртвым телом.

— Думаю, криобальзамирование, — пробормотал Джим сдавленно. — Мы можем это себе позволить.

— Хорошо, — сказал доктор Диердлинг. — Тогда прошу вас, заполните бланк заказа, чтобы я передал его похоронщикам.

Пальцы Джима дотрагивались до кнопок, подводя итог двадцати лет их с лордом Дитмаром совместной жизни. Двадцать долгих счастливых лет умещались на четырёх вкладышах по четыре строчки, в ряде букв и цифр, в последовательности знаков, упорядоченной в стандартную форму. Серино пил остывший чай, а Джим спросил:

— Где мне взять копию свидетельства о смерти? Она здесь требуется.

— Сейчас я её запрошу, — сказал доктор Диердлинг, придвигая клавиатуру себе. — В электронном виде её уже можно получить прямо сейчас, а физическую копию вы получите дома в течение двух часов после запроса.

Все формальности были улажены. Джим уже без помощи Серино поднялся из гостеприимных объятий дивана, но чуть пошатнулся и сразу же был заботливо подхвачен с обеих сторон руками доктора Диердлинга и Серино.

— Осторожно… Вам нехорошо?

— Нет, я в порядке, — пробормотал Джим. — Можно мне увидеть его?

Доктор Диердлинг вздохнул и покачал головой.

— Не советую, ваша светлость.

— Разве это запрещено? — сипло спросил Джим.

Тёплая рука доктора Диердлинга снова мягко завладела его рукой.

— Не запрещено, но не думаю, что ваши нервы это выдержат. Не стоит, ваша светлость. Криосаркофаг с телом доставят вам уже завтра, и вы его увидите… Сейчас — лучше не надо. Сейчас езжайте домой и прилягте. Побудьте со своей семьёй. Когда все вместе, горе легче перенести. Пойдёмте, я провожу вас до лифта.

Холодные стены коридора, озарённые мертвенным светом, заскользили справа и слева. У двери лифта Джим бросил последний взгляд на мягкое красивое лицо доктора Диердлинга, бледное от холодного освещения в коридоре.

— Спасибо вам, Элихио… Я рад, что к милорду прикасались ваши руки, а не чьи-то чужие. Можно вас обнять?

— Если вам угодно, — чуть улыбнулся доктор Диердлинг.

Он обнял Джима совсем чуть-чуть — вежливо и сдержанно, а также почтительно приложился губами к его запястью. Только сейчас Джим вдруг заметил, что при улыбке на его левой щеке появлялась ямочка.

— Спасибо, — повторил Джим чуть слышно, когда дверь лифта закрывалась.

Когда они приехали домой, там уже было полно народу. Сразу, с порога Джима обняли лорд Райвенн и Альмагир, Арделлидис с Джеммо и Ианном, заплаканные Дейкин и Дарган. В доме было ещё человек десять, которых Джим раньше не видел: это были преподаватели из академии и несколько студентов-старшекурсников. Все они подходили к Джиму с соболезнованиями и хотели знать, когда похороны. На Джима снова накатило ледяное оцепенение, сковавшее его горло, и он не смог выговорить ни слова, поэтому за него отвечал Серино:

— Тело мы получим только завтра. О точном времени похорон мы сообщим дополнительно.

Он держался стойко, сохраняя присутствие духа лучше всех. Даже лорд Райвенн вытирал слёзы, а у Арделлидиса они и вовсе катились градом. Коллеги лорда Дитмара и студенты уехали, осталась только семья, и вся она собралась вместе за печальной чашкой чая, который подал Эннкетин в чёрных перчатках. Джим неподвижно сидел, не притрагиваясь к своей чашке, будто и его тело тоже было обескровлено, выпотрошено и заморожено.

— Дитя моё, мы все останемся с тобой до похорон, — сказал ему лорд Райвенн. — Что касается нас с Альмагиром, то мы готовы быть с тобой и после них — так долго, как ты позволишь. Мы всё-таки твои родители.

— Я тоже хочу остаться с Джимом, — заявил Арделлидис. — Хоть я ему не родитель, но я тоже его люблю.

— Спасибо вам всем, — глухо проговорил Джим.

Ему было страшно заходить в их с лордом Дитмаром спальню: ноги застревали на пороге, а к горлу подступал удушающий ком истерики. На его плечи мягко легли руки лорда Райвенна, за руку его взял Арделлидис, а дверь открыл Альмагир.

— Пойдём, милый, — сказал лорд Райвенн. — Тебе надо переодеться. Твой костюм уже доставили.

На аккуратно застеленной кровати лежал траурный костюм — ещё в чехле, на полу возле кровати стояли высокие чёрные лакированные сапоги, в отдельной прозрачной хрустящей упаковке были чёрные перчатки. Чернота этих вещей казалась такой глубокой и жуткой, что сравниться могла, пожалуй, только с Бездной.

— Давай, дорогой, мы тебе поможем, — сказал Арделлидис.

Он сам подтянул и застегнул на Джиме чёрные брюки, повязал ему галстук и застегнул жакет. Голенища сапог обтянули ноги Джима до самых колен.

— Ну, вот, — проговорил Арделлидис, окидывая Джима взглядом. — А знаешь, не так уж ужасно. На тебе всё это лучше смотрится, чем на мне. Я вызвал Гейна на два часа дня. Он сделает тебе такую сногсшибательную, супермодную стрижку, что ты вообще больше не захочешь носить длинные волосы. Посмотри на меня… Помнишь, как я не хотел стричься? А теперь мне даже понравилось. Мне кажется, что мне так даже больше идёт. Вот увидишь, тебе тоже пойдёт!

Солнце по-летнему светило в безоблачном, высоком синем небе, сад был охвачен благоухающим огнём цветения: весна не считалась ни с чьими утратами и продолжала кипеть, какой бы скорбью ни был наполнен мир. Она жила по своим законам, и в траур её нельзя было облачить: она всегда носила свадебный наряд. Джим стоял на балконе и вдыхал ароматный весенний воздух, и солнце грело его обтянутые чёрной тканью плечи. Что-то он позабыл, а может, кого-то. Ледяное оцепенение распространялось даже на его мысли и память, сделав их неповоротливыми, как айсберги. Что же он забыл? Или кого? Джим шагал по чёрным и белым плиткам балкона, как одинокая чёрная пешка на шахматной доске, а чёрного ферзя рядом с ним уже не было. Подняв взгляд к окнам кабинета лорда Дитмара, он подумал: больше там не будет гореть по вечерам уютный свет.

Что же он забыл? Это не давало ему покоя всё больше, и он заметался по балкону. Дети, сказал лорд Дитмар. Они нуждаются в тебе. И Джим вспомнил: Лейлор! Вот кого он забыл. Сердце Джима сжалось, и он бросился в комнату младшего сына.

Подходя к двери, он услышал там голос Арделлидиса, а потом увидел и его самого: он сидел в кресле, а на коленях у него был заплаканный Лейлор. Целуя его в мокрую щёчку, Арделлидис гладил его волосы.

— Да, милорд Дитмар был хороший… У нас всех тоже сердце разрывается. Как бы хотелось, чтобы он жил вечно! Вот только так не бывает, моя детка. Все люди умирают…

— Я хочу к нему, — всхлипнул Лейлор.

— Да что ты, детка! — нахмурился Арделлидис. — Не смей так говорить! Рано тебе об этом думать. Вот сначала вырасти, влюбись, создай семью, воспитай детей и понянчи внуков — потом, может быть, и думай об этом. Но не раньше! — Арделлидис прижал Лейлора к себе и крепко поцеловал. — Какой же ты славный, детка… Просто чудо. А подрастёшь — вообще равных тебе не будет. Пойдёшь со мной к Кристаллу, а? Лет через семь. Меня многие зовут туда, только я всем отказываю. То старики попадаются, то идиоты, то аферисты. А вот тебя, мой милый, я бы согласился подождать… — Арделлидис слегка качнул Лейлора на своём колене, прижал к себе крепче, подмигнул. — Как ты на это смотришь, детка? Не такой уж я буду тогда и старый. Ещё в самом расцвете! В общем, ты подумай над моим предложением, мой сладкий. Я для тебя буду очень выгодной партией!

И Арделлидис крепко чмокнул Лейлора в щёку. Джим вошёл в комнату.

— Арделлидис, ты это всерьёз?

Тот вздохнул.

— Ангел мой, я просто пытаюсь его отвлечь… Я шёл мимо комнаты и услышал, как кто-то плачет — прямо навзрыд. Бедный ребёнок убивается тут совсем один, и все про него забыли.

Лейлор, соскользнув с колена Арделлидиса, прижался к Джиму.

— Папуля… Почему милорд Дитмар умер? — всхлипнул он.

— У него остановилось сердце, моя радость, — проговорил Джим.

Он сгрёб Лейлора в охапку и прижал к себе, и они сидели так очень долго. Лейлор, прильнув к его груди тёплым комочком, облегчал невыносимую саднящую боль, которая грызла сердце Джима, и она наконец нашла себе выход — через глаза, слезами. Пусть всего на несколько минут, но всё же Джиму стало чуть легче.

В два часа приехал Гейн. Джим распорядился проводить его в ванную и убрать там с пола коврики и дорожки, а Арделлидиса попросил побыть с Лейлором. Накидка, шурша, покрыла его плечи, и по ней заструился волнистый золотисто-каштановый водопад его волос.

— Из моих волос получится хороший шиньон? — спросил он с усмешкой.

— Из ваших, ваша светлость, легко получатся даже два, — заверил Гейн.

— Можете взять мои волосы, — сказал Джим.

— Благодарю, ваша светлость, — поклонился пухлогубый Гейн.

Когда лезвия ножниц раскрылись, готовые срезать с головы Джима первую прядь, послышался топот бегущих ног и истошный крик:

— Нет!

В ванную ворвался Лейлор. Толкнув Гейна, он крикнул со слезами:

— Не трогайте папины волосы!

— Это ещё что за феномен? — пробормотал озадаченный Гейн, отступая.

Лейлор затопал на него ногами, крича:

— Уйдите, не смейте! Я не дам вам папины волосы!

— Лейлор, как ты себя ведёшь? — нахмурился Джим. — Выйди, не мешай.

Но Лейлор и не думал уходить. Он плакал во весь голос, кричал и замахивался на Гейна, всё его лицо покраснело, а потом он начал задыхаться, с хрипом ловя ртом воздух. Сорвав мешавшую ему накидку, Джим схватил сына на руки и бегом понёс его в комнату. Опустив его на кровать, он попытался как-то привести его в чувство, успокоить.

— Лейлор, детка моя! Не надо так расстраиваться! Ну что ты!

Но словами помочь было невозможно: у Лейлора был какой-то судорожный припадок. Джим в ужасе мог только пытаться удерживать его бьющееся в конвульсиях тело. Вбежал Арделлидис.

— Что случилось?

Джим гневно обернулся к нему.

— Почему ты его не удержал?! Я же просил тебя побыть с ним!

Арделлидис растерялся.

— Когда я ему сказал, зачем приехал Гейн, он так рванул, что я не успел… Он такой шустрый! Я просто не смог за ним угнаться!

Вошёл встревоженный лорд Райвенн. Увидев бьющегося в судорогах Лейлора и перепуганных Джима с Арделлидисом, он не медлил ни секунды. Склонившись над Лейлором, он вдруг влепил ему две звонких пощёчины и крикнул:

— А ну, прекрати!

Дёрнувшись ещё пару раз, Лейлор затих, тяжело дыша и глядя на лорда Райвенна широко распахнутыми от ужаса и недоумения глазами, полными слёз.

— Отец, зачем ты его ударил? — ужаснулся Джим.

— Это помогло, — сказал лорд Райвенн. — Видишь?

Напуганный криком и пощёчинами Лейлор потрясённо молчал. Лорд Райвенн тут же погладил его по волосам и поцеловал в губы.

— Успокойся, дружок. Всё хорошо. Я люблю тебя.

Минут пять он носил Лейлора по комнате на руках, укачивая, как маленького. Джима пугало молчание Лейлора и его широко раскрытые потрясённые глаза, и он испытал огромное облегчение, когда его сын сморщился и тихо заплакал.

— Ну, ну, будет, — проговорил лорд Райвенн. — Это никуда не годно, голубчик. Ты только посмотри, как ты перепугал папу! Ему сейчас и так тяжело, а ты, вместо того чтобы его поддержать, устраиваешь истерики… Никогда больше так не делай.

— Он хотел… отрезать папе волосы, — всхлипывал Лейлор.

— Потому что так полагается, дружок, — сказал лорд Райвенн. — В знак траура. Ты разве об этом не знаешь? Уж таков обычай, который все соблюдают. Почему папа не должен его соблюдать?

— Папуля… Не отрезай волосы, — плакал Лейлор. — Если ты их отрежешь, я тебя разлюблю…

— Вот это ты зря, — сказал лорд Райвенн. — Если ты разлюбишь папу из-за такого пустяка, ты окончательно разобьёшь ему сердце, которое и так разрывается от горя. Зачем ты говоришь такие слова? Ты посмотри, папа сейчас заплачет!

Лейлор сам плакал, и Джим, не выдержав, взял его у лорда Райвенна и прижал к себе.

— Солнышко моё, не расстраивайся. Так надо, пойми. А если ты меня разлюбишь… Я умру.

Оставив плачущего Лейлора в надёжных руках лорда Райвенна, Джим, стиснув зубы, вернулся в ванную. Гейн нервно расхаживал из стороны в сторону. Увидев Джима, он воскликнул:

— Ну, наконец-то, ваша светлость! Что это было? Я даже испугался.

— Это был мой сын, — ответил Джим, садясь. — Извините, этого больше не повторится.

— Ужас, — сказал Гейн. — Я в шоке.

— Я прошу прощения, — сказал Джим. — Извините его, он просто не справляется со своим горем.

— Ничего, я всё понимаю, — проговорил Гейн, пощёлкивая ножницами. — Но, если честно, я теперь побаиваюсь вас стричь. Ваш сынуля меня не изобьёт за это?

— Всё в порядке, не волнуйтесь, — усмехнулся Джим. — Он сейчас под присмотром. Работайте спокойно, больше нам никто не помешает.

— Так, — сказал Гейн, разминая пальцы, как хирург перед операцией или пианист перед сложным концертом. — Уфф, я слегка в осадке… Сейчас, сосредоточусь. Значит, так. Вам надо какую-то определённую стрижку или без разницы?

— Без разницы, — ответил Джим. — Просто коротко.

— Насколько коротко? — дотошно уточнил Гейн. — Знаете, можно ведь сделать вам аккуратненькую головку, а можно и просто оболванить. Разница есть.

— Тогда не слишком коротко, — вздохнул Джим. — То есть, спереди не слишком, а затылок можно покороче. Не мудрите особенно.

— Всё понятно, — сказал Гейн.

Лейлор очень долго плакал. Лорд Райвенн хмурился и качал головой, а потом тяжело вздохнул, сел и заслонил ладонью глаза. Время от времени он вздыхал:

— Ах, Азаро, зачем же ты… Ну, ничего, скоро мы с тобой увидимся. Теперь уже скоро…

Он тоже горевал — на свой странный взрослый манер, вздыхая и бормоча слова, смысл которых был понятен лишь ему самому. Серебристо-белый плащ волос укрывал его фигуру до пояса, а на пальцах руки, заслонявшей глаза, блестели драгоценные перстни. Лейлор не решался прерывать его горестную задумчивость. Заслышав за дверью знакомую лёгкую поступь, он тут же закрыл глаза и притворился, что спит. Послышался грустный, тревожный голос папы:

— Ну, как он?

Лорд Райвенн ответил вполголоса:

— Поплакал ещё, но теперь успокоился немного.

Папа подошёл к кровати. Лейлор почему-то не мог открыть глаза, ему было страшно и больно смотреть на него. Рука папы легла ему на плечо.

— Родной мой, — позвал папа грустно, тихо и нежно. — Ты не спишь, детка, не притворяйся. Открой глазки, посмотри на меня.

Лейлор по-прежнему не мог открыть глаз. Папины губы стали целовать его щёки, нос, всё его лицо.

— Лейлор, ты моё самое дорогое сокровище, — шептали они. — Только ты удерживаешь меня на этом свете. Если бы не ты, я бы… Не знаю, что со мной было бы. Скажи, ты меня любишь? Скажи это, детка… Мне важно это знать. Потому что если… — Папа на секунду умолк, вздохнул и договорил: — Если нет, то мне нет и смысла жить.

Сквозь закрытые веки Лейлора стали предательски просачиваться слёзы. Они просочились и скатились, и папа их тихонько вытер перчаткой, а потом взял руку Лейлора и положил себе на затылок. Хоть Лейлор и не видел его, но на ощупь чувствовал, что волосы там были совсем коротенькие, а сверху и спереди они были чуть длиннее.

— Не верю, что ты можешь меня разлюбить из-за этого, — сказал папа.

Зажмурившись ещё крепче, Лейлор сел и обнял папу за шею.

— Я тебя люблю, папуля… И никогда не разлюблю.

— Тогда открой глазки и поцелуй меня, — сказал папа.

Лейлор открыл глаза и встретился с его ласковым взглядом. Этот взгляд был единственным, что осталось от прежнего папы, а всё остальное в нём было чужим, незнакомым.

— Папуля, ты ужасно выглядишь, — поморщился Лейлор.

Папа издал нечто среднее между смехом и стоном и уткнулся своим лбом в его лоб.

— Неужели настолько ужасно? — улыбнулся он.

— Просто кошмарно, — сказал Лейлор откровенно. — Но я тебя всё равно люблю.

Папа крепко поцеловал его в губы.

— Это главное, — сказал он.

АЗАРО ЛУЭЛЛИН АНАКСОМИ ДИТМАР

1 лаалинна 2942 — 2 йерналинна 3107