1

Сыплется первый мелкий снежок, устилая аллею кладбища тонким, как слой муки, покрывалом. Ячейки колумбария компактные, узкие, в них помещаются маленькие урны, рассчитанные на сто граммов праха. Это — стандартное захоронение. На кладбище таких десятки тысяч. Ячейка арендуется на пять лет, в течение которых родные могут посещать могилу, а по истечении пяти лет ячейку освобождают и помещают туда новый прах. Это — экономия места. Имён нет: ячейки не именные, арендуются только на пять лет. Если вам надо кого-то найти, смотрите имя в базе данных, там указан корпус и номер ячейки.

Я открываю базу данных. Прах Алисы Регер находится в 28-ом корпусе, ячейка 711. Ищу 28-ой корпус, впереди меня неторопливо едет робот-снегоочиститель. А толку? Снег всё равно падает. Обхожу робота, прибавляю шаг: 19-ый, 20-ый, 21-ый. Уже близко. Сама не знаю, зачем я так спешу встретиться с ней.

Вот он, 28-ой корпус. Сворачиваю, иду вдоль него, скользя взглядом по номерам ячеек. На полочках — цветы, и живые, и искусственные. Места на полочке мало, она снабжена крохотной вазочкой для одного цветка, а я зачем-то купила целый ворох живых розово-жёлтых роз.

711-ая ячейка. В вазочке — засохшая белая роза. Я вынимаю её и вместо неё ставлю одну розу из букета. Куда деть остальные, не знаю. Стою с ними и смотрю на цифру 711. Сто граммов праха — всё, что осталось от Алисы Регер. Она умерла, не дождавшись переноса, и её тело досталось мне. Благодаря этому я и жива. Но какой мне смысл жить, если они считают, что мне лучше держаться подальше от моей Маши? Может, лучше стоило умереть от синдрома Кларка — Райнера? Зачем мне это красивое тело, если оно стало причиной нашей разлуки?

Я не одна рядом с ячейкой 711: у меня за спиной стоит бритоголовый мужчина в чёрном кожаном плаще и с одной красной гвоздикой, а за его руку держится девочка, ровесница Маши, голубоглазая и золотоволосая, очень хорошенькая. Бритый мужчина смотрит на меня, как на призрак, а девочка бросается ко мне с радостным криком:

— Мамочка, ты вернулась! Я знала, что ты вернёшься!

У меня язык не поворачивается сказать ей, что я не её мама, а её настоящая мама умерла, что она — в ячейке 711 и никогда не вернётся. Вместо этого я дарю ей розы, которые она обхватывает и бережно прижимает к себе, сияя мне огромными голубыми глазищами. Бритый мужчина всматривается в меня, зажмуривается и вновь открывает глаза.

— Алиса? — чуть слышно спрашивает он.

Я соображаю, что нужно поскорее всё объяснить, а то он ещё упадёт в обморок.

— Здравствуйте, меня зовут Натэлла Горчакова… Вы не пугайтесь. Я сейчас объясню.

Я рассказываю. Синдром Кларка — Райнера, "Феникс", спешка, скидка в 30 процентов, перенос. Бритый мужчина слушает, не отрывая взгляда от моего лица, потом протягивает руку в чёрной перчатке и касается моих волос.

— Извините, волосы я подстригла… Мне привычнее с короткими. Вот таким образом и получилось, что я выгляжу, как ваша жена. Я понимаю, какой для вас шок увидеть меня, но я приехала вовсе не с целью вас напугать. Мне бы хотелось узнать о том, каким человеком была Алиса. Это может помочь мне разобраться в себе самой.

Мы сидим на кладбищенской скамейке близ выхода. Бритого мужчину зовут Вадим Дорошев, а его дочку — Лизанька. Она стоит рядом, доверчиво прижимаясь к моим коленям, в её широко распахнутых, устремлённых на меня глазах — радостное ожидание. Как ей объяснить, что я не мама, а совсем другая тётя? Вообще-то, к встрече с ней я подготовилась: у меня с собой пакет со сладостями и игрушками.

Вадим сидит, облокотившись на колени, и поглаживает голову перчаткой.

— Алиса не дождалась буквально одну неделю. Готовое тело забирать я не стал: зачем оно было мне теперь? Я сказал им, чтобы они оставили его себе и делали с ним, что угодно. Но самое главное, мы пообещали Лизаньке чудо, а его не случилось.

Лиза забирается ко мне на колени.

— Лиза, ты куда? — хмурится Вадим.

— Ничего, — говорю я и шуршу пакетом. — А что у меня есть? Для такой хорошей девочки у меня кое-что найдётся.

Я достаю вафельный батончик в шоколаде.

На заднем сиденье машины Лиза пристраивается у меня под боком, ворошит пальчиком бутоны и хрустит вафлей.

— Папа, мама пришла насовсем? Она больше не умрёт?

— Лизанька, вот приедем домой, и я тебе всё объясню.

Дом у Вадима с Лизой прекрасный, ещё больше нашего, с бассейном, детской площадкой и гаражом. Лиза сразу бежит к качелям:

— Мамочка, покачай меня!

Вадим протягивает ей руку:

— Пойдём в дом, Лиза.

— Ничего, я покачаю, — говорю я.

Я качаю её, а Вадим задумчиво смотрит. У него большая голова правильной округлой формы, выбрита гладко, на висках голубые жилки.

На кухне на столе — пакеты с продуктами. Вадим надевает поверх чёрных брюк и чёрной рубашки белый фартук, закатывает рукава.

— Папа, хочу блинчики! — просит Лиза.

— Ну, блинчики так блинчики.

Алиса, говорит он, не любила готовить, да и не очень умела. У неё не было на это времени: вечные съёмки, фотосессии, работа. Да, в рекламе она тоже снималась. Она хорошо зарабатывала, от предложений не было отбоя. Но потом она заболела.

Вадим печёт блинчики ловко и быстро: сразу видно, что готовить он умеет. Он говорит, что Алисы почти всё время не было дома, и Лизанька по ней всегда скучала. И возвращение мамы домой всегда было праздником: Алиса умела устроить веселье.

Он переворачивает блинчик, а я смотрю на ямочку на его затылке.

Вадим — художник-фотограф. Он показывает мне свою студию и работы, среди которых немало снимков Алисы. Я смотрю на настоящую Алису Регер и поражаюсь: оказывается, мы с ней не так уж и похожи. Нет, черты лица те же, да и фигура точь-в-точь такая же, но чем-то она от меня всё-таки отличается — выражением глаз, складом губ, поворотом головы. В ней есть что-то, чего нет у меня, и на первый взгляд даже трудно понять, в чём именно заключается эта разница. Она — пульсирующий, трепещущий, живой огонь.

Мы рассматриваем семейные фотографии. Оказывается, Вадим не всегда был побрит наголо: везде на снимках он с волосами.

— Кажется, вы тоже сменили причёску, — замечаю я. — Мне кажется, с волосами вам лучше.

Он проводит рукой по голове и усмехается. Причёску он сменил после смерти Алисы. С тех пор новых фотографий не делалось.

В гараже стоит машина. Вадим снимает чехол. Это "Феррари" красного цвета.

— Любимая машина Алисы. Она обожала гонять на ней. Вообще, она любила быструю езду и водила очень лихо. Пару раз она попадала в аварию, но каким-то чудом не получила серьёзных травм. Она не раз говорила, что умрёт не своей смертью, не в постели, но судьба решила иначе…

Я обхожу "Феррари" кругом, скользя по нему рукой. Мне нравится эта машина, я чувствую с ней родство. Я бы не отказалась прокатиться на ней. Вадим не сводит с меня взгляда.

— Наверно, вам тяжело видеть меня, — говорю я.

Он говорит:

— Так странно слышать "вы"… Режет слух. Я отдаю себе отчёт, что это всего лишь тело, и борюсь с соблазном поверить в чудо.

— Наверно, мне не стоило появляться, — вздыхаю я. — Даже не знаю, о чём я думала… Простите, что разбередила вашу рану и напомнила о вашем горе.

— Прощу, — говорит Вадим. — Если останетесь сегодня с нами на ужин. Я приготовлю что-нибудь вкусненькое.

— Я и сама могу приготовить, — говорю я. — Если позволите, конечно.

— Что ж, попробуйте, — сдержанно улыбается он.

Я впервые демонстрирую свои кулинарные способности мужчине, смыслящему в готовке, и чувствую себя так, будто сдаю экзамен по домоводству. Если Эдик принимал "на веру" мою стряпню, то Вадим и сам мог бы меня кое-чему поучить. Однако он проявляет вежливость и уважение, не вмешиваясь в процесс и предоставляя мне полную свободу действий. Лишь только раз он оказывает мне помощь, когда я вытаскиваю тяжёлый и горячий пирог из духовки. Я смазываю его маслом, а Вадим пристально и задумчиво наблюдает.

— Алисе очень пошёл бы фартук, — говорит он. — Но она его никогда не надевала. Так странно…

— Что странно?

— Видеть, что было бы, если бы Алиса умела готовить.

Я спрашиваю:

— Мне расценивать это как комплимент?

— Если хотите, — отвечает он с чуть приметной улыбкой.

Я накрываю стол. Лиза следит за мной взглядом, и сейчас у неё в глазах тревога и боль. Она говорит:

— Папа сказал, что ты не мама. Это правда?

Вадим, чуть склонившись к дочери, говорит:

— Ты вспомни, Лизанька: разве мама умела готовить? Смотри, какой ужин нам приготовила тётя Натэлла. Она всё это приготовила сама. Мама так не сумела бы.

Лиза смотрит на меня и ждёт, что я скажу. Я говорю:

— Я только похожа на твою маму, моя хорошая.

Она опускает голову. На её ресницах повисли крупные прозрачные капли. Вадим со сдержанной печалью склоняется над ней.

— Лизанька…

Лиза соскакивает со стула, но бежит не прочь, а ко мне. Она взбирается ко мне на колени, обнимает меня изо всех своих детских силёнок и всхлипывает:

— Ты всё равно моя мама…

Странно: Маше я доказывала, что я её мама, но она всё равно отталкивала меня, а сейчас всё с точностью до наоборот. Лизе мне приходится объяснять, что я ей не мама, но она упрямо желает считать меня таковой. И я не могу найти в себе силы её оттолкнуть.

В восемь я собираюсь уходить: мне нужно успеть устроиться в гостиницу, но Лиза меня не отпускает. Не в силах противиться чарам её больших доверчивых глаз, я соглашаюсь посидеть ещё, а она тёплым комочком прижимается ко мне. Она светлая, как солнечный лучик, и я не могу уйти от неё.

В итоге мне уже поздно ехать в гостиницу, и Вадим предлагает:

— Оставайтесь на ночь.

Я веду Лизу умываться и чистить зубы перед сном. Взяв её под мышки, я поднимаю и ставлю её на стульчик, и пока она чистит зубы, я расчёсываю её белокурые волосы. Потом она поворачивается ко мне и раскрывает объятия:

— Отнеси меня!

Моя шея попадает в тёплое кольцо её рук, а ногами она обхватывает мои бёдра, и я несу её в постель. Она и там не отпускает меня, и мне приходится прикорнуть рядом.

— Расскажи мне что-нибудь, — просит она.

А я говорю:

— Лучше ты мне расскажи, солнышко. Какую-нибудь сказку.

Она задумывается.

— Жили-были мама, папа и их дочка Лиза, — начинает она. — Мама была весёлая, красивая и добрая. Но она часто уезжала на съёмки. Когда она приезжала, они все играли и бегали, купались в бассейне, ели пирожные, и было очень весело. А потом мама заболела. Она лежала на кровати и не вставала. Она стала худая, как скелет. Они поехали в белый дом, в котором были люди в белой одежде. Они сказали, что мама не умрёт, ей сделают новое тело. Но мама умерла. Её отнесли на кладбище и положили в маленький шкафчик. Папа и дочка Лиза стали жить одни. Папа сбрил волосы и стал ходить во всём чёрном. А мама полежала, полежала в шкафчике и вылезла. Ей там было скучно, и она вылезла и вернулась домой, к дочке Лизе и к папе. И они снова стали жить вместе. Вот такая сказка.

— А теперь я расскажу сказку, — говорю я. — Жили-были мама, папа, дочка Маша и сын Ваня. Они жили очень хорошо. А потом, как и в твоей сказке, мама заболела. Её нельзя было вылечить, и ей оставалось жить очень мало. Тогда папа отвёз её в белый дом, где делают новые тела. Люди в белой одежде сказали, что не успеют сделать ей новое тело, но у них было тело, которое они сделали для одной тёти, а эта тётя не смогла дождаться, пока оно будет готово, и умерла. Они переселили маму в это тело. Мама вернулась домой к папе, дочке Маше и сыну Ване. Но что-то стало не так. Дочка Маша не узнавала маму, потому что у мамы было чужое тело. Она стала много плакать и заболела. А папа сказал, чтобы мама уходила, потому что он думал, что дочка Маша заболела из-за неё. И мама ушла. Она пошла искать семью той тёти, которая умерла раньше, чем ей успели сделать тело. Она её нашла. У той тёти была дочка Лиза, а ещё с ними жил папа, который после того как умерла тётя, сбрил волосы и стал ходить в чёрном. Мама пришла на кладбище, где в маленьком шкафчике лежала мама Лизы. А тут пришли папа с Лизой и увидели её. Девочка Лиза подумала, что это её мама вылезла из шкафчика. Они пошли домой, папа испёк вкусные блинчики, а потом мама приготовила ужин. Лиза не хотела, чтобы она уходила, и она тоже не смогла уйти, потому что ей очень понравилась Лиза. Она уложила Лизу в кроватку и они рассказали друг другу сказку. А потом Лиза крепко-крепко уснула.

Я завершаю сказку нажатием на носик Лизы.

2

Раннее утро, синие туманные сумерки. Над дверью дома горит уютный жёлтый свет. Лиза спит в своей кровати, за окном её комнаты — седые от инея ветки.

— Я слышал, какую вы сказку рассказали Лизе, — говорит Вадим. — Что у вас случилось, Натэлла? У вас в семье произошёл разлад?

Он стоит у кухонного окна с кружкой какао и смотрит на выбеленные инеем клёны у дома, по-прежнему одетый в чёрные брюки и чёрную рубашку. На столе в тарелке дымится горка горячих оладий.

— Я не знаю, Вадим. Я не понимаю, что я сделала плохого, чем им не угодила. Эдик говорит, что я стала другая.

— Эдик — это ваш муж?

— Да… Мы с ним женаты уже почти двенадцать лет, у нас двое детей. Когда я узнала, что у меня синдром Кларка — Райнера, это был шок. Это значило, что дети останутся одни. Эдик умолял меня согласиться на эту операцию. Я согласилась только ради них. После операции я действительно почувствовала себя другим человеком, я родилась заново. Мне захотелось чего-то нового, чего-то, что я раньше не пробовала. Я не знаю, происходило ли это в силу того, что это тело наложило какие-то изменения на мой характер, или просто потому что я почувствовала вкус к жизни и захотела найти что-то своё. Моя дочь… Она почему-то считает, что я не её мама, а чужой человек. Она перестала со мной разговаривать. А недавно произошёл случай. Я хотела выбросить свои старые вещи и фотографии…

Вадим слушает молча, не перебивая, очень внимательно. Я ещё никогда не встречала человека, который бы так умел слушать.

— Странности действительно есть. Я стала левшой. Точнее, я теперь пользуюсь обеими руками. Скажите, Алиса была левшой?

Вадим кивает.

— Да.

— А у вас не сохранился образец её почерка?

Вадим приносит открытку — поздравление с Новым годом.

"Любимые мои Вадик и Лизанька! Мне ужасно жаль, что меня нет с вами в этот Новый год. Работе нет конца. Пожалуйста, не грустите, постарайтесь провести праздник весело. А я постараюсь на Рождество всё-таки выбраться домой. Очень вас люблю. С Новым годом тебя, Лизанька, моё родное солнышко. Если будешь хорошей девочкой, привезу тебе много подарков. Целую.

Мама".

— В тот Новый год она зажигала на какой-то частной вечеринке, — говорит Вадим. — Да, и такой работой она не гнушалась. А незадолго до этого она снялась в новогоднем шоу для взрослых. Ну, вы понимаете…

Я киваю. Я всматриваюсь в почерк Алисы. Да, мой почерк стал очень похож на него, особенно когда я пишу левой рукой.

— Лизке было тогда три года. Алиса действительно приехала седьмого, с кучей подарков… Ну, и с деньгами, разумеется. Часть из того, что она зарабатывала — а зарабатывала она хорошо — она откладывала для Лизаньки, чтобы обеспечить ей будущее. У Лизы счёт в банке, и она будет иметь право распоряжаться этими средствами с восемнадцати лет. Она может потратить их на образование.

На кухню приходит, зевая и потягиваясь, Лиза. Она виснет на мне сладким грузом, и я опять не могу её не обнять. Она тянется к оладьям, но Вадим строго говорит:

— А умываться?

— Я потом умоюсь, — обещает Лиза. — Мама, можно?

Я разрешаю ей. Она с аппетитом ест оладьи с джемом, спрашивает у отца:

— Папа, а можно, я сегодня пропущу школу?

— Нет, Лиза, нельзя, — отвечает Вадим, ополаскивая свою кружку.

Лиза оборачивается и смотрит на меня. Я говорю:

— Малыш, просто так школу прогуливать нельзя. Только если есть уважительная причина.

— А у меня уважительная! — говорит она с улыбкой до ушей.

Вадим подходит и, наклонившись, целует её в макушку.

— Лизанька, надо пойти в школу. Кушай быстрее и собирайся.

Лиза вздыхает. Я подмигиваю ей. Она улыбается и тоже подмигивает.

Потом Вадим собирается отвозить её в школу. Лиза притаскивает ему белый джемпер с серыми ромбиками.

— Папа, надень это!

— Нет, сладкая, я надену вот это. — Вадим достаёт чёрный пиджак.

Лиза пытается отобрать у него пиджак.

— Папа, мне надоело чёрное!

— Доченька, отдай. — Вадим всё-таки надевает пиджак.

Но Лиза не успокаивается. Она приносит отцу коричневые ботинки, серое пальто и белый шарф.

— Надевай!

— Лизанька, повесь всё обратно, — говорит Вадим.

Он надевает чёрные ботинки, чёрный кожаный плащ и чёрный шарф. Похлопывая о полу плаща сжатыми в руке чёрными перчатками, он идёт к двери.

— Пошли, Лиза, пора ехать в школу.

— А можно мне с вами? — спрашиваю я.

— Если хотите, — пожимает плечами Вадим.

3

Мы смотрим домашнее видео. Я вижу живую Алису, всматриваюсь в её манеру двигаться, говорить, улыбаться. Она то быстрая и порывистая, то очень пластичная и грациозная, текучая, обволакивающая. У неё громкий голос, искренний заразительный смех, яркая, притягивающая внимание манера общаться. Она королева кадра, она умеет себя подать, всегда эффектна и фотогенична.

Вот у неё на коленях дочь, и она уже другая — мягкая, ласковая, женственная. Её глаза полны тёплого света, материнской нежности, обожания. Лиза здесь совсем малышка, ей года полтора, и она очаровательный ребёнок — просто куколка. Она похожа на мать как две капли воды.

Сейчас она уже давно спит, время за полночь, а мы с Вадимом смотрим эти любительские фильмы. Точнее, он показывает их мне: я сижу перед экраном, а он, поставив очередной диск, уходит куда-то в глубину комнаты.

Вся жизнь этой семьи проходит у меня перед глазами. Вадим с Алисой производят впечатление любящей пары, обожающей своего ребёнка. Но мне бросилось в глаза, как мало на этом видео друзей и соседей.

— Мы жили уединённо, — говорит Вадим из глубины комнаты. — Почти весь свой круг общения Алиса оставляла за дверью, возвращаясь домой. Не знаю, то ли она нас стеснялась, то ли хотела оградить. Я не вдавался особо в эти детали. У меня было всё для счастья: моя студия, моя дочь и она. Правда, мне хотелось, чтобы она бывала дома чаще, а не так, наездами, но каждое её возвращение было безумной феерией. Впечатлений хватало надолго, до её следующего возвращения. Она говорила, что возвращается домой отдыхать душой.

Его почти не видно, только отсвет экрана смутно выхватывает из мрака его фигуру в кресле.

Я слушаю, как Алиса поёт. У неё сильный, чистый голос, свободно льющийся, как водопад.

— А она не пробовала начать певческую карьеру? — спрашиваю я.

— Нет, она пела только для души и, так сказать, для узкого круга слушателей, — отвечает Вадим. — У неё был от природы сильный и красивый голос, но она делала ставку на свою внешность.

4

Как ни крути, а в парикмахерскую идти нужно: я уже обросла до безобразия. Но какую парикмахерскую выбрать в малознакомом городе? Правильно, ближайшую. Я звоню туда и справляюсь о стоимости стрижки и покраски, и эта цена меня более или менее устраивает. Я записываюсь.

Я решаю попробовать новую стрижку — очень короткую, почти без чёлки, с открытым лбом, и крашусь в новый оттенок, "рубин". Выходя из парикмахерской, я сталкиваюсь на крыльце с девушкой в чёрной кожаной куртке с большим меховым воротником. Её раскосые азиатские глаза широко распахиваются, и она, на миг остолбенев, смотрит на меня так же, как смотрел Вадим возле ячейки 711. А уже в следующую секунду она хватает меня за руку и тащит к припаркованной на стоянке машине.

— Ни слова! — шипит она на меня. — Пикнешь — пристрелю тебя, мерзавка!

И она действительно тычет в меня маленьким пистолетом. Затолкнув меня в машину, она заводит мотор и ещё раз грозит мне оружием:

— Только попробуй пикнуть!

Я не рискую открыть рот, опасаясь действительно получить пулю от этой сорвавшейся с цепи фурии. Всё, что я решаюсь себе позволить, — это рассмотреть мою похитительницу получше. Она красива особой азиатской красотой, её волосы — водопад иссиня-чёрного шёлка, рубиновый рот — маленький изящный сосуд сладкого и смертельного яда, а её чайно-карие глаза прожигают меня насквозь. Я делю вывод, что встретила недоброжелательницу Алисы.

Мы поднимаемся в лифте. Я под прицелом её пистолета и гипнотизирующего взгляда. Я открываю рот, но она предупреждает:

— Один звук — и ты труп.

По-прежнему держа меня под прицелом, она открывает ключом дверь и вталкивает меня в квартиру. От её толчка я пролетаю сквозь блестящую портьеру-"дождик" из хрустальных шариков и оказываюсь в спальне, как раз перед широкой кроватью. Спальня вся оформлена в страстном тёмно-красном цвете.

— Повернись!

Я поворачиваюсь к ней лицом и вижу, что её жгучие глаза полны слёз, а рубиновые губы трясутся.

— Ах ты, дрянь! — восклицает она дрожащим от слёз голосом. — Как ты могла со мной так обойтись?!

Я получаю хлёсткую пощёчину, тут же за ней следует вторая, а потом её ядовито-рубиновый рот впивается в мой, и мы падаем на красный шёлк.

Одежда и бельё разбросаны по красному ковровому покрытию. Глядя в розовый потолок, я перевожу дух.

— Ух ты…

Она лежит рядом, облокотившись на подушку, иссиня-чёрные волосы рассыпались по красной шёлковой наволочке.

— Что, понравилось? Ах ты, сволочь…

Я говорю:

— Понравилось. Только я не понимаю, почему я сволочь.

— Она не понимает!

Она курит, выпуская дым колечками. В одной руке у неё сигарета, а другой она ворошит мои волосы, запуская в них пальцы, и любуется ими. Вокруг её сосков вытатуированы красные ободки.

— Я так и думала, что вся эта история с твоей смертью — инсценировка. Ты просто сбежала от всех… Ах, что же ты заставила меня пережить, дрянь ты этакая, мерзавка ты подлая! Ведь я же чуть с ума не сошла! Вот только не пойму, зачем ты решила воскреснуть?

Не знаю, что со мной произошло — наверно, у меня опять что-то щёлкнуло в голове. Результат — я оказалась в постели с абсолютно незнакомой азиатской красавицей, и мы с ней устроили такие кувыркания, что кровать стонала по всем своим шарнирам и чуть не рассыпалась от нашей страсти. При этом я до сих пор не знаю даже имени этой красавицы и всё ещё не объяснила ей, что я не та, за кого она меня принимает. Не зная, как начать, я говорю:

— Наверно, мой вопрос покажется тебе странным… Как тебя зовут?

Она округляет глаза.

— Это что за юмор?

— Это не юмор, — говорю я. — Ты, наверно, думаешь, что я Алиса. Но это не так. Я не Алиса Регер.

Она машет руками и хохочет, да так, что давится дымом и долго откашливается.

— Ох, не могу… У меня слов нет! Ты не только последняя сволочь, но ещё и юмористка! Я заценила… заценила твой прикол. Ладно… Единственная положительная вещь во всём этом — это то, что ты наконец-то подстриглась. Сколько же я тебя уламывала? Наконец-то моя мечта исполнилась. — Она снова вцепляется в мои волосы и ерошит их. — Молодец, мне так гораздо больше нравится!

— Я рада, что тебе нравится моя стрижка, — говорю я. — Но я говорю серьёзно. Всё, что у меня есть общего с Алисой Регер, — это тело. Я совсем другой человек. Меня зовут Натэлла.

— Ну, понятно, — говорит она. — Ты сменила имя. Теперь ты другой человек. Но мне плевать, ты слышишь, плевать, как тебя там теперь зовут! Как прикажешь тебя понимать? Неужели полтора года, что мы с тобой встречались, ничего для тебя не значили, и ты решила, что имеешь право вот так исчезать, да ещё и устроив этот спектакль с похоронами? Зачем тебе это понадобилось? Признавайся, во что ты вляпалась?

Так вот какого рода круг общения оставляла за дверью Алиса, возвращаясь домой! Если Вадим не знал, что у его жены была любовница, то вряд ли ему стоит это узнавать сейчас.

— Послушай, прекрасная незнакомка, — говорю я. — Навостри свои хорошенькие ушки и слушай ещё раз, что я говорю: я не Алиса. Ты слышала что-нибудь о корпорации "Феникс"?

— Это та, которая обещает бессмертие? — усмехается она.

— Именно. Так вот, Алиса была больна. Она обратилась в "Феникс", чтобы ей сделали новое тело. Она не дожила до его готовности всего одну неделю. Тело осталось невостребованным. Я обратилась в "Феникс" с той же целью, но мне оставалось жить всего пару месяцев, а для изготовления тела требуется больше времени. Я не могла ждать, и мне отдали тело, которое сделали для Алисы.

Рассказывая, я одеваюсь. Слушая мои объяснения, она забывает о сигарете, и пепел падает на простыню.

— Сюда я приехала, чтобы узнать побольше об Алисе, — заканчиваю я. — Мне это необходимо, чтобы понять, что я теперь за человек.

Дрожащими пальцами она тушит сигарету в пепельнице.

— Так значит, Алиса…

Она разражается бурными рыданиями, размазывая тушь. Я не знаю, что ей сказать. Я подаю ей её бельё и одежду, и она, всхлипывая, одевается.

— Можно мне всё-таки узнать имя незнакомки, с которой у меня было такое потрясающее приключение? — спрашиваю я.

Устраняя влажной салфеткой урон, нанесённый её макияжу слезами, она бросает на меня колючий взгляд из-под мокрых ресниц.

— Какого чёрта ты мне сразу не сказала, что ты не Алиса?

Я развожу руками.

— Уж прости. Кое-кто, угрожая мне оружием, сам приказал мне молчать. У меня двое детей, поэтому мне не очень хотелось получить пулю. А потом… Потом было не до разговоров.

Она мнёт салфетку.

— Чёрт…

Её зовут Йоко, но она лишь наполовину японка. Йоко — её сценический псевдоним, под которым она танцует в ночном клубе, а её настоящее имя — Инна. Но она его не очень любит, предпочитает, чтобы её называли Йоко. С Алисой они познакомились в том клубе, где работает Йоко.

— Ты знала, что у неё есть семья — муж и маленькая дочка? — спрашиваю я. — Причём любимые?

Йоко пожимает плечами.

— Ну да, я знала, что она замужем, и у неё есть ребёнок. И что? Я же не виновата, что ей нравилось спать со мной.

— Значит, у вас был только секс? А чувства?

Йоко усмехается, снова закуривает.

— Как тебе сказать, дорогуша… Это не совсем то, что чувствует женщина к мужчине или мужчина к женщине. Я танцую для похотливых мужиков, и вижу в их глазах только похоть. А она… — Йоко задумчиво выпускает дым тонкой струйкой. — Она была единственная, кто смотрел на меня с восхищением. Как на богиню. Она это умела… Когда её не стало, вместе с ней умерла какая-то часть меня. Знаешь, я почему-то не верила до конца, что она и вправду умерла. Мне хотелось верить, что она жива, просто убежала, спряталась… Ты не представляешь, что я испытала, столкнувшись с тобой в дверях салона. — Йоко опять проводит рукой по моим волосам. — Я просила её коротко подстричься… А она всякий раз отвечала, что волосы нужны ей для работы. Она шутила, что когда закончит свою карьеру, первым делом пострижётся под ноль. А пока волосы были ей нужны.

Мы некоторое время молчим, сидя друг напротив друга на кровати. Йоко сидит, обхватив руками колени, задумчиво выпускает дым к потолку и смотрит на меня.

— Ну, и как тебе в теле Алисы? — любопытствует она.

— Не так здорово, как может показаться, — отвечаю я.

— Да? — усмехается Йоко. — А мне казалось, что очутиться в таком теле — мечта любой женщины. Алиса была само совершенство. Ни одного изъяна.

— Дело не во внешности, — говорю я. — Мне кажется, у меня изменился характер. Потому-то я сюда и приехала. Мне нужно узнать, какой была Алиса.

— Ну как, много уже узнала? — Йоко грациозно ложится на бок, поставив пепельницу перед собой на простыню.

— Немало. Но сегодня я узнала о ней такое, что до сих пор слегка в шоке.

Йоко стряхивает пепел.

— А уж я в каком шоке… Как же ты меня надула, дорогуша!

— Ты сама не дала мне рта раскрыть, — возражаю я.

5

Денег мне хватит только на обратную дорогу: всё, что у меня с собой было, я истратила здесь.

— Вадим, огромное вам спасибо. И простите, если заставила вас пережить боль вновь.

Вадим появляется в дверях фотолаборатории.

— Вы говорите так, будто покидаете нас.

— Да, простите, я больше не могу стеснять вас.

У него в лаборатории проявляются снимки, которые он сделал вчера. Он фотографировал меня во дворе дома. Для одного снимка — на качелях — он попросил меня надеть короткую белую шубку Алисы.

— Какое стеснение, о чём вы?

— Боюсь, мне пора домой.

Мы сидим за кухонным столом. Тусклый белый свет зимнего дня льётся в окно, падает крупный снег. Вадим купает чайный пакетик в своей кружке, то вынимая его из чая, то погружая снова.

— Я понимаю, Натэлла… Но как мы скажем это Лизе?

Я поворачиваю свою кружку по часовой стрелке, потом начинаю поворачивать в обратную сторону. Тёмная чайная поверхность покачивается и блестит.

— Но ведь ей же было ясно сказано, что я не её мама.

— Умом, она, может быть, это и понимает, но её сердце хочет верить в чудо.

Признаюсь: у меня в душе натужно ноет какая-то струнка при мысли, что приходится покидать Лизу. Возле моего сердца пригрелось маленьким пушистым котёнком новое чувство — к ней. Но, с другой стороны, моё сердце болит о Маше: как она там?

К возвращению Лизы из школы я готовлю обед. Её любимый сладкий яблочный пирог и мясные тефтельки с картофельным пюре, творожная запеканка с изюмом и ананасом и ореховый рулет с кремом — вот сегодняшнее меню. Не хочется думать, что этот обед прощальный, но, по сути, это так.

Лиза в восторге от всех блюд, а после обеда она хочет лепить во дворе снеговика. Я сажаю её к себе на колени, а Вадим, подвинув свой стул, садится перед ней. Тёте Натэлле пора ехать домой, говорит он.

Лиза плачет. Она виснет на мне, как клещ, и её невозможно оторвать.

— Мамочка, не уходи, не бросай меня снова, — рыдает она.

Я не могу, у меня разрывается сердце. Как уехать, как бросить её?

Лиза плачет так горько, что у меня внутри всё переворачивается. Она всё плачет и плачет, мы, как можем, успокаиваем, но она не успокаивается. Вадим, видя горе дочери, сам чуть не плачет. Нет, не нужно было вообще здесь появляться, я только разбередила их раны, причинённые утратой. Что я наделала! И теперь я их бросаю.

— Простите меня, — только и могу я пробормотать. — Я не хотела причинять вам боль.

Снег валит крупно и густо, за окном — сплошная пелена. Лиза уже не плачет, она только стонет, как раненный зверёк. Вадим, склоняясь над ней, гладит её по волосам, по плечам.

— Лизанька, ну, не надо так убиваться…

Она безутешна, Вадим в отчаянии. Она лежит на кровати, заломив руки, и стонет — жалобно, горько. К вечеру у неё поднимается температура, и ни о каком моём скором отъезде не может быть речи. Я сижу с ней до глубокой ночи, пока она наконец не забывается беспокойным, болезненным сном.

Мы с Вадимом снова сидим друг напротив друга на кухне. В кружках остывает чай, за окном — холодный зимний сумрак.

— Натэлла, я прошу вас остаться ещё на несколько дней. Вы видите, что с ней творится.

— Простите… Это я виновата. Мне не следовало приезжать.

— Что сделано, того уже не изменишь. Я не знаю, как просить вас…

Я говорю:

— Я бы с удовольствием задержалась ещё, но, понимаете… Та сумма, которая была у меня при себе, почти закончилась. Я не хочу сидеть у вас на шее.

— Несколько дней погоды не сделают, — усмехается он. — Это не проблема. Я вас только прошу, побудьте с нами ещё.

Его руки ложатся на мои. Они тёплые, от их ласкового прикосновения у меня бегут по коже мурашки.

— Я вас очень прошу.

6

Лиза выздоравливает медленно. Температура у неё уже нормальная, но каждый день у неё всё ещё слабость и головокружение, она почти не ест и каждый раз, когда я собираюсь выйти из дома — за лекарством или за продуктами, — она кричит:

— Мама, ты куда?

Каждый раз приходится её успокаивать:

— Я скоро вернусь, Лизанька.

Но она идёт следом с тревогой в глазах, ставших ещё больше за время болезни. Я убеждаю её:

— Малыш, я только съезжу в магазин и вернусь.

В её глазах — немой вопрос: ты уходишь? бросаешь меня? Я обнимаю её, целую и клятвенно заверяю, что вернусь не позднее, чем через час.

— Я буду ждать, — говорит она.

И она действительно ждёт: уезжая, я вижу её сиротливую фигурку в окне второго этажа. Когда я возвращаюсь, она всё ещё там, липнет к стеклу и смотрит на дорогу.

И так — каждый раз.

Наконец врач объявляет, что Лиза здорова и может на следующий день отправляться в школу. Но вечером у Лизы случается обморок, и наутро вместо школы мы снова везём её к доктору. Доктор, осмотрев её, разводит руками: он не находит у неё никакой болезни, но на всякий случай даёт направление на сканирование мозга. В результате мы убеждаемся, что Лиза здорова, но ещё два дня занятий пропущено.

Завтра ей в школу, а накануне вечером у неё начинает болеть живот. Приехавший на дом доктор, осмотрев Лизу, выходит из её комнаты и говорит нам:

— Можно, конечно, назначить дополнительное обследование, но у меня складывается впечатление, что ваш ребёнок симулирует. Вам следует поговорить с ней о причинах такого поведения.

Доктор уезжает, а Вадим идёт в комнату к Лизе, садится возле неё на кровать и строго спрашивает:

— Дочка, ты что же, притворяешься больной? Ты обманула нас?

Лиза натягивает одеяло на голову.

— Зачем ты это сделала? — сурово допытывается Вадим. — Чтобы не ходить в школу? Лиза, я не ожидал от тебя такого. А ну-ка, посмотри мне в глаза!

Из-под одеяла слышны всхлипы. Вадим стягивает с Лизы одеяло. Она плачет, уткнувшись лицом в подушку.

— Если мама меня бросит, я не буду жить…

— Лиза! — Вадим встряхивает её за плечи, поднимает и прижимает к себе. — Что ты такое говоришь, родная! Не смей так говорить, даже не смей думать! А как же я, ты подумала обо мне? Ведь если с тобой что-нибудь случится, я этого не вынесу. Ты у меня единственная девочка, ты — всё, что у меня есть на этом свете. Не смей такое говорить, Лиза.

Ехать мне домой или подождать ещё? До Нового года шестнадцать дней.

Я звоню домой.

— Да, — раздаётся в трубке Ванин голос.

У меня сжимается горло, мне трудно говорить, но я всё-таки говорю:

— Привет, Ванюша. Это мама…

Леденящая душу пауза.

— Где ты?

— Я в другом городе, сынок. У меня всё в порядке.

— Ты ещё не закончила то дело?

— Ванечка, мне нужно задержаться здесь ещё на какое-то время. Как вы там? Папа сильно волнуется?

— Он хочет начать тебя искать.

— Ваня, скажи ему, пожалуйста, что искать меня не надо.

— У тебя правда всё нормально?

— Да, всё хорошо, я жива и здорова.

— Во что ты там одета? Все твои тёплые вещи остались дома.

— Ванюшка, солнце моё, не переживай… Скажи, Маша дома?

— Да, она здесь.

— Позови её, пожалуйста.

— Сейчас.

Проходит минута, и в трубке снова раздаётся голос Вани:

— Она не хочет подходить.

— Почему?

— Я ей сказал, что это ты, и она велела передать, что её нет дома.

— Ну, скажи хотя бы, как она там? Как себя чувствует?

— У неё всё нормально. Она ходит в школу.

— Что вы там кушаете? Кто вас отвозит в школу?

— Едим мы нормально, иногда папа сам готовит, а иногда мы едим в ресторане. Я обедаю в столовой. В школу нас возит шофёр дядя Андрей. Папа нанял его, чтобы он возил нас. Ты вернёшься на Новый год?

— Я не знаю, сынок… Понимаешь, тут есть одна хорошая девочка. Если я уйду, ей будет очень плохо без меня. Я пока не могу уйти. Я по вас очень скучаю, помню вас и очень люблю. Не сомневайтесь. А папе прямо так и передай, что маму искать не нужно, у неё всё хорошо. То, что я здесь, — это так надо.

7

Это первый Новый год, который я встречаю не дома. Незадолго до полуночи я звоню домой, но не могу дозвониться: телефон то занят, то никто не подходит. Я оставляю короткое сообщение на автоответчике:

— Дорогие мои Ваня, Машенька, Эдик. Я поздравляю вас с Новым годом. Простите, что меня нет с вами. Но в моих мыслях я с вами, я желаю вам счастья, тепла, спокойствия. Пусть у вас всё будет хорошо. У меня тоже всё хорошо. Не волнуйтесь обо мне. Машенька, прости меня за всё, что я сделала не так. Я тебя очень люблю. Я всегда думаю о тебе. Всего вам хорошего, целую вас.

Кажется, это послание очень похоже на открытку Алисы.

Лиза счастлива. У неё зимние каникулы, и она не отходит от меня ни на шаг, всюду бегает за мной хвостиком. Нет смысла отрицать: я люблю её, я не в силах с ней расстаться.

В рождественскую ночь валит такой густой снег, что не видно ничего вокруг дома. Лиза давно спит, а мы с Вадимом сидим в гостиной. Мигают цветные лампочки на ёлке, в доме тихо.

— Спасибо вам за эти праздники, — говорит Вадим.

На его голове — цветные отблески елочной гирлянды.

— По-моему, "вы" звучит как-то глупо, — говорю я. — Мы уже столько времени живём под одной крышей, а всё ещё выкаем друг другу.

Вадим улыбается.

— Что же вы предлагаете?

— Давайте перейдём на "ты".

— Вот так сразу и перейдём?

— Ну, давайте выпьем на брудершафт. После этого ритуала уж точно переходят на "ты".

Вадим приносит два бокала охлаждённого шампанского. Я встаю, беру один, и мы, соединив кольцом руки, пьём на брудершафт.

— Ну вот, теперь можно говорить друг другу "ты".

— Ещё нет, — улыбается Вадим. — Теперь надо поцеловаться. Только после этого будет можно.

Его губы тянутся ко мне. Сначала — тёплое осторожное прикосновение, как бы примеряясь, а потом — мокрая, щекотная и чуть шершавая ласка: поцелуй вдовца.

— Вот теперь можно на "ты". Ты останешься с нами, Натэлла? Ты нужна Лизке.

— А тебе?

Его губы снова приближаются.

— И мне тоже.

8

В клубе "Атлантида" аншлаг: сегодня выступает Йоко с новым номером. Она в ковбойской шляпе, и на ней грязно-кофейный облегающий костюм с бахромой, едва прикрывающий её стройное и гибкое, как лиана, тело. Она соблазнительно вращает лассо то вокруг себя, то над головой, то стоя посередине петли. Сверкают стразы, пляшет бахрома, а чёрный шёлк её волос живёт какой-то своей жизнью: то струится водопадом вниз, то взлетает выше плеч, то метёт кончиками подиум.

Я сажусь к бару и заказываю стакан пива. Я не могу оторвать взгляда от извивающейся на подиуме фигуры Йоко. Она дразнит разгорячённых зрителей своим задом, обтянутым чёрными кожаными трусиками с заклёпками, слышится возбуждённый мужской рык, и мне становится немного страшно за неё: что если эта исходящая похотью толпа бросится на неё? Но нет, ничего такого не происходит — все только завороженно глазеют и пускают слюни.

Номер завершается эффектно и неожиданно: петля лассо взвивается над головами зрителей, и один счастливчик оказывается заарканенным. Ему выпадает особая честь: ему дозволено дотронуться до Йоко. Я спрашиваю у бармена:

— А как пройти к менеджеру клуба?

Я на всякий случай справляюсь, как менеджер выглядит — во избежание путаницы, и мне дают его особую примету: он лысый. А ещё я узнаю его имя: Феликс.

Кабинет менеджера находится на втором этаже. Дверь прикрыта неплотно, и слышны мужские голоса и смех: рассказывается сальный анекдот. Я осторожно приоткрываю дверь пошире и заглядываю.

То, что я там вижу, называется "найди Феликса": в сумрачно освещённом, с тёмными стенами и полном табачного дыма кабинете собралось трое лысых. Они расположились вокруг невысокого стеклянного столика, на котором красуется початая бутылка виски с хороводом стаканов, блюдце с тонко нарезанным лимоном, пепельница, полная окурков, и нарезка ветчины. Двое, в костюмах, развалились на светло-бежевом диванчике, а третий, в облегающей футболке защитного цвета и белых джинсах, сидит в кресле, закинув ногу на ногу — его щиколотка лежит на колене, и виден сапог из змеиной кожи с цепочкой вокруг пятки. Все трое не обременены шевелюрой: у двоих на диванчике черепа покрыты двухмиллиметровой щетиной, а у типа в сапогах из змеиной кожи голова гладко выбритая, голубоватая. Ещё на его лице красуются узкие прямоугольные очки и маленькая тёмная бородка, а его верхняя губа бритая. В глубине кабинета стоит стол с кожаным креслом и компьютером, но за ним никто не сидит. Кто же Феликс? Они все лысые! Приглядевшись, я замечаю, что двое на диванчике — близнецы, они и ржут одинаковыми голосами. Мне почему-то кажется, что Феликс одним из них быть не может, и я, глядя на субъекта с бородкой и в очках, говорю:

— Извините, что прерываю ваше приятное общение… Мне бы поговорить с Феликсом.

Тип с бородкой весьма развязно отзывается, улыбаясь и щурясь за стёклами очков:

— Да-да? Чем могу быть полезен?

Значит, я правильно угадала: из троих лысых Феликсом является именно он. Я скромно вхожу, как могу, изображаю обаятельную улыбку.

— Здравствуйте. Меня зовут Натэлла. Я вот по какому делу…

— Ах, так вы по делу! Какая жалость! — восклицает Феликс, не дослушав меня. — А я думал, вы к нам просто — на огонёк… Вы бы очень украсили нашу компанию. Привнесли бы, так сказать, струю прекрасного.

Сомневаясь, стоит ли сейчас говорить с ним о деле, — на столе бутылка виски — я всё же ненавязчиво гну свою тему:

— И всё-таки… Понимаете, я ищу работу. Вам не требуется обслуживающий персонал? Ну, бармен или уборщица?

Феликс щиплет себя за бородку и возводит глаза к потолку.

— Гм! Требуются ли нам бармены и уборщицы? — повторяет он, как будто читая драматической монолог ("Быть или не быть?"). — Они всегда требуются, милая Натэлла. Значит, вы у нас претендуете на одну из этих замечательных должностей?

— Ну, в общем, если можно, — говорю я.

Лысые близнецы, скаля лошадиные зубы, откровенно разглядывают меня. Если хотя бы один такой приснится во сне, можно проснуться в холодном поту, а тут их целых двое! Феликс тоже мерит меня оценивающим взглядом и неожиданно говорит:

— Натэллочка, а вы не могли бы ваш плащик снять и этак повернуться вокруг своей оси?

— А это обязательно? — хмурюсь я.

— Я вас очень прошу, — говорит Феликс, подаваясь в своём кресле вперёд.

Я снимаю плащ и, держа его в руке, поворачиваюсь вокруг себя. Феликс принимается отчаянно щипать себя за бородку.

— Гм, гм, да! Значит, вы, милая девушка, с такими данными жаждете стать уборщицей? Занятно, занятно. И давно у вас, позвольте спросить, такое желание?

— Мне просто нужна работа, — говорю я. — Любая. Опыта работы барменом у меня нет, но я легко обучаюсь. Если вам не нужен бармен, я согласна стать уборщицей.

— Толик, Лёлик! — обращается Феликс к лошадинозубым близнецам. — Вы тоже видите это, или у меня одного глюки?

Толик и Лёлик только скалятся и ржут, ничего умного от них не слышно. Я говорю им:

— Молодые люди, что вы тут находите смешного? — Феликсу: — А вы, уважаемый Феликс, если вам не нужны работники, то так и скажите прямо, и я больше не буду отнимать у вас время.

— Ух ты, ух ты! — смеётся он. — А у нас ещё и характер! Замечательно… Натэлла, вы не обижайтесь. Просто я слегка… Как бы это сказать? В осадке, что ли. Такая девушка, как вы — и уборщица? Я бы вас танцовщицей взял, причём немедленно. Знаете, вы мне кого-то напоминаете… Не припомню, кого. Я серьёзно, ваше место — на экране или, на худой конец, на обложке журнала… Со шваброй в руках я вас как-то не могу представить, простите. В нашем клубе есть одна звезда, Йоко. Так вот, вы, Натэлла, пожалуй, можете сравниться только с ней.

— Я танцевать не обучена, — сухо говорю я.

— Но вы же сказали, что легко обучаетесь? — парирует Феликс.

Я не успеваю ничего ответить: входит Йоко.

— Привет, мальчики, — здоровается она. — Я не помешала?

— О, кто к нам пожаловал! — громко и развязно отзывается Феликс. — Как ты можешь кому-то помешать, Боже мой! Заходи, заходи, мы тебе всегда рады.

Он целует Йоко ручку, она присаживается на подлокотник его кресла и только тогда узнаёт меня.

— А это что за явление? — усмехается она.

— Вот, познакомься, — говорит Феликс. — Явление по имени Натэлла. Пришла устраиваться уборщицей или барменом. Скажи, ведь абсурд какой-то!

Взгляд непроницаемых японских глаз Йоко — задумчивый и загадочный. Они поблёскивают из-под полей белой ковбойской шляпы, красиво очерченные чёрной каймой ресниц.

— Да, нелепо, — говорит она.

Феликс, целуя пальцы Йоко, говорит:

— О, жемчужина моей души… Непревзойдённая примадонна и звезда "Атлантиды". Согласись, ведь эта девушка — не огранённый алмаз. Ведь она могла бы танцевать у нас и приносить нам ещё больше прибыли.

Йоко смеётся и отнимает у него руку.

— И составить мне конкуренцию? Вот уж нет.

— Ну, что ты говоришь, — подлизывается Феликс. — Ты всегда будешь вне всякой конкуренции. Ты первая, и всегда будешь первой. Я тут подумал… Может, ты могла бы дать ей несколько уроков? Мы бы посмотрели, на что она способна, а потом решили бы, принимать её или нет.

Йоко снимает шляпу и обмахивается ею.

— Собственными руками подготовить себе смену? — усмехается она. — Ты меня убиваешь, Феликс.

— Ну, я тебя прошу…

Йоко бросает шляпу на колени Феликсу.

— Хорошо. А она согласна? Вы у неё спрашивали? Она хочет быть танцовщицей?

Все смотрят на меня, в том числе лошадинозубые Толик и Лёлик.

— Можно попробовать, — говорю я.

9

На подготовку пробного номера Феликс даёт мне неделю. Вместе с Йоко мы придумываем завораживающий, гипнотический танец в восточном стиле, костюм для него Йоко даёт мне из своих резервов.

— Когда-то я пробовала создать что-то подобное, но номер почему-то не имел успеха. Я так больше и не танцевала в этом костюме. Посмотрим, может, у тебя такой танец прокатит.

Я слегка напрягаюсь, подозреваю подвох. Почему номер, провалившийся однажды у Йоко, должен иметь успех в моём исполнении? Может быть, Йоко просто хочет на корню пресечь появление конкуренции? Когда-то давно, в прошлой жизни, до переноса, я увлекалась танцем живота, и это очень помогает мне в создании этого номера. Он сложен для исполнения, текучесть и живость ртути сочетается в нём со змеиной гибкостью, но моё новое тело повинуется мне прекрасно.

— Да тебя практически нечему учить, — говорит Йоко. — Ты сама мастер, каких поискать. Единственное, что я могу тебе посоветовать, — это больше раскованности и секса. Именно на это зритель и пришёл смотреть.

Я решаю не лгать Вадиму и рассказываю, на какую работу я собираюсь устраиваться. Он относится к этому неожиданно спокойно, но ставит два условия, угадав мои собственные намерения: только танцевать и не показывать лицо. А ещё он желает видеть каждый мой танец — дома, один на один. Свой первый пробный танец я показываю ему, когда Лиза в школе, и он одобряет его. Неожиданно он изъявляет желание принять участие в его создании: он откуда-то приносит старую бутафорскую саблю в ножнах, усыпанных разноцветными каменьями — обычное стекло, но выглядит, как драгоценные камни. В последний день перед демонстрацией мой танец принимает свой окончательный вид: я добавляю к нему манипуляции саблей. Я вращаю ею, перекидываю из руки в руку, а на самом последнем аккорде музыки имитирую рубящий удар, который для пущего эффекта выполняю с подскока с разворотом. Если бы сабля была остро заточена, таким ударом можно было бы разрубить человека.

Я прихожу за час до открытия клуба. Ещё нет ни одного посетителя, только за столиком, ближайшим к подиуму, сидит Феликс и ещё какой-то смуглый усатый мужчина средних лет, с проседью, в дорогом костюме и при галстуке. Я подхожу и здороваюсь. Мужчина с проседью — владелец клуба; он пожелал лично присутствовать на просмотре.

— Ну, показывай, Натэллочка, что у тебя, — фамильярно обращается ко мне Феликс. — Смотри, не подведи — я так расхвалил тебя Рашиду Мухамедовичу, что он лично пришёл тебя посмотреть.

За ди-джея — Йоко. Я отдаю ей фонограмму и иду переодеваться, а про себя думаю: Рашид Мухамедович! Кажется, идея с восточным танцем должна попасть в точку. С другой стороны, я должна станцевать безупречно, чтобы угодить искушённому вкусу хозяина.

Я облачаюсь в костюм и поднимаюсь на подиум. Моё лицо скрыто полупрозрачным голубым покрывалом, видны только глаза. Саблю в ножнах я несу в руке. Раздумывать некогда — фонограмма уже звучит, и я, положив саблю на край подиума, бросаюсь в танец. Сначала он медленный, зачаровывающий, текучий, а в середине музыка совсем замедляется, почти замирает. В этот момент я выхватываю саблю из ножен, и музыка неожиданно выплёскивается и льётся, быстрая, как порожистая река. Начинается мой танец с саблей. Я верчусь, покрывало развевается за спиной, сабля сверкает, рассекая воздух. Музыка убыстряется, я тоже ускоряюсь, вращаю саблю то одной рукой, то другой. Вот последние десять секунд композиции: в течение восьми я верчусь волчком, а последние две — завершающий удар. Я намеренно делаю это движение в сторону хозяина, и он так подаётся всем телом назад, что опрокидывается на пол вместе со стулом кверху ногами — только лакированные туфли сверкнули. Музыка стихает. Над столиком появляется серебряная голова хозяина с выпученными глазами.

— Ай, шайтан! — бормочет он.

— Рашид Мухамедович, вы в порядке? — бросается к нему Феликс.

Хозяин поднимается на ноги с ошарашенным видом, поправляет съехавший на сторону галстук. Феликс смеётся:

— Ну, что я вам говорил, Рашид Мухамедович? Конечно, я обещал вам, что вы упадёте в переносном смысле, а не в прямом…

Хозяин садится на своё место, залпом выпивает свой коньяк и выносит вердикт:

— Она должна здесь работать.

10

Мой псевдоним — Маска. Это потому, что на моём лице всегда чёрная полумаска с блёстками, в каком бы костюме я ни была. А костюмов у меня много, к каждому номеру свой. Все номера я ставлю себе сама.

Я работаю три раза в неделю: вторник, четверг, суббота. Я приезжаю в "Атлантиду" уже в маске и снимаю её только по дороге домой. Меня часто просят: "Маска, покажи лицо!" Но я никогда не снимаю свою маску.

Я только танцую. Начав работать, я сразу поставила условие: интим-услуг я не оказываю. Я их никогда не оказываю, хотя, не скрою, предложения поступают. От некоторых особо настойчивых приходится даже отбиваться — тут мне сгодились мои навыки в айкидо. Некоторые просят массаж, но я не ведусь на это. Я знаю, чем заканчивается такой массаж. Пару раз Феликс мне слегка попенял:

— Ну, что ты такая неуступчивая… Была бы дополнительная статья доходов.

Один раз он всё-таки пытается продать меня богатому посетителю, который захотел со мной уединиться, суля большие деньги. Результат: похотливый богач в нокдауне, денег не получаю ни я, ни Феликс. Мне такие деньги и не нужны, а вот Феликс недоволен.

— Такую крупную рыбу упустили!

Я говорю:

— Если ты так хотел выкачать из него деньги, сам бы и обслужил его.

Феликс злобно щиплет свою бородку.

— Не знаю, сколько ещё я смогу терпеть твои капризы. Я их терплю лишь постольку, поскольку на тебя идут люди. По вторникам, четвергам и субботам у нас вдвое больше народу.

С Йоко мы выступаем в разные дни. На неё тоже идут, но по подсчётам Феликса, она собирает несколько меньше зрителей, чем я: мой рейтинг оказался на десять процентов выше. Хотя она работает в другие дни, по вторникам, четвергам и субботам её тоже можно увидеть в клубе — в качестве посетителя. Чаще всего она сидит у стойки бара и пьёт. Она смотрит все мои выступления, а сразу после моего номера уезжает.

Два часа ночи. Моё субботнее выступление завершено, я переодеваюсь и, не снимая маски, выхожу из клуба. Я иду к своей машине. Открывая дверцу, я вижу краем глаза стройную фигуру, выходящую из-за соседней машины. Красный огонёк сигареты. Она идёт ко мне, походка нетвёрдая, в руке поблёскивает бутылка — не разберу, чего. Бледное японское лицо, в глазах — тёмная пустота.

— Ты как призрак. Я тебя вижу, узнаю, но дотронуться не могу.

У неё странный, глухой голос.

— Йоко, может, тебя подвезти? — предлагаю я. — Ты же не сядешь за руль в таком состоянии.

Её маленький рубиновый рот улыбается, но в глазах по-прежнему жуткая бездонная пустота. Смотрит сквозь меня.

— Йоко, ты набралась. Давай, я подвезу тебя, а машину заберёшь завтра.

Она дотрагивается пальцами до маски, слегка пошатывается.

— Сними… Пожалуйста. Я хочу увидеть твоё лицо.

Апрельский сырой сумрак липнет к моим щекам. Я снимаю маску, она смотрит. Тёплые влажноватые пальцы гладят мою щёку.

— Алиса…

Я порываюсь сказать, но её палец прижимает мне губы.

— Ш-ш… Не говори, я знаю, — шепчет она. — Ты не она. И это самое страшное.

Она идёт прочь. Я цепляюсь за её бутылку.

— Ну, хоть не пей больше!

Бутылка остаётся у меня в руке. Йоко садится в свою машину и отъезжает со стоянки.

Я смотрю на этикетку. Крепкий джин. Его осталось полбутылки.

А во вторник Феликс встречает меня леденящей душу новостью: Йоко погибла, разбилась на машине. Это случилось как раз в ночь с субботы на воскресенье, в три часа. Я была последней, кто видел её живой.

— Ты осталась нашей примадонной, — говорит Феликс. — Ты и она — вот два лакомых кусочка, на которые клюёт народ. Вернее, она уже — была…

Он срочно подыскивает новую девушку, а пока он её не найдёт, он просит меня поработать в дни Йоко. Да, будет немного внапряг, но это всего какая-нибудь неделя — минимум, за который он может подыскать что-то стоящее, а не первую попавшуюся… Гм, гм, Феликс извиняется за оскорбляющее женский пол слово. Но это действительно так, он должен найти Йоко достойную замену. Конечно, такую, как она, найти невозможно, но это должно быть, по крайней мере, что-то, что могло бы хоть в какой-то степени сравниться с Йоко.

— Извини, Феликс, — говорю я. — Я сегодня беру отгул. Ты меня просто подкосил этой новостью.

Феликс ворчит, но отпускает меня, хотя и с большой неохотой. И прибавляет, чтобы завтра я вышла, чтобы отработать за Йоко. Я обещаю.

Я сажусь в машину, но тронуться с места почему-то не могу. Если бы я тогда настояла, не отпустила её, не позволила ей садиться за руль пьяной, она, быть может, была бы сейчас жива, и Феликсу не пришлось бы срочно подыскивать что-то, что могло бы хоть в какой-то степени сравниться с Йоко.

В бардачке у меня так и осталась её бутылка, до половины полная крепкого пятидесятиградусного джина. Я делаю обжигающий глоток.

Сволочь, он сказал даже не "кто-то", а "что-то".

Кто-то стучит в стекло. Охранник стоянки. Маячит мне, что нельзя распивать. Я показываю средний палец. На дне бутылки плескаются всего несколько глотков джина.

Мне мучительно плохо. Тошнота, головная боль, слабость. Сжимаю губы: они всё ещё слегка онемевшие. Значит, я ещё не совсем. Где это я? Одеяло, пижама, занавески, розовый рассвет за окном, чистая голубизна неба.

— Ну, что? Воды хочешь?

Вадим. Он стоит в дверях, смотрит на меня. Мой пересохший язык ворочается во рту, выдаёт скомканную кучу хрипло-кислых звуков:

— Это-как-я-тут-оказалась?

— Тебя привёз какой-то тип в очках и с бородкой, — отвечает Вадим.

Феликс. Сволочь поганая, для него мы — "что-то". Не первую попавшуюся ***. Вонючий козёл.

Вадим подносит мне стакан минеральной воды. Шипучая солоноватая жидкость прохладно царапает горло. Я бормочу "спасибо" и падаю на подушку.

— Как тебя угораздило? — спрашивает Вадим, присаживаясь рядом. — Что за гадость ты пила?

— Не помню, что-то очень крепкое.

— Ты так кричала, что разбудила Лизу. Она очень испугалась. Я еле успокоил её.

Я со стоном натягиваю себе на голову одеяло. Вадим говорит:

— Ты ругалась. Такие слова говорила…

— Лиза всё это слышала?

— Я не мог укладывать тебя и одновременно зажимать ей уши. Я отправил её в комнату, но ты кричала всё это очень громко. Кажется, она узнала много новых слов.

— Чёрт…

— Ты такое орала, что "чёрт" по сравнению с этим — комплимент.

— Вадик, прости.

— А ещё ты кое-что сказала… Я не совсем понял. Ты сказала: "Она любила Алису".

Ты как призрак. Ты — не она, и это самое страшное.

— О ком ты говорила? Кто любил Алису?

Я не знаю, куда деваться от строгого, вопросительного взгляда Вадима. Если Алиса не хотела, чтобы он знал об этом, то имею ли я право ему рассказывать?

— Вадик, извини… Я несла всякую чушь. Я была не в себе, пьяная. Забудь.

Он настойчиво заглядывает мне в глаза.

— Нет. Если это касается Алисы, то я должен знать. Это не чушь, я чувствую.

— Вадик, не надо. Помни её такой, какой ты её помнишь, большего тебе знать не нужно.

— Нет уж. Сказала "а", говори и "б". Ты обмолвилась, и я теперь от тебя не отстану, пока ты не скажешь правду. Или ты хочешь, чтобы я сам всё разузнал? Я уже догадываюсь, где надо искать.

Я сажусь в постели.

— Нет, Вадик, не надо искать. Я сама скажу. Но то, что ты услышишь, не обрадует тебя…

— Давай без предисловий, — перебивает он.

— Хорошо, как хочешь. Так вот… Вадик, прости, мне нелегко тебе говорить такое про твою покойную жену.

— Говори, что бы это ни было.

— Ладно… Алиса тебе изменяла. Не с мужчиной. У неё была женщина. Танцовщица из "Атлантиды".

Брови Вадима расправляются, он встаёт и с усмешкой отходит к окну. Любуясь чистым рассветным небом, он говорит:

— Так вот ты о чём… А я думал, это что-то серьёзное.

— Так ты… знал? — поражаюсь я.

Вадим поворачивается ко мне лицом. Он так спокоен, что я не верю своим глазам.

— В Алисе было столько любви, что она не знала, куда её девать. Она изливала её на нас потоками, но всё равно оставалось ещё очень много. Она восхищалась красотой в любых её проявлениях. Она любила красивые украшения, одежду, картины, бабочек, цветы. И красивых девушек. Быть постоянно в состоянии влюблённости было ей необходимо. Она не могла без этого жить. И с этим ничего нельзя было поделать. Оставалось только принимать её такой, какая она есть.

— Похоже, ты многое ей позволял, — усмехаюсь я. — Неужели ты ни капельки не ревновал к этим её увлечениям?

— Она всегда возвращалась к нам, — говорит Вадим. — Она говорила, что мы — её тихая гавань в бурном океане жизни.

— А ты не боялся, что у неё может случиться что-то серьёзное? Что она может влюбиться так, что больше не вернётся к вам?

Вадим задумчив. Он раздвигает занавески пошире и открывает окно. В комнату льётся свежая холодная струя воздуха, и я натягиваю на себя одеяло, а Вадим стоит перед окном и вдыхает полной грудью.

— Всё могло случиться, — говорит он после некоторого молчания. — Но не думаю, что она была способна предать Лизку. Для неё Лизка была маленькой богиней.

Я говорю:

— С этой девушкой Алиса встречалась полтора года. По срокам это не похоже на кратковременное увлечение.

Вадим слегка хмурится, закрывает одну створку окна.

— В самом деле, полтора года? Хотел бы я посмотреть на эту девушку. Что в ней такого, что Алиса потратила на неё столько времени?

— Ты уже не можешь на неё посмотреть, — говорю я. — Она погибла. Разбилась на машине в ночь с субботы на воскресенье.

— И поэтому ты напилась?

— Да. Это потрясло меня. В ту ночь я видела её. Видела, как она села за руль. Она много выпила. Я хотела её остановить, но она меня не послушала. Если бы я её остановила, она была бы сейчас жива. Вадик, если бы ты видел, как она на меня смотрела, ты бы понял, что я сейчас чувствую.

— Ты думаешь, что у них с Алисой было что-то серьёзное?

— А ты сам как думаешь? Полтора года — это многовато для небольшого увлечения.

Вадим улыбается и качает головой.

— Нет, я не верю в это. Если бы это было действительно так серьёзно, как ты думаешь, Алиса давно бы подняла этот вопрос. При всей своей скрытности она была на удивление честной с теми, кто был ей небезразличен. Нет, я не думаю, что у неё были по отношению к этой девушке какие-то серьёзные намерения. Я допускаю, что она ей нравилась. Даже очень нравилась. Но ничего серьёзного там быть не могло.

— Что ж, — усмехаюсь я. — Я всё тебе рассказала. Думай так, как тебе удобнее. Кстати… Сегодня мне на работу. Пока Феликс не найдёт этой девушке замену, мне придётся поработать сверх моего графика.

— Что ж, надо так надо, — пожимает плечами Вадим.

— Проблема в том, что моя машина осталась на стоянке.

— Ты хочешь, чтобы я отвёз тебя?

— Если тебе не трудно.

— Мне не трудно.

— Спасибо, Вадик.

Он приносит минералку и идёт готовить завтрак. Мне есть совсем не хочется — меня мутит, но Лизу нужно покормить перед школой. Она заглядывает ко мне в комнату — босая и в пижаме. Я протягиваю ей руку:

— Иди сюда.

Она подбегает и забирается на кровать. Прижимаясь ко мне своим маленьким тёплым тельцем, она настороженно всматривается мне в глаза.

— Всё уже нормально, малыш, — заверяю я её. — Я уже почти пришла в себя. Думаю, к твоему возвращению из школы я буду в порядке.

Она мнётся, смущённо отводит глаза и тихо спрашивает:

— Мама, а кто такой "мудак"?

Я хмурюсь.

— Откуда ты знаешь такое слово?

— Ты его сказала ночью. Ты говорила много всяких нехороших слов.

Теперь смущаюсь я. Нет, надо держать себя в руках: больше никаких пьяных возвращений.

— Это очень нехорошее слово, Лизанька. Никогда его не говори.

— А кого так называют?

— Ладно, скажу. Только обещай никогда это слово не говорить.

— Обещаю.

— Ну, в общем… Это значит — очень, очень плохой дяденька.

— Это тот, с которым ты приехала? Такой лысый, в очках?

— Неважно, моя красавица. Беги на кухню, там папа готовит что-то вкусное.

11

Органайзер мне больше не нужен: все дела, которые мне предстоят, я помню и так, как бы много их ни было. Сегодня особенный день — у Лизаньки день рождения. К её возвращению из школы нужно успеть украсить дом и двор, купить продукты и приготовить угощение. На день рождения Лизы приглашён весь её класс, и Вадим за неделю до этого события начал придумывать сценарий увеселительной программы. Он долго ломал голову, и только вчера подошёл ко мне.

— У меня что-то не получается. Не знал, что развлекать детей — такое трудное занятие. Алиса бы всё в два счёта придумала.

Я не показала виду, что замечание насчёт Алисы слегка укололо мне сердце. Я сказала:

— Что же ты раньше меня не спросил? Давай подумаем вместе.

За два часа программа была готова.

Я еду в город за продуктами для угощения. В основном оно будет состоять из разнообразных закусок, которые можно легко взять и быстро съесть. Будет и большой именинный торт: Вадим колдует над ним с раннего утра. Он не совсем уверен, что мы справимся со всем сами, но я заверяю его, что нам это вполне по плечу. За несколько часов подготовить праздник для двадцати детей — это испытание для наших организаторских способностей, но я уверена, что у нас всё получится.

Я еду с заранее составленным списком, в котором точно указано, что и сколько нужно купить.

— Ты точно сможешь купить и привезти всё это сама? — беспокоится Вадим.

— Смогу, вот увидишь, — смеюсь я.

Как всё-таки хорошо и удобно, что у нас есть большие торговые супер-центры, где можно купить всё сразу! Продуктов набирается восемь пакетов. Их отправляют в ячейку камеры хранения, а я ещё брожу по торговому центру в поисках чего-то особенного. Я брожу, пока не набредаю на отдел сценических и карнавальных костюмов. Снова щелчок в голове: вот оно.

Я примеряю роскошное белое платье до пола, отделанное золотой тесьмой и стразами, белокурый парик в крупный локон и сказочные, переливающиеся бриллиантовым блеском туфли. Это костюм принцессы. К нему прилагается небольшое украшение на голову в виде диадемы с зубцами. Почему принцесса? Сама не знаю. Может быть, сейчас этот образ будет уместен. Лизе должно понравиться.

— Я беру его, — говорю я продавцу.

Раз уж я принцесса, то надо соответственно нарядить и Вадима. Я показываю на чёрный, шитый блёстками бархатный костюм с белой кружевной рубашкой и со шпагой:

— А это что?

— Гамлет, принц Датский, — отвечает продавец.

Размер костюма как раз подходит Вадиму, и я покупаю и его. Гамлет так Гамлет. Главное — принц.

Один из восьми пакетов не влезает в багажник, и приходится поместить его на заднем сиденье, вместе с костюмами.

Сегодня вечером, отгуляв день рождения Лизы, я надену другой костюм — из чёрного латекса. Он обтянет моё тело блестящей плёнкой, на голове у меня будет чёрная фуражка, на ногах — высокие сапоги, на руках — тугие перчатки, на лице — как обычно, чёрная маска. Аксессуары — длинный чёрный кнут, ошейник с шипами и такой же пояс. Причёска под этот образ — максимально короткая стрижка, 3–5 миллиметров. Костюм готов, нужно только постричься. Я думаю: сделать это сейчас или после дня рождения? Можно и после, но нужно будет специально ехать в парикмахерскую. Лучше сейчас, раз уж я здесь. Всё равно во время праздника на мне будет парик принцессы.

Я стригусь под 3 миллиметра. Когда я возвращаюсь, двор уже украшен конструкциями из разноцветных шариков, на игровой площадке установлен надувной батут, стоят пластиковые столики для угощения, а Вадим, стоя на стремянке, укрепляет на фасаде дома растяжку с надписью: "С днём рождения, Лиза!" Один конец растяжки уже укреплён, Вадим прилаживает второй. Он так занят, что просит, не глядя на меня:

— Посмотри издали: ровно висит?

Я отхожу и смотрю.

— Да вроде бы нормально.

— Это с позапрошлого дня рождения, — говорит Вадим. — Надеюсь, Лиза не будет к этому придираться. Это ещё Алиса делала. Так, надо ещё с обоих концов украсить шариками…

Он спускается со стремянки и только в этот момент видит меня. На пару секунд он замирает, уставившись на меня, а потом усмехается:

— А это ещё зачем?

— Так надо, — говорю я. — Для сегодняшнего выступления.

Вадим качает головой, проводит ладонью по моей трёхмиллиметровой щетине.

— Мне кажется, это уже перебор.

— Тебе не нравится? — смеюсь я.

— Да нет, тебе всё идёт, — улыбается он. — Вот только не знаю, будет ли Лиза того же мнения. Да и гости придут. Может, стоило подождать, пока день рождения кончится?

— Ничего, — говорю я. — Гости мою настоящую причёску не увидят, на мне будет парик. Смотри, что я купила! — Я достаю из машины костюмы. — Ты сегодня будешь Гамлетом, а я — вот.

Вадим усмехается:

— Офелией, что ли?

— Нет, просто принцессой. Думаю, эти костюмы неплохо впишутся в сценарий. Я уверена, что Лизе понравится.

— Ну, ты и выдумщица, — качает головой Вадим.

— Думаю, в этом я не уступаю Алисе, — бросаю я.

Это мой ответ на его бесконечные упоминания о ней. Нет, я не претендую на её место в его сердце, просто мне не по себе, когда меня постоянно сравнивают с ней. Да, у меня её внешность, но всё-таки я — не совсем она. Не дав Вадиму времени придумать ответ, я тут же спрашиваю, как ни в чём не бывало:

— Цветы привезли?

— Да, — отвечает он. — Я уже расставил их в доме.

Мы готовим угощение. Вадим то и дело косится на мою голову.

— Ну, что? — не выдерживаю я.

Он пожимает плечами.

— Никак не могу привыкнуть к твоей причёске. Что у тебя опять за образ?

Я не показываю ему весь костюм, надеваю только фуражку.

— Старое доброе садо-мазо. У меня ещё вот что есть. — Я достаю свёрнутый кнут.

— И что ты будешь им делать? — спрашивает Вадим.

— Много разных вещей. В том числе и хлестать желающих.

Вадим морщится.

— Убери… Спрячь, чтобы дети не увидели. Они же, наверно, будут бегать по всему дому.

Угощение готово, пора ехать в школу за Лизой. Вадим уезжает, а я облачаюсь в костюм принцессы. Смотрю на себя в зеркало, и сердце вдруг начинает ныть: Маша. Я тут устраиваю день рождения чужой девочки, а моя родная дочка брошена мной.

Нет, это она меня оттолкнула. А Эдик сказал: "Дай нам вздохнуть". Что ж, пусть дышат свободно. Но сердцу так больно, что я не могу сдержать слёз. Приехавшие домой Вадим и Лиза застают меня лежащей в костюме принцессы на кровати и плачущей в подушку. Лиза сразу бросается ко мне, обнимает:

— Мамочка, ты что? Не плачь, мама!

Я прижимаю её к себе, вытираю слёзы. Нет, она мне не чужая. Биологически она моя, она произошла из этого тела. Кроме биологической, нужна и духовная связь, но она у нас уже есть: я люблю Лизу не менее сильно, чем Машу.

— Ты почему плачешь, мама? — обеспокоенно спрашивает Лиза, заглядывая мне в глаза.

Что я могу ей ответить?!

— Пустяки, малыш. Всё, я уже не плачу. — Я взглядываю на себя в зеркало. — Вот только весь мой макияж, над которым я трудилась целых полчаса, полетел к чертям собачьим.

Вадим хмурится, а Лиза хихикает.

— Мама, ты сказала плохое слово…

Вадим говорит:

— Да, мама выругалась, и значит, она сегодня не получит сладкого. — Он смотрит на часы и спохватывается: — Так, скоро начнут прибывать гости, пора переодеваться!

Лиза облачается в нарядное бело-розовое платье, белые гольфы и белые лакированные туфельки с ремешками, я делаю ей два хвостика по бокам и прицепляю пышные белые банты с блёстками. Появляется Вадим в костюме Гамлета. Критически оглядев себя в зеркало, он говорит:

— Слушай, мне обязательно в этом быть? По-моему, я выгляжу глупо.

Лиза, увидев его, хлопает в ладоши.

— Нет, нет, папа, здорово!

— Ну, может, хотя бы вот это снять? — Вадим теребит пластмассовую шпагу на своём поясе. — Это уж совсем маразм!

— Не надо, оставь! — просит Лиза. — Мама, папа, встаньте рядом!

Мы с Вадимом становимся рядом, и Лиза смотрит на нас, улыбаясь до ушей.

— Вы как принц и принцесса, — говорит она. — Ни у кого нет таких мамы и папы! Мамочка, это ты придумала так нарядиться?

— Да, это её идея, — отвечает Вадим. — Она, конечно, выглядит потрясающе, а вот я…

— Папа, ты тоже потрясающе выглядишь, — заверяет Лиза.

Она берётся за наши руки, и мы идём встречать гостей.

Одноклассников Лизы привозят их родители. Все они справляются, во сколько следует заехать за их чадами. Всем я отвечаю, что праздник будет длиться часа три-четыре, но они вольны забрать детей, когда им удобно. С двумя ребятами приезжают бабушки и просят разрешения остаться, чтобы присмотреть за своими отпрысками, а заодно и за всеми остальными. Разумеется, я не могу им отказать, а помощь принимаю охотно: чем больше взрослых будет следить за порядком, тем лучше.

Собирать и организовывать ораву детишек в течение четырёх часов, так чтобы никто из них не скучал, никто ни с кем не подрался, и никто ниоткуда не упал — дело не из простых. Я — массовик-затейник, Вадим — страж порядка, а две бабули, обещавшие нам помощь, предпочитают отсиживаться в тени, пить чай да покрикивать на своих любимых внуков:

— Васенька, ты куда полез? Упадёшь!

Или:

— Леночка, не лезь на горку! Ушибёшься!

При этом бабули оказываются на редкость прожорливыми особами. На халявку они поглощают бутерброды пачками, пробуют все салаты и заглатывают пирожные, а к маленьким шашлычкам они мгновенно воспламеняются страстью. Они не скупятся на комплименты, хвалят угощение и едят, едят, едят. Хорошо, что еды заготовлено с запасом, думаю я.

Корсет платья душит меня, дети кричат, а именинница требует к себе моего особого внимания. Она ревнует меня к гостям, то и дело дёргает меня за подол, и чуть ли не каждые пять минут я слышу её капризный и требовательный зов:

— Мама!

Мне некогда присесть даже на минуту: я веду за собой, увлекаю, организовываю, созываю, зажигаю, управляю. Вадиму тоже нет покоя: он главный миротворец. Он разнимает, успокаивает, объясняет, что нельзя бить Васю, рассуживает, утирает слёзы, раздаёт конфеты, собирает отбившихся в сторону, подбадривает застенчивых и утихомиривает слишком бойких. Не могу сказать, что это даётся ему легко: праздник ещё в разгаре, а его голова уже блестит от испарины. Из всех взрослых только бабули чувствуют себя беззаботно: они прохлаждаются в тени яблони, то и дело просят ещё чаю и беседуют о чём-то своём, забыв даже о собственных внуках.

В общем, праздник получается на славу.

Последний бутерброд съеден, последний гость забран родителями, а нам предстоит то, чем заканчивается всякий праздник — уборка. Лиза с Вадимом относят посуду на кухню, а я мою, надев поверх платья принцессы фартук. Вадим выглядит забавно, таща с постным лицом гору грязных тарелок на кухню в своём чёрном костюме Гамлета, при шпаге. Если бы принц Датский был помощником посудомойки, он, наверно, выглядел бы так же. Я хочу снять стесняющее меня платье, но Лиза просит:

— Мама, побудь ещё принцессой! И ты, папа, тоже ещё побудь принцем.

Ради именинницы я геройски терплю удушающие объятия корсета, а Вадим не расстаётся со шпагой, которая путается у него под ногами. Мы играем в принца, принцессу и их дочку, экспромтом придумывая сказку и тут же разыгрывая её в лицах. Папа-принц едет на войну, сражаться со злым королём, всех побеждает, а в это время дракон похищает их дочку, и папе снова надо садиться на коня и скакать на выручку. Но пока он ездил за дочкой, другой дракон утащил маму-принцессу, и папе-принцу снова нет покоя. В пылу сражения он шпагой чуть не сшибает люстру, и я говорю:

— Ну, всё, пора успокаиваться. Поиграем во что-нибудь тихое.

Через некоторое время Лиза начинает зевать, и Вадим на руках несёт её в постель.

Я стаскиваю парик и вылезаю из платья. Гудят ноги, болит спина, а когда я закрываю глаза, перед ними мелькает круговерть обрывков сегодняшнего праздника. Дети, дети, дети — скачущие, бегающие, орущие. А мне сегодня ещё под громкую агрессивную музыку изображать сексуальную стерву в обтягивающем чёрном костюме и с кнутом, чтобы разнокалиберные самцы испытывали возбуждение. С каким удовольствием я осталась бы сейчас дома и не надевала убийственный двенадцатисантиметровый каблук и "гестаповскую" фуражку! Зачем я это делаю? Неужели мне нравится моя работа? Половины тех денег, что я зарабатываю, хватает, чтобы полностью обеспечивать себя, не беря ни копейки у Вадима, а другую половину я откладываю про запас. Нравится мне это или уже нет — не знаю. Может быть, в другой момент я ответила бы как-нибудь иначе, но сейчас, будучи вынужденной надевать на усталые ноги высоченный каблук, я отвечаю: я её ненавижу. Ненавижу похотливых самцов, которые пришли глазеть на моё тело, и которым нет дела до того, что я умираю от тоски по Маше, скучаю по Ване и не могу понять, как Эдик мог сказать: "Дай нам вздохнуть". Что он имел в виду?

Впрочем, винить некого. Я сама пришла в "Атлантиду" и сама согласилась танцевать, а посему принцесса превращается в стерву в чёрном латексном костюме-"кишке", ботфортах на двенадцатисантиметровом каблуке и фуражке, похожей на те, что носили гитлеровцы. Самцы глазеют и платят, чтобы она хлестнула их длинным чёрным бичом, платят, чтобы потрогать её обтянутое чёрным латексом бедро, а чтобы полежать на подиуме под её сапогом, платят втройне. Лица её они не видят: оно скрыто маской.

После номера её хватает только на то, чтобы скинуть ненавистные каблучищи, переодеться, сесть в машину и доехать до дома, чтобы там повалиться на постель в полумёртвом состоянии. Уже засыпая, бывшая принцесса сквозь ресницы видит, как Вадим собирает рассыпавшиеся по полу деньги — её деньги, заработанные этим танцем, и аккуратно складывает к ней в сумочку, не взяв себе ни одной купюры.

12

Я сижу, развалившись на кожаном диване в отдельной комнате для приватного общения, пью виски и закусываю лимоном. Я одна. На столике виноград, фрукты, дорогое вино, но я его не пью, я пью виски. Феликс с Рашидом Мухамедовичем уединились в кабинете и ведут напряжённый разговор. Хозяин психует, показывает восточный темперамент, кричит: выгнать! Феликс отговаривает, убеждает, успокаивает. А я пью.

Что всё это значит?

Всё предельно просто. Рашид Мухамедович, воспылав ко мне страстью, пожелал уединиться со мной вот в этой самой комнатке с кожаным диваном, на котором я сейчас глушу вискарь. Его величество султан Рашид пожелал, чтобы его покорная одалиска исполнила для него полный огня и соблазна танец, после чего удовлетворила его похоть на вышеупомянутом диване. Платы за это я не должна была получить: великий властелин Рашид пожелал воспользоваться мной на правах хозяина заведения. О том, что я подобных услуг не оказываю, солнцеподобный владыка не хотел ничего слышать. А я отказалась быть покорной одалиской, проявила характер, чем и навлекла на себя гнев могучего повелителя. Я сказала: станцевать — станцую, но ничего более. И точка. Властелин попытался проявить грубую силу, но на силу я ответила приёмом из айкидо, чем оскорбила мужское самолюбие и попрала восточное властолюбие великого Рашида. Он заорал: "Уволю!" На вопли господина прибежал перепуганный Феликс. Ему я сказала то же, что и хозяину. Взбешённый Рашид брызгал слюной: "Выгнать её сей же час!" Феликс, хоть и стоял на полусогнутых ногах, самообладания и расчётливости не терял. Он вкрадчиво и рассудительно заметил хозяину, что я пользуюсь успехом у посетителей, что я привлекаю в клуб прибыль, что клубу невыгодно меня терять, но Рашиду было плевать и на популярность, и на прибыль: он осатанел. Феликс мягко взял его под руку и повёл в кабинет. Выходя, Рашид ещё раз обернулся и ткнул в меня пальцем, сказав:

— Ты уволена!

Уволена так уволена, подумала я с каким-то равнодушием. Я сняла приватную комнату на всю ночь на правах клиента, заказала бутылку виски и лимон. Хоть напьюсь напоследок в комфортных условиях, решила я. Здесь есть всё для этого: большой, широкий и удобный диван, уютная атмосфера и уединённость. Маску я сняла: теперь было уже всё равно.

Мне плевать, убедит Феликс Рашида не увольнять меня или не убедит. Для себя я решила: я завязываю с "Атлантидой". Я сыта этим по горло. Меня тошнит от неё. Конечно, Вадиму и Лизе не понравится, что я опять напилась, но это точно в последний раз. Так я думаю, глотая хорошее, дорогое виски маленькими стопочками и закусывая лимоном.

Во мне плещется полбутылки, пить я больше не хочу. Мне хочется чего-то другого, причём так хочется, что хоть сердце вырви. Прислушавшись к себе, я понимаю, что со мной. Из меня рвётся наружу песня, и неважно, какие у неё будут слова: главное — спеть её. В голове всплывает старая-престарая песня "Каким ты был, таким остался". Я затягиваю её от души, во всю силу своих лёгких и связок. Мой голос льётся неожиданно легко и мощно, и я сама удивляюсь силе своего голоса. Я пою всё, что приходит в голову, а в голову мне почему-то приходят старые русские песни. Я знаю их не до конца, но пою всё, что помню. Как я раньше не додумалась до этого — петь, когда мне плохо? Когда тоска звучит, душе легче.

Я пою, не заботясь о том, слышит меня кто-нибудь или нет. Я просто утопаю в диване и заставляю мою тоску звучать. Не то чтобы я счастлива, но и слишком плохо я себя не чувствую. О том, что мне предстоят муки похмелья, думать не хочется, и я забываю об этом.

Оказывается, мои пьяные вокальные упражнения слушает полный господин средних лет, с небольшой аккуратной бородкой и усами, с седоватой шевелюрой до плеч, в весьма недешёвом тёмном костюме. Он стоит на пороге комнаты и смотрит на меня такими глазами, будто увидел не меня, а живого Элвиса Пресли. Я перестаю петь и тоже смотрю на него, а он смотрит на меня, не говоря ни слова. Я решаю первая нарушить это странное молчание.

— Что, я вам мешаю? Слишком громко пою? Извините, я не хотела. Я тут, понимаете ли… пью. Вот и тянет на песни. Простите. Действительно, я слишком громко горланю.

Господин с шевелюрой моргает несколько раз подряд, потом делает пару шагов ко мне, потом разворачивается и выходит.

— Не поняла юмора, — хмыкаю я.

Но через несколько секунд господин возвращается — всё с тем же взглядом. Он присаживается на диван рядом со мной и хватает меня за руки своими пухлыми мягкими руками.

— Алиса, — бормочет он. — Боже мой, Алиса! Это ты, живая? Или у меня галлюцинации? Ведь я неделю назад был на кладбище, и там… В ячейке семьсот одиннадцать…

— А, — доходит до меня. — Вот вы о чём! Так я вам всё объясню…

Но объяснить что-либо я не успеваю: господин, закатив глаза, без чувств валится на меня всем своим грузным, облачённым в дорогой костюм телом.

— Эй, эй, что с вами? — тормошу я его.

Господин никак не приходит в себя, и мне не остаётся ничего другого, как только, набрав в рот виски, брызнуть ему в лицо. Он вздрагивает всем телом и открывает глаза. Увидев моё лицо, он снова вздрагивает и садится ровнее, отирает лицо платком. Он дышит как-то странно, с хрипами, натужно. Не сводя с меня неподвижного, остекленевшего взгляда, он что-то ищет во внутреннем кармане пиджака. Он находит и достаёт маленький флакончик, вытряхивает на ладонь белую таблетку и ловит её трясущимися губами.

— Вы только не вздумайте тут отдать концы, — говорю я. — Если вы здесь преставитесь, что я буду делать?

Господину наконец удаётся закинуть себе в рот таблетку. Похоже, несмотря на сильные переживания, отдавать Богу душу он пока не собирается. Я, насколько мне позволяет отягощённая спиртным голова, собираюсь с мыслями и говорю:

— Спешу вас успокоить: я не Алиса. Прах Алисы покоится в той самой ячейке, которую вы недавно посещали. Давайте-ка успокоимся, возьмём себя в руки… Я, конечно, уже порядком нагруженная, но постараюсь вам всё как можно понятнее объяснить, чтобы вас, не дай Бог, не хватил инфаркт. — Я открываю бутылку вина, наливаю в бокал и ставлю перед господином. — А это для поддержания духа.

Это уже третий раз, когда мне приходится объяснять это: синдром Кларка — Райнера, "Феникс", перенос. Господин, пока я объясняю, залпом выпивает вино, снова наполняет бокал и опять выпивает. Он достаёт из своего бумажника какую-то фотографию, смотрит на неё, потом вглядывается в меня и опять пристально изучает снимок.

— Ну-ка, что там у вас…

Я беру у него фотографию. На ней сам господин, сияющий белозубой улыбкой, в обнимку с длинноволосой блондинкой с моим лицом.

— А, это вы с Алисой.

Представляю, каково ему было увидеть покойную Алису воскресшей, стриженой под машинку, да ещё и вдребезги пьяной.

— Да, я выгляжу, как она, только причёска другая. Но я не Алиса. Здесь меня называют Маской, но вам, так уж и быть, я открою моё настоящее имя: Натэлла Горчакова. Послушайте, я сейчас под изрядным градусом… Может быть, я не совсем понятно объясняю. Может быть, стоит отложить этот разговор… или повторить его, когда я буду более или менее в себе?

— Кем бы ты ни была, надо срочно забрать тебя отсюда, — говорит господин уже более бодрым и озабоченным голосом. — Здесь тебе не место. Поехали.

— Слушайте, вы прямо прочли мои мысли, — говорю я. — Я как раз о том же самом думала! Ну её к чёрту, эту "Атлантиду"! Я с удовольствием прокачусь с вами. По всему видно, вы человек порядочный. Но если будете приставать, предупреждаю: я владею айкидо и могу отправить вас в нокаут.

Опираясь на руку господина, я поднимаюсь с дивана. Пол покачивается под ногами. Как раз в этот момент возвращаются Рашид и Феликс. По лицу владыки видно, что Феликсу кое-как удалось умилостивить его, но теперь мне уже всё равно. Не дав им раскрыть рта, я выдаю им прямо в лоб:

— А пошли вы все в задницу!

Вот и весь мой им сказ. Я прихватываю с собой недопитую бутылку виски — всё-таки, я за неё заплатила — и ухожу из клуба под руку с солидным господином с бородкой. Я забираюсь в его дорогую машину, и он осторожно помогает мне, поддерживая под локти. Усадив меня, он сам втискивает своё брюшко между спинкой сиденья и рулём, заводит мотор, и мы едем. Отпив глоток виски из горлышка, я вежливо обращаюсь к брюшку:

— Простите… Алиса Регер, должно быть, была с вами в знакомстве… Но я Натэлла Горчакова, а по сей причине не знаю даже вашего имени… Так уж получается.

— Эрнестас, — представляется брюшко. — Эрнестас Платанас.

— Очень приятно.

Если это знакомство можно называть приятным, то моё пробуждение вряд ли можно назвать таковым по целому ряду причин. Во-первых, я просыпаюсь в незнакомой, хотя и богато обставленной спальне, на широкой кровати с шёлковым бельём. Во-вторых, я совершенно не помню, как я здесь оказалась. В-третьих, я чувствую себя мерзко, а в-четвёртых, на пороге спальни появляется полный господин с седоватой шевелюрой и бородкой, облачённый в полосатый домашний халат. Он катит перед собой столик с белой посудой, и вид у него такой, будто у нас была, по меньшей мере, первая брачная ночь. Однако в этой странной ситуации есть и пара положительных моментов: я лежу полностью одетая, а от столика, который прикатил полный господин в полосатом халате, восхитительно пахнет свежим кофе. Я морщу лоб и пытаюсь извлечь из моих слегка опухших извилин заковыристое имя господина, но помню только то, что и его имя, и фамилия оканчиваются на "-ас".

— Ну-с, выпьем кофейку, — добродушно предлагает он, подкатывая столик поближе к кровати.

Я пью вкусный, крепкий кофе, и ко мне постепенно возвращается память. Я даже вспоминаю его имя — Эрнестас Платанас. Кажется, я послала Рашида с Феликсом. И начала объяснять господину Платанасу, что я не Алиса.

— Думаю, мне надо повторить всё то, что я объяснила вам вчера, господин Платанас, — говорю я. — А то я боюсь, что вчера мои объяснения были путаными.

— Во-первых, просто Эрнестас, — отвечает он. — А во-вторых, я в общих чертах всё понял. Только мне трудно в это поверить. Я не спал всю ночь, думал об этом… Пытался переварить. Признаюсь, вчера у меня действительно чуть не случился разрыв сердца.

Он говорит по-русски чисто и правильно, с еле заметным акцентом, который на некоторых словах и вовсе пропадает. У него круглое добродушное лицо с пухлым подбородком, начинающая седеть шевелюра уже слегка сдвинута к затылку залысинами. На вид ему лет пятьдесят.

— Алиса, Алиса, — вздыхает он, качая головой. — Такая красивая, одаренная, яркая, притягательная — и такая судьба… Умереть прикованной к постели болезнью! Я до сих пор не могу смириться с этой утратой…

Платанас — музыкальный продюсер. С Алисой они были просто друзьями, но он не раз предлагал ей совместную работу.

— У Алисы был потрясающий, от природы сильный голос. Это было такое мощное дарование, что при желании она могла бы стать звездой, певицей, каких надо ещё поискать. Я предлагал ей, намекал, но она не принимала это серьёзно. И когда я вчера… гм, услышал этот до боли знакомый голос, у меня в душе всё перевернулось. Я не поверил своим ушам. А потом увидел. Смотрел и не мог понять: вроде бы она, но в то же время как будто и не она. Но голос, голос — её! Вот что меня поразило. Я даже вышел — подумал, что мне почудилось, что я увидел призрак, мираж. А когда зашёл снова, то увидел опять… Как, вы сказали, вас зовут? Наташа?

— Натэлла, — поправляю я.

— Расскажите, Натэлла, как вы очутились в этом клубе?

— Я там работаю танцовщицей. Вернее, работала до вчерашнего дня. Думаю, я туда не вернусь.

Платанас энергично кивает волосатой головой.

— Правильное, очень правильное решение, это место не для вас! — восклицает он со странным ударением на слове "не". — Расскажите, расскажите ещё о себе. Как это — быть в чужом теле? Наверное, странно?

Я рассказываю, он слушает и задаёт вопросы. Слушатель он эмоциональный, его потрясает всё, о чём я рассказываю. Обнаруживается моя недопитая бутылка, и я выпиваю стопочку виски. Платанас смотрит на часы и вдруг спохватывается:

— У меня же через час встреча!

Он торопливо собирается. Я помогаю ему завязать галстук. Напоследок он наливает себе чашку кофе и, потягивая его маленькими глотками, ходит по квартире.

— Люблю кофе, не могу без него, — говорит он.

Я тоже одеваюсь и привожу себя в порядок, остатки макияжа приходится смыть. Бутылку с остатками виски я сую в карман плаща. Платанас подвозит меня до стоянки, где осталась моя машина. Я уже собираюсь выйти, но он меня задерживает.

— Знаете, Натэлла… Алиса не хотела принять всерьёз моё предложение, но, может быть, вы над ним подумаете. Из этого может что-то получиться.

И он даёт мне свою визитку. Я благодарю и обещаю подумать.

Я сижу в своей машине. Она успела нагреться под солнцем, и я включаю кондиционер. День душный и жаркий, город-муравейник кишит машинами и людьми, в моём горле — сушь. Включаю радио: прогноз погоды. Палящий полдень, плюс двадцать девять. Вечером возможна кратковременная гроза, дождь.

Температура в салоне машины понижается до двадцати градусов, я выключаю кондиционер. Делаю маленький глоток виски. В двадцати шагах — телефонная будка.

Я набираю номер, который знаю наизусть. В трубке — о чудо! — голос Маши:

— Да.

У меня от волнения холодеет в животе, перехватывает дыхание.

— Машенька, — выдыхаю я. — Только не бросай трубку, доченька.

Льются слёзы, я ничего не могу с ними поделать. Сквозь всхлипы я бормочу:

— Маша, я люблю тебя. Я очень скучаю… Я не возвращаюсь, потому что… Потому что не могу. А если бы и могла… то не стала бы, зная, что ты не хочешь меня видеть. Я не понимаю, Маша… что я сделала плохого.

Она молчит. Я умоляю:

— Хоть одно словечко, Маша. Скажи мне хоть что-нибудь.

И моя дочь говорит:

— Ты не нужна. Папа нашёл новую маму.

И гудки.

Я еду домой. Моё тело управляет машиной, руки лежат на руле, поворачивают его, когда нужно. А моё сердце мертво, как пришпиленная сухая бабочка.

Вадим обрушивает на меня кучу вопросов. Оказывается, он был в "Атлантиде", искал меня, но ему сказали, что я больше там не работаю. Ещё ему известно, что я уехала с каким-то мужчиной, пьяная. Я сжимаю зубы: Феликс, мразь вонючая. Никто, кроме него, не мог это рассказать. Мне трудно говорить, но я всё же говорю:

— Я действительно больше там не работаю.

Вадим хочет снять с меня плащ и обнаруживает в кармане бутылку. Я отбираю её, бегу в ванную, закрываюсь там и выпиваю остатки виски в два приёма. Вадим стучит в дверь, и я ему открываю: бутылка пуста. Он смотрит на меня с упрёком.

— Что ты делаешь? — вздыхает он. — Зачем?

Я падаю на кровать. Вадим стоит надо мной с болью во взгляде.

— Что с тобой происходит?

Виски жжёт нутро, льётся из моих глаз едкими слезами.

— Я им больше не нужна. Эдик кого-то нашёл.