Беркли скользнула в постель и улеглась рядом с мужем, стараясь не задеть шину на его ноге. Осторожно положив руку на его обнаженную теплую грудь, Беркли пристроилась на его плече и отчаянно зевнула.

Грей фыркнул.

— Ты не спишь! — испуганно воскликнула Беркли. — Смутно припоминаю, как твои братья на цыпочках прошли по гостиной. Я хотела вернуться в спальню, но не смогла оторвать голову от подушки.

— Ты и сейчас не в силах ее поднять, — заметил Грей. — По-моему, порой ты даже рада тому, что я прикован к постели.

Беркли приподнялась, чмокнула его в губы и вновь улеглась.

— Какие ужасные вещи ты говоришь! И почему у твоих губ привкус мяты? Собираясь поцеловать тебя на ночь, я думала ощутить последствия вашей попойки.

— Колин сунул мне целую горсть пастилок. Сказал, тебе будет приятно.

Беркли еще раз поцеловала его.

— И он не ошибся. Твоему брату не откажешь в сообразительности. А Декер дал тебе что-нибудь?

— Ну, в общем… — Грей чуть отстранил Беркли и потянулся к прикроватному столику. Прежде чем найти то, что нужно, ему пришлось ощупать всю столешницу. — Вот. Это тебе. Открой ладонь.

Беркли хотела сразу подставить руку, но вдруг догадалась, что именно приготовил Грей. Ее пальцы судорожно сжались, и серьги упали на покрывало. Отражая лунный свет, жемчужины отливали то золотом, то серебром.

— Ох, Грей! — Беркли была тронута и опечалена. — Декеру следовало бы помнить, что я не смогу их носить.

— Декер помнит об этом, но когда я отказался принять в подарок «Роузфилд», он настоял, чтобы я взял серьги.

Беркли внимательно посмотрела на мужа. Его глаза были ясными, язык не заплетался, но он нес явную бессмыслицу.

— Странно, — сказала она. — «Роузфилд» принадлежит Колину. Ведь это он — граф.

— Он владеет титулом и землей, но само поместье перешло к Декеру. Кажется, Декер только и ждал возможности передать его мне. Они с Джоанной живут в Бостоне, и «Роузфилд» ему не нужен. Впрочем, я так и не сумел толком понять его. После полуночи все несколько запуталось.

Беркли насупилась,

— Эти серьги — единственный предмет наследства, который он по-настоящему ценил. Верни их Декеру и возьми «Роузфилд», да не забудь хорошенько поблагодарить его.

— Хочешь поселиться в Англии?

— Нет. Во всяком случае, не думала об этом. Но ведь это твое наследство, Грей. Твое настоящее наследство. И Реи тоже. Ты построил здесь дом для Ната, для нас всех. Но не лишай Рею своего прошлого, даже если сам отказываешься от него.

Грей взял серьги и взвесил их на ладони.

— Я не подумал об этом.

— Как ты уже говорил, все несколько запуталось. — Беркли с удовольствием вновь почувствовала, что Грей вновь обнял ее.

— Надо было попросить их уйти, а не засыпать с Реей на диване. Колин и Декер почувствовали себя неловко.

— Я хотела, чтобы мы подольше побыли вместе. — Беркли подавила зевок. — Как странно все обернулось, правда? Ты боялся, что не сумеешь убедить их в том, что они твои братья, но Колин и Декер поняли это еще до того, как ты заговорил с ними.

— Это оттого, что ты с присущей тебе дальновидностью родила дочь, похожую на меня как две капли воды.

— Что привело их сюда? Твое письмо? Они так долго не давали о себе знать, и я уже начинала опасаться, что они связались с…

— Нет, Декер и Колин приехали именно из-за письма. Андерсон и Гаррет тут ни при чем. — Грей осторожно повернулся на бок. — Они оба погибли.

— Что?

— Я рассказал братьям об Андерсоне и Гаррете, а они мне — о судьбе «Олбани». Неподалеку от Тьерра-дель-Фуэго судно попало в шторм. Весть о крушении достигла Бостона еще до того, как Колин и Декер уехали оттуда. Они и не догадывались, что среди пассажиров был знакомый им человек. Волна высотой в десять метров выбросила корабль на прибрежные скалы. В живых не осталось никого.

— О Господи… — Беркли закрыла глаза, чтобы изгнать воспоминание о том, как «Олбани» покидает Сан-Франциско. Очертания корабля и его отражение в воде расплылись, словно подернутые туманной пеленой. Беркли жалела о погибших людях. Только двое не вызывали у нее жалости — тот, кто был ее отчимом и мужем, и молочный брат. Она упрекнула себя за то, что, услышав об их гибели, испытала огромное облегчение.

— Значит, Андерсон уже не мог разносить свою ложь.

— Да. Его измышления умерли вместе с ним.

Беркли вдруг поняла, что Грей не меньше, чем она, опасался дальнейших действий Андерсона.

— Ты думал, он расскажет о нас Декеру и Джоанне?

— Конечно.

— Почему же не говорил мне об этом?

— Ты тоже молчала.

Беркли открыла глаза.

— Я ничуть не жалею о том, что он погиб. Смерть Гаррета тоже не опечалила меня.

— Ничего удивительного. — Грей провел пальцами по ее шелковистым волосам. Его ласка понемногу успокоила Беркли. — У меня то же самое. Андерсон намеревался разлучить нас, Гаррет тоже, хотя и по-своему. Они оба желали нам зла. И я не могу сожалеть о том, что им не удалось осуществить свои планы.

— Какая мрачная ирония судьбы? Андерсону было мало того, что он причинил нам такое горе своим рассказом перед отправлением корабля. Он заплатил «гусям», чтобы те разорили нас. Пожар…

— Разорили? — перебил Грей. — Андерсон надеялся, что мы погибнем в огне.

— Но получилось так, что ты вновь обрел свою прежнюю жизнь… и я тоже.

В те короткие мгновения, когда Грей висел над Портсмут-сквер, цепляясь за тлеющие локоны Реи, к нему вернулась память. Еще до того, как он упал на землю и погрузился во тьму, он понял, что почти весь рассказ Ан-дерсона — тщательно продуманная ложь.

— Андерсон умер в блаженной уверенности, что добился всего, чего хотел.

— Жаль, что мы не сможем рассеять его заблуждение. Какое тяжелое разочарование испытал бы он тогда!

Грей негромко рассмеялся:

— Я и не подозревал, что ты такая мстительная. Надо иметь это в виду.

— Да уж. — Беркли нахмурилась. — А что ты рассказал о нем братьям?

— Только то, что им следовало знать. Я умолчал о разговоре перед отплытием «Олбани». Вместо этого сообщил, что ко мне вернулась память, и я уже давно понял, что Джеймс и Эвелин Денисоны — мои приемные родители.

Эти слова уже не ранили Грея так больно, как в ту минуту, когда он впервые услышал их одиннадцать лет назад. Тогда ему было двадцать, и известие это поразило его словно ударом грома. Казалось, все вокруг стали чужими — мать, отец, брат, даже он сам и любимая бабушка.

Вероятно, будь Грей старше или моложе, он воспринял бы это иначе. Но тогда Грей был не готов к такому повороту.

Со временем он поведал обо всем Беркли. Долгие дни и ночи, проведенные в постели, помогли ему разобраться в прошлом. Сломанная нога долго висела на растяжках с грузами. Два месяца назад с его руки сняли гипс, ребра постепенно срастались, и теперь, дыша, Грей не чувствовал боли. Потом начались ежедневные упражнения и массаж, порой приносившие мучительные страдания. Грей признавался, что его никак нельзя назвать благодарным и терпеливым пациентом.

Беркли стала его глазами, ушами и ногами. Она отстаивала его интересы, управляла отелем, но Грею казалось, что она почти не отходит от его постели. Потом Беркли родила дочь — здесь же, в соседней гардеробной, — и сразу после родов потребовала, чтобы ее перенесли в супружескую спаль-ню. Только тогда Грей впервые порадовался тому, что прикован к постели. Иначе врач ни за что не позволил бы ему делить кровать с женой. Она укладывала краснолицего и сморщенного, но такого прекрасного младенца ему на грудь, и Грей качал дочь на загипсованной руке.

По ночам Беркли слушала рассказы мужа о его юности в «Бью-Риваж», о том, как он узнал о своем происхождении.

Долгое время Грей не подозревал, что он чужой в поместье, хотя ему всегда было там неуютно. Порой его преследовало ощущение, что младший брат пользуется особым расположением родственников, но он относил это на счет своей ревности и пытался отделаться от этих мыслей. Гаррет получал больше, потому что требовал большего и в отличие от Грея никогда не задавался вопросом, есть ли у него на то право. Гаррет был ласковым, привязчивым ребенком, и все сошлись на том, что мальчики при внешнем сходстве разительно отличаются характерами.

О том, что между ним и Гарретом есть и иные различия, Грей узнал во время летних каникул, вернувшись в «Бью-Риваж» из Гарварда. Он не собирался подслушивать разговор родителей, но вдруг за дверью комнаты матери прозвучало его имя, и Грей словно прирос к полу, внезапно осознав, что и так уже услышал слишком много.

«У матери плохое настроение» — этими туманными словами называли в семье терзавшие Эвелин приступы черной меланхолии, когда она запиралась у себя в спальне. Грей провел дома уже три дня, но почти не виделся с матерью. Прихватив книгу и кружку чаю, он отправился к ней в комнату, желая нарушить ее добровольное заточение.

Стоя в коридоре у двери и прислушиваясь к голосам родителей, становившимся все громче. Грей вдруг вспомнил, что еще в детстве впервые понял, как отец любит мать. Это ощущение давно исчезло. Отец лишь терпел причуды жены, которым когда-то потворствовал.

Ссоры вспыхивали по любому поводу, и поскольку мать и отец не стеснялись друг друга, очень скоро речь зашла о старых ошибках и обидах, копившихся долгие годы. Отец утверждал, что всеми силами старался вернуть ей душевный покой. Говорил, что бесплодие удручало и унижало мать, поэтому он отправился с ней в Лондон, надеясь найти там мальчика и выдать его за своего ребенка?

Родители еще долго ссорились, но Грей, застывший у двери, улавливал лишь отдельные слова. В течение лета он восстановил по крупицам истинное положение дел. Выяснилось, что только Грей и оставался в неведении.

Эвелин, вопреки своим ожиданиям, после поездки в Англию все-таки зачала и решила признаться в обмане свекрам. Джеймсу пришлось рассказать родителям о том, что ребенок, которого они назвали своим, на самом деле был взят из лондонского работного дома. Даже Гаррета несколько лет назад посвятили в эту тайну.

Итак, Грей выяснил, что уДенисонов есть семейная тайна. От него скрывали ее, и это доказывало, что он чужой в этой семье. Столь же болезненным оказалось для Грея то, что приемные родители хранят эту тайну не из опасения задеть его чувства, а оберегая самих себя. Он видел, что все Денисоны, кроме бабушки, тяготятся им. Дед отказывался примириться с мыслью о том, что «Бью-Риваж» достанется человеку, не связанному с семьей кровными узами. Для матери Грей был живым напоминанием о тех страхах и унижении, которые она испытала, пока не могла забеременеть. Отец больше не желал терпеть измены Эвелин, но, стоило ей взяться за ум, сам пустился во все тяжкие. Меняя любовниц как перчатки — среди них оказалась и мать Беркли, — он совсем забросил семью. Но ответственность за его измены почему-то легла на Грея.

Гаррет разделял общее мнение. Он видел в Грее не брата, а помеху в жизни.

Лишив Грея права наследования, Денисоны вряд ли сохранили бы от общества тайну его происхождения. Чтобы отнять у Грея «Бью-Риваж», была нужна веская причина.

Грей решил дать им повод. Воплощение его замысла было лишь вопросом времени.

Прежде он не слишком задумывался о судьбе невольников, которыми владела семья. Они все время были рядом — трудились в поле, хлопотали по дому, а сами обитали в хижинах, хорошо видных из окон спальни Грея. Но их жизнь почти не занимала его. Он вырос среди чернокожих ребятишек, играл, а потом работал вместе с ними, однако никогда не задавался вопросом, по какому праву один человек владеет другими.

Учеба на Севере открыла ему глаза на то, что жизнь может быть устроена совсем иначе. Представления о том, как это осуществить, казались весьма революционными. На первом курсе Гарварда Грей не разделял идей аболиционистов, но летом, оказавшись вдали от Фанаил-Холла и его фанатичных приверженцев, все чаще думал об этом. Осенью Грей вернулся к занятиям, так и не составив собственного мнения о рабстве, зато, прекрасно зная, каких убеждений придерживается в этом вопросе его семья.

Принять участие в деятельности «Подземной железной дороги» значило очернить себя в глазах Денисонов.

Первым делом Грей превратился в праздного гуляку. Начал он с мелочей — высказывал за обеденным столом мысли, далекие от общепринятых, пил больше, чем следовало, пропадал в чарлстонских публичных домах, сорил деньгами за карточными столиками. Три года назад он был помолвлен с Элис, но их отношения внезапно прекратились, и Грей взял на себя ответственность за разрыв. Он никому не сказал об этом, но Элис ушла потому, что Грей объяснил ей причину перемен в своем поведении. Он потерял любимую женщину, доверившись ей.

Элис Франклин дала ясно понять, что согласна мириться с пьянством, изменами и страстью к азартным играм. Как и многих ее подруг, девушку с детства приучали считать неизбежным злом невоздержанность мужчин. Но она была готова принести такую жертву только Денисону.

Боль утраты ошеломила Грея. Утешало его лишь то, что он посвятил Элис не во все свои замыслы. Грей желал отомстить ей так же, как и своей семье. Первой освобожденной им рабыней стала негритянка с плантации в Уэстерли, камеристка Элис — Кристобель.

Внезапно Грей заметил, что Беркли наблюдает за ним. В лунном свете глаза ее казались почти черными и смотрели пристально, изучающе. Грей чуть смущенно улыбнулся.

— Расскажи, о чем ты сейчас думаешь, — попросила Беркли.

Грей покачал головой:

— Уже рассказывал.

— Ну и что? Мне приятно слышать твой голое. Расскажи, что ты делал потом, о чем думал.

Грей вздохнул. Он не мог отказать Беркли, и это принесло ему облегчение. У него была потребность выговориться.

— Наверное, ты была разочарована, узнав, что я не Сокольничий.

— Ничуть. — Беркли провела пальцем по его груди. Она помнила, что Грей всегда утверждал, будто Сокольничий — это другой человек. Еще до того, как к нему вернулась память, Беркли заподозрила, что Грей имел несколько иное отношение к этому имени, чем считалось. — Ты взял это имя, получив вместе с ним славу и проклятия, чтобы сохранить тайну Декера. Иначе он и Джоанна не могли бы продолжать свою деятельность, связанную с «Подземкой». Но ведь и ты целых шесть лет занимался тем же самым. Не будь ты «кондуктором» «Подземки», не встретился бы с Декером. Я не стала уважать тебя меньше оттого, что ты не Сокольничий. — Палец Беркли замер. — Но может, ты сам стал ценить себя меньше?

— Не в том дело. Я жалею о том, что действовал не по убеждениям. Как-то раз Джоанна назвала мои поступки благородными. Мне стало неловко, ведь я руководствовался лишь чувством мести.

— Кто-то сказал мне, что добрые поступки зачастую совершаются отнюдь не из благородных побуждений. Порой они становятся результатом эгоистических помыслов.

— Это я тебе сказал.

— Верно. — Беркли прикоснулась пальцем к его губам, мягко заставляя умолкнуть. — На мой взгляд, все не так просто. Ты начал с мести, но, в конце концов, принял идеи, которых прежде не разделял. Иначе ты не скрывал бы так долго свою деятельность от семьи. Ты дал им повод считать тебя никчемным прожигателем жизни, они решили, что виной тому твое происхождение. Раньше они терзались мыслью, что плохо тебя воспитывали. Теперь успокаивали себя тем, что неудачно выбрали ребенка. Ты мог в любой момент рассеять их заблуждение, но не сделал этого. Ни после того, как освободил первого раба, ни тогда, когда на твоем счету их оказалось больше двух десятков. Вероятно, они вообще ничего не узнали бы, если бы тебе не пришлось прийти на помощь Декеру. — Беркли ласково поцеловала Грея. — По-моему, ты не понимаешь, что такое месть. Что-бы жертва почувствовала себя жертвой, она должна знать, кто и за что ей мстит. То, что ты, в конце концов, рассказал семье о своей деятельности, — результат случайности, а не умысла.

— Не пора ли воздвигнуть мне памятник? — осведомился Грей.

Беркли рассмеялась:

— Утешайся тем, что в тебе гармонично сочетаются простота и утонченность, мудрость и безрассудство, загадочность и открытость. Тебе придется смириться со своими противоречиями или до конца жизни бороться с самим собой.

Грей схватил Беркли за руку:

— Уж лучше я буду до конца жизни бороться с тобой!

Беркли видела, что Грей хочет рассмешить ее, но почему-то ей не было весело.

— Ты хотел отомстить родственникам, но не желал им смерти. Не забывай об этом, когда будешь думать о прошлом. А Гаррет стремился убить тебя.

— За то, что я опозорил семью.

— Нет. Ему было мало того, что семья отвергла тебя. Гаррет считал, будто ты осквернил все то, что ему предстояло унаследовать. «Бью-Риваж». Элис. Фамильное украшение, которым так дорожила его мать и которое по праву принадлежало тебе. Своими действиями ты помог Гаррету получить все, что он хотел, но сильно снизил ценность его приобретений. — Беркли внимательно посмотрела на мужа. — Я долго думала, Грей, и теперь не сомневаюсь: Гаррет знал, что я — его молочная сестра. Андерсон сказал, что мне и невдомек, какую важную роль я сыграла в этой истории. Похоже, это были единственные правдивые слова, которые я услышала от него в тот день. Мы обвиняем во всем Андерсона, порой забывая о том, что и Гаррет приложил к нашим бедам руку. Вероятно, он опасался, что я потребую чего-нибудь у него — или у отца, который и знать меня не хотел. Гаррет не догадывался о том, что я довольствуюсь тем, что имею. Таким людям, как он, всегда чего-то не хватает, и они не в силах понять таких, как я. Гаррет хотел получить все.

Грей нежно поцеловал жену:

— Ты — чудо.

Только теперь на губах Беркли появилась улыбка.

— Да, — просто сказала она. — Я такая.

Грей рассмеялся низким грудным смехом. Прежде чем Беркли догадалась, что он собирается делать и что способен это сделать, Грей поднял больную ногу и положил ее поверх ног жены.

— Что ты задумал?

— Тебе больно? Я сделал тебе больно?

Беркли чувствовала тяжесть деревянных планок, забинтованных плотным слоем ткани, но они не вызывали у нее неприятных ощущений.

— Нет, но…

— Потому что мне совсем не больно, — продолжал Грей, — и я очень хочу заняться любовью со своей женой.

Беркли нахмурилась. За недели, миновавшие со дня рождения Реи, пока понемногу выздоравливал Грей, они бывали близки. Однако их возможности были несколько ограничены.

— Пожалуй, я…

— Нет. Давай по-настоящему, — сказал Грей. — Я хочу почувствовать тебя всю. Я хочу войти в тебя.

— Я тоже хочу… — прошептала она.

Грей поцеловал ее, и Беркли обняла руками его плечи. Теплая кожа мужа чуть пахла мылом. Лицо было чисто выбрито. Беркли улыбнулась, почувствовав на языке вкус мяты.

Ну конечно, братья помогли ему. Пока Беркли спала в гостиной, они беседовали, пили и смеялись. Может быть, еще раз всплакнули. Братья рассказывали друг другу о своем прошлом, делились тайнами и мечтами. И Грей, вероятно, упомянул о своем желании заняться любовью с женой.

Декер и Колин помыли, причесали и побрили Грея, угостили мятными лепешками.

Грей почувствовал, как губы жены растягиваются в улыбке.

— Что такое?

— Хм-м… Потом расскажу. Ложись на спину.

Грей завороженно, со всевозрастающим возбуждением, следил за грациозными движениями жены. Она оседлала его и подалась вперед. Ее ладони легли ему на грудь и медленно спустились к животу. Грей лежал, затаив дыхание, и вздохнул лишь в тот момент, когда Беркли сняла ночную рубашку. Затем она положила руки Грея на бедра и впустила его в себя.

Потом они задремали. Проснувшись, Грей увидел, что в комнату проникли бледные лучи солнца. Они упали на пару серег, лежавших на столике у кровати. Золотые капельки блеснули, и на одной из них обозначилась изящная гравировка.

Из гардеробной донесся чуть слышный шорох — это Рея пыталась выбраться из пеленок. Как правило, за этим звуком следовал пронзительный крик, которым девочка возвещала о том, что хочет есть.

Однако ничто не нарушало благословенную тишину. Грей надеялся, что Рея вновь заснула. Посмотрев на жену, он вспомнил, что девочка спит в такой же позе, как и ее мать. Беркли лежала, чуть склонив голову набок, подсунув под себя одну руку, откинув другую к середине кровати и повернув ладонью вверх. Пальцы Беркли были чуть согнуты, словно она держала в руке какой-то невидимый предмет.

Грей положил руку жены себе на ладонь и осторожно сомкнул ее пальцы. В тот же миг в его груди что-то сжалось. Чуть заметная улыбка на губах Грея стала шире. Не нужно было обладать особым даром, чтобы понять: его сердце в ее руках.