Вскоре после переезда в Петроград, впоследствии Ленинград, отец устроился на работу ведущим провизором в большую аптеку на улице Пестеля, а затем перешел на фабрику, выпускавшую различные фармацевтические препараты и парфюмерию, на должность старшего мастера.

Мать в Ленинграде длительное время работала помощником мастера на фабрике, выпускавшей мыло, зубную пасту, различные кремы и другую продукцию.

Сестра продолжала учебу параллельно на курсах бухгалтеров и по изучению иностранных языков. Проработав недолго бухгалтером, перешла на работу в гостиницу «Астория», подчиненную «Интуристу», на должность руководителя паспортной группы для иностранцев. Она вышла замуж. Муж сестры – строитель, начал свою работу на заводе им. Ворошилова на строительстве цехов. Во время Великой Отечественной войны был эвакуирован из Ленинграда вместе с заводом. После войны долгие годы работал в системе Главленинградстроя, в том числе главным инженером строительного участка, возводившего промышленные предприятия.

В годы Великой Отечественной войны, во время блокады Ленинграда, мои отец, мать и сестра с дочкой были эвакуированы в Омск. В их эвакуации, возможно по моей просьбе, направленной из-за рубежа, оказало помощь Главное разведывательное управление Наркомата обороны СССР.

По прибытии в Ленинград я поступил в 13-ю среднюю школу, бывшую 3-ю Санкт-Петербургскую гимназию (в настоящее время это 181 я средняя школа). Мы жили на улице Чайковского, дом 40/12. Школа, в которую меня определили, находилась в Соляном переулке, хотя была возможность учиться недалеко от дома.

Мои родители не ошиблись. Школа действительно была очень хорошей. Ее оканчивали многие министры и государственные деятели царской России. Заниматься было очень интересно. Кроме того, учились в помещениях, равным которым почти ни в одной школе не было. Были прекрасные кабинеты для специальных предметов: физики, химии, рисования. Уроки пения проводились в переоборудованной церкви гимназии. Был очень хороший спортивный зал. Все классы были большими, с очень высокими потолками и огромными окнами, коридоры – с широкими и светлыми окнами.

В школе я быстро освоился, учился неплохо, подружился со многими школьниками, как и в Харькове.

Любимыми моими предметами были обществоведение, русская литература, физика, география и немецкий язык. Несколько опережая дальнейшее описание моих школьных лет, хочу отметить, что преподавательница обществоведения, заметив мое увлечение этой дисциплиной, начала даже привлекать меня к подготовке бесед на различные темы. Никогда не забуду, как мне в одном из старших классов было поручено подготовить и прочесть лекцию с диапозитивами о революционной борьбе китайского народа в 1924–1927 гг., о вмешательстве во внутренние дела Китая империалистических государств, в том числе США, Англии, Франции, Японии и Италии, а также о том, как в 1927 г. военные корабли США, Англии, Японии и Франции подвергли бомбардировке территорию Китая. Это была одна из первых моих лекций, и она понравилась не только школьникам, но и тем учителям, которые пришли на нее со своими классами. Я думаю, что именно это помогло мне много лет спустя, когда я стал членом общества «Знание», с успехом проводить лекции в самых разных аудиториях.

Одно время я, увлекаясь географией, также проводил беседы. В те годы мне помогали в подборе материалов многие члены Ленинградского отделения Географического общества. Несомненную помощь в этом оказывал и очень полюбившийся мне преподаватель географии Николай Федорович Арепьев. Только благодаря его учительскому и научному таланту я много времени уделял этому предмету. Он организовал при Русском музее на базе его этнографического отдела (в 1934 г. был выделен в самостоятельный Государственный музей этнографии пародов СССР) курсы для школьников по изучению экспонатов и подготовке экскурсоводов. Он направил меня на эти курсы.

Мне довелось бывать у одного известного академика. Он знал, что я ученик Н.Ф. Арепьева, которого он очень уважал. Этот академик принимал непосредственное участие в подготовке моих лекций, в том числе об Антарктике. Эта лекция была одной из самых удачных, и мне пришлось ее даже повторить.

Трудно сейчас вспомнить всех преподавателей, но некоторых, несмотря на долгие годы, забыть не смог. Я имею в виду учительницу немецкого языка Веру Михайловну Севастьянову. Как часто в период моей работы за рубежом я с чувством глубокой благодарности возвращался мысленно к ее урокам. Она была нашим классным руководителем, жила поблизости от моего дома, в переулочке, соединявшем улицы Чайковского и Петра Лаврова. Совсем рядом с моим домом жила учительница математики. Очень часто мы после уроков и занятий в кружках вместе с ними возвращались домой.

С теплотой вспоминаются имена еще некоторых учителей, в том числе Николая Алексеевича Соколова, преподавателя литературы, директора школы. С ним я встречался много лет спустя, когда он уже получил ученую степень и занимался наукой. Его заместителем по руководству школой был учитель пения Илья Николаевич Седых, который еще в гимназии руководил, кроме всего прочего, школьным церковным хором. Помню учителя химии Евгения Владимировича Александрова, Леонида Александровича Рубца, учителя физики, школьного врача Николая Афанасьевича Тимофеева, который вел у нас уроки анатомии, а также Евгения Константиновича Товстика.

Почти сразу после поступления в школу меня стали привлекать к общественной деятельности. Я избирался старостой класса, председателем учкома школы, членом ШУСа, председателем которого в то время был М. Равич, членом районного делегатского собрания школьников (было тогда и такое), председателем школьного совета общества «Осоавиахим».

Если раньше, еще в Харькове, я увлекался различными военными играми, стрельбой из пистолета, малокалиберной винтовки, то сейчас занялся этим всерьез и скоро щеголял в школе и на улице значками «Ворошиловский стрелок» I и II степеней, значками «ГТО» I и II степеней. Должен признаться, носил я их с гордостью долгое время, хотя это и не нравилось моему отцу. Он видел в этом нарушение его завета – «всегда быть скромным». Однако и этого мне казалось мало.

Еще школьником я был направлен на курсы адмотдела Ленсовета РКиКД по подготовке населения к противовоздушной и химической обороне. Казалось бы, что могли значить для меня эти курсы, но и они предопределили в значительной степени направленность моей будущей деятельности, так как большую часть моей жизни я отдал работе, связанной с укреплением обороноспособности нашей Родины.

После окончания этих курсов я совершил поступок, который оказался настоящим ударом для моей матери, к сожалению не последним. Я решил, не окончив школу, поступить на работу на какой нибудь завод. Мне казалось, что только там я смогу себя подготовить как следует к буду щей жизни. Только получив трудовую закалку, я хотел продолжить учебу и получить высшее образование. Не лишал себя надежды, что получу возможность окончить Военную академию. Мама этим решением была очень недовольна, но отец, узнав, что я намереваюсь продолжить занятия на вечернем рабфаке, поддержал меня.

Вскоре после поступления на учебу в школу я начал заниматься в кружке театральной самодеятельности. Занимался успешно и с удовольствием участвовал в различных спектаклях. Это были не только постановки произведений русских классиков, но и некоторые, очень интересующие школьников, в особенности мальчиков, популярные в то время детективы. Сейчас мне кажется уже смешным, но тогда я старательно готовился к исполнению главной роли в спектакле, точное название которого уже не помню. Помню только, что должен был выступать в роли шпиона в квадратной кепке. Сыграл успешно.

Я также помогал руководителю кружка в постановке спектаклей. Мне надо было обеспечить подготовку декорации, подбор костюмов, а для этого иногда приходилось не только обращаться к родителям участников, но и брать напрокат в специальном ателье все необходимое. Часто на школьных афишах стояла и моя фамилия – помощника режиссера.

Трудно представить, как часто я впоследствии смеялся про себя над той разницей, которая существовала между сыгранным мною «шпионом в кепке» и настоящим советским разведчиком, роль которого я много лет «играл» в жизни.

Учась в школе, я иногда организовывал благотворительные концерты с выступлением артистов ленинградских театров, предназначенные для отдыха малоимущих детей. Это помогло мне в 14–15 лет познакомиться со многими видными артистами. Назову только несколько из них, запомнившихся мне на всю жизнь.

Тиме Елизавета Ивановна, артистка Государственного академического театра драмы имени А.С. Пушкина, у которой я бывал и дома; тогда она жила на улице Восстания. Я очень полюбил ее как человека. Сразу хочу пояснить, что легло в основу этого моего отношения. Тогда мне было лет 15. Нас, школьников, которым было поручено организовать очередной благотворительный вечер, было трое: два мальчика и одна девочка. Вечер намечали провести в большом актовом зале школы, размещавшемся на самом последнем этаже. Еще до того, как начать продажу билетов, мы должны были объехать, или обойти тех артистов, которых хотели попросить принять участие в этом концерте. Мы позвонили Елизавете Ивановне, она очень любезно попросила приехать к ней. Она очень внимательно выслушала нас и согласилась принять участие в концерте, даже не заикнувшись о какой-либо плате. Единственное, что она попросила, два билета для своих близких.

Мы побывали у Владимира Ивановича Касторского, артиста Мариинского театра, известного певца (бас). Он согласился немедленно принять участие в концерте, но... спросил, есть ли у нас возможность достать автомашину или нанять извозчика, ибо он с большим удовольствием приедет, у него есть очень хорошая аккомпаниаторша, но уже очень старая женщина. Он подчеркнул, что желательно прихватить пару подушек, чтобы усадить эту женщину поудобнее. Мы обещали узнать и позвонить. Этот вопрос был решен положительно. Отец одного из учеников пообещал предоставить нам на весь вечер машину, которой он сам управляет.

Решили пригласить и писателя-юмориста Михаила Михайловича Зощенко. Это было несложно, так как он проживал в то время на улице Чайковского, буквально через несколько домов от моего. Меня встретил хозяин квартиры в теплой домашней курточке и отказал, не став даже уточнять, из какой я школы и какой цели должен служить концерт.

Уже был составлен список согласившихся выступить многих артистов, хорошо известных в нашем городе. И тут пришелся первый удар по нашей тройке. Буквально за день до начала продажи билетов выяснилось, что пожарная охрана запрещает использовать для массовых мероприятий актовый зал. Мы буквально растерялись, казалось, что вся проделанная нами работа была напрасной. Выручил шеф. Директор позвонил председателю городского суда на Фонтанку и попросил его помочь. Нам разрешили воспользоваться самым большим из имеющихся в суде залов. Мы мгновенно составили план зала и приступили к изготовлению новых билетов. Их количество было значительно меньшим, но другого выхода не было. Билеты быстро распродали. Об изменении адреса известили всех артистов. Настроение у ребят и организаторов вечера приподнялось. И вот следующее потрясение, постигшее нас совершенно неожиданно. Только я пришел из школы и собирался бежать в здание суда для подготовки концерта, раздался телефонный звонок. Дома никого не было, я схватил трубку, и услышат голос Елизаветы Ивановны Тиме, которой накануне принесли два билета для ее родственников. Она говорила, что не сможет принять участие в концерте, так как ей совершенно неожиданно предстоит выступление в другом концерте. Нет, я не боюсь сказать правду: я не мог выдавить из себя ни одного слова, громко заплакал и повесил трубку.

Вечер начался успешно, а я прятался, потому что боялся посмотреть кому-нибудь в глаза. Ведь указанная в афишах знаменитость Е.И. Тиме не будет выступать. И вдруг меня разыскивают за кулисами и просят срочно пройти к входу, где стоял не только наш школьный контроль, но и дежурный по охране суда. Я побежал и... вдруг вижу – Елизавета Ивановна, а вместе с ней несколько артистов, в том числе и тех, которые, как выяснилось потом, принимали участие в совместном с ней неожиданном концерте. Наш концерт закончился поздно ночью, публика рукоплескала. На следующий день «Красная вечерняя газета» опубликовала рецензию, написанную отцом одного из школьников, восхвалявшую наш благотворительный концерт.

Коль скоро я остановился на именах артистов, ставших мне знакомыми, то назову еще несколько: Николай Константинович Печковский, Ольга Григорьевна Казико и Николай Федорович Монахов. Два последних – артисты Большого драматического театра, часто выступали вместе на различных концертах. Николай Федорович жил вблизи от моего дома на улице Чайковского, и мы часто встречались. Назову еще несколько имен, особо нравившихся мне не только по их артистической деятельности, но и по доброте и любви к детям. Евгения Михайловна Вольф-Израэль, с которой я встречался, уже став взрослым, и казавшаяся мне всегда очень молодой; Елена Маврикиевна Грановская (тогда мне говорили, что ее муж Н. Н. Надеждин, знаменитый артист и режиссер) и многие другие.

Я очень полюбил театр и даже одно время изменил своей мечте детства – стать учителем, а решил, что сцена сделает меня более счастливым. Однако и этой мечте не удалось сбыться...

Руководителем самодеятельного театрального кружка в школе и одновременно художественным руководителем организованного на Ленинградском радиоцентре «Часа пионера и школьника» был Туберовский. Мне предложили стать секретарем редакции этой передачи.

Признаюсь, предложение Туберовского в определенном смысле удивило меня, и особенно то, что оно было одобрено известным в Ленинграде редактором «Часа пионера и школьника» Афанасьевой.

Наша редакция находилась на улице Герцена. Там когда-то начинал работать Ленинградский радиоцентр. Центр был очень маленьким, и только спустя некоторое время он переместился в специально отведенное ему помещение, расположенное на набережной реки Мойки в доме 61. Это здание было прекрасным и но своим размерам, и по самой конструкции здания. Там были помещения, отведенные специально для студий радиопередач, различных репетиций, для работы отдельных редакций.

Значительно позднее, уже став взрослым человеком, я узнал, что Радиоцентр был вновь пере веден в другое помещение, а на набережной реки Мойки в этом большом доме разместился Институт электротехнической связи им. профессора М.А. Бонч-Бруевича. В этом институте я был только в шестидесятые годы, то есть после того, как вновь началась моя вольная жизнь и я включился в общественную деятельность в Ленинграде. В институте я побывал несколько раз и даже выступал на встрече студентов с советскими добровольцами – участниками национально-революционной войны в Испании. При каждом посещении института меня всегда потрясала мысль, что я здесь, в этом здании, когда-то работал, что вызывало множество приятных воспоминаний.

В Радиоцентре меня зачислили, как я уже говорил, секретарем редакции «Часа пионера и школьника». Я был предельно поражен тем, что для меня – школьника – был установлен гонорар. За каждую передачу, в подготовке которой я принимал участие, а они выходили один раз в неделю, я получал пять рублей (немногим меньше, чем потом, работая учеником разметчика по металлу на заводе).

Это была первая в моей жизни заработная плата, которая, однако, не была самоцелью моего участия в работе на радио. Получаемый гонорар, с разрешения родителей, я тратил на приобретение различных книг. Очень любил читать, в особенности классиков.

При «Часе пионера и школьника» было организовано делегатское собрание. Школьники, члены этого собрания, собирались регулярно в большом зале Радиоцентра и активно решали многие вопросы, касающиеся работы пионерских и школьных общественных организаций и, конечно, непосредственной работы радиопередачи. Мы были очень увлечены.

На одном из делегатских собраний я познакомился с Матвеем Львовичем Фроловым, которого все называли запросто – Мотя. Если не ошибаюсь, он был избран секретарем делегатского собрания. Впоследствии М.Л. Фролов стал общеизвестным специальным корреспондентом Ленинградского Центрального радиовещания.

В 60–70 с гг. я снова с ним встречался. В то время он был уже не только корреспондентом, но и секретарем Союза журналистов Ленинграда. Однажды нас даже показывали по телевидению. Тогда во Дворце труда состоялось торжественное чествование юбилея нашего общего друга журналиста, хорошо известного не только в Ленинграде, Аренина Эдуарда Мироновича. М.Л. Фролов от имени ленинградских журналистов вел это собрание, а я выступал.

Встречался я с Матвеем Львовичем и в другой обстановке, в частности при менее благоприятных обстоятельствах – на похоронах наших друзей и знакомых.

Несмотря на нашу былую дружбу, я старался избегать встреч с ним, как и со многими моими друзьями детства и юности. Тот, кто прочтет мои воспоминания, легко поймет, почему я принял такое решение. Обстоятельства сложились так, что я никому не мог объяснить многое из своей жизни, в том числе и то, почему я не являюсь участником Великой Отечественной войны 1941 – 1945 гг., где я находился во время войны и в послевоенные годы. Я мог только вспоминать с друзьями нашу молодость и рассказывать о моем участии в национально-революционной войне в Испании. Это скрыть я не мог, так как слишком много было друзей и боевых соратников по Испании.

В 1929 г., 15 августа, едва закончив семь классов, я через существовавшую тогда Биржу труда был направлен учеником разметчика по металлу на завод «Знамя труда» № 2 (позднее этому заводу было присвоено имя В.М. Молотова, а затем он был переименован в завод «Знамя Октября»).

Так как при поступлении на завод мне еще не исполнилось 16 лет, пользуясь временным свидетельством о рождении, я указывал в анкетах год рождения – 1912-й. Только позднее, получив из Харькова подлинное свидетельство о рождении, я стал правильно указывать год рождения – 1913-й.

Явившись в отдел кадров завода с направлением Биржи труда, я узнал, что имевшееся место ученика разметчика по металлу было уже занято. Мне пришлось согласиться временно работать в одном из механических цехов.

В цехе первое время было очень тяжело. Я был, по существу, чернорабочим. Мне приходилось подвозить и подносить тяжелые детали. Часто болела спина, ноги и руки. Руки были почти всегда изрезаны еще не обработанными деталями, поступавшими непосредственно из литейных цехов. В образующиеся порезы попадали масло, графит и различные остатки земли из литейных форм. Даже мылом, смешанным с песком, всю грязь отмыть не мог.

Я не терял надежды на то, что мне удастся перейти на работу учеником разметчика по металлу. Несколько раз заходил в чугунолитейный цех, в то помещение, где размещались разметочные плиты. Там работал высококвалифицированный мастер Богданов, он сам выполнял сложнейшие разметочные работы и обучал учеников.

Однажды, увидев меня, он предложил мне попытаться разметить под его руководством отливку. Эти отливки выполнялись в литейном цехе по заказу Путиловского завода, изготавливающего в то время тракторы «Фордзон». Видимо, я ему приглянулся, и моя мечта сбылась, я был зачислен учеником разметчика по металлу.

Именно в этот период я научился скрывать от близких и окружающих меня друзей, да и просто от людей, свои чувства. Никогда и никто, даже мои домашние, не знал, насколько мне было физически и морально тяжело первое время работать на заводе. Однако я втянулся в эту жизнь, а став учеником разметчика по металлу, был просто счастлив.

Мастера я запомнил на всю жизнь. Он был очень требовательным, но справедливым и хороню относился к людям. Это был специалист высокой квалификации, и многие утверждали, что равного ему в Ленинграде не было.

Большое внимание уделялось дисциплине и честности. Все работающие должны были соблюдать строжайшую дисциплину. О прогулах почти не было и речи. К числу нарушений, главным образом, относились опоздания.

Заработную плату два раза в месяц рабочим разносили в конвертах непосредственно но цехам. В том случае, если было замечено какое то нарушение дисциплины со стороны рабочего, то на пустом конверте стоял штамп «Получать в "черной кассе"». «Черная касса» помещалась вблизи от проходной, и на каждого, получающего в этой кассе, смотрели укоризненно все входившие и выходившие с завода. Стыдно было каждому, получившему подобный конверт.

Очень большое внимание уделялось воспитанию у всех рабочих чувства порядочности и честности. Каждый на своем рабочем месте старался экономно относиться к материалам. Более того, если кто либо находил на территории завода то, что могло быть использовано в литейном производстве, он немедленно относил в соответствующий цех. Мне не известен ни один случай, чтобы в те годы кто-либо вынес с завода самую незначительную мелочь. Сейчас и это звучит парадоксально, у многих вошло в привычку таскать домой все, что может представить ту или иную ценность. Появилась новая специальность – «несуны».

Вставать приходилось очень рано, так как завод размещался за Нарвскими воротами, далеко от улицы Чайковского, где мы жили. Трамваи ходили плохо. То не было тока, то снежные заносы, то туманы нарушали график их движения. Поэтому трудно было заранее предвидеть, сколько времени понадобится, чтобы доехать до работы. В часы сильных туманов трамваи двигались очень медленно. Именно с тех пор над вагонами трамваев были предусмотрены фонарики с электролампами, оснащенные стеклами разного цвета, чтобы при приближении очередного трамвая пассажиры, не имея возможности прочесть номер маршрута, могли определить его по цвету зажженных фонариков.

Зимой часто выпадал очень сильный снег. Толщина снежного покрова на трамвайных путях была настолько велика, что без предварительной очистки путей трамваи практически не могли передвигаться. Местами образовывались пробки, и городской транспорт простаивал. Конечно, в те годы не было еще маршрутных автобусов, а тем более троллейбусов.

Иной раз я прибывал на завод настолько рано, что приступать к работе еще не мог. Напомню, что помещения, в которых производили разметку отливок, помещались на территории чугунолитейного цеха. В одном из расположенных вблизи от нас помещении изготавливались шишки для литья. Там были теплые груды, напоминающие размолотую землю. Все рабочие, приходившие на завод слишком рано, часто направлялись в эти помещения, чтобы, предварительно надев спецовки и кепки, немного поспать или просто отдохнуть. Обычно в этом помещении работали шишильницы, молодые и пожилые женщины. Все они относились к нам с пониманием и не препятствовали отдыху.

Мне казалось, что я сделал правильно, поступив на завод, но надо было задуматься над тем, хватит ли мне на всю жизнь полученного в школе образования. Я все больше и больше убеждался в том, что нельзя ограничивать мою дальнейшую жизнь полученной на заводе специальностью рабочего.

Я шел к казавшемуся мне единственно правильному выводу, что надо продолжить образование. Надо стать в полном смысле этого слова грамотным человеком, с высшим образованием.

Для того чтобы получить возможность поступить в высшее учебное заведение, надо было, прежде всего, получить законченное среднее образование. Поэтому я начал подыскивать учебное заведение, в которое мне хотелось бы поступить. Принятие решения затягивалось.

Как я уже указывал, еще школьником, почти перед самым переходом на работу на завод, как активист добровольного общества «Осоавиахим» я учился в то время на мало афишируемых городских курсах ПВО.

Среди слушателей курсов, направленных для учебы предприятиями и учреждениями, я был единственным юношей. Все остальные были взрослыми разных лет. Были мужчины и женщины. Несмотря на разницу в возрасте курсантов, да будет позволительно так называть слушателей, со многими из них я сблизился. С одним из них, если я не ошибаюсь, по фамилии Кожевников, и его невестой я особенно подружился. В последний раз я видел его в 1939 г. в Москве. Тогда он был одним из руководителей спецслужбы Наркомата авиационной промышленности.

Я мало кому говорил о том, что учусь на этих курсах, а затем, что их окончил. Не только потому, что это было не принято, но и потому, что в моем возрасте это могло выглядеть как хвастовство.

Все, чему нас учили на курсах, меня очень интересовало. Это было оправдано еще и тем, что у нас в школе существовал специальный отряд связи городской организации ПВО. Вспоминаю, как однажды мы, если память не изменяет, школьники 6–8 классов, участвовали в проводимых учениях ПВО. Мы были связистами и не только протягивали провода от полевых, переносных телефонных аппаратов, но и дежурили на крышах. Мне пришлось дежурить на крыше дома 41/ 43 на Невском проспекте, где долгое время помещался Куйбышевский райком партии.

Вскоре после поступления на работу на завод я узнал о формировании отрядов ПВО из числа его рабочих и служащих. Решил явиться к начальнику штаба ПВО завода тов. Михайлову и предъявить ему удостоверение об окончании городских курсов ПВО. Узнав это, начальник штаба рекомендовал меня для назначения руководителем одного из отрядов. Занятия в этом отряде проводились по графику на общественных началах вне рабочего времени. Я был назначен на должность руководителя отряда. В связи с этим пришлось временно забыть о поступлении на рабфак. Не оставалось времени. Очень хотелось добросовестно, грамотно работать у разметочной плиты, а в свободное от работы время готовить хороших дружинников.

Кроме участия в работе штаба противовоздушной обороны завода я уделял много времени и другим видам общественной деятельности, как по линии комитета ВЛКСМ, так и по линии «Осоавиахима». Однажды на стадионе комбината «Красный треугольник» проводились показательные игры противовоздушной и противохимической защиты. В этих играх приняли участие активисты ряда предприятий района. Мне было поручено подать сигнал перед очередной «операцией» с помощью ракеты. Когда я дернул за шнурок, он оборвался, и ракета не сработала. Больше ракет у меня не было, а отсутствие своевременного сигнала могло отрицательно отразиться на дальнейшем ходе предусмотренных программой игр. Я не растерялся и, выхватив из кармана коробок спичек, сложил несколько спичек и зажег ракету. Игры с успехом продолжались. Никто из присутствующих на стадионе не заметил имевшей место незначительной задержки. Никто не заметил и того, что зажженными спичками и сработавшей ракетой мне сильно обожгло четыре пальца на правой руке. Ночью я не спал от мучившей меня боли. Утром, в положенное время, я был на заводе, надел спецовку. На правой руке была надета перчатка, покрывавшая наложенные на обожженные пальцы самодельные повязки.

Мастер Богданов был возмущен тем, что я начал работать рукой в перчатке, полагая, что я надел ее, чтобы не пачкать руку. Не реагируя на его издевательства, я, преодолевая боль, проработал весь день. Вечером был у врача. Когда мне снимали повязки, приросшие к местам ожогов, я буквально упал в обморок. Мне выдали бюллетень, но я не счел возможным им воспользоваться, так как у нас к тому времени было очень много работы.

О случившемся со мной на стадионе дома и на заводе узнали только тогда, когда рука уже зажила полностью и были видны только незначительные рубцы. Дома я говорил, что ношу перчатку, так как ударил руку на работе. На заводе я говорил, что перчатку ношу, так как порезал руку дома. И так две недели я скрывал мучившую меня боль и совершенно незаметно для всех страдал. Я был рад тому, что мне удалось проверить себя. Позднее я часто вспоминал о случившемся и старался всегда сохранить родившиеся уже в те годы сдержанность и силу воли.

Работа на заводе вообще и в частности в системе противовоздушной обороны продолжалась недолго. Она оборвалась совершенно неожиданно для меня. Я был доволен работой разметчика по металлу. Мне очень нравилось то, что я успел сделать по линии штаба ПВО. Я не только проводил занятия с дружинниками, но и обеспечивал надлежащий надзор за имевшимся имуществом отряда. Я вновь подумывал о поступлении на учебу в рабфак. Все это составляло мои мечты на будущее.

Однажды на завод для проверки его готовности к противовоздушной обороне прибыли секретарь райкома ВКП(б) Иван Иванович Газа и председатель районного совета РКиКД И.Ф. Козлов, а также начальник штаба ПВО района.

Они проверяли все, очень внимательно наблюдали за тем, как были готовы к тревоге команды, дружины, санчасть и т.д. Им особенно понравилась дружина, руководителем которой был я. Они поинтересовались у директора, кто руководит и занимается подготовкой этой дружины. Меня позвали, немного поговорили, и на этом дело закончилось. Несколько удивило то, что проверка на этот раз проводилась днем, в первую смену работы. Обычно они проводились в ночное время. Может быть, мне просто повезло.

Был конец 1930 года. Совершенно неожиданно меня вызвали в Нарвский райсовет РКиКД. Принял меня начальник штаба ПВО района, и мы вместе прошли в райком партии. Прикрепленный к штабу района инструктор райкома ждал нас. Мы вместе прошли в кабинет Ивана Ивановича Газа. Кроме хозяина там находился еще и председатель райсовета Козлов. Как оказалось позднее, в этот день должны были явиться еще несколько человек. Формировался штаб ПВО района, куда я и был принят на работу.