Человек дважды не сможет ступить в одну и ту же реку.

Нет ничего неизменного в мире, окружающем нас, так же как и мы не остаёмся неизменными, духовно и телесно совершенствуясь или же деградируя под воздействиями внешних обстоятельств. Мы не в состоянии заморозить этот процесс: человек изначально создан, как существо смертное, а значит и динамичное. У нас нет выбора — стоять на месте или идти, наше предопределение — это постоянное, подчас совершаемое хаотично, движение по отрезку времени, у которого есть точка не выбираемого нами начала, и есть неминуемый конец, к которому мы движемся, или же стремясь к перспективе, или же своими поступками перечёркивая её.

От нашей воли зависит, останется ли наша жизнь отрезком, или же превратится в устремлённый в Вечность луч. Как это ни парадоксально, но только подобный луч может разорвать круг довлеющей над нами динамики, вынося нас в пространство глобальной статичности. Это пространство существует вне нашего понимания, не имеет начала и конца, но и в то же время, совмещает в себе начало и конец — Альфу и Омегу — всего сущего на земле. Такая вот получается геометрия…

Постоянное изменение состояния человеческой души: у кого-то — вверх, у кого-то — вниз, неизменно привносит в суть движения жизни закон метаморфозы — превращения одной формы в другую. Понятие метаморфозы по сути своей явление магическое, и в абстрактном виде представляет собой довольно привлекательную картинку, в которой превращение наше в «волшебных принцев» происходит увлекательно и беспреградно. На самом же деле тернии обстоятельств делают путь метаморфозы непредсказуемым и мучительно трудным, и потому проявление свободной воли человеком выкручивается винтом, поднимая его или же к славе, или же опуская на дно выпитого стакана.

В состоянии войны метаморфоза человеческой души происходит ещё более сложно, нежели в мирных условиях, и обусловлено это не только необычайной психологической и физической нагрузкой, но и тем, что все предметы, события и чувства, имевшие на гражданке определённое значение, видоизменяются в пространстве пограничья жизни и смерти до неузнаваемости. Здесь меняется практически всё, включая даже несущественные детали бытия.

Война — это необычный и очень часто до этого не понимаемый вкус свежего хлеба. Привыкшие к сухарям, мы мечтали хотя бы о них, когда нам привозили завёрнутый в целлофан заспиртованный хлеб. Удивительное изобретение специалистов по консервации продуктов было практически несъедобно, и солдатская изобретательность доводила этот хлеб до частичной годности к употреблению лишь только после прожарки тонких ломтиков над костром, когда удавалось слегка выпарить спирт. Свежий хлеб, привезенный на вертушке накануне штурма Орехово, был для наших бойцов настоящим подарком. Могли мы оценить этот вкус раньше?

Война — это чудо «превращения» воды, но только совершённое с карикатурной гримасой. Если в Кане Галилейской вино, полученное из воды, принесло на свадьбе радость, то недостаток воды в Грозном никак нельзя было восполнить избыточным количеством водки и спирта. На радиозаводе мы обнаружили целый «схрон» — небольшой кустарный цех по розливу водки, и за неимением излишков воды отмывали закопчённые руки и лица этой спиртосодержащей жидкостью без ограничений.

Ещё более ситуация усугубилась на следующий день, когда мы на подъездных путях к заводу обнаружили железнодорожную цистерну со спиртом. Накануне её не было, это факт, и, по всей видимости, противник подтолкнул цистерну с несколькими десятками тонн содержимого на эту «ветку» ночью, решив использовать самое совершенное из всех оружий массового поражения. Утром вокруг цистерны разворачивалась настоящая мистерия: бойцы настреляли дырок, спирт ручьями хлестал из пробоин в подставляемые котелки, фляжки и каски. Я такое видел только в фильмах про Гражданскую войну.

К слову, спирт был хорошего качества, и «погибших» в бою с зелёным змием не было, но временно «раненных» хватало: несколько нестойких подразделений батальона было на два дня выбито из колеи.

Война — это полное пренебрежение материальными ценностями. Оговорюсь: мы видели и тех представителей тыловых подразделений, которые подгоняли к занятым нами руинам «Уралы», и заставляли «срочников» грузить на них всё более или менее ценное. Но среди наших бойцов эти действия всегда вызывали ропот осуждения: «Кому — война, а кому — мать родная». Мы слишком часто находились «на передке», на лезвии пограничья между жизнью и смертью, чтобы так высоко ценить материальное.

Это не значит, что казаки пренебрегали трофеями. Я видел, как рад был один из наших бойцов, нашедший неплохо сохранившееся седло. Кто-то прихватил на память чайник, кто-то — прялку для жены. И всё! Никакой импортной мебели, видеомагнитофонов и телевизоров. Для меня было праздником вытащить из-под завала перемешанные с осколками стекла, кирпича и кусками штукатурки книги, которые я сохранил и привёз домой. Повторюсь, в этом не было никакой системы.

Казаки не ставили для себя целью вывезти найденные в Грозном катушки с серебряной проволокой, несмотря на высокую стоимость этого металла, и использовали её для установки «растяжек». Я помню, как прихваченные Серёгой Николаевым — специалистом по электронике, высокоточные приборы были со вздохом сожаления пожертвованы им для общего дела, и приборы легли в воду у берегов ручья потому, что на них можно было положить доски для прохождения бойцов на позиции.

Я помню, как вечером после взятия Орехово поминали мы погибших при штурме этого села. Это была жуткая в своей мрачной окаменелости аллегория — лицо жизни, искажённое сюрреальностью войны. В потёмках, подсвечиваемых заревом горящих строений, мы сидели в креслах в доме с проваленной от попадания снаряда крышей, за столом, накрытым белой скатертью и пили водку из высоких хрустальных бокалов.

Мы не чувствовали себя германцами-вандалами, попирающими ногами святыни и драгоценности павшего Рима, в знак презрения к побеждённым. Мы по неизвестному нам стечению обстоятельств выжили, а кто-то из наших товарищей из боя не вышел. Осознание этого стучалось в сердце, но осмыслить оставшееся позади испытание ещё не получалось. И кроме этого чувства в душе не было ничего…

Война — это не тот мир, в котором безраздельно властвует животная привязанность к жизни, но острое ощущение присутствия рядом собственной смерти, пришедшее через сопереживание гибели товарищей. Здесь мы научились по-настоящему понимать индейскую фразу: «Сегодня — хороший день для смерти». Это у них присутствовало перевёрнутое в европейском понимании мироощущение, когда ласковый солнечный день считался лучшим сопутствующим элементом для отправляющейся в луга вечной охоты души павшего на поле боя воина. Серёга Семёнов чётко уловил философию этой фразы, и часто повторял её, растянувшись в радостном блаженстве на пробивающейся травке под мягкими лучами весеннего солнца.

Война — это царство кривых зеркал, в котором знакомые предметы искривлялись до неузнаваемости. Я могу только догадываться, почему генерал, прилетевший в наш лагерь, расположенный в холмах над Алхан-Калой, отложил наше наступление на Грозный на несколько часов. Он по определению был отцом-командиром для любого солдата, но отсрочка нашего выхода, произошедшая по его инициативе, дала возможность боевикам подготовить засаду, а значит, генерал этот был предателем сам, или же тупо доводил до нас приказ вышестоящего предателя. Не поверю, что, даже выполняя чью-то волю, он не понимал сути происходящего.

Война — это когда понятия «законно» и «незаконно» по отношению к нам становятся неопределённо размытыми. Так по окончанию нашей Чеченской эпопеи все без исключения казаки батальона были уволены по статье 58: «несоблюдение контракта со стороны военнослужащего». Такая формулировка была вписана в личные дела, которые штабные работники отправили в военкоматы по месту жительства. Я об этом с удивлением узнал только спустя три года, когда мне в руки попали личные дела некоторых моих боевых товарищей, оформляющихся на службу по контракту с началом Второй Чеченской войны. А ведь, по сути, батальон был расформирован, и нам это именно так при увольнении объясняли, а на самом деле казаков фактически вышвырнули за порог, «отблагодарив» за верную службу меткой, которую применяют в основном к разгильдяям, ворам и пьяницам. А если разобраться, то всё выходит банально просто: кто из отцов-командиров хотел выплачивать бойцам «лишние» деньги? И ведь много ещё чего из причитающихся сумм было нами недополучено…

И за службу нас благодарили ещё не раз. Боевое знамя батальона более месяца находилось в Нальчике, в МВД Кабардино-Балкарии, и вернуть его смогли только с помощью откровенного шантажа, угрожая массовыми беспорядками. Спустя несколько лет большую часть документации батальона изъяли органы прокуратуры этой же республики, где они «благополучно» испарились. Так 694-й отдельный мотострелковый батальон продолжают поэтапно превращать из реальности в фантом.

Хорошей иллюстрацией к тому, как относятся к боевому казачьему подразделению структуры государственной власти, является и то, что спустя одиннадцать лет, в 2007 году, нас всех, оставшихся в живых, по нескольку раз вызывали следователи военной прокуратуры и задавали один и тот же вопрос: «Где вы находились и что делали 17 марта 1996 года?». Этот день я смог вспомнить только с подсказки следователя: «На фугасе БТР взорвался, на котором подполковник Волошин был».

Мартовские бои в Грозном к этому времени уже закончились, наш батальон стоял в холмах над Алхан-Калой. Неясно, кем и как, но в этот день в Заводском районе города был убит чеченец, и вот теперь, много лет спустя, кто-то посчитал необходимым комок грязи влепить нам в лицо, выискивая виновных в убийстве среди ермоловцев.

На фоне этого возмущённые казаки с благодарностью вспоминают питерскую братву или, говоря официальным языком, представителей преступного мира, которые, узнав о том, что казаки воюют в Чечне, прислали к Пасхе хорошую передачку: для разведки — «комки», берцы и разгрузки, для остального личного состава — сигареты и продукты питания. Для нас, уставших от «Беломора», сухарей, тушёнки и кильки — «братской могилы» внимание этих незнакомых нам людей было действительно подарком.

И после этого нам ещё говорят, что на Руси несправедливо чиновников называют бандитами, а бандитам незаслуженно пририсовывают героический ореол…

Война — это когда жизнь и смерть путаются местами: погибшие в бою становятся бессмертными, а бежавшие от смерти умирают ещё при жизни. Крепкие и здоровые парни, которые клялись отомстить Басаеву за Будённовск, и делали это письменно, начёртывая большие буквы на БТРах, разворачивали свои помыслы и уезжали домой, а их место в строю занимали погибшие. Это утверждение — не аллегория, замешанная на мистике, но врезавшаяся в память чёткой картинкой реальность. Во время штурма Орехово более часа вместе с нами шёл в наступление погибший казак, тело которого не было возможности сразу эвакуировать в тыл. Носилки с убитым бойцом его товарищи поставили на броню МТЛБ, и я какое-то время шёл рядом с ним. До сих пор помню его вытянувшееся, с синевой, лицо…

Война — это когда логика сохранения любыми способами собственной жизни очень часто отступает перед необходимостью сохранения чужой. И здесь я хочу привести не один из многочисленных примеров самопожертвования, когда боец помогает бойцу, испытывая чувство долга и сострадания. Этим случаям нет числа, и каждый из них является вершиной проявления человеческой воли, но и объяснять их научились, ссылаясь на многовековую традицию солдатской взаимовыручки и унаследованную от предков и отложившуюся в подсознании христианскую мораль. Врезался в память совершенно алогичный с точки зрения здравого смысла эпизод, произошедший во время штурма Орехово.

Бой вытолкнул нас из своих объятий на какое-то мгновение в нейтральную плоскость: я с несколькими бойцами оказался во дворе разрушенного дома, стены которого не только прикрывали нас от огня, но и давали иллюзию некоей минутной отрешённости от всего остального мира. По-другому и быть не могло. Война и действительно отошла на какое-то мгновение на второй план. Перед нами открылась совершенно нелепая картина, объяснить которую было невозможно. Посреди двора стоял ослик с простреленной насквозь нижней челюстью.

Мы были ошарашены тем, что в нашей жизни появился эпизод, полностью выпадавший из мрачной логики воюющего мира. Село последовательно в течение нескольких дней перед штурмом «утюжили» гаубицы, орудия самоходных установок и, наконец, авиация, и когда мы с боем вошли в Орехово, то нашему взору предстала картина всеобщей разрухи, которую некоторые казаки назвали «Сталинградом». Я не видел ни одного уцелевшего дома, всё было покрыто пылью, и потому казалось, что Орехово — это труп, и на лице его — маска смерти. Мы не встретили на улицах и во дворах ни одной кошки или собаки. Это был неестественный, ужасный в своей уродливости, но понятный нам мир, в рамки которого не укладывалось что-либо напоминающее о жизни. И вдруг — ослик…

Казаки окружили его. Глядя на сквозное пулевое отверстие, один из бойцов, сочувственно вздохнув, сказал:

— Надо же, как его угораздило…

Кто-то протиснулся в сарай, и, отыскав там дерть, зачерпнул миской и поставил её перед животным. А ослик не мог даже наклониться к дроблёному зерну: челюсть его висела, и любое движение головой причиняло ему боль. Казаки понимали это, и проявляли внимание просто из чувства сострадания. Смотреть спокойно на животное никто не мог — из глаз у ослика одна за другой скатывались слёзы.

— Вот бедняга, какого хрена занесло его сюда…

Один из казаков, нахмурившись, сказал:

— Застрелить бы его надо, что ж он так мучается…

Мы простояли рядом с ним ещё пару минут, но так никто и не смог добить бедолагу. Разные бывали ситуации на войне, и действовать приходилось решительно, а тут рука ни у кого не поднялась. Может быть, мы поступили не гуманно, кто знает…

Казаки покинули двор и снова окунулись в бой, как будто и не существовало той нейтральной территории, от которой война отступилась на некоторое время, бросив на неё росчерк своего кровавого автографа — раненое животное.

Я не могу объяснить, что заставило нас остановиться рядом с осликом, почему «пробило» на сентиментальность. Может быть потому, что в глубине души мы были возмущены вопиющей несправедливостью. Во всех человеческих хитросплетениях зависти, гордыни и алчности, порождающих конфликты, он не принимал участия, и поэтому был абсолютно невиновен, а значит, понёс наказание незаслуженно. Это была наша, а не его война…

Очень много военных чувств и явлений были прямой противоположностью тому, что являлось их аналогами в мирной жизни. Череда превращений закручивала человека, внося путаницу в сложившуюся раньше шкалу ценностей, и случалось так, что, раскрутив, война швыряла человека на землю, ломая его. Я знаю людей, не выдержавших подобного испытания и поглощённых штормом противоречий между реальностью чувств вчерашних и реальностью чувств сегодняшних.

Казак Л. из Железноводска был хорошим бойцом, кое для кого являлся примером стойкости и выдержки, и когда спустя несколько лет после возвращения из Чечни мне сказали, что он «сел на иглу» и умер от «передозы», я не мог в это поверить.

К счастью, таких случаев было не так много. Большинство казаков — моих боевых товарищей, с кем прошли мы по дорогам войны, вырвались из этого пространства без особых «потерь». Я не говорю о том, что у них совсем не было проблем с адаптацией, но проходила она довольно мягко, и «сорвавшихся» на стакан, а, тем более, на иглу казаков из числа моих односумов, я могу пересчитать по пальцам.

Почему это происходило именно так, я смог частично понять, натолкнувшись на воспоминания американского военного психолога, который проводил исследования проявлений поствоенного синдрома у ветеранов войны во Вьетнаме. Последствия психического кризиса были эпидемией почти для всех участников боевых действий, кроме тех солдат, кто призывался на военную службу из числа представителей индейских племён. Вернувшись в резервацию и совершив пляску вокруг костра, индеец не мучил себя рассуждениями о ненужности войны, считая её естественным проявлением жизни, и вливался в круговорот привычных мировоззренческих стереотипов и событий, оставшихся для него неизменными.

Им помогала быть такими особая ментальность, замешанная на непрерывном пребывании войны в жизни всех без исключения предыдущих поколений, но ведь и наши предки находились в состоянии постоянного похода, что незримо наложило отпечаток и на наш психологический облик.

Война, видоизменяясь в своих проявлениях, пыталась вогнать в бешеный ритм сменяющих друг друга превращений и нас, попавших в безудержный круговорот. Те, кто принимали навязанные войной правила игры в перевоплощение, не выдерживая нагрузки, ломались. Те, кто просто пропускали через себя калейдоскоп масок, под которыми скрывались лики войны, понимая, что миром правит не кажущаяся справедливой формула «Весь мир — дерьмо», но вера и любовь, оставались духовно невредимы.

Бойцы, которые в минуты крайней степени ожесточения не растратили доброту и смогли проявить любовь не только к сражающимся и погибающим рядом с ними товарищам, но и к раненому ослику, показали пример истинной метаморфозы — духовного совершенствования. Мир видоизменялся вокруг них, гримасничая, а они в своих чувствах были неизменны. Казалось, что бойцы преображались и, разрывая узы динамики бренной жизни, уже здесь, на земле, смогли побывать в состоянии Вечности.

Спустя семь лет, в 2003 году, во время паломничества по Афонским монастырям, я сделал для себя открытие, выяснив, что метаморфоза — это не просто превращение, качественно любое, но только позитивное движение ввысь. На вершине святой горы Афон мы молились в маленькой церквушке с удивительным по красоте и с глубоким по смыслу названием, прочитанным мною на греческой карте накануне: «Экклесия Метаморфоза» — Церковь Преображения…