— Я убил их.

Алехандра плакала, лежа на моей постели. Я пытался погладить ее по плечу, но не смог усидеть на месте. Пробовал походить, прыгнул на Пустырь, к макиваре, где тренировался, и бил, бил мишени, пока не разбил в кровь костяшки пальцев, и физическая боль наконец возобладала над той, другой.

Я сидел у ямы с водой в пещере, опустив руку в ледяную воду, когда произносил эти слова.

Атехандра лежала на боку и глядела куда-то в темный угол, но после этих слов повернула голову.

— Что ты сказал?

— Я убил Сэма и Консуэло.

Я уже рассказал ей обо всем — о миграционной службе, вертолете и телефонных звонках. О том, как я их увидел.

Ее лицо озарилось сочувствием, и от этого Стало еще больнее.

— Я убил их так же, как убил своих родителей. Как того полицейского в Сан-Диего… — Мой голос сорвался, отдаваясь эхом в пещере. — Да, в моих руках не было ножа, но какое это имеет значение! — Я взглянул на нее и отвел глаза. — Не исключено, что я убиваю и тебя…

— Прекрати! — сказала она. — Сейчас же прекрати!

Я вобрал в себя воздух и задержал его. Она встала, подошла ко мне.

— Черт подери! Что ты сделал с рукой? Ты кого-то ударил? Матео?

— Матео?! Господи Иисусе!

Я прыгнул.

Матео на острове не было. До материка он мог и доплыть, либо же остановить лодку с ныряльщиками и попросить, чтобы его довезли. Правда, я ему прилично врезал, и он башкой ударился о дорожку.

Может, он утонул.

Обе мысли были невыносимы, но мне действительно хотелось кого-нибудь ударить.

Когда я снова вернулся в Нору, Алехандра сказала:

— Никогда так больше не делай! — Ее голос стал жестким, так что я даже отступил на шаг.

— Чего не делать?

Она резко повела рукой вокруг.

— Ты сказал, что отсюда нет выхода. Что мне делать, если они убьют тебя?

— Прости! — вскричал я. Ее слова резанули, как консервный нож. — Прости меня! Пожалуйста, прости меня!

Она уложила меня на кровать и обнимала, пока рыдания не перестали меня сотрясать. Время от времени она тоже принималась плакать. Но наконец мы в изнеможении заснули.

Алехандра оставалась у меня в течение пяти дней. Она всегда была со мной, я не оставлял ее в Норе, если меня самого там не было, даже если отлучался за едой в Пхукет или Вест-Энд. Мы по очереди принимали душ в джунглях у Байа Чакакуаль, и пока один мылся, другой ждал у подножия холма. (Правда, один раз я подсматривал за ней. Мне очень долго потом было мучительно стыдно.)

Мы спали валетиком, и я старался как можно дальше отодвинуться от нее, но вслушивался при этом в каждое ее движение.

На шестой день мы отправились за покупками — в «Хэрродс» в Найтсбридже, — на поиски одежды и чемоданов. Вернувшись в Нору, отодрали все ценники и бирки и упаковали добро в две сумки. Я положил пятьдесят тысяч долларов на дно ее чемодана, ничего ей не сказав.

— Не транжирь!

— Ну, я не настолько глупая.

Уголки моих губ опустились, и она засмеялась.

— Будь осторожен! — Она притянула меня к себе и поцеловала в лоб. — Поехали.

Мы прыгнули в Ренн и стали ждать «их», но, скорее всего, здесь было не то место, за которым они бы следили. Я пошел было купить билет, но Алехандра меня остановила.

— Мило с твоей стороны, но пора бы мне теперь самой это делать, не так ли?

Продавец в кассе с удовольствием помог ей разобраться со стоимостью и даже вышел из кабинки, чтобы показать, в какую сторону идти к платформе на парижский экспресс. Себе я купил билет на юг, в сторону Сен-Назэр в Бискае.

У меня осталось отчетливое воспоминание, как я стою на платформе и смотрю на ее уходящий поезд. Свой билет я покупал как во сне. Она проводила меня до платформы, обняла на секунду — крепко, будто хотела унести на своем теле отпечаток, ощутимое воспоминание. А потом поцеловала меня в губы, взрослым поцелуем, который взволновал мою кровь.

— Береги себя! — И ушла, сумка подпрыгивала на ее плече, а большой чемодан на колесиках она катила за собой.

Я далеко уехал на поезде, аж до Редона, а потом прыгнул, встав между вагонами.

В газетах потом появились сообщения, что вертолет они бросили в Мехико, буквально на границе со Вторым автобаном на пути в Тихуану. Не было сведений об угоне каких-либо машин, никаких следов беженцев также найдено не было.

Как ни странно, полиция и здесь усмотрела связь с наркотиками. Преступники убили агента миграционной службы вместе с Сэмом Коултоном и Консуэло Монхаррас-и-Ромера. И бежали обратно в Мехико.

Похороны Сэма проходили в Эль-Сентро, а Консуэло — в Ла Крусесите. Я не пошел. Что могло из этого получиться, кроме очередных смертей?

И невинных жертв.

Я попытался прыгнуть в Пхукет, не в обычное место на острове Ко Бон, а на аллею у рынка в Чалонге, но не смог как следует ее вспомнить.

Вместо этого прыгнул со своей лодкой на остров и поплыл, а добравшись, минут пятнадцать провел, зарисовывая это место.

Моя фанерная стенка с рисунками получила новое назначение. Теперь, если мне хотелось куда-то возвращаться, нужно было поточнее это место запомнить, и мне помогали мои рисунки. Наверное, сгодились бы и фотографии, но когда рисуешь, прекрасно запоминаешь объект.

И еще я попробовал нарисовать маму. И папу.

Не вышло.

Дело было не в памяти — их лица я помнил ясно, как тот день, когда… ну, в общем, помнил. Но я ничего не видел сквозь слезы, и руки у меня тряслись. Трудно рисовать, когда твои ладони сжимаются в кулаки.

То же самое было с Сэмом и Консуэло, хотя набросок головы и плеч Алехандры мне удался.

Я попытался снова изобразить Матео, — таким, каким его видел в последний раз, наполовину в воде, на пляже Ислы ла Монтосы. Это у меня получилось.

Уверен, вышло довольно точно, ведь у меня остались его водительские права. И еще сумка с оружием — пистолетом странной формы.

Я разрядил его в пустыне, взвихрив крошки известняка, и в камень врезались два шипа с проводом между ними. Когда я дотронулся до провода, меня дернуло током с такой силой, что онемела рука.

Там, в сумке, было еще пять картриджей, все одинаковые. Пистолет открывался в том месте, где патронник, как старомодное ружье. Я выстрелил еще одним зарядом, и он тоже выбросил шипы с проводом. На этот раз я не стал их трогать. А сумку унес обратно в свою Нору.

Я пытался расслабиться, ничего не делать, но когда мне это удалось, вдруг осознал, что опять иду вглубь пещеры и включаю свет, который вырывает из темноты лица моих врагов. Рисунков было всего четыре, а мне казалось, больше.

Я знал, что «они» в Лондоне — ведь уже дважды меня там чуть не поймали, так что я вычислил, где мне следует провести эксперимент. Я купил две дешевые видеокамеры и приделал их к деревьям в углу Гайд-парка у станции метро. Включив запись, вышел на середину лужайки и прыгнул обратно в Нору.

Через пять минут я повторил маневр с прыжком и возвращением. Еще через десять прыгнул, вернулся и остался.

Я сразу увидел тех двоих, их машина подъехала к пустой остановке автобуса на Кенсингтон-роуд. Они вышли, один пошел вверх по дороге от Ворот королевы Елизаветы, а второй срезал путь, пошел мимо фонтана с Мальчиком и Дельфином. Меня еще не заметили, — я стоял возле Розового сада — и было непонятно, когда именно я прыгнул.

Я подождал, пока они минуют мои камеры, прыгнул прочь, ближе к парку у «Кенсингтон-стейшн». Надеялся, что они почувствуют.

Перейдя дорогу, вошел на станцию. Через пять минут подъехал поезд, идущий на запад, я сел в вагон, но вышел на следующей станции и оказался снова в Гайд-парке.

Я плелся обратно с будничным видом, высматривая в оба глаза парней в зеленых плащах, но их не увидел. Забрав камеры, прыгнул обратно, с того же самого места возле Розового сада.

Один из них был блондин с редеющими волосами и лысиной на затылке. У него почти отсутствовали брови, и он показался мне смутно знакомым, — возможно, именно он накинулся на меня в подземке.

Я много раз останавливал запись, пытаясь разглядеть их и зарисовать.

Его напарник был бритоголов, но с темной щетиной и густыми бровями, уже оплывающий, с парой подбородков. Любой из них мог быть в тот день на «Эмбенкмент стейшн», когда выстрелом зацепило двух женщин — тогда я не смог бы их рассмотреть. Оба они — «чувствительные». Когда я прыгнул, они закрутили головами. На пленке это четко просматривалось.

Должно быть, на редкость неблагодарная работа, когда твоя жертва может взять и упрыгать прочь из-под самого носа.

Я вспомнил обстоятельства нашего первого столкновения. Может, все не так уж сложно, когда твоя жертва — наивный ребенок? Может, им и не нужно охотиться за взрослыми джамперами. Вероятно, они только и делают, что убивают девятилетних. Или даже моложе.

Но это не облегчит им задачу.

Они не вызывали у меня ни капли сочувствия.

Я был сильно зол на лондонскую полицию и немножко на себя. Нужно было задержаться — на записи видно, что как только я прыгнул, оба парня ринулись обратно к машине и газанули за мной, в сторону «Кенсингтона». Их не только не остановили и не задержали, у них даже не проверили билеты.

Изображения я приколол на доску и подписал: «Лондонский блондин» и «Лондонский лысан», а на стикерах отметил, где я их видел.

Странно, но когда я закончил, мне удалось наскоро набросать Сэма в его обычной позе, — сидящим на краю дивана, слегка наклонившись вперед.

Хм.

Мне хотелось видеть Алехандру, очень хотелось, но я сам настоял на том, чтобы она исчезла и жила на свой страх и риск, а я ничего о ней не знал. Я не мог ее предать. Надеюсь, она обнаружила, что у нее достаточно денег, чтобы купить новый паспорт — вот каков был мой расчет.

Я предупреждал ее о том, что может случиться, если она станет использовать свой собственный — рассказал о моем приключении в Портсмуте. Она уверила меня, что поняла. И велела не волноваться.

Я поехал на поезде к Югу от Ренна, сначала в Байонну, затем в Эндайе, через Рио Бидасоа в испанской области Ондаррибиа. Пересек границу, через бинокль изучил другой берег реки и прыгнул на дорожку в отдаленную его часть.

«Добро пожаловать в Испанию».

Местные стерпят мое перемещение — считается, что обе стороны принадлежат баскам, но они-то наверняка не поставили бы свои подписи под приветствием «Добро пожаловать в Испанию». Я сел у оврага и принялся зарисовывать замок и крепостную стену. Когда это место во всех деталях запечатлелось в памяти, я отправился к железнодорожной станции и купил билет в Мадрид на следующий день.

С одной из аллей я прыгнул в Нору.

Я был измучен, но заснуть не мог. Все думал об Алехандре. Поворочавшись с боку на бок, поднялся, взял со стола новый альбом, включил свет и принялся ее рисовать.

Я нарисовал ее обнаженной, какой видел тогда в душе, в джунглях у Байа Чакакуаль. Рисовал часа два. Воспоминание оставалось более ярким, чем рисунок, но все-таки это было лучшее из того, что мне до сих пор удавалось.

Потом я наконец заснул.

На следующий день я много разговаривал в поезде, шлифуя произношение, и один раз чуть не схлопотал по шее, употребив слово «taco», которое по-испански обозначает ругательство. Для обеда вполне достаточно.

Из-за неисправности поезда ка дорогу до Мадрида ушло шесть часов. Взглянув на карту, я удивился, что не больше, но, прикинув масштаб, понял, что Испания гораздо меньше, чем штат Техас.

Путешествие изнурило меня необходимостью много говорить и, что самое утомительное, — постоянно улыбаться. Я прыгнул прочь, предварительно зарисовав платформу и очертания города на горизонте.

Получателю сего:

Мое имя — Гриффин О’Коннер. Я сын Роберта и Ханны О’Коннер, убитых 3-го октября 19… в Сан-Диего, Калифорния. Прилагаемый рисунок изображает одного из четверых лиц: трех мужчин и одной женщины, замешанных в этом преступлении. Его же видели в Ла Крусесите, Оахака, Мехико 13 ноября 19… а также рядом со станцией Рассел-сквер в Лондоне, Англия, 3 марта 200…

16-го марта 200… он участвовал в убийстве Сэма Коултона и Консуэло Монхаррас-и-Ромеры, а также шести агентов миграционной службы в южно-центральном округе Сан-Диего, Калифорния. Его зовут «Кемп», и у него бристольское произношение.

С уважением,

Гриффин О’Коннер, 29 марта 200…

Копия: Отделение полиции Сан-Диего

ФБР, региональное отделение Сан-Диего

Шерифское отделение округа Сан-Диего

Нью-Скотленд-Ярд

Я расположил рисунок на половине листа, дорисовал вдобавок к изображению анфас еще и профиль — и присовокупил к своей подписи отпечаток пальца, вымазанного чернилами, чтобы получатели имели доказательство, что это действительно я.

Сделав пять копий — четыре для отсылки и одну для себя, я отправил три из центрального почтового отделения в Гортон-Плаза, Сан-Диего, а еще одно опустил в почтовый ящик у станции Эппинг, самой последней остановки на Центральной линии.

Я вернулся в Мон-Сен-Мишель на рассвете, прыгнул на мостовую и сел в ожидании. Если они следили за кузеном Гарольдом, то могли почувствовать мое появление, но я сомневался, что они сейчас здесь. Если бы они были, то давно бы уже появились.

Просто хотелось узнать.

Усталости не ощущалось — я стал подстраиваться под время по Гринвичу. Когда просыпаешься буквально замурованный в пещере, совершенно наплевать, в каком положении находится снаружи солнце. Я намеревался как следует затовариться в магазине «Кинко» в Сан-Диего, хотя можно было наведаться и в другие, тем более что большинство из них открыты круглые сутки.

За весь день никто так и не приехал и не пустился на отчаянные поиски джампера. Я поднялся и прошел пешком весь остаток пути по дорожке к острову.

Туристических автобусов не было, а те, кто жил в этих краях, еще сладко спали, свернувшись калачиком в своих кроватях.

Местные парни, только что вышедшие на улицу, бросали на меня странные взгляды, но на мое угрюмое «бонжур» ответили кивками и улыбками. Мне хотелось выпить чего-нибудь горяченького, желательно кофе, но туристические кафе еще не открылись, и мне пришлось найти укромный уголок для прыжка в Сан-Диего, где я успел купил маффин и здоровенное латте в «Старбаксе», который уже закрывался, — и прыгнул обратно.

Тени от нежаркого утреннего солнца красиво очерчивали кирпичную кладку, я воспользовался этим и сел рисовать башню над внутренним двориком аббатства. Через некоторое время я поднялся, чтобы потянуться, и тут меня окликнули на корявом французском языке:

— Нэт! Вернються на мест, пожалюст, — И затем, мгновенно, на американском английском: — Где ты тут нашел «Старбакс»?

Я обернулся. Рыжеволосая девочка-тинейджер в необъятном черном пальто сидела, скрестив ноги, на камнях, футах в десяти от входа во двор, держа на коленях альбом большого формата Пальто собиралось складками на ее фигуре, на руках были перчатки без пальцев, а на лице — черные зеркальные очки а-ля Элвис Костелло. Она выглядела старше меня, но тем не менее еще училась в школе, так мне показалось. Ее тело было еще совсем девчачье — не такое, как у Алехандры.

— Почему я не должен двигаться? — спросил я, игнорируя вопрос о кофе.

— Ты — часть пейзажа. То есть я не собиралась тебя рисовать, но ты не двигался последние двадцать минут, так что я решила включить и тебя, и мне действительно нравится, как лежат твои волосы, и нравятся складки твоего плаща, так что, правда, сядь обратно. — Она произносила свою речь с большим нажимом, ближе к концу начав тараторить, указывая пальцем на скамейку, где я только что сидел.

Я поднял брови, и она добавила с нервным смешком:

— Пожалуйста.

— Хорошо, к вашим услугам, мадемуазель. — Я сел обратно и снова взял в руки альбом. — Так нормально?

— Повернись чуть-чуть налево, вот так. Ты закончил рисовать? Можешь продолжить, если хочешь, но я тебя пишу так, словно ты смотришь вверх на шпиль церкви, с альбомом на коленях, ладно?

— Мне только осталось наверх глянуть, и я закончу.

Я мог бы поработать над рисунком еще, но тени исчезали по мере того, как солнце поднималось выше, а искусство — это еще и умение вовремя уходить.

Я был не очень доволен собой. Рисовал около двух часов и хотя, казалось, замечал всех, кто проходил мимо, мое внимание было рассеяно. А если бы подошел Кемп?

Однако это был не он. Я отпил холодного латте и вернулся в исходную позицию.

— Ты так и не сказал, где ты нашел здесь «Старбакс», — сказала она. — Я думала, их нет во Франции.

Я знал, что в Лондоне они открылись год или два назад, но насчет Франции не был уверен.

— Не знаю, этот кофе я купил в Сан-Диего. — Я было повернулся посмотреть, как она отреагирует на мои слова, но она меня остановила.

— Сиди спокойно, я работаю над твоими ушами. Ты из Штатов? А судя по произношению, ты — британец. Довольно длинный путь ты проделал, чтобы привезти сюда бумажный стаканчик. Зачем тебе это?

— Мои родители поселились тут неподалеку, — ответил я на первый вопрос.

В этот момент я решил приобрести походную кружку, чтобы избежать такой проблемы в дальнейшем.

— У тебя весьма характерные уши, — произнесла она.

Я покраснел.

— Они торчат, как ручки у сахарницы. — Девочка рассмеялась. — Это так… мило!

— Ха-ха. Очень смешно.

— По тебе и не скажешь. Ну все, я закончила. Покажу тебе, если ты мне покажешь свой…

Я снова поднял брови, и настал ее черед краснеть.

— …рисунок!

Мы уселись на скамейку. Первое впечатление от размеров ее пальто подтвердилось — оно доходило ей до самых ботинок, а рукава были закатаны, чтобы кисть руки не исчезала, — пальто мужское, широченное.

Я протянул ей свой альбом, открытый на утренней работе. Она выглядела удивленной, потом пихнула мне свой. Видимо, именно это она имела в виду, говоря «покажу», а не «передам».

Она работала угольными карандашами, поправляя рисунок ластиком, на толстой бумаге. Получалось более импрессионистично, это был даже не просто набросок, она всего несколькими штрихами передала то, как торчали мои волосы на затылке и как завернулся подол плаща, прижатый к спинке скамейки. Красиво возвышался шпиль и стены монастырского дворика; пропорции были правильные, а тени и утренний свет на шпиле получились действительно хорошо.

Глядя на мой рисунок, она спросила:

— Сколько дней ты над этим работал?

— Все сегодняшнее утро. — Я посмотрел на нее. Мой рисунок больше походил на набросок, вышел более детальным, более фотографическим, но в нем не хватало души. — Я был здесь на рассвете.

Она показала на ступенчатые арки нижней башни и зубчатую стену, где черепица крыши граничила с камнем.

— Качество как у иллюстрации. Я не удивилась бы, найди я этот рисунок в архитектурном журнале или «Нью-Йоркере».

Мои уши — те две большие ручки от сахарницы — запылали.

— Да, но рисунок занял у меня два с половиной часа.

— На такие работы у некоторых уходят целые дни. Как тебя зовут? Хотелось бы иметь возможность похвастать однажды, что я с тобой знакома.

— Ах, ну да! Гриффин. Так меня зовут.

— Гриффин? — Она протянула руку, ладонью вверх, словно выманивая дикого зверя из пещеры.

— Гриффин О’Коннер. — Вот черт, проболтался. Ну ладно, вряд ли она сразу побежит выяснять про меня в Интерпол, не так ли?

Она вытянула руку еще дальше, и взяла мою.

— Оччприятна-а! ЭВЭ Кельсон, от Элейн Вера Кельсон, но если хочешь, чтобы я отзывалась, называй меня Эвэ, ладно? — Она крепко пожала мою руку, а потом бросила ее. — И где ты остановился? Мы — в «Оберж Сен-Пьер».

Она не вернула мне альбом и теперь держала его в вытянутой руке, сравнивая рисунок с настоящим шпилем.

— Я жил у кузена своего друга в Понторсоне, но сегодня уезжаю.

Все правда. Но ложь, если вдуматься.

— О, в самом деле? Я тоже. Мы были в Париже, потом пять дней в Лондоне. А ты?

— Я вернусь домой. Кстати, кто это «мы»? — Она посмотрела на меня непонимающе, и я продолжил: — Кто такие «мы», которые живут в «Оберж Сен-Пьер»?

— А, ну, Французский клуб. Центральная трентонская гимназия, Нью-Джерси. Восемь девочек, два мальчика, учитель и четыре сопровождающих родителя.

— Ага, понятно. И они знают, где ты?

Она искоса взглянула на меня.

— А что? Собрался меня похитить?

Я склонил голову набок, словно обдумывая услышанное, а потом с сожалением покачал ею.

— Мне надо собираться днем, да потом еще всякие дела в половине третьего. Не успею тебя никуда впихнуть между этими делами. Но всегда можно выпить кофе. Если, конечно, твои сопровождающие не будут возражать.

— Ну да, они знают, где я, — у монастыря, рисую. В одиннадцать я должна встретиться с ними для проверки. — Она посмотрела на часы. — Еще два часа. Если я не потеряюсь. — Она решительно встала. — Итак, кофе. Я знаю, где подают кофе со сливками и круассаны. Случайно выяснила, так что можем прогуляться, а то я уже засиделась!

Она в последний раз взглянула на мой рисунок, и мы вновь обменялись альбомами.

Эвэ ненавидела Нью-Джерси, ей пришлось переехать туда из северной части Нью-Йорка прошлым летом. Ее отец — инженер-химик, мать преподавала искусство в средней школе, такие профессии всегда ненадежны, так как финансирование искусствоведов урезается в первую очередь. Старший брат Эвэ, Патрик, учился на первом курсе Принстона, а еще у нее была собака неопределенной породы по кличке Козявка. Она хотела пойти учиться в художественную школу в Нью-Йорке, когда закончит гимназию, через два года. Нынешний бойфренд упрашивал ее не соглашаться на эту поездку просто потому, что хотел пойти с ней на вечеринку, а поскольку она все-таки уехала, они расстались.

— Хотя, если честно, он уже был на пути к статусу «экс» задолго до поездки. Например, он называл мои рисунки «комиксами» и еще хотел, чтобы я нарисовала его голым.

Все это я узнал за десять минут, еще до того, как мы приступили к нашему кофе. За кофе ей удалось вытянуть из меня, что я путешествую один, а мои родители умерли.

— Ой! — Ее рот открылся и закрылся, словно она пыталась и не смогла найти подходящие слова.

Я поднял руку.

— Ужасно по ним тоскую. Прошло шесть — ой, даже семь лет. Если не возражаешь, оставим эту тему. Лучше расскажи, что ты повидала в Париже. А еще лучше, — я постучал пальцем по ее альбому, — покажи.

Это сработало. Поскольку мой альбом был тем же самым, что я брал с собой в Париж, мы могли даже сравнить наши рисунки.

Я тронул изображение Сены, бегущей под Пон-Нёф, и сказал:

— Мне очень нравится, как ты передала реку вот здесь, возле Иль-де-ля-Сите. Она как живая — а моя больше напоминает асфальт.

— И как часто ты пишешь воду?

— Не очень, получается асфальт, как видишь.

— Практикуйся. Вот и вся хитрость. Пусть десять следующих эскизов будут изображать воду. Готова поспорить, ты наконец поймешь, в чем фишка. На мизинчик!

— На мизинчик? Это что такое?

— Мы должны пожать друг другу мизинцы, чтобы закрепить сделку.

— Какую еще сделку? А ты что готова сделать? Со своей стороны?

Она удивленно посмотрела на меня.

— О, да! Думаю, это честно. Но это ведь я говорю тебе, что делать, так что свое условие ты выдвигаешь сам.

Я немного подумал.

— Хорошо. Я сделаю десять рисунков воды, а ты позволишь мне нарисовать тебя в Лондоне. В воскресенье.

— Ты будешь в Лондоне?

— Могу попробовать.

— А как ты собрался меня рисовать? — спросила она, нахмурившись, и я понял, что она вспомнила своего бывшего парня.

— Полностью одетой, на людях, но придется пожертвовать пальто. Где-нибудь в парке, допустим.

— Мы остановимся в «Бест Вестерн Свис с коттедж», но я понятия не имею, где это.

— Видимо, рядом со станцией «Свисс коттедж». Это район в Кэмдене. Недалеко от «Риджентс-парк». Я зайду за тобой днем в воскресенье.

— Ла-а-адно. По-моему, у нас куплены билеты в театр, так что не откладывай на поздний вечер, — сказала она. Затем сняла одну из своих митенок и согнула мизинец крючком, обхватив им мой, крепко тряхнула и отпустила со словами: — Давай бум.

— Чего?

— Кулак сожми!

Я сделал, как она сказала, и она стукнула своим кулаком по моему, сказав:

— Бум.

— Ты больная!

Она утвердительно тряхнула головой:

— Ага.

В Пхукете потрясающая вода, чудесных оттенков голубого и зеленого, спокойная, но постоянно в движении. Первые наброски я сделал на острове Ко Бон, перемещаясь с подветренной стороны. Работал я цветными карандашами, которыми пользовался редко, но мне претила мысль о переходе от глубокой воды к отмели, выполненном одним грифелем.

Затем я приступил к Темзе, но в городе оказалось скучно — ряд за рядом стоят дома с окнами на воду. Я вернулся в Оксфорд и шмыгал между туристами, пока не нашел славное местечко возле моста Магдалены, где стал рисовать людей, проплывавших на плоскодонках под арочными сводами.

Подумал, не прыгнуть ли в Оахаку, но это причинило бы слишком много боли. Так что решил провести немного времени на детском пляже в Ла Холлье, рисуя морских львов, выбирающихся на песок из воды, или волны, разбивающиеся о волнорез.

День был серый, мрачный, и океан — точно такой же. Графитовый карандаш отлично подошел для такой воды. Монохром.

Перед тем как удалиться, я вошел в будку телефона-автомата и позвонил в окружное отделение ФБР Сан-Диего.

— Мне бы хотелось поговорить с тем, кто занимается делом об убийстве 16 марта шести агентов миграционной службы.

Женщина, снявшая трубку, спросила:

— А как вас зовут?

— Гриффин О’Коннер. На прошлой неделе я присылал кое-какую информацию. По почте.

— Вот как. Минутку, пожалуйста.

Я слушал музыку режима ожидания в течение двадцати секунд. И уже собрался повесить трубку, когда послышался мужской голос. Фоновый шум был уже другим.

— Алло! Гриффин О’Коннер!

— Да.

— А, хорошо. Я специальный агент Проктор. Одну секунду — мне переадресовали вызов на сотовый.

Шум на заднем плане стал тише.

— Так, теперь получше будет слышно. Ты где?

— Я уверен, ваше отделение уже сообщило вам номер телефона и местоположение автомата.

Некоторое время Проктор молчал, затем усмехнулся.

— Ну да. Я получил твое письмо. Очень было интересно.

— Это дало какие-то результаты?

— Возможно. Но вызвало массу вопросов. Например, что заставляет тебя думать, будто этот Кемп замешан в убийстве на ранчо Сэма Коултона?

Я раздумывал, что ему сказать, а что оставить при себе. Всю ли выложить правду или только большую часть. Те люди, которым правда могла навредить, были уже мертвы.

Но может, она навредит тем, кому я желаю смерти?

— Кемп разговаривал со мной оттуда. По телефону. Он велел прибыть на ранчо, сказал, что иначе убьет Сэма и Консуэло. Я испугался, поэтому позвонил в миграционную службу и вызвал шерифа. Да, — добавил я резко, — я наврал миграционке, что там толпа нелегалов, но я рассчитывал, что чем больше народу, тем меньше шанс, что кого-нибудь… — Я сделал глубокий вдох. — …И поэтому соврал.

— И этот Кемп был в ту ночь, когда убили твоих родителей?

— Точно.

— Где связь, Гриффин? Что ему надо?

— Меня. Я и есть связующее звено. Он за мной охотится, хочет убить.

— Почему? Он мог прикончить тебя в доме твоих родителей, верно?

— Он пытался, но я сбежал. У меня остались шрамы.

— И снова спрашиваю: почему? Каков мотив?

Я покачал головой. Я и сам не знал, почему, но все это как-то было связано с прыжками.

— Не знаю.

Почти правда.

Проктор продолжал:

— А что с Сэмом и Консуэло? Они дружили с твоей семьей? Дело в том, что я не могу найти этому никаких подтверждений.

— Нет. Они нашли меня в пустыне после того, как я сбежал. Я был ранен, и они заботились обо мне, пока я не выкарабкался. Потом я уехал жить к племяннице Консуэло в Мехико, в Оахаку. Ее дом взорвали две недели назад. — Я остановился. — Вы ведь знали это, правда?

Проктор выдохнул.

— Да. Знал. Это легко было сделать — дом племянницы и все такое, только вот тел не нашли.

— Они промахнулись. Но мы были близко.

— Ты разве был там? В тот день не было звонков на ранчо.

— А, понятно, у вас есть записи телефонных звонков… Мой звонок был из автомата в Эль-Сентро. — Я сказал полуправду. — Алехандра чуть не умерла во время взрыва.

— Это племянница?

— Да. Алехандра Лосада.

— Где она сейчас?

— Скрывается. — Я нахмурился. — Вы даже не предложили мне приехать к вам поговорить! Уже выслали кого-то, да?

Проктор запнулся, потом сказал:

— Это для твоего же…

Я повесил трубку. На Коуст-булевар, позади других припаркованных автомобилей остановились две черно-белые машины УСОПа, из них как раз выходили четверо полицейских.

Я спустился по лестнице мимо огороженной смотровой площадки, пробился между туристами и направился к волнорезу. Было холодно и ветрено, и всего пара человек отважились терпеть всплески холодной воды, регулярно окатывавшей перила.

Полицейские шли следом, но они не торопились. В конце концов, это был тупик. Я дошел до конца, взялся рукой за перила и перепрыгнул. Где-то внизу, футах в двенадцати, прибой бился о камни, и я услышал позади себя чей-то крик, а спустя мгновения уже дрожал в своей Норе.

Как ни странно, «Бест Вестерн Свисс коттедж» оказался у «Свисс коттедж-стейшн» на Юбилейной линии, всего на милю севернее зоопарка.

Я поймал Эвэ за полчаса до того, как ее группа отправилась ужинать и смотреть постановку «Кандида». Позвонил из фойе.

— Как наша мизинцевая сделка? Все в силе?

— Гриффин?! Ха! Я же говорила, что у нас будет свидание, а мне все твердят, что ты меня просто развел. Ты выполнил свою часть уговора?

— Решать тебе. Я оставил тебе сверток у портье перед тем как звонить.

Она охнула.

— Ты что, тут? В отеле?

— Да, зашел на минутку. Сейчас отправлюсь за пакистанской едой в Вест-Энд. Нормально, если в десять встретимся?

— Да, но мне придется привести с собой сопровождающего. — Она сообщила об этом, словно о смертельном недуге, что-то вроде «знаешь, у меня лейкемия».

— Ну что ж, это разумно. Вряд ли тебя отпустили бы одну с незнакомцем. Что бы они твоим родителям сказали? «Мы позволили ей пойти погулять с чужим мальчиком, и она не вернулась. Приносим свои извинения».

Она засмеялась.

— Я могу спуститься — мы на третьем, ой, на втором, да? Нулевой, первый, второй?

— А переодеваться к ужину тебе не нужно?

— Ну, подожди. Нас заставляют расфуфыриваться, кто-то же должен это увидеть. Мне вообще это не свойственно. Но мама купила мне специально для этой поездки платье.

Я улыбнулся.

— Тогда ладно. Подожду внизу.

Вся группа, все пятнадцать человек, скатились вниз по лестнице и спустились на лифтах. Эвэ облачилась в свое гигантское черное пальто, но не стала его застегивать и широко распахнула полы, чтобы я смог увидеть черное бархатное платье с квадратным вырезом, более-менее обтягивающее фигуру. Мне пришлось выслушать с дюжину разных приветствий и имен, пока я всячески старался не пялиться на Эвэ. Она была — о боже! — более взрослой, чем мне поначалу показалось. На ней были сейчас все те же очки, но рыжие волосы собраны и подняты вверх.

Я старался быть вежливым с взрослыми и отвешивал комплименты женщинам, так что представительницы разных возрастов услышали от меня восторги относительно их нарядов. В последнюю секунду учительница Эю, мадам Брескин, сказала:

— Ужин заказан на пятнадцать человек, но я не удивлюсь, если им удастся втиснуть еще одного.

— Это очень любезно, — поблагодарил я, — но я не при параде. Наверное, в другой раз. — Я протянул руку Эвэ. — Посмотри наброски. Завтра жду резкую критику. Встречаемся в десять в фойе!

Она улыбнулась, и я заметил, что она собиралась что-то сказать, но потом обвела взглядом толпившихся вокруг девочек и просто утвердительно кивнула.

В Сан-Диего был самый разгар рабочего дня, так что я решил дать Проктору шанс реабилитироваться, на сей раз звоня из автомата в «Гортон Плаза Молл».

— Пожалуйста, дайте мне номер мобильного телефона агента Проктора, — попросил я, когда ответил оператор.

Женский голос сообщил:

— Он сегодня на месте, соединить?

— Давайте.

Проктор ответил на третьем гудке.

— В прошлый раз я отвечал на ваши вопросы. Теперь ваша очередь.

— Гриффин! Ты цел? Мои люди клялись, что ты утонул!

Я оставил эту реплику без внимания.

— Вы напали на след Кемпа?

— Может быть. — Проктор замолчал. — А что если ты работаешь на него?

— Пожалейте мои уши! Кто вас на него вывел?

— Мы не раскрываем подробности наших расследований.

— Тогда до свидания.

— Нет, подожди!

— Назовите причину, по которой я должен чего-то ждать.

— Мы сможем тебя защитить.

— Это пугает меня даже больше, чем вы можете себе представить. Давайте, назовите мне настоящую причину. Мой рисунок вам помог?

— Я же сказал…

Я бросил трубку и пошел прочь от вереницы телефонов-автоматов, зашел в кафе, купил сэндвич и прыгнул восвояси из предбанника у туалетов.

В предвкушении завтрашней встречи я постирал одежду в прачечной, особенно тщательно вымылся, умастил себя дезодорантом и вычистил зубы. Дважды.

Она назвала это свиданием!

Я сделал несколько глубоких вдохов и велел себе успокоиться. Не следовало забывать, что мы будем не одни.

Мы двинулись всей группой к «Риджентс-парк», но выяснилось, что большинство хочет в зоопарк, так что в результате с нами осталась только мадам Брескин: «Не бегите так быстро. Две недели походила по экскурсиям — ноги стерла в кровь. — Она постучала по книжке под мышкой. — Моя цель — где-нибудь присесть».

Когда все вошли в парк, большая часть группы отправилась к зоопарку. Мы же прошли насквозь и остановились на берегу пруда с ранними гребцами и утками, мадам Брескин расположилась на скамье, а мы — на газоне, ближе к воде.

Критику Эвэ предъявила обоснованную, но не резкую, причем тут же приводила примеры с карандашом в руках, беря за образец озеро с лодками и отражения деревьев.

И все же ей понравились мои работы.

— Не ожидала, что ты будешь работать по памяти. Потрясающе, что ты был во всех этих местах и так здорово их помнишь.

Ну что я мог сказать? После неловкой паузы я постучал пальцем по рисункам из Оксфорда.

— Это я рисовал с натуры. Память тут ни при чем.

— И вот эти карандашные рисунки с Багамами мне очень нравятся.

— Э-э… Это Таиланд, рядом с Пхукетом. Может быть, сходство и есть, но я-то никогда не был на Багамах. Думаю, в тех местах снимали «Доктора Ноу» и «Шаровую молнию».

— Ну а меня ты рисовать собираешься?

— Да. — Я немного подвинулся, примериваясь к фону за ней. — Вот. — Расположившись поудобнее, я взялся за альбом. — А там, в отдалении, золотой купол мечети. Может, ты сядешь на свое пальто?

День начинался пасмурно, тротуары были мокрые, и я все боялся, что пойдет дождь, но из-за туч вышло солнце, и откуда ни возьмись появились толпы лондонцев, моментально заполнивших парк. Она сбросила пальто с плеч, открыв моему взору зеленый свитер в обтяжку с рукавами три четверти и декольте. Я почувствовал, как что-то обожгло мои щеки.

Я приказал себе не пялиться. Ну, не пялиться напрямую.

— Тебе так удобно?

Она скрестила ноги и легла на бок, опираясь на локоть.

— Я готова.

Мадам Бескин проведала нас лишь один раз, увидела, что работа кипит, и отправилась за горячим шоколадом в буфет неподалеку. Небо снова стало затягивать тучами, и Эвэ сказала:

— Я начинаю замерзать. Раз ты сам не пьешь, можно, я попью твоего шоколада?

Я с удивлением посмотрел вниз. Я о шоколаде просто забыл. Передав стакан, я сказал:

— Прости, он уже остыл.

Я закрыл альбом и попробовал встать, чтобы помочь ей подняться, но нога так сильно затекла, что я не смог на нее упереться и упал. Ногу кололо иголками, и это было мучительно неприятно.

Встревоженная, она тут же очутилась рядом со мной:

— С тобой все нормально?

— Нога затекла, — процедил я.

Мы втроем отправились в небольшое индийское заведение в Мэрилбоун, и мне пришлось пообещать мадам Брескин, что вернемся мы в отель на такси. Сидя в ресторанчике, они с Эвэ заставили меня показать им рисунок. Я скривился и неохотно передал им листок, а сам очень внимательно наблюдал за их реакцией.

— О, — пробормотала Эвэ. Ее рука поднялась вверх и поддернула декольте. — Ты… льстец.

— Батюшки! — воскликнула мадам Брескин. — Я видела, что ты стараешься, но ты умудрился сделать гораздо больше, нежели я ожидала!

Эвэ проговорила сдавленным голосом:

— Посмотрите же, что он сделал! Никогда я так не выглядела. Эта девочка… чувственная. — Она прикрыла рот рукой и стрельнула глазами на учительницу.

Мадам Брескин наклонила голову.

— Да, согласна. Все мы такими бываем, иногда. Что и говорить, он был более объективен, нежели поэтичен. Мы не всегда видим то, что совершенно очевидно для других…

Эвэ выглядела смущенной, но тут подошел официант, и мы оба вздохнули с облегчением, а мадам Брескин отчего-то развеселилась.

Позже, в фойе отеля Эвэ тихо сказала:

— Мне бы хотелось иметь копию, если ты согласишься отксерить рисунок.

— Можешь забрать себе, когда я закончу. Мне только с фоном разобраться. Не нравится свет на мечети и утки, а уж вода — это вообще не обсуждается.

Она запаниковала:

— Но мы утром уезжаем! Ты не успеешь.

— Я имел в виду, когда ты вернешься. В Трентон. Дай адрес и телефон. — Я вложил ей в руку карандаш. — Пожалуйста.

— А. Почтой. — Она написала несколько строчек аккуратно и элегантно. — Ну конечно.

Я пожал плечами.

Она спросила:

— А твой адрес?

— С почтой… напряг. Там, где я живу, и телефона пока нет. Но я не потеряюсь.

Мадам Брескин дала нам побыть наедине. Она уселась возле лифтов в кресло с ножками в виде львиных лап и делала вид, что смотрит в книгу.

Я зажал альбом под мышкой и протянул руку.

— Счастливого пути, мадемуазель Кельсон.

Она взяла мою руку и возмутилась:

— Рукопожатие?! Еще чего!

И дернула меня за руку так, что я оказался очень близко. Ее свитер был таким же мягким, как я изобразил, а губы, если уж на то пошло, — еще мягче.

— Вот! — сказала она. — Теперь ты можешь улыбнуться.

Мне пришлось поднять упавший альбом, и швейцар был так любезен, что выпустил меня на мокрый асфальт, распахнув передо мной дверь после того, как я в нее врезался.

Шел дождь, было холодно и гадко, но мне было наплевать.