Новые праздники

Гурин Макс

 

I

А вот эта тетрадка сразу начинается с маленькой лжи. В чём неправда, вопрос, чувствую, поступает. Да мало ли в чём! Она во всём, ёбаная неправда, а правда, она хуя боится, как ладана. Неправда в том, что это не есть тетрадь, но первая поебень, каковую сразу в компьютер себе позволяю я, чтобы более вечно было без более усилий и временнЫх затрат, хоть этим в некоторых привычных удовольствиях вынужден себе заранее отказать, но в надежде на то, что неизведанные зато радости впереди у Вашего Tea-for-two. («…Из пушки в небо уйду, благо фамилия предрасполагает (Орликова)». Даром, что задница слишком уж по старому красоты стандарту.)

А в этой тетрадке-таки напишу я о том, что я лучше всех, а меня никто-никто не любит, потому что я не лучше всех, что ли. Чёрт его знает.

Вот эти люди, каковые предвозвещали о покорном слуге: Генри Миллер (самый дурацкий, потому что был всех моложе и американ, что уже не в ворота мяч), Эдуард Лимонов, он же Эдик САвенков с ударением на первый слоган (данный пИсатель, он, конечно, не та совсем хухра, каковая мухра — Мюллер, ибо совок; с более правильным хуем и более поганой метлой, каковая метла, в свою очередь, совершенно-таки «дубина народной войны», чтобы с чем (последним) согласиться, так более чем достаточно хотя бы в общих чертах латынь себе представлять: в том объеме, что poganos — это известное дело шо за звыруга, не то что интеллигенция), Юрий Олеша, (так он умница, да и к тому же просто-напросто взрослый в то время, как я ненавижу оголтелую юность, естественность, античность, все это самое, что принято называть проявлением «человеческого» начала в то время, как это самая что ни на есть «зверюшечность»; в то время, как нет для меня ничего страшнее и гаже, чем когда мужчина решительным жестом вставляет в кого-то свой корень жизни, а эта дура только и рада тому, какой он мужественный и настоящий охотник, блядь; дура ты! как с человеком с тобой хотел, а тебе бы всё со всякой скотиной ебстись; можно подумать, что я не умею насиловать — так жалко же тебя, дуру, да ты мне и не позволишь себя изнасиловать, потому что ты только скотине позволяешь себя насиловать, а, я видите ли, лицом для скотины не вышел, да и вообще…), потом ещё этот козел Жан-Жак, но этого больше всего ебля интересовала и даже не то, чтобы ебля, ебля-то ладно бы, казалось бы, надо бы, следовало бы, как бы, если бы, хорошо бы, а просто «психеей» своей перед носом у какой-нибудь чопорной дамочки поболтать, — все эти и предвещали служанку. Да шло бы все на хуй, вообще!.. Мне не два года, в конце концов.

Хули, блядть, неужели писать про то, как мне сложно, как я самый лучший, как самый засранец, «люблю себя и ненавижу» (экая сучка! — Мережковскому целую жизнь испортила. Ненавижу всех Зинок за это!), как «я вас люблю и обожаю, беру за хвост и провожаю», как ничего не хочу, как чувствую себя старым, как эмоциональный фон понижен, и тонус вместе с ним, и о, одиночество! — да ебти мати! Нам ли кабанам печалиться с Марусей, нам ли, нет, не знать, как время с нею, с Марусей-то, нам проводить! Да гори-ка синею пиздою бледное набоковское пламя! У меня тут свои цели. Я вам тут не пиздюк какой-нибудь, а друг и брат, простите; да вам это, конечно, до пизды, если вы девушка, за что меня, конечно, вы простите, прощения я должен, блядь, просить за то, что я вам до пизды — нет, это просто охуительно, что должен я прощение просить и думать, не оскорбляет ли носительниц прекрасных этих вышеназванных машинок адских скабрезнословие мое; то есть, как вам это нравится, о, драгоценные мужчины, которым, кстати, я тоже по хую, но это не есть беда, ибо по большей части сами по хую вы мне; но все же как вам это нравится, что я, который совершенно до корней волос и опять же до девичьей или вполне себе раздроченной пизды всем тем богиням, феям, нимфам, афродитам, которых я так искренне люблю и почитаю в то время самое, когда я, самый-самый их горячий почитатель, в то время, когда почитать-то их и не за что, в сущности, им до самого большого тайника, до самой тайны тайн, до центра (не до камня) преткновенья, до пизды, до пизды, до пизды я им, я, который любит их единою любовью, как младших сестр, если не сказать, сестер, а не сказать, сестер, не сказать, навеки в рот набрать, воды, а что подумал ты, хуев, хуев, подумал ты, что в рот я напихать себе собрался, нет, я не собрался, не напихать, не остановить мне кровь, хлестающую, да, именно хлестающую, а не хлещущую, мне, который самым лучшим в мире, самым нежным, и удивительно прекрасным, трогательным, юным и не очень, тут уж ты, меня, любимая, прости, прости, что не очень, прости меня, что я тебе, любимой, до пизды твоей, любимой мною так, как будто ты и есть она сама, но нет, в тебе ещё великая и полная стремлений тайных, горделивых и с жаждою отдохновения от мира, мая и труда душа; душа твоя великая, как и Пизда, великая, как и Душа, как и ты Сама, Любимая Моя, великая в таком невероятном сочетаньи как то: Пизда, Душа, Высокий интеллект и прочих, блядь, достоинств хуева туча in the sky of your eyes — так что ты прости меня, пожалуйста, что я так сквернословлю, и что так тебе не нужен в твоей неисправимой жизни.

 

II

То ли я с ним в одной школе учился, то ли он похож на кого-то из того пушистого множества моих тогдашних коллег по бесправному положению. С другой стороны в какой-то же школе он-таки учился. Это совершенно обязательно так. В нашей удивительной стране нельзя не учиться хоть в какой-нибудь, пусть самой засраной, школе. Учился он, учился и вот научился быть человеком, которому вполне хуево для того, чтобы вот так работать сутки через двое или трое, я точно не знаю, продавцом в коммерческой палатке; чтобы, засыпая на топчанчике, в глубине души не быть уверенным в том, что имеешь право на сон, да и как, о каком праве можно говорить, если ты спишь прерывисто и хуево, а над тобой, возле «продажного» окна висит бумажка, что, дескать, стучите, открыто, мало ли, что я сплю, подумаешь, какая хуйня, мой прерывистый сон; вам, покупателям, если вы — настоящий Мересьев, то бишь настоящее волевое хуйло, должен я быть до пизды, по хую, по фигу и т. д.; шлите, шлите на хуй меня бывшего соученика вашего хуесосчества, шлите на хуй меня вместе с моим прерывистым сном из-за чего угодно: из-за «банки кофейной халвы», из-за пива «Miller», из-за гребаных чипсов или вот, например, из-за пачки сигарет «Союз Аполлон», как вот, например, покорный слуга, которому вот просто приспичило, и в самом деле, целый день не курил, хуел, мучился, еле-еле наскреб две с половиной тысячки, ебать меня колотить. А потом бывший сей школьник домой идет, спать ложится. Лет двадцать пять ему. Может двадцать шесть или двадцать четыре. Может у него жена — чудо из чудес, самая лучшая в мире, единственная девочка его, а может просто сожительствуют и ебутся себе, потому что так надо, чтоб не страшно было одному под одеялом. Может и ребеночка уже завели, которому кушать надо, и «памперсов» опять же, а то моча разъедает кожу и с самого детства головой моча эта богоподобная мальчонку или девочку-несмышленыша в говно человечье тычет.

Потом купил. Закурил с наслаждением. Сразу подумал, как же это репу-то мне понесет, когда опять позволю себе быть обычным мужчинкой и выебу какую-нибудь ангелицу, а то ведь уже более полутора лет не еб никого, все, блядь, верность храню, жить любимой мешаю верностью, блядь, этой своей. Где найдешь? Где потеряешь? Ничего умнее придумать не мог, кроме как об этом начать-спросить?

Ненавижу Гиппиус. Даже не помню сколько «п» у нее в фамилии. Сука. Все, блин, думала о чем-то: вселенная там, мироздание, я и мир, микрокосм, Бог и «еб твою мать», а Мережковский бедный хуел и мучился; не удивлюсь, если по ночам плакал беззвучно, лежа рядом с безмятежно спящей своей Филосиффиус. Ахматова вон тоже. Совсем бедного Г. доконала. Пиздец. И им все мало. Вот теперь повадились феминистировать с регулярностью своих «женских дел». Ладно бы крестьянки в деревнях феминистировали — это я могу понять, сам деревенских мужиков не люблю, все бы им себя на земле утвердить и мне указать, что я, мол, легкий хлеб ем. Да шли б вы на самый толстый на земле хуй! Я, блядь, умею немало. И гвоздь вбить могу, и сливной бочок в туалете наладить, да и ебусь душевно. Таким образом, крестьянкам, конечно, феминистками быть можно и нужно, но вот когда сестры по разуму начинают выебываться — я этого не понимаю. Вы меня, извините, но просто уж оченно жаль нашего брата мужика-интеллигента. Мы уж и так и сяк, а все вам хуй наш хуев и душа не душа, и ум не умен. Совсем охуели вы, милые дамы! Не хочет никто ничего у вас отнимать. У нас этого вашего добра, каковое так бережете, хоть жопой жуй! Наоборот, дать вам хотим, любить вас хотим, ласкать вас. Не хуем ласкать, заметьте, а так чтоб ВАМ хорошо было. А мы-то уж как-нибудь, да где-нибудь подрочим себе пипиську. Лишь бы ВАМ заебись было, милые дамы. Лишь бы вы не забивали себе душу, созданную для Любви, какой-то хуйней.

Закурил сигарету. Дождь. Но у меня зонт. Второй час пошел четырнадцатому августу(а). Курю. Звезды. Капельки — тук-тук-тук. Думаю о похожем на кого-то, с кем в школе учился. Почему все так пихаются? Прямо головы сносят друг другу локтями. Охуевшие морды! А в небе звездочки. А хочется искренности. Хочется научиться вовремя дохнуть. Вот полюбил, пережил, как говорит Добридень, час-X, и дохни скорей, пока тебя предать не успели. А то потом предадут, и будешь всю жизнь ходить сопельки прекрасной предательнице вытирать, приговаривая: «Ну не плачь. Да хуй бы со мной. Да хуй бы со мной и моим прерывистым сном. Да подумаешь предательство! Да нашла кого предавать! Да подумаешь, я и мой прерывистый сон! Да хуй со мной! Да делай со мной все, что хочешь. Да даже мало ты сделала. Я, человек-говно, ещё и не того заслуживаю…» Бу-бу-бу. Зы-зы-зы. Не плачь, родная, одним словом. Я человек-говно, со мной все можно. Да только вот ни хуя я не говно! Извини! Не все со мной можно!

Эко я разошелся! Дождик, звездочки, августовская ночь, жизнь и приключения Буратино, ветер перемен, эко я разошелся, романтизьма — ебать меня в голову!..

 

III

Сопливиться — это мужичка недостойно! Достойно мужичка иметь сухой-сухой носяру, никоей влаге неподвластный и таковые же глаза, и самому, конечно, не хуево бы во всём всегда и навсегда быть таковым: ебать невинных или там «испорченных» и… быть таковым; добиться цели вожделенной (необязательно пизды) и… быть таковым; проникнуть в тайну мирозданья и… опять же таким же и остаться, каким он был, и песню завести протяжную и силы необыкновенной и фонари зажечь, и вид ненастоящий, и здравствуй жопа — новый год!..

Возможно потому такой дурацкий я, что не дал мне до сей поры или как бы сказали деревенские мужички «покамест», покамест не дал мне до сей поры Хосподь того, блядь, варианта Счастья, который мне всего-всего милее, а именно, чтоб я любил, меня любили, чтоб я не обижал ни словом и ни неосторожным движением душонки, и девочка моя меня бы тоже не держала за говно, и чтоб семья, квартирка и детеныш.

Объясни мне, о, автор сего, зачем ты здесь аккуратно сейчас? Тебе что, есть что сказать, есть какой хлеб поделить между кем? Я что-то не очень-то верю тебе.

Вряд ли мои это трудности, о каковых в пердыдущем абзаце ресчь. Не мои трудности. Ваши проблемы, а у меня мои праздники начались, «женские дела», мотоцикл, и Витя Малеев досуг с воем проводит верхом на мотоциклетной машине. Адская смесь!

Ненавижу писателей. Они кровопийцы и брак. Худшие ночи человечества они. Люди-гОвна. А я лучше всех. Впрочем, сам в это не верю. Не лучше. Но со всей очевидностью не хуже. Пусть у меня в хромосомном наборе отсутствует какой-нибудь X, но у вашего любимчика зато отсутствует какой-нибудь иной шпунтик, который у меня, к примеру, не только всегда имеется, но и охуительно прочно привинчен. Можно, конечно, меня уязвить и сказать, что я все равно ничтожество, потому что такие шпунтики у всех есть и кроме них у всех ещё много чего другого имеется, но это круглая ложь! Такого шпунтика, как у покорного служки, нету ни у кого! На том стоим! И нЕ хуя меня двигать! А то я сам так подвину, что мало не покажется! Шпунтиком вы не вышли, чтоб меня подвигать!

В том, что я так всем невольно хочу доказать, что все кругом говно и сволочи, а я так хорош, умен, талантлив и чуток, вы, ебаные в рот суки, виноваты сами. Вы и только вы! Я вас за это ненавижу, потому что всего-то ничего мне надо было в жизни (всего ничего — это потому, что я хороший очень и скромный; в чужих небесах попусту не летаю, хотя по-моему мне все всегда рады), всего ничего, говорю, надо было, такую малость мне хотелось, которой у кого только нет и с такой легкостью и неотъемлемостью как собственное имя, а у меня нет этого и не знаю, будет ли. По уставу, что ли, не полагается? А? Как ты думаешь, Хосподи?

Ведь это же ужасно, когда у человека нет того, без чего он совершенно не может обходиться! Ведь ничего страшнее нет! Как вы думаете, если вообще, думать не разучились ещё? Как это страшно, когда у тебя нет того, без чего ты не можешь жить. А ведь живешь. Не можешь жить, а живешь. Почему Хосподи не понимает, что сам себе наживает врагов? Дурак он что ли? Наверно, ведь нет. Может отец его в детстве мало порол? Как можно было так со мной поступить?! Как можно было так поступить с Имярекой? Как можно было так поступить со всеми нами?

Вам смешно, очевидно? Отольются слезки-то мои, отольются. Бля буду. Смешным я вам кажусь? Ну смейтесь, смейтесь. Да только я и умнее вас, и тоньше чувствую и больше умею. А вы смейтесь. Из-за вас, можно сказать, страдаю. Смейтесь, смейтесь. Хуй бы со мной и моим прерывистым сном.

 

IV

Я не понимаю, какого хуя! Почему, когда мне звонят и говорят: «Макс, нам на студии нужна твоя «клавиша»! (Тогда-то и тогда-то.)», то «клавиша», в моем, разумеется, лице, немедленно одевается и топает пешком на эту самую ебаную студию, но зато когда мне нужно всего-то лишь то, что мне, собственно, одно-то и нужно на данную жизнь, то я… должен сосать хуй. Сосать хуй и ждать, продолжая сосать, когда можно будет перестать сосать. Как вы смеете меня унижать изо дня в день?! Шли бы вы на хуй, друзья дорогие! Пососите с мое, а потом уже творите, выдумайте, пробуйте, делайте лучше меня, с нами, как мы и окровавлЕнная жопища.

Просто есть люди, которым просто стыдно и несовместно с их видением мира другого заставить ждать, заставлять ждать целыми днями, месяцами, годами, а в промежутках звать этого ожидающего в гости, пить с ним водку, веселиться и пенять ему на то, что, мол, где его юность, пенять на то, что он, де, старик в свои двадцать пять, спрашивать, чего это он так не весел, опять амбиции что ли заели — есть такие люди, которым просто стыдно и несовместно с их человеческим обликом так поступать; есть люди, которые живут в постоянном страхе, как бы не сделать чего-то такого, из-за чего кто-то сможет подумать о них как о тех, которым не стыдно и охуительно совместно с чем угодно и без какого бы то ни было вреда.

Не буду переходить на личности. Пусть себе живут все, как Всевышнею КАкой отпущено. Пускай себе идут на тот хуй, каковой им Предвечным завещан, и суют в ту пизду, в которой уютней, теплей и домашней.

 

V

В компьютере неуютно, нелипко, немягко и нетепло. Сразу в него нельзя. Только настоящий Мересьев, самоуверенный и прямой, глубоко убеждённый в необходимости своего земного существования, может себе позволить сразу, без предвариловки и на «ура». В самый рай с первого раза. На санях с бубенцами на тройке и какую-нибудь священную деву там отодрать, что, в сущности, мне безразлично. Не надо думать, что я на чем-то съехал. У меня все в порядке. Короткая прическа и счастье в личной жизни беспредельно. Или, я бы даже сказал, беспрецедентно. И беспримерный подвиг совершен, и тру-ля-ля, и нет цветов прекрасней асфоделей, и нас спасет красота, покуда мы не боги (каждый со своей посудой), а совокупность особей, в просторечии — мирок.

Все мы как-то измазались, но горя все ещё мало. Что со мной, скажем, бы Боженьке сделать, чтоб я окончательно охуел?! СПИДом меня заразить, чтобы я хлебнул настоящего горя с точки зрения обыденных человеков? Зарезать в темноте какого-нибудь переулочка? На самолете разбить? Что?

У меня совсем нет друзей, только они об этом не знают. Им со мной весело. Надо мной всегда можно похихикать и сделать вид, что я дурачок, в то время как ой-ой как не хочется признаваться себе, что общение со мной почти всегда дает ощущение соприкосновения с чем-то неведомым. У меня нет друзей.

Когда-то они у меня были, но потом пришло ко мне Несчастье (которое с Вечной Любовью на одно лицо в моем случае), и к моему вящему удивлению внезапно оказалось, что у меня нет друзей. Впрочем, это их проблемы. Нити разорваны. А то, что мы до конца своих гребаных жизней будем теперь вместе винцо с водочкой кушать, так это надо же с кем-то делать. Не бухать же в одну харю! Видит Бог, я не хотел этого. Вы, друзья, сами виноваты, что вас у меня не стало или и не было никогда.

Когда мы лежали с Ленкой в нашей предсупружеской постели и я чистосердечно грузил святое это существо какой-то околоницшеанской хуйней, она говорила мне своим трогательным шепотом, что вот, мол, все это одному мне нужно, только я это все так остро чувствую, а все эти мои Сережи с Вовами, они немножко подрастут, заведут себе семьи, работы и будут себе обычными людьми и будут счастливы. Потом, спустя несколько месяцев, когда я возомнил себя вправе решать, какая женщина мне для жизни и для моего, блядь, высокого, блядь, предназначения, тьфу, блядь, подходит, а какая не очень, вследствие чего я, дескать, должен в себе найти какие-то там душевные силы, будь они прокляты, и вырвать ее из сердца, «неподходящую» в смысле, то Ленушка говорила, чтоб я не бросал ее, что у всех этих Сережей будет, а у меня не будет, потому что мне просто раньше и больше других дано, и я не понимаю просто, что я делаю. А может она и не говорила так. Может это мне сейчас так кажется. Я не помню. Вот какая штука.

Она меня была на пять лет старше, умнее, прозорливей и опытней. Права была во всём. Пусть она меня простит. Мы с ней и вправду невовремя встретились. Что уж теперь. Я дважды не вхожу в одну… гм… реку. Вот.

 

VI

Я всегда запрещал себе много писать. Не считая, конечно, того времени, когда я в школе учился и искренне себя писателем ощущал. Особенно много я писал по пятницам, помню. Приходил из школы, счастливый, что целых два дня не надо в нее ходить, около шести часов вечера садился за столик и хуячил свои писульки (очень, кстати, трогательным стилем, безо всякой неподцензурной брани и думая о таких вещах, как композиция, тропы, метафора, аллегория, символ и прочая поебень, каковую я жадно впитывал в себя со страниц литературоведческих словарей, на занятиях в детской литературной студии и иногда даже на школьных уроках литературы, каковые я глубоко презирал из-за низкого уровня преподавания) до самого позднего вечера, а потом удовлетворенный укладывался спать с весьма нетривиальной для ученика 6-11 классов мыслью: а никако я писака!

Так вот, я всегда запрещал себе много писать с тех пор, как понял, что я и в самом деле писака. Ужасной всегда казалась мне мысль о том, что я, как мудак, не нюхавший пороха, но с охуительным мнением о себе, сижу своей писательской жопой на стуле и, страшно даже подумать, за столом и… (ну это уже совсем пиздец!) кропаю, кропаю, царапаю, царапаю, вывожу эти ебаные буковки, полагая, что они преисполнены хоть какого-то смысла. Омерзительно!

Другое дело кропать в местах для этого неприспособленных, как то, например, метро, лекции в институте, а то и семинары, или вот очень весело кропать что-то в момент писания твоими учениками (а я и учителем побывал) контрольной работы, которую ты составил по пути на урок, с трудом держа открытыми глаза после ночи, проведенной в музыкальном клубе. Когда пишешь таким образом… Точнее сказать, когда я писал таким образом, то мне казалось, что я умница и всех перехитрила. Мне очевидно в самой глубине души казалось, что это я себе алиби составляю, ибо когда пишешь в таких местах, то вроде бы все это делается так, между делом. То есть, конечно, ты все равно при этом остаешься писакой, поскольку уж результат сам за себя, как правило, говорит, но при этом ещё и человек неплохой.

Почему же это так важно для таких пидаразов как я — не быть плохим человеком? Это может я просто агнец божий? Наверно ведь нет. Никакой я не агнец.

Как это чудовищно несправедливо. Даже без «несправедливо». Просто чудовищно. Чудовищно то, что вот бьют тебя все по морде и при этом, в общем, даже не отрицают, что ты хороший, но по морде бьют регулярно. А вот встретишь человека, который явно лучше тебя, и сразу как-то бац ему сам по морде. Пиздец!

Почему все хорошее стимулирует к агрессии? Неужели нельзя научиться его любить и ласкать, а не пиздить ногами ни за что ни про что? Если это так уж от рождения присуще, то может всем вам, ну хорошо, всем нам, просто зарядкой ежедневной заниматься? Ведь бывают же люди от рождения физические некрепыши, но при этом некоторые из них занимаются изнуряющими упражнениями, правильно питаются; работают, одним словом, над своим телом и духом, и, глядишь, спустя пару-тройку лет уже вполне себе богатырьки они. Может так и с тягой к агрессии? Ну, предположим, все мы говно. Все только и ждем, кому пизды раскрутить. Но может имеет смысл специальной зарядкой заниматься? Чтоб день за днем учить себя восприятию прекрасного!

 

VII

Черт возьми! Дулов, дружище, как же так получилось, что мне совершенно больше не о чем с тобой разговаривать?! Что мы сделали с собой?! Катя, что мы с тобой с собой сделали?! Что мы сделали друг с другом с Сережей?! О нас, ИмЯречка, я уж и вовсе не помалкивать не могу. Могу только болезненно и прерывисто ничего не видеть во сне… Ебать меня в голову!..

 

VIII

Только что, спустя почти цельные сутки, я действительно ненадолго уснул и опять ничего не увидел. А ночной мой сон прервали мои ближайшие не-друзья, семейная парная сладость, дабы я проснулся и поехал с ними, что называется, «за компанию», ковролин покупать, дабы их гнездо ещё безукоризненней воссияло над миром. Там, куда мы поехали покупать, начался в самый момент приезда обыкновенный авгУстовский дождик, и у нас за сигаретой, в ожидании каких-то очередных чудес, состоялся коротенький разговорчик с мужской половинкой этого трогательного и вышеозначенного шоколада:

— Ну чего, — говорю я, — гитару-то попишем в воскресенье? (Ибо мне вроде как обещано было.)

— Ну… (пауза ленивая)… ну… гитару-то мы попишем, но я вообще-то хотел ремонт у себя поделать.

— Ну понятно. Ну как сложится.

— Да попишем, попишем. (Отцепись, типа, хотя вслух и не говорится. В смысле, сегодня почему-то не говорится. Видимо, пожалеть меня решил Сильный Мира Сего. И на том спасибо.)

А что я могу сделать? Вы сами виноваты, что все это так долго уже продолжается. Что я вам всем, видите ли, надоел. Все правильно. Я никого не виню. Кого, как говорится, ебет чужое горе! Но все-таки что-то мешает мне согласиться, что так и должно быть, что так и нужно, что так мне и надо, и по-другому никогда не было и не будет. Что мешает? Любовь к себе? Вряд ли. Не верю.

Что это вообще за хуйня! Почему мир, как я его вижу, так справедлив ко всем, кроме меня? И почему, почему, почему, почему, почему же то, что так очевидно, очевидно только мне одному?!

Что ты будешь делать! Скука моя вперед меня родилась. Я хочу быть жизнерадостным и великим, но я рыцарь печального образа и, как это им, печальным рыцарям, генетически присуще, я представляю собой клинический случай совершенного ничтожества.

Но и это бы не беда, если бы меня сей печальный факт хоть сколько-нибудь волновал, если б я переживал из-за этого, расстраивался, казнился — так ведь ничуть не бывало! Сознание себя ничтожеством не будоражит в моей душе ни хуя. Чего-то во мне определенно сломалось. Какой-то рецептор, реагирующий на всякие ужасы в системе самоосознания. То есть, вот, представьте себе, каждый день последние полтора года делаю в себе удручающие открытия и не испытываю никакой боли или воли к преодолению. Так, разве что только латентная депрессуха, постепенно заполняющая своими хуевыми битами и байтами все те файлы, в которых хранились у меня потускневшие от времени воспоминания о каких-то там жизненных радостях, которые вроде как уже и не у меня были, а у кого-то другого. По крайней мере, я об этом уже, как сказано несколькими строчками выше, ничего не помню.

Хотите, смейтесь, а хотите вообще все это говно не читайте, но когда уже более двух лет назад я писал «Псевдо», я действительно верил, что мир не может не измениться, если я все скажу от души: и как мне больно, и как мне радостно и т. д., одним словом, не утаю от Коллективного Сознательного ни хуя. И я на полной серьезке писал о самых банальных и трогательных вещах, и поднимал самые банальные и вроде как действительно важные вопросцы, полагая, что мир не может после этого не измениться. Я ведь почти оргазмические чувства испытывал! Да и хуй бы со мной. Теперь не верю. Ебись все красным конем! Какое там! Да хоть ты тресни, всем всё по хуям и до мозга влагалищ! Да и мне же первому. Может я и вру. Очень страшно читать «Ни дня без строчки» Олеши или позднего Стриндберга и понимать, что ты их ровесник, даром что по цифрам неполных двадцать пять. Вот чего.

Между тем, нет ничего более ядовитого, чем человеческие слюни. В метафорическом значении эти слюни ещё опасней. Я не верю, и это, пожалуй, основное, что я чувствую. Вряд ли что-то там впереди. Если и да, то скорей всего какая-нибудь хуйня. Я вообще, кажется, как это ни удивительно, понял сам для себя, чем хотелось бы с вами поделиться, но сделаю это чуть позже, потому что я договорился с одним из не-друзьёв совершить вечернюю прогулку по Садовому. Вернусь, расскажу, если не забуду, или не решу, что это хуйня полная. Впрочем, я уже и сейчас так думаю. До встречи, тем не менее.

 

IX

Ну вот, так я и знал, все выветрилось. Да будут прокляты эти «дружеские» прогулки! И пусть мне после всех этих строчек руки не дадут. Хороша к обеду такая рука, а когда протягивал сам и натыкался на пустоту столько раз, так уж можете теперь и не подавать. Плакать не буду. Все выплакано уже.

Тем не менее, все же я попробую объясниться.

Конечно, нет ничего ужаснее человеческой жизни как таковой. Это, конечно, может вызвать очень горячие и на первый взгляд гуманистические возражения, но я всегда вместо ответного удара подставляю другую щеку, а если иногда и не подставляю, то глубоко казнюсь, ибо оная проблематика — единственная за всю мою целую жизнь не уступила своего центрального места никакой другой. Поэтому я пожалуй что и имею право о человеческой жизни так говорить.

Так вот, мне совершенно искренне противны все общепринятые проявления человеческой души на пути ее идиотской тяги к бессмертию, как то: творчество в любых формах, производство потомства, любовь, труд на благо чего угодно и т. д. и т. п. То есть, сама человеческая жизнь мне глубоко противна и неприемлема в принципе, но… Но… Но так было далеко не всегда. И как так получилось, я не успел отследить, а теперь файл, в котором содержалась подробная информация по данному поводу, безвозвратно заполнен энтропией моей латентной депрессии, и… нет решительно никакой возможности.

Жизнь моя и жизнь окружающих, весь этот вечный праздник, с некоторых (уже довольно-таки давних) пор представляется мне очевидной ошибкой природы, каковую со всей очевидностью решительно невозможно исправить. Да и сама Природа, совершившая роковую ошибку, — тоже только ошибка и более ничего. А некая система, согласно которой мы позволяем себе вообще говорить об ошибках или о не-ошибках, уж и подавно бессмыслица, как и полный абсурд — сама идея существования Здравого Смысла. Короче, это пиздец все. Почему это так, я писал во всех моих литературных экзерсисах, предшествующих тому, чем я занят сейчас.

И уж совершенно не вызывает никаких сомнений, что нет ничего более бесполезного, чем что бы то ни было (еще раз повторю: ЧТО БЫ ТО НИ БЫЛО) кому бы то ни было говорить. ещё более нелепо все равно постоянно не закрывать рта, пусть даже и перед зеркалом, и не терять при этом надежды. Надежда — это вообще чушь. Ваня в корень зреет. Всё амино-кислоты сплошные, куда ни сунься!

Что касается покорного служки, то я прекрасно себе отдаю отчет, что все мы люди-гОвна, не исключая самых прекрасных женщинок (да и вообще без них никак и ни в чем не обходится), и что никто никому сто лет как на хуй не падал, то бишь, ещё родиться не успел, а уже на хуй не падала никому чья-то там вечная душа, и все мы лжем не со зла, а от того, что просто лжем, и предаем когда, то на самом деле не предаем, а стремительно мутируем плюс обстоятельства, опять же, какая уж жизнь без обстоятельств, без обстоятельств никакая жизнь решительно никак невозможна, и то, что я занят вашей непокорною писаниной вашей же покорной, блядь, госпожи, ибо от мужчины у меня только хуй и ориентация исключительно на женский пол, — это, конечно, происходит не потому, что так надо хоть какой-нибудь твари, включая нашего Господа, или там какой-нибудь пассионарный процесс можно тоже легко от нЕ хуя делать сюда приписать, а просто потому что у меня в голове так карта легла, а у вас сейчас тоже очевидно как-то по-своему она в вашей голове, в каковую вас безусловно ебать-колотить, улеглась, раз уж вы до сего места дочитали, и у всей ебаной вселенной голова безвольно свисает с плеч, клонится, клонится вниз, и самым лбом в клетчатый и тихий океан, разложенный зачем-то на этом столе, очевидно потому, что какая-нибудь ещё карта, у кого-то, может даже и у хозяина повиснувшей (между ушей. Мудак! Разве так говорят, повиснувшей?! А мне нравится!) головы, как-то опять же легла.

Честно говоря, я почему-то никак не могу набраться мужества и сказать прямо и просто несколько простых и банальных слов. Во-первых, да, я мудак, графоман и не писать не могу. Оправдывает меня то, что испугавшись некоторой нарисовывающейся статичности в собственных текстах я после того, как накропал божественную комедию «Вася», решил не писать до тех пор, пока не поменяется моя голова, чтобы не писать всю жизнь одинаково и вследствие этого скучно, как все писатели. Кроме прочего, я бы сейчас, спустя уже целых восемь месяцев так и не начал писать, если бы не те обстоятельства, ради изложения которых я и затеял эту очередную скучную и печальную повесть, которая по всей видимости, во всяком случае, для меня, обещает стать существенно более печальной, нежели «Ромео и Джульетта» в переводе господина Пастернака.

Во-вторых, я думаю, как и все слабые, а слабые — все, люди, что вот может мой жизненный опыт и моя, ебена мать, человеческая и божественная трагедия, быть может и послужит кому-то хорошему, доброму и чуткому уроком, предостережет его, трогательного такого и милого, от моего говна, каковое не по своей воле жую. А если (ну это уже, конечно, просто ни в какие ворота не лезет, ибо это даже не просто несбыточные мечты, а уж прям не знаю до какой степени дерзкий полет фантазии), таковых хороших, добрых и чутких будет целых несколько (юноши и девушки), и если, паче чаяния, одна из девушек полюбит одного из юношей, а он, что уж совсем невероятно, полюбит так же, всем сердцем, ее; то, возможно, они, хоть и обязательно будут несчастливы, но, может быть, все-таки не из-за того, из-за чего так несчастен их покорный старший братец.

В-третьих, как я уже говорил, у меня больше нет друзей, и с некоторых пор нет моей единственной девочки. Дай бог ей здоровья, счастья, и хорошо бы ей все-таки завести себе настоящую семью и ребенка; Господи, дай ей тот вариант Счастья, который так нужен ей, и который я не могу ей дать. Извините, я мало каши ел. И слишком много её, каши, выбрасывал. Поэтому, как вы понимаете, мне выпиздеться необходимо.

Но в этом есть и свои хорошие стороны: у меня хорошее чувство стиля, легкий слог, изящные и смешные литературоведческие прикольчики, поданые в ненавязчивой форме, да и потом, может действительно предостеречь кого смогу.

Таким образом, не устраивая суеты в собственных карманах, что я могу себе позволить, потому что по знаку Зодиака я — водолей, вследствие чего недостатка в словах я никогда не испытываю, если, конечно, нахожу в себе силы открывать рот на действительно интересующую меня тему, я собираюсь просто и по порядку изложить вам историю своей жизни. Не пугайтесь! Речь пойдет только о последних полутора годах, в течение которых я, собственно, и потерял молодость, веру в себя, свой настоящий искренний смех, идеологию, Вечную Любовь, чувство юмора и способность ужасаться, да и вообще как-то реагировать на эти объективно чудовищные перемены.

Со всей очевидностью, я ни чем не хуже Руссо, не сильно моложе Олеши (по мироощущению), явно умнее и взрослее Генри Миллера, и к тому же мне просто очень хочется. Разрешите уж мне пожалуйста в последний раз. А потом я, честное слово, со временем вам настоящий роман напишу с сексом, приключениями и убийствами, проблемой отцов и детей, отцов и матерей, детей мужеского полу и половозрелых женщин, и о прочих таинственных чудесах. А сейчас я о другом поведу рассказ. (Если это возможно, будьте так любезны, пожалуйста, будьте ласковы, прервите данное чтение хоть на несколько минут. Если вы курящий, то перекурите, заварите себе кофейку, а если нет, то сходите в туалет, просритесь как следует, или пойдите посмотрите по телевизору «Новости». Вдруг там третья мировая война началась или Президент с зелеными человечками братается, или, может, там про какого-нибудь долгожителя рассказывают, который у Чингисхана тумэном командовал, а теперь он — бывший коммунист, и овец пасет в Кыргызстане. Отвлекитесь на несколько минут, как будто это все предисловие было. Будьте так ласковы.)

 

X

Мне грустно и нелегко, хотя это замечание едва ли стоит чьего-либо внимания. Я забыл несколько удачных софистических сентенций, которые пришли мне на ум как всегда в метро, и которые я хотел вставить в этот текст. Раньше это было бы невозможно, поскольку я всегда носил с собой тетрадку, в которую вписывал страницу за страницей свои путевые заметки. Путевые, в смысле, прохождения мною того, что принято называть дорогой жизни.

Теперь я себе этого не позволяю. Дорога никуда не вела. Мне противно. Так что я лучше в другой день продолжу. Нет у меня сегодня никаких сил просто и спокойно пересказывать события.

Впрочем, я ещё покорябаю тут немножко монитор. Может быть появится настроение. Кстати о настроении. Принес я как-то одному козлу, которому писал тексты на заказ для его попсовых песнЕй, свою последнюю на тот момент музыкальную работу. Вот он и говорит по прослушивании двух песен, мол, настр у меня стрёмный. Стрёмный настр! Клево. Фонетично. Поэтично. Охуительно. Опиздинительно.

Сегодня я был в гостях у будущей семейной пары. Нет слов, чтобы передать, как меня грузит то простое обстоятельство, что все люди разные, ни говоря уж о том, что их непростительно много. Я, конечно, глубоко извиняюсь, за то, что позволяю себе такого рода рассуждения, но по-моему меня вполне так же глубоко извиняет, как и я сам только что проделал (акт извинения, блядь), что говоря о том, что людей непростительно много, и подразумевая тем самым, что ой как не худо бы опиздинительное их количество слегка поубавить, я вполне согласен и даже, более того, обеими руками горячо голос свой подаю (на вытянутых руках прямо-таки к самому небу его, голосок свой мудацкий, подъемлю) за то, чтобы начать этот великий процесс убавления человеков с меня. Бля буду, от души сие. Не сочтите за выебон! Я сам, какового давно бы уж хорошо поубавить, терпеть не могу, когда выебываются что есть мочИ на таком серьезном, бля, материале как «жизнь и смерть», но я не выебываюсь.

Удручает меня, что мне не верит никто. Успокаиваю себе только тем, что что с них, неверующих, возьмешь. Они, видимо, в отличие от меня, просто люди, для которых весь этот мирок и вертИтся, как Юля какая-нибудь перед зеркалом по причине своей непростительной юности, которой так свойственно возлагать на будущее самоуверенные надежды, которые так свойственны юности, которой так свойственны надежды.

Я, наверное, просто болен. Просто во мне что-то сломалось. Я не могу больше спокойно воспринимать какие бы то ни было разговоры о каком-либо или чьем-либо творчестве, независимо от того, со мной ли эти разговоры ведутся или я просто присутствую при них. И творчество это ебаное видится мне практически во всех проявлениях человеческой жизни. Куда ни плюнь, все творят. Одни литературку, другие музычку, третьи изобретают всякие новые машинки, самолетики, велосипеды; одни творят добро, другие зло, некоторые плодят детей, а иные с такой неподдельной глубиной чувства сопереживают всей этой хуйне, что уж ей-богу лучше бы сами чего-нибудь творили, чем так активно радоваться чужому говну.

Очень печально знать, что что ты не делай, если тебе Божественным Пиздюком не дано, так ты хоть в лепешку расшибись — не будет тебе ни Любви, ни признания, ни денег, ни покою, ничего.

Иногда мне кажется, что я ненавижу Господа нашего, как бы его там не величали. А иногда, кажется, что я сын его; что так мне хуево для того, чтобы что-то важное для себя уяснил и спас этих всех пидарасов человеческих от ебаной поебени; чтобы вывел их всех из этого адского пламени, в которое наши родители, не зная отдыха, ввергают нас лишь потому, что надеются таким образом решить какие-то на первый взгляд свои, но на самом деле наших дедов проблемы.

Это чувство, что я Сын Бога, крепнет во мне год от года. Чем в большее дерьмо я погружаюсь, тем сильнее бьётся моё сердце от мысли, что «неужели же я?»

С другой стороны, я никому не хочу портить праздник, коли кто-то эту хуйню таковым ощущает. Счастья и долгих лет жизни, что называется! К тому же, я просвещенный, весьма образованный человек; кроме прочего, на четверть иудей, хотя и по мужской линии, что говорят, ни хуя не значит. В силу этих обстоятельств, гораздо чаще, чем я ощущаю необходимость действовать и всех спасать, я думаю, что я — просто досадное недоразумение, ошибка природы, и чем скорее этот мир раздавит меня, как блоху, тем лучше для всех. Во всяком случае, в глубине души я всегда, с детских лет, чувствовал, что мне не место рядом с людьми. В этом как раз и состоит для меня мой нравственный выбор, который обязательно рано или поздно придется сделать раз и навсегда: должен ли я удалиться в скит и там тихонечко сдохнуть, никому ничего не навязывая, или же собрать остаток сил, которые уменьшаются с каждым днем, и, гордо подняв над головой свежевырванное из собственной груди сердце, повести человечество прямиком в Божье Царство.

Особенная сложность в принятии твердого решения по этой статье моей психологической конституции состоит в том, что если, к примеру, выбрать второе, а именно, препровождение человеков в Папино Царство, то я, как это ни странно будет звучать, довольно четко и хорошо представляю себе, как это сделать.

Но все с той же вездесущей другой стороны, я все-таки никогда не забываю, что я, в сущности, такой же зверек, как и все остальные людишки, и вполне может быть, что столь вдохновенной игре моего воображения все мы обязаны лишь тому прескверному обстоятельству, что я уже более полутора лет не был в постели с девочкой. И скажу больше, меня несказанно пугает, что только что, посмотрев на это странное словосочетание «в постели с девочкой», я почувствовал совершенно недвусмысленный приток крови к собственным гениталиям.

Кроме этого, печально ещё и то, что иногда я сомневаюсь в том, что во мне есть хоть какое-то самое плохонькое личное начало, иначе как объяснить тот объективный факт, что я прекрасно, как себя самого, понимаю хуеву тучу абсолютно непохожих друг на друга людей, непонимающих не то, чтобы своих друзей, не говоря уже о покорном слуге, но и себя самоих.

Да. Лучше бы уж я вечно помалкивал, а ещё лучше не жил. Мне нечего сказать людям. Когда-то, в период своего первого брака, а я женился сразу после окончания школы, я полагал, что люди могут разрешить любые проблемы в общении и понимании друг друга, — надо только не бояться говорить. О, безгрешная и простая моя душа, каковая имелася у меня в то блаженное время постижения первой любви! Я тогда и помыслить не мог, что настанет момент, когда мне не то, что нечего будет сказать своей Единственной Девочке, каковой оказалась почему-то именно пятая женщина в моей небогатой сексуальной биографии, а просто у меня не будет на это сил, потому что к тому единственному мгновению, в которое возможно бывает что-то исправить, у меня давно уже не будет никакой веры, и душа моя, некогда безгрешная, будет к этому времени давно уже изрешечена маленькими серебряными пульками сомнений во всём, что только и составляет мир, каким его вижу я, понимающий, что даже моей Любимой не дано увидеть ничего похожего, как и ее мальчик тоже органически ни на что не способен.

Да и вообще… Что говорить… Я две недели назад написал ей письмо, в котором попросил все прекратить, потому что у меня возникло стойкое ощущение, что она для меня Единственная конечно, а я для нее ни хуя подобного. Может это, конечно же, с моей стороны очень и очень более чем некрасиво и нехорошо, не-мужски уж точно, но, верите ли, я совершенно не могу с этим жить. У меня, честное слово, нет никаких сил. Я почти научился жить без нее, но с единственной ещё такой недавней иллюзорной уверенностью, что хоть мы и не вместе, но нас соединяет некая божественная радуга-дуга, протянувшаяся из Москвы в Дармштадт. Но вот все рухнуло. Поймите меня правильно, я сказочно заебался страдать! У меня нет больше сил. Я могу жить без И., постоянно мысленно разговаривая с ней, адресуя ей все мои внутренние монологи, мечтая о том счастливом времени, когда мы будем с ней проводить вместе каждый день и каждую ночь, но… Но жить без нее и одновременно со страшным знанием того, что на самом-то деле никогда и ничего не было, что это только она для меня — единственная, а я для нее вообще непонятно кто, я не могу. Простите меня, ради всего святого, но на эту жертву я не могу пойти ни ради чего. Я другая модель, для другого я предназначен, я заебался и так, а тут ещё и совсем полный пиздец! Извините, я здесь бессилен.

Ну закончилась Вечная Любовь. Ну что ж поделать! Ну значит мифология была неверна. Видит бог, я в этом не виноват. Я устал. Я ничего не знаю. У меня хронически не получается никакое из предпринимаемых мною действий, потому что прежде чем спокойно добраться до конца, я успеваю тысячу раз усомниться в необходимости задуманного дела. Я заебался страдать! Я хочу сдохнуть, но перед этим ещё немножечко с кем-нибудь погулять под луной. Я хочу выебать И. Сказочно хочу ее выебать! Но я так же сказочно хочу выебать С, потому что она удивительна хороша, и мне спокойно, уютно и я вполне счастливо чувствую себя рядом с ней, в то время как ощущение счастья мне, с моей склонностью к рефлексии, подарить довольно непросто. Находясь с С, я вспоминаю о единственной И. только когда она, С, время от времени выходит из комнаты по нужде. С, извините за банальность, манит меня, как магнит. Я никогда таких ранее не встречал, чтобы человек все очень тонко чувствовал и понимал, но при этом производил совершенно здоровое впечатление и обладал такой замечательной фигуркой. Удивительная девушка!

Я могу очень четко сформулировать природу своего чувства к С, которое, слава богу, пока ещё не переросло в Любовь. Даже обидно, что все так банально. Понимаете ли, понимаешь ли И., от С веет такой примитивной штукой как Жизнь! Это что-то потрясающее! Она совершенно живая! Я никогда не видел таких девушек! (А уж не аутотренингом ли я сейчас занимаюсь?!) И. тоже живая, но это жизнь, которая с невъебенной силой обнаруживает себя ввиду болезненного ощущения постоянного присутствия смерти на расстоянии вытянутой руки. То есть, собственно говоря, это не жизнь, а, напротив, смерть, обнаруживает себя, через жизнь, которую она неторопливо, капля за каплей, любовь за любовью, мысль за мыслью, чувство за чувством, методично уничтожает, пожирает клеточку за клеточкой. Вот что такое И.! А С, она, представляете себе, просто живая сама по себе! С ней уютно, тепло, приятно, здорово, весело, перспективно, а с И. холодно, больно, безнадежно, обидно и опять же больно. Но вот беда: мне не дано сделать выбор, что для меня важнее!

Я решил расстаться с И. не потому, что хочу предпочесть ей С. Я ничего не знаю, и в том-то и беда моя, что я не умею такой ерунды, какую умеет любая девчонка, не говоря уж о зрелых женщинах, а именно, правильно оценить ситуацию, рассчитать, что выгоднее, не тратя при этом лишних соплей на размышления о чувствах того, кто возможно любит тебя больше жизни, и хладнокровно сделать правильный ход, после чего умудриться совершенно не рефлексировать, а просто всей душой и, конечно же, телом отдаться запланированному блаженству.

Нет, я решил расстаться с И. не поэтому. Я просто инстинктивно отдернул руку от горячего утюга. Это было весьма нелегко, потому что я так привык ее там держать, что, возможно, держал бы (или ещё буду держать?) там и дальше, но в какое-то мгновение к его невыносимой температуре прибавился ещё и мощный разряд электротока, и тут уж рука моя как-то сама отскочила. Да и ничего я не знаю. Собственно, и пишу я только затем, что мне нечем больше заняться, а накладывать на себя руки мне Господь не велел. Кроме прочего, думается мне, что то, что я пишу, в сущности, это охуительная литературка, и вполне по-моему массовая, так что мирок мне денежку должен, а то вдруг я женюсь на С, — не могу же я предстать перед ней таким же ничтожеством, как перед М., Л., или И.!.. Никак не могу. Наверное, не женюсь. Нам не дано предугадать, ебена мать, ебена мать…

 

XI

Счастье в моем представлении выглядит просто и, естественно, гениально: я, будучи хозяином некоего жилища, сижу на собственной кухне и как всегда страдаю хуйней, куря сигарету за сигаретой и попивая мудацкий свой кофий, когда внезапно раздается подсознательно давно уже ожидаемый звонок в дверь. Я иду открывать. На пороге моя Прекрасная Сожительница, при виде которой дурацкое сердце моё наполняется несказанной радостью. Или наоборот, эта чудесная девушка занимается какими-то своими делами (например, поёт) в жилище, хозяевами которого являемся я и она, когда раздается звонок в дверь. Она впускает меня в наш дом, и при виде ее сердце моё опять же таки наполняется несказанной радостью.

Но, так или иначе, независимо от того, кто кому открывает, мы ничего друг другу не говорим, но друг к другу тянутся наши руки; крепко-крепко мы прижимаемся друг к другу и думаем об одном и том же: господи, какое счастье, что мы друг у друга есть!…А потом, разумеется, ужин.

Больше я не хочу ничего от этой ебаной жизни!.. Но если, не приведи Господь, я перестану верить, что это у меня хоть когда-нибудь будет, я сделаю все, чтобы положить этому ебаному миру конец!

Я тебе, Мир, дальше больше скажу: если этого не будет, скажем, у Вани Марковского или ещё у кого-нибудь из любимых мною людей, я тебе, сука, при случае такого говна подложу, что уж никак не покажется мало! Ты, блядь, запомни мои слова, пиздюк!.. Ненавижу тебя! Презираю!

 

XII

Эта история, степень печальности или удивительной счастливости коей мне ещё предстоит с той или иной точностью установить, началась ещё в то блаженное время, когда ничто не предвещало той ужасной и окончательной катастрофы, изложение подробностей каковой и составляет цель моего бессмысленного и потому отчаянного повествования, — но, напротив, все, казалось бы, подтверждало мои самые тайные и, в сущности, непозволительные догадки; изо дня в день все, казалось бы, происходило исключительно для того, чтобы в очередной раз убедить меня в том, что все так и есть, как я это себе представляю: я — Гений, Мессия и Самый Главный На Земле Хуй.

Я бы не сказал, что я был тогда сильно глупее, чем сегодня. В разных тусовках я как всегда проповедывал разные убеждёния, на самом деле четко понимая при этом, что ни одно из них не противоречит моей основной стратегической доктрине, но, конечно же, я понимал, что всегда есть опасность, что эта сука Мир в любую секунду может превратиться в диаметральную противоположность своему сегодняшнему облику. И, конечно, к тому времени я давно уже придрочился с равнодушным видом, придающим по моему тогдашнему мнению особую ценность моим убеждёниям, попиздеть о том, что мол, само понятие Гений претендует на абсолютность, а о каком, дескать, Абсолюте можно говорить в наш просвещенный век, когда система информации так несказанно совершенна, что внутри одной и той же личности распрекрасно сосуществуют взаимоисключающие нравственные иерархии, каждой из которых (иерархий) оная личность в разное время отдает абсолютное предпочтение перед другими, в зависимости от того, какая когда удобней.

Но все-таки… но все-таки в глубине своей и до сей поры не сильно вымаранной душонки я, как и все мы, братья и сестры — гниды, конечно же, претендовал-таки на Абсолют, и кое-чего под ним очень четко уже тогда понимал, что прекрасно уживалось во мне с идеей игры главной роли во всём этом спектакле любви, смерти и дружеской трепотни.

Я позволяю себе прямо и честно сознаваться в таких вещах, потому что предвижу, сколь многие человеки, прочитав эти строки, подумают обо мне, что я банален, примитивен и психически нездоров, сами будучи при этом ничуть не лучше меня, будучи на самом деле думающими так же, как я, чувствующими так же, как я, желающими того же, чего я и сегодня продолжаю желать и вообще. Короче, не надо пиздить себе самим! Как говорит одна очень достойная дама Марья Николавна Шестакова, не надо «ля-ля» своим ребятам! ещё более все упрощая, могу сказать, что я-то без сомнения гнида, но едва ли хотя бы один человек на земле имеет право считать себя лучше меня. Я на вас, друзья, насмотрелся — будь здоров!

Если на вас больше всякой эстетико-философской стильной университетской терминологической одежды, то, во-первых, не факт, что ее на вас больше, чем на мне, а во-вторых, не факт, что вы ее носите не потому, что не уверены в красоте своего обнаженного тела. Хотя, конечно, у вас могут быть на то веские причины. (На то, чтобы не считать свое тело (то бишь душу) красивым.) Я не знаю. Вам, конечно, видней. Но я в этой вашей сраной одежде дышать не могу. Если бы меня в детстве советские мульфильмы и книжки-малышки не научили тому, что быть честным лучше, чем быть нечестным, я бы, разумеется, дышал полной грудью и вдохновенно пиздел о структурном анализе стиха, о морфологии и методологии, но я, блядь, убеждёния своего рыжего детства ни за какую Нобелевскую премию не отдам! (И без этих ваших ублюдочных университетских лохмотьев только скорей ее получу.)

Так вот. В тот вечер я как всегда с большим воодушевлением пожинал плоды собственной самонадеянности и радостно созидал очередные иллюзии касательно своего места в мировом культурном процессе. Чаще всего ареной для моего иллюзорного строительства служил клуб «Дебаркадер», созданный такими же непримиримыми иллюзионистами, как и я сам; в данном случае, бывшими одноклассниками нашего другойоркестровского бас-гитариста Вовы Афанасьева.

Так было и в тот зимний вечерок, если не ошибаюсь, 29-го декабря аж 1995-го года. Лидер околомузыкального коллектива «СП» («Совместное предприятие» — это был такой шумовой проект, или как любили говорить в те времена — нойзовый), независимый журналист, ныне работающий в модном попсовом журнале и одновременно (благо энергитеческие ресурсы этого вечного юноши, что бесспорно является достоинством, неисчерпаемы) являющегося одним из ведущих на модной радиостанции, устроил на «Дебаркадере» ни что иное, как празднование столетнего юбилея мирового кинематографа. Я тоже естественно принимал участие в этом удивительном празднестве, ибо меня к этому, как я имел удовольствие иллюзорно полагать, обязывал иллюзорный мой статус.

Как сейчас помню, это была пятница. Я знал, что сегодня ко мне приедет моя Имярек, хоть мы и не договаривались об этом точно. Просто она как всегда позвонила мне из недр своего прогерманского небытия и дала понять, что никто и ничто не забыт, и, в силу своих недюжинных женских умений, тоном, не оставляющим сомнений в том, что данную фразу надо воспринимать с точностью до наоборот, сказала, что ни в коем случае ко мне не приедет, невзначай справившись о местонахождении «Дебаркадера» и некоторое количество секунд посопереживав своему медвежонку на предмет недавней гибели Другого Оркестра.

А распался Другой Оркестр так. У нас, у Другого Оркестра то бишь, наклюнулся концерт в клубе «Третий Путь», каковой и поныне представляет собой апофеоз андеграунда как в плане, извините за выражение, интерьера, так и в плане публики, несмотря на что там премиленько себя чувствуют и «Вежливый отказ» и даже Вася Шумов, приезжавший в эту д. у из самых Соединенных Стэйтсов; и Леша Айги со своими «четырьмя и тридцатью тремя богатырьками» тоже чувствует себя там распрекрасно.

Поскольку среди моих сотоварищей, тех ещё оркестрантов, укоренилось мнение обо мне как о человеке в самой основе своей неплохом, но сумасшедшем, больном, одержимом и в этом отношении вполне себе нехорошем, то для того, чтобы принять решение по поводу того: давать или не давать концерт в новом для нас месте, мне в помощь, но на самом деле для контроля надо мной, была послана Ира Добридень, наша виолончелистка. Но возлюбленный ее, наш гитарист Сережа, немного не расчитал чего-то, видимо, по молодости лет, и не учел, что Ира, конечно же, человек вполне себе серьезный, но это только если не давать ей алкоголя. Хозяева «Третьего Пути» эту фишку по всей видимости сразу же просекли и стали нас угощать водочкой, ссылаясь на то, что в помещении очень холодно. Естественно, нам с Добриденкой все сказочно понравилось и мы, удовлетворенные, доложили Сереже и Вове, что, дескать, все охуительно и есть мнение, что играть там можно и нужно.

В назначенный день, где-то недели за три до празднования на «Дебаркадере» столетия мирового кинематографа, мы явились на станцию метро «Новокузнецкая», подобрали там нашего периодического трубача Женю Костюхина и девочку-вокалистку Ганю, а также Женю Панченко, который всегда наводил ужас на наших слушателей своим академическим баритоном и безукоризненной бабочкой, нашего немыслимо странного барабанщика Сережу Мэо, про которого вообще впору писать отдельную книгу, предварительно заручившись поддержкой грамотных психиатров, и… двинулись в «Третий Путь».

Будь проклят этот ебаный день! И одновременно честь и хвала ему!

С первых минут в воздухе повисла напряженность. Вове показалось что здесь слишком холодно. Я почти уже убедил его в том, что это ему так только кажется, потому что он изначально подсознательно не настроен на давание здесь концерта, но в тот момент, когда мне уже почти удалось в этом его убедить, подошел один из хозяев и начал, конечно же, из лучших побуждений, извиняться за то, что как раз именно сегодня у них отключили отопление. Можете себе представить, каким взглядом на меня посмотрел Вова.

Кроме того, в то время, пока я был занят деловитым и пафосным построением иллюзии теплоты, у Сережи возникли серьезные сомнения в целесообразности давания концерта в клубе, где в качестве подставки для «клавиш» используется гладильная доска.

Женя Панченко то и дело откуда ни возьмись появлялся передо мной и своим внушительным баритоном с трогательным металлическим оттенком убийственно вежливо осведомлялся: «Макс, а почему здесь так холодно?»

Женя Костюхин и Ганя подходили ко мне сразу вдвоем и интересовались, будет ли вообще что-либо происходить в этот декабрьский вечерок.

Мэо по своему обыкновению утрамбовывал шерстяными носками сцену, если, конечно, можно было назвать сценой имеющийся в «Третьем Пути» куриный насест, и нервно тискал барабанные палочки. Время от времени этот неугомонный пингвин нависал надо мной и монотонно бубнил: «Макс, давай играть! Макс, давай играть!»

Только милый Добридень, будучи настоящей женщиной, сердито, но молча разыгрывался, ожидая, чем закончится этот Карибский кризис.

А закончился Карибский кризис вполне тривиально. Тем, что мне опять пришлось выступать в роли романтического пиздобола, опять пришлось толкать пафосные телеги о том, что, мол, для того, чтобы хоть чего-то добиться, нужно уметь гнуть свою палку, нужно через что-то пройти, через, блядь, огонь, воду и медные трубки, через всю хуйню, и что в количественном отношении нужно пройти через гораздо большее говно, нежели чем степень наруленного через это говно благоденствия и так далее и тому подобное. И само собой разумеется, что Сережа как всегда очень четко мне объяснил, что я полный мудак, с чем я, конечно же, совершенно не спорю. И, конечно же, он, Сережа развернулся и ушел, прихватив с собой свою женщину-Добрый-день, чем доставил несказанную радость Вове, который тоже развернулся всем своим мощным корпусом и тоже радостно почесал обратно к станции метро «Новокузнецкая». Ушел и Женя Костюхин, прихватив с собой девочку-вокалистку Ганю. И осталось нас только трое: Женя Панченко, Сережа Мэо, который все это уже однажды переживал, будучи в то время на моем месте, да я, с уверенностью, что все правильно, и не в моих правах принуждать посторонних людей пережевывать со мною говно, уготованное мне Всевышнею Сукой.

Я встал за свои скорбные «клавиши», которые ко всему прочему были и не мои, а дуловские, каковые он мне одолжил, потому что в этом ебаном «Третьем Пути» не было фортепьяно, которое я в то время решительно предпочитал любым синтезаторам, но другого выхода не было, и оные «клавиши» были опять же таки скорбно положены мною на эту ебаную гладильную доску, так смутившую ушедшего Сережу.

Мэо сел за барабаны с уверенностью в том, что он настоящий музыкант, а настоящий музыкант, как известно, в его представлении — это музыкант кабацкий в лучшем смысле этого слова. В том смысле, что это человек, который так любит музыку, что во славу этого божества готов играть что угодно, где угодно, в каком угодно составе и в любой момент. (Лучше бы он, конечно, больше занимался ритмом! Но это я сейчас так думаю, когда у меня нет других вариантов мировоззрения после того великого предательства, которое я позволил себе в недалеком будущем совершить.)

Женя, этот интеллигентный бородатый мальчик, (впрочем, я и сам бородат), с интеллигентской готовностью к самопожертвованию, встал в своем концертном фраке, столь неподходящем к интерьеру, извините за выражение, «Третьего Пути», к микрофону. Более того, ввиду аномальности и безрассудности принятого решения, он вооружился бонгами, на которых, будучи студентом вокального отделения Гнесинки, ему ещё ни разу не приходилось играть, и храбро оглядел «зал».

Я принес слушателям стандартные извинения, и мы заиграли нашу высокоорганизованную и столь же высокоаранжированную поставангардную музычку на одном мелодическом инструменте, барабанах и женином самоотверженном голосе.

Как я и предполагал, в этот раз ещё ничто не поколебало мою личную самооценку, и все было как обычно охуительно. Во всяком случае, девочки радовались и такому исполнению, а молодые мальчики-интеллектуалы со своей модной склонностью к маргинальности тоже нашли данный концерт презабавным.

И кроме прочего, по окончанию этой горестной вакханалии, сопоставимой по своему жертвенному пафосу разве что с обороной Брестской крепости в 1941-ом году, я с удивлением обнаружил, что сто пятьдесят тысяч рублей существенно проще и логичней делятся на три, нежели чем на семь.

После акта получения денег, мы быстренько нажрались и накурились анашки. Женя, конечно же, не делал ни того, ни другого, но у него и так было хорошее настроение.

Наиболее плачевно закончился этот вечер для Мэо, которого избили и ограбили в электричке, совершенно не посчитавшись с тем, что он настоящий кабацкий музыкант в лучшем смысле этого слова.

Это был конец. Я курил на лестнице, прижимая спиной входную дверь, чтобы из квартиры не выскочила гостившая у нас в тот период московская сторожевая по кличке Бетти, которую повесил на нас мой дядя, улетевший в какую-то очередную командировку, и вспоминал, как летом мы гуляли с Катечкой Живовой в окрестностях ее дачи, и я пиздел о том, как меня заебал Другой Оркестр, как я хочу свободы, как я не хочу ни с кем ни по какому поводу советоваться, как я хочу делать свою музыку безо всяких рекомендаций, — а она, тоже будучи женщиной, спокойно, как это всегда происходит, когда ты вынужден расхлебывать чужое ебаное горе, говорила мне, чтоб я не парился, что все так и будет, и все произойдет само собой и все будет так, как должно быть, чтоб я не парился, чтоб я не парился, чтоб я не парился.

И вот теперь я курил на лестнице, отходя от действия принятой в «Третьем Пути» анаши, и действительно не парился, спокойно, как будто это и не моё горе, взвешивая жизненное говно, ни на секунду не забывая о том, что мне уже несколько недель не звонит Имярек, и что как же она так может, что неужели же она не понимает, что я больше уже никого не смогу так любить, ибо и так это пиздец — какое чудо, что после того, что у меня было с Милой, я сумел полюбить кого-то ещё и даже сильнее, чем был на это способен раньше.

Утром мы созвонились с Сережей и постановили, что жизнь Другого Оркестра окончена, наперебой объясняя друг другу, как каждый из нас этому невъебенно рад, прекрасно понимая, что таким образом мы объясняем друг другу, какое каждый из нас говно по отношению к тому, кто в данный момент делится своей радостью.

Именно этому-то и сопереживала моя Имярек на линии «прогерманское небытие русской Айседоры Дункан — бытие российского поставангардиста и мудака Максима Скворцова».

 

XIII

Я не могу сказать, что акт распада Другого Оркестра поверг меня в какую бы то ни было депрессию. Напротив, я имел наглость полагать, что тут-то все только и начнется по-настоящему, ибо самомнения мне не занимать и по сию пору.

Уже в первый понедельник, после вышеописанной трагической закономерности, я, преисполненный веры в себя, сидел за роялем и полагал, что священнодействую. Я довольно быстренько и вполне успешно переложил наиболее известные песенки Другого Оркестра для одного фортепьяно и жениного голоса и чувствовал, что все заебись. Мне ужасно хотелось доказать тем, кто по моему мнению кинул меня, что они сделали хуже только себе самим.

Мою уверенность в себе подкрепляло то, что мне довольно ясно виделась перспектива концертов в варианте дуэта с Женей или трио с Мэо, и первый концерт в новом составе должен был вот-вот состояться. Собственно говоря, это предполагаемое выступление в новом составе должно было произойти в рамках празднования столетия кинематографа на «Дебаркадере», с описания коего я и попытался начать несколько страниц назад.

Но, конечно, все не заладилось. Дамоклов меч разочарования в себе и в своей картине мира уже занесла надо мной Всеведущая Мудила.

Концерт был намечен, как я уже говорил, на пятницу, 29-е декабря, а в среду выяснилось, что у Жени заболело горло, а Мэо должен принимать участие в новогоднем празднике, проводимом в сельской школе, где он работал тогда учителем географии.

Но слишком высока была ставка, чтобы отказываться. Если я и не буду играть сольно, думалось мне, то по крайней мере я обязан выступить как «сессионник» у Гаврилова и в «СП». Уж коли я харизматическая личность, то я не должен допустить, чтоб обо мне забыли из-за такой хуйни, как Другой Оркестр, который никогда бы не существовал без меня. (Это, кстати, правда, хотя и не оправдание.) Ебаный пылесос!

Одним словесом, я был охуительно накачан злобой и жаждой окончательного самоутверждения на этой грешной земле. Воля к победе достигла во мне своего апогея. К тому же, и это даже не к тому же, а, признаюсь честно, прежде всего, я верил, что ко мне приедет Имярек, потому что не может не приехать, потому что я — Самый Главный Хуй, а она — Самая Главная Пизда на земле; потому что весь мир и был создан для того, чтобы в нем восторжествовала именно наша Любовь. И я в это настолько верил, что еле заставил себя не покупать ей цветов, потому что решил, что коли нет точной договоренности, и все это только моя вера и домыслы, то если я все-таки куплю ей цветов, то все окажется зря, и она не приедет, а если не куплю, то приедет всенепременно.

Таким образом, как вы понимаете, на праздник, посвященный столетию кино, я шел в более чем приподнятом настроении, то бишь настр мой ни в коем случае не был в тот день хоть в какой-нибудь степени стрёмным, а наоборот, я был счастлив изо всех сил и не подозревал, что оные силы мои в достаточной мере скудны.

Мое счастливое расположение духа не сломила даже неизбежная необходимость ещё раз смотаться до самого дома за малым барабаном для Гаврилова, что, в свою очередь, было чревато тем, что пришедшая на «Дебаркадер» Имярек может там меня не застать и страшно даже подумать, чем это нам грозит. Тем не менее, за малым барабаном я смотался и успел вполне вовремя.

Мою уверенность в том, что все будет сколь нельзя охуенней, подкрепила Эля Шмелева, работавшая тогда на «Дебаркадере» звукорежиссером, рассказавшая мне с большими и искренними глазами о том, что с ней случилась такая удивительная Любовь, что она просто без крыши, и что с ней никогда такого ранее не происходило. Я подумал, что это знак, если в тот день, когда я жду Имярек, мне ни с того ни с сего рассказывают о том, что мы сами с моей возлюбленной испытали всего полгода назад.

Ехидная Катя Живова, будучи как всегда в курсе всех дел, с веселым недоверием, а точнее с уверенностью в том, что ее мирокартина правильнее моей, что, конечно, заведомая глупость, спрашивала меня о том, что, мол, не приплыли ли ещё мои «Алые Паруса», и спустя несколько секунд после того, как я ответил ей, что она может не сомневаться в том, что они действительно приплывут, я увидел, что моя маленькая Имярек поднимается по лестнице и уже ищет глазами меня.

Это же просто пиздец! Вы понимаете, что я испытал?! Да после этого, все мои сегодняшние несчастья — это хуйня собачья! Ведь мало кто может похвастаться, что хоть один раз в жизни он был по-настоящему совершенно счастлив. А я был!

Но, к величайшему сожалению, этой волнительной радости в этот же вечер начал постепенно приходить конец.

Дело в том, что некая девушка, которую я видел до этого всего один раз и, видит бог, совершенно не давал ни к чему никаких поводов, решила, что я просто обязан в эту ночь ее выебать, о чем не преминула поведать мне практически в присутствии Имярек. Очевидно она не простила мне этого до сих пор. Она же ведь у нас скорпион по знаку Зодиака, и ее, как известно, совершенно не ебут объяснения. Так я попался на преступлении, которого не совершал и в тот же день был ввергнут в огненную геену, в каковой нахожусь и поныне.

Сразу после этого инцидента я вынужден был оставить Имярек в зале и пойти играть с «СП». Это было ужасно.

После того, как я освободился, я обнаружил Имярек внизу, в баре, в компании в жопу пьяного друга гавриловского саксофониста Миши Чилахсаева. Как звали этого, блядь, друга, я не припомню, но он постоянно пытался приобнять мою возлюбленную и уже приступил к объяснению, гм, в любви. Она же, как это свойственно всем без исключения женщинам, реагировала на его попытки объятий более чем равнодушно и пристально смотрела мне в глаза. У меня в руках откуда-то взялось пиво, и я молча сидел за столом напротив нее, окруженный своими дальними и близкими знакомыми, и не подозревающими о том, что эта женщина, которую кадрит друг Чилахсаева, имеет ко мне самое прямое отношение.

Я сидел и думал, как мне выпутаться из этой дурацкой ситуации, ни на секунду не сомневаясь в том, что хоть недюжинная физическая сила и не является во мне моим первым очевидным достоинством, но уж твой, блядь, череп мудацкий, думал я о друге Чилахсаева, я тебе размозжу, как милый, можешь не сомневаться, если ты сейчас хоть что-нибудь не так сделаешь. Ты, блядь, охуел — к девочке моей прикасаться!

Но, к счастью, никакого ковбойского шоу устраивать не пришлось, все всё поняли, и мы с Имярек вышли на улицу, сели в троллейбус, и она мне очень четко объяснила, почему я — говно.

И вообще все как-то с самого начала не задалось, и сам за себя говорит тот факт, что после многомесячной разлуки и, казалось бы, обоюдных переживаний, что, мол, нам так друг без друга хуевско, в постели мы оказались только дней через пять, то есть уже в новом (на тот момент) 1996-ом году, в ходе которого я получил такой пизды от жизни, что теперь я уж не тот,

что прежде был,

простите за банальность…

 

XIV

Ёбанное в рот пальто!!!

 

XV

Сегодня мне всю ночь мучительно снилась С. По своему не в меру богатому жизненному опыту я знаю, что коли так, то дело пахнет очередной и опять же вечной любовью. Ебано пальто!

Сперва мне приснилось, что мама С, которой я пока ещё в глаза не видал, объясняет мне, что С якобы замужняя девушка и мне вроде как не пристало то да сё. А я ее, маму С, со всей присущей мне пиздоболистостью, уверяю в том, что как она могла обо мне такое подумать, что у нас, мол, сугубо деловые отношения, болезненно ощущая при этом, что я говорю совершеннейшую неправду.

Потом мне приснилось, что сама великолепная С, собрав все свои душевные силы, с трудом находя неслушающиеся ее словеса, говорит мне, что она, мол, певица такого уровня, что нет, никак не может себе позволить скомпрометировать себя сотрудничеством с таким композитором, как я.

В результате этих мазохистских грёз мы с ней самым недвусмысленным образом переспали и остались друг другом довольны.

Господи, как умирать надоело! Именно это сказал среди прочих кайфовых фишечек персонаж захаровского фильма «Тот самый Мюнхаузен». Эту фразу я вполне могу отнести и к себе.

Тем не менее, я уже знаю, как закончится эта повесть. Она закончится так: Надо признать, что за весь отчетный период европейское человечество не придумало ничего гениальнее института семьи и брака.

Именно так я и закончу. И пусть кто угодно, обо мне что угодно измыслит. Собаке — собачья смерть! И простите за все!..

И ведь какой же пиздец! Совсем охуели женщины со своим феминизмом! В корне неправы те, кто считает, что женщины — хранительцы очага. Это чушь! Они в рот ебали и очаг и прочую семейную дребедень. Им несвойственны глубокие переживания, в силу чего им не дано понять, как хуево мужчинам, и почему время от времени им необходимо говорить, что они не говно. Им, женщинам, не требуется ничего подобного. Они и так уверены, что они лучше всех.

Может я и не прав. Может быть, всё это моё бессмысленное словоизвержение связано, и наверняка так оно и есть, лишь с тем, что я безумно устал, я в полном говне, в полном проигрыше, я, извините, не что иное, как просто загнанный зверь.

Поэтому я и ненавижу феминисток! Они, эти сучки, только и заняты тем, что подстрекают своих непорочных сестер, которые, как правило, и покрасивей, и поумнее, не замечать того, что рядом с ними гибнет такой пиздюк-мужичок, как я. Они говорят этим замечательным девочкам, что раз я дохну, значит туда мне и дорога, и надо наоборот меня поскорей и поосновательнее добить. И уж ни в коем случае не заслуживаю я никакой даже самой маленькой любви, не говоря уж о вечной, потому что я во-первых — мужчина, а во-вторых — загнанный зверь. Они, эти сучки-феминистки, хотят смерти своим собственным сыновьям, мужьям, отцам и братьям; в то время когда я готов любую из них на руках носить, если ей это будет так нужно, как мне нужно, чтобы мне хотя бы не расковыривали и без того глубокие раны. К милосердию я уж и не взываю — все равно это бесполезно!

Сучки! Я ненавижу тех, кто хочет кому-нибудь смерти! Я ненавижу их!

Мы, мужики, и так еле живы. И так вы, милые женщины, нас в полное дерьмо загнали, так дайте же хоть умереть спокойно. Отъебитесь! Дайте побыть самими собой хоть в последние пять-десять минут!

 

XVI

Неприходящий, непроходящий и неизбывный стыд испытывает покорная служка. Но, с другой стороны, кто только его не испытывает! Людям стыд, как воздух, нужен — трам-пам-пам, тарам-пам-пам. Трам-пам-пам-парам простужен, тру-ля-ля обес-куражен. Что-нибудь в этом духе, да? Нет? Ну и идите на хуй!..

В иное время я был добрый и хороший, а вы меня совсем не оценили, и я теперь, как Лермонтов, говно… (Это я так. Спизднул, не подумав. Впрочем, я вру. Очень я хорошо все продумал. И даже имел наглость счесть сие говно такой литературной удачей, что тщательно его обработав по дороге к Дулову, вернувшись от него домой, занес в компьютер.)

Но возвращался я от него весьма забавным образом, смешным, блядь, самому себе, отчего боль ощущалась ничуть не меньшая. Будь я неладен!

Я зашёлк себе во двор, уселся на качели с сигаретой, одной из последних, перед тем, как мне не на что купить новую пачку и чуть не плакал, ебаный мудак. Ведь и правда в людях есть, и сам во всём виноват, но невыразимо больно. Почему я не могу умереть в те многочисленные мгновения, когда с каждым разом все ясней понимаю, что это без сомнения лучший выход?

Я сидел и думал об С. О том, как же мне хочется ей позвонить и услышать ее по-настоящему живой голосок. Господи, как же мне этого хочется! А она живет себе и не знает этого ничего, а знала бы, так наверняка подумала бы, еб мою мать, да на хуя же мне, С, все это нужно?! Она живет и не знает, что я наверно в жизни так не хотел никому и никогда позвонить, как в этот вечер ей. Она живет и к своему счастью не знает, что я опять попался, как школьник, и что ни сегодня, так завтра меня обязательно опять ударят все те же самые грабли, на которые я наступаю всю свою ебаную жизнь. Эти грабли не сегодня, так завтра ударят меня с такой силой, что может быть даже наконец-то убьют. С! С! С! С! С! С! Если бы ты знала, как же я хочу тебе позвонить! Как я хочу услышать твой голос! Но мне совершенно нечего тебе сказать. Я действительно не знаю, когда, и вообще я не знаю закончится ли когда-нибудь эта моя бесконечная эпопея с попсовыми девичьими песнями. Мне нечего тебе сказать. Но почему у меня нет никакого другого формального повода?! Господи, но почему? Почему вся моя жизнь — эта сплошная сизифова кара! И ни хуя я не верю в то, что проповедывал Сереже и Вове. В то, что надо, мол, что-то преодолеть и все будет заебись. Никогда, видимо, не будет заебись, потому что я от рождения несу наказание и всю жизнь очевидно я буду думать, что вот-вот и будет у меня счастье. Не будет его у меня никогда. Потому что не дано, как любит пиздеть Имярек. Потому что в этом и заключается наказание.

Как же я опять так попался? Как же я хочу позвонить С! Как же больно ударят меня эти грабли. Ну и пусть! Да здравствует моя окончательная смерть от удара грабель в пипиську!!!

Нет. Нет формального повода. А позвонить без повода я не могу. Потому что это будет значить, что я прямым текстом зову С в постель. Я не могу себе этого позволить. Я боюсь, я устал, мне больно, я полное ничтожество и не имею права никого звать в постель, потому что у меня хронически нет денег, и я неспособен составить счастье никакой женщины и единственный вид пизды, который принадлежит мне по праву — это все те же грабли.

И потом я ненавижу такие схемы. Я очень основательно ебал их, эти схемы, в их схематичный роток. Нельзя было писать песни, так долго искать вокалистку и остановиться на той, к которой с угрожающей быстротой просыпается чувство любви. И этого мало — просто написать песен с подобной целью. Весь феерический ужас, пожалуй, заключается в том, что песни эти написаны ради того, чтобы доказать предыдущей любви какую-то свою очень важную вневременную хуйню. То есть, — сочинить песни для одной, а на самом деле подсознательно сочинить их лишь для того, чтобы сменить женщину!

По всему по этому я не имею права звонить С без повода. Я не хочу ее хотеть. Я не хочу ее любить. Я вообще никого не хочу любить. Но я очень хочу ей позвонить. Я очень хочу ее увидеть. Я очень хочу, чтобы она была в моей жизни всегда. Пусть не в качестве возлюбленной, но чтобы была всегда.

Я ничего не понимаю в себе. Я себе скучен и грустен, и руку бы себе не подал. С, я так рад, что совсем не знаю тебя. Ты такая живая. Я никогда не видел таких. Ты удивительная. (Будь проклята физиология! Это ведь надо же так распеться! И ведь я искреннен. Чтоб меня поскорей граблями убило!)

Надеюсь, что как я никому не нужен сейчас, так все и останется, потому что в противном случае я должен бы по идее отказаться от С, если что-то начнет наруливаться, потому что это полный пиздец всему моему прежнему мировоззрению, но я так чудовищно устал быть несчастным, что если что-то действительно начнет наруливаться, а я надеюсь, что этого не произойдет (Все ты врешь, Скворцов! Надеешься ты на совершенно обратное, и это просто очередное твое слишком человеческое и слишком мужское. Впрочем, и слишком женское в одном лице!), то я могу просто не найти в себе сил отказаться от того, что я в глубине своей слишком человеческой душонки считаю более чем заслуженным.

Эта уверенность в том, что я что-то такое охуительно многое заслужил, непоколебима во мне. Поколебать эту ебаную веру не в силах даже Сережа, который почти еженедельно (а ранее почти ежедневно) объясняет мне, какой я мудак. Он это делает вне всякого сомнения из дружеских чувств. Я знаю, что это так и конечно очень его люблю. И, конечно, мне стыдно за то, что я позволяю себе говорить, что у меня нет друзей. Но поймите меня правильно. Я никак не могу позволить себе считать себя мудаком!

Ебаный совнарком! Но почему же все всегда происходит так и исключительно то, что уже тысячу раз описано в книгах?! Почему новые книги пишутся исключительно о том, что, блядь, почему все всегда происходит так, как в книгах наших отцов и бабушек?! Почему?!

Почему я все-таки неумолимо влюбляюсь в С?! Почему я так никому не нужен на хуй? Почему я С до пизды? А если я ей вдруг не до пизды? Если она тоже чувствует ко мне что-то похожее на то, что чувствую к ней я? Если это так, то почему же все происходит всегда именно так, как наиболее логичней, естественней и неудивительней при всей своей кажущейся уникальности?!

Но все-таки скорее всего я как мужчина совершенно не интересую ее, ибо чудес не бывает. У меня узковаты плечи для того, чтоб меня по-настоящему можно было любить. Чудес не бывает. Но если нам все-таки что-то-таки предстоит, то в этом тоже нет ничего удивительного, потому что все, что происходит на земле, происходит вопреки чему-либо с такой же частотой, как и не вопреки.

Я, блядь, так попался, как не пожелаю и Зевсу. Я так попался, что не пойму когда. Сегодня, пия у Дулова чай, я, кажется, напал на след, сказав, что теперь уже всё, поздно, потому что думать надо было в бытность мою сперматозоидом, когда я так настойчиво стремился обойти всех тогдашних своих сотоварищей и раз и навсегда соединиться с мамкиной яйцеклеткой. Ах, отчего я был таким глупым сперматозоидом?

С другой стороны, сперматозоид-Сережа тоже был не сильно умней меня, когда пошел на эту роковую для него авантюру. Вообще, ходят вполне научные слухи, что нынешние сперматозоиды умнее. Не лезут, очертя голову, неведомо куда. Слава тебе, Господи! И земной поклон тебе, Господи, за торжество эволюции! Наше вам, Господи, с кисточкой! Наше вам с крайнею плотью! Ура!!! И даже наше вам «гип-гип»!

С, ты мне нужна, хоть я и не имею на тебя права. Впрочем, я ни на чем не настаиваю, хотя и понимаю, что именно этого во мне и не любят женщины.

Хорошо, что я, блядь, писатель. Всегда можно сослаться на лирического героя.

Я вот о чем подумал. Что если бы, скажем, некоторые из этих строк читать со знанием того, что написавший их горемыка вскорости после этого благополучно почил, то любой здравомыслящий человек, в том числе и ваша непокорная золушка, сказал бы, что хули, мол, да, да вряд ли он бы смог после этого жить. Но я, ебаный совнарком, отлично знаю, что долго ещё буду жить и, более того, буду счастлив. В этом-то и трагедия. В том, что всё умирает вокруг: вечная любовь, настоящая дружба, привязанности, прочая милая поебень, — а мы все живем себе и живем, из всего делая далеко идущие выводы. И весь это процесс непрекращающихся похорон мы имеем цинизм называть жизнью!

Где пятнадцатилетний Дулов? Где двадцатилетний Сережа? Где двадцатилетний Вова? Где моя жена Мила? Где моя жена Лена? Где моя Имярек? Где я сам, наконец? Все изменилось? Все выросли? Все повзрослели?

Ни хуя подобного! Все просто умерли. И сделали это настолько совершенно, что не потребовалось даже выбивать место на кладбище. Хлоп — и растворилось прошлое. И каждую секунду мы переживаем самую настоящую смерть. Всю жизнь мы переживаем смерть. И это никого и нисколечко не смущает. Все заебись! Зато вот я, дескать, банален непростительно. А ещё можно сказать, что хули воду мутить, все и так про всё это знают и всё это чувствуют. Ну что ж, действительно не хуя воду мутить! Вернемся, что называется, к простому изложению событий, каковые никому неинтересны, безразличны, неполезны, хотя и не вредны в силу того, что всем всё и так понятно.

В том и ужас, что я такой же человек, как и вы. Прочитал бы эту поебень и со всем пониманием сути вопроса очень, блядь, квалифицированно бы объяснил, почему это такая неудобоваримая хуйня.

 

XVII

Ну что ж? Я все в сто тысячу тридцать четвертый раз осознал, и хочу вам торжественно обещать, что лирики больше, по крайней мере, значительное время, не будет. Будет только изложение моей невеселой, но при этом насыщенной событиями истории, по возможности в развлекательной форме. Пошло все в пизду-у-у-у-у-у-у! Ау-ау!..

Ёбтыть, определенно, будь проклят тот день, когда я родился на свет, но ещё более будь проклят тот день, когда я нарулил свою фишку в литературе, потому как эта фишка есть не что иное, как то, что я по жизни рою себе могилу…

 

XVIII

Когда зимой 1995-96-го годов ко мне приехала Имярек, она застала меня уже не в том виде, в котором оставила меня осенью. Отчасти в этом была виновата она сама, но в большей степени никто никогда ни в чем неповинен, а виноват во всём наш самодурный Небесный Папа.

Она застала меня ежедневно (по двенадцать часов в сутки) делающим с Сережей очередной «евроремонт», в силу чего у меня не было никакой возможности с ней видеться чаще, чем у меня появлялось свободное время. Работа, как вы понимаете, есть работа, и хуй со мной и моим прерывистым сном!

Она уехала 19 января 1996-го года, и в этот день я последний раз в жизни (во всяком случае, по сию пору) был в постели с женщиной. Это, собственно, и была Имярек. Разве что, постель не была постелью, а была криминально неудобным диванчиком, на котором было довольно непросто надлежащим образом обращаться с менструирующей возлюбленной.

Мы с ней то и дело ссорились, то и дело мирились, то и дело она мягко или наоборот раздраженно пыталась меня учить жизни на правах взрослой и старшей девочки, а я то внимательно слушал ее, то это несказанно меня бесило. Но, как ни крути, мы все ещё любили друг друга. Да в общем, я ее и сейчас люблю, потому что она, конечно, удивительная девочка, хоть я и написал ей две недели назад окончательное письмо, и чувствую, как с каждым днем во мне крепнет новое чувство, обращенное к С.

Расстались мы с ней на очень пафосной ноте, вследствие чего даже повалялись в снегу на ее зеленоградском озерце, которое так много значит в наших бессмысленных жизнях. Она даже потом написала об этом в нашем с ней совместном рассказе «Фальшивка», да и я о ней тоже много чего трогательного понаписал.

Однако сейчас речь совсем не о ней, любимой, пойдет, а хотя и о том самом времени, да более о нашей с Сережей работе, ибо это одна из отправных точек, откуда есть пошло моё горькое горе и радостная, блядь, радость.

Наша с ним трудовая биография началась ровно за год до описываемых событий, в декабре 1994-го года. Именно тогда мы и начали делать наш первый совместный ремонт, который был относительно нехитер: всего-то переклеить обои, побелить потолки, положить несколько метров настенной кафельной плитки и увеличить объем кухни за счет уничтожения стенного шкафа и перенесения стены между вышеупомянутой кухней и коридором на место стены между вышеупомянутым коридором и прихожей. Поскольку Сережа талантлив в этих делах, как, хуй знает, какая пиписька, а я мудак, хоть и многому у него научился, то этот наш первый ремонт продолжался месяца три, ибо вышеупомянутый Сережа вынужден был совмещать его с основной работой на какой-то ведомственной кэгэбэшной стройке.

В ходе этого ремонта я наконец-то смог начать преодоление того давнего комплекса неполноценности, зародившегося во мне в пору моего трудового рейда на строительство узкоколейной железной дороги где-то под Нижним Тагилом. То было в 1992-м году, и, следовательно, я ещё был женат на Миле, и у меня имелась в наличии замечательная теща Светлана Ивановна, о которой и поныне у меня не возникает желания сказать ни одного дурного слова. Так вот эта самая моя первая тёща сказала мне перед самым моим отъездом: «Максим, зачем ты уезжаешь? Тебе нужны деньги? Я могу тебе их одолжить. Зачем ты уезжаешь? Ты же вернешься через две недели».

Как это ни печально, я действительно вернулся ровнехонько через две недели с ощущением, что я говно-мужик. Слава богу, у меня хватило ума позвонить в шесть утра жене и сказать, что я в Москве и через полчаса буду. Представляю, как испортилось настроение у ее будущего второго мужа и отца ее девочки, но тогдашнего любовника моей первой жены, когда ему, по всей видимости незадолго до моего звонка отошедшему ко сну, а перед тем основательно поебавшему мою действительно охуенную мастерицу этого нехитрого на первый взгляд дела, пришлось натягивать свои тоже ещё непроснувшиеся толком штанишки, дремлющую рубашечку, ботиночки, шнурочки и быстрёхонько уебывать из квартиры.

Я хотел было тогда же и доказать самому себе, что я все-таки мужик, и спешно устроился на хлебозавод, но тут Мила окончательно решилась на то, чтобы послать меня на все четыре хуя, и столь изнурительная работа, каковой оказалась выбранная мною разнорабочая специальность, показалась мне нецелесообразной в той новой ситуации, когда объект, ради которого все это и делалось, послал меня на хуй.

Долго ещё я чувствовал себя полной тряпкой и дерьмом. И только начав делать с Сережей ремонты, за что я ему от всей души охуительно благодарен, я постепенно научился так охуительно терпеть, ждать, переносить физические нагрузки и при необходимости совершенно убивать в себе все мысли о своем месте в этом мире, ибо с этими мыслями абсолютно невозможно спокойно работать, чем бы ты ни занимался (верьте мне, это так!), что, блядь, бля буду, мало таких во все-таки родной для меня писательской и музыкальной среде. Спасибо тебе, Серега, а то бы так и остался ещё большим я мудаком, чем ты меня до сих пор считаешь.

Вы не представляете, какой это непередаваемый кайф, — монотонно делать какую-то хуйню, видеть, как много ещё предстоит сделать, и кажется, что это невозможно, но вместе с тем нет никаких сомнений, что все это будет сделано, потому что это просто НАДО сделать и хули, блядь, — невпервой!

И никаких мыслей. Только спокойная работа, хотя, конечно, мы всегда с Сережей много пиздели, но это только потому, что нам было что друг другу сказать. Да что я все это описываю!? Все это тысячу раз написано-переписано в совковых социально реальных романах о первых пятилетках, о Комсомольске-на-Амуре, о строительстве метрополитена и т. д. Только вот, разве что, я, в отличие от многих, знаю, что все, что там написано — чистая правда. Это вам, блядь, не авангард и не музычка странненькая! Не постмодернизм какой-нибудь! Это, блядь, наша взрослая рабочая правда! Это вам, блядь, не стишки кропать! Это вам, блядь, не холсты кисточками мазюкать!

Я, конечно, отчасти иронизировал в предыдущем абзаце, но, ей-богу, довольна значительная доля правды во всём этом есть. И, честное слово, я очень благодарен Сереже за то, что именно он научил меня трудиться. Он, наверно, и сам уж не рад, ибо ныне совершенно охуевает от моей настойчивости в записи моих попсовых девичьих песен. Что ж, пожинай плоды! Было у тебя, Серега, время разбрасывать камни, а теперь приходится собирать! Как говорит Кузьмин, никто не уйдет обделенным! Спасибо тебе!

Так вота. В период нашего первого, но не последнего ремонта, мне случилось пережить околоромантический катаклизм. В моей жизни наконец-то появилась первая женщина, которую лишил девственности не я. Когда я в первый раз трахнул ее, что по идиотскому совпадению произошло в новогоднюю ночь 1995-го года, я просто-таки охуел от того, насколько, оказывается, все может быть легко и бесшабашно прикольно. Подумать смешно, что до этого момента я успел побывать дважды женат и оба раза на девственницах! Нет, решительное НЕТ девственной плеве во всех ее проявлениях! Я вообще всей душой за ритуальную хирургическую дефлорацию, ибо целка — это такая жуткая штука, от которой только пустые хлопоты и неоправданно философическая поебень в голову лезет. По крайней мере, в мою голову лезла.

Однако все не так просто, потому что эта девица, которую я так счастливо поебал в Новый год, сама того искренне не желая, так мне почему-то взъебала мозги, что я на какое-то время искренне захотел со своими гениталиями совершить что-нибудь непоправимое. Наиболее интересной мне показалась идея нейтрализации, чтобы уж точно от такого пидараза, как я, никто больше не родился.

Не помню, что мне помешало воплотить это решение в жизнь. Очевидно нехватка времени, ибо я был занят ремонтом, а когда он окончился, у меня появились уже другие идеи. Я уже нашел себе тогда очередное глобальное дело: писать роман «Псевдо», который по замыслу автора должен был изменить мир. Полный бред! И ведь мне уже было тогда двадцать два года! Должен был ведь уже соображать, что всем все по хую, хоть на Спасской башне повесься!

Кстати, о женщинах. Все-таки, сколь ни грустно, но, наверно, самой охуительной женщиной в моей жизни была не Мила и не Имярек, но Мила-2, с которой я учился в незапамятные времена на одном курсе в Пединституте, и которую я не любил ни одной секунды за весь наш внезапный двух- или трехнедельный роман. Надеюсь, как и она меня.

Понимаете ли (Впрочем, вам ли не понимать! Это же только я один такой мудак, охуевший от своих постоянных поисков вечной любви), есть какой-то особенный и удивительно человечный кайф в том, когда два человека, абсолютно не упавшие друг другу на хуй и совершенно чужие как по жизни, так и по загробному будущему, ебут друг дружку целые ночи напролет, а поспав пару часов ебутся опять, получая при этом огромное удовольствие и не говоря ни одного слова любви.

Это чудо, что такое! В этих отношениях есть такое безграничное бескорыстие в желании доставить другому радость, какого нам никогда не найти в самой четырежды вечной любви, без которой, впрочем, нет возможности жить, и, имея которую, нам совершенно насрать на только что воспетое мной сексуальное бескорыстие. Хуй нас поймет, человекообразных уёбищ.

Но я благодарен этой удивительной женщине так же, как я благодарен Сереже, который меня научил работать. Я всегда вспоминаю о ней с чувством глубочайшей признательности, потому что у меня никогда до нее не было и не будет больше таких естественных и таких чистых отношений с женщиной. Кроме прочего, я время от времени хотел ее ещё на первом курсе, но мы тогда с ней были маленькие: я уже был женат на Миле-1, а она тоже вот-вот должна была выйти замуж, но все те пять лет прошедшие с первого нашего студенческого знакомства до тех пор, пока мы не легли с ней в постель, в моей памяти изредка оживало воспоминание о первом прикосновении друг к другу, когда мы, новоиспеченные студенты, поехали с ней за какими-то книжками, которые нам насоветовали купить эти ублюдки-преподаватели, и я, как это принято у воспитанных юношей, подал ей руку при выходе из троллейбуса, каковой рукой, как это принято у воспитанных девушек, она была вынуждена воспользоваться.

 

XIX

Во всём этом, наверное, кроется ещё одно моё пожизненное проклятие. Я не умею ничего забывать. Всё живо во мне такой, блядь, жизнью, как будто время — это не более, чем абстракция. Вот оживил в себе воспоминания о Миле-2, и сразу смертельно захотелось все повторить. Сразу начали вспоминаться замечательные подробности. Какая, например, у нее была замечательная «картавинка» в речи, и какая она вся была удивительно громкая и раскованная девочка. Ебать меня в голову!

Ёбаный совнарком, мне ведь, оказывается, есть чего вспомнить! Что ж я ною-то все время!

 

XX

Я предлагаю вам плавно вернуться к нашей основной теме и от нашего первого ремонта с Сережей перейти аккурат к последнему, с которого, собственно, мы и начали.

А ремонт этот длился целых три месяца и благодаря ему я и купил себе тот самый компьютер, который, как вы понимаете, ещё больше, чем любая бумага, стерпит, чем он, компьютер, который я назвал «Любимая», и занят в данный момент. У меня, блядь, получается прямо не компьютер, а какой-то, блядь, страстотерпец!

Поначалу мы с Сережей молчали, ибо оба переживали смерть Другого Оркестра, просуществовашего все-таки без малого четыре года, время от времени выплескивая друг на друга неудерживающиеся в скромных черепных коробках эмоции. Суть этих всплесков, конечно же, состояла в том, что Сережа говорил, что я — говно, а я, что — он. Поэтому мы больше молчали.

Я, конечно, не получал особого удовольствия от совместной работы с Сережей, как, я полагаю, также и он. Но должен сказать, что именно потому, что жизнь вынудила нас работать бок о бок в такой драматический период, мы и остались друзьями, и даже стали друг другу гораздо ближе, чем когда вместе играли. Хоть это и был более чем постепенный процесс.

Однако четыре года, проведенные фактически в режиме семьи нового типа, давали о себе знать, что проявлялось в патологической невозможности бороться с тем, что любая более-менее прикольная мысль на какую бы то ни было тему автоматически распахивала наши рты и стремительно превращалась в слова. Только к концу этих наших вдохновенных словесных эякуляций мы вспоминали о глубине нанесенной друг другу травмы, и интонация как бы садилась. Опять воцарялось молчание, прерываемое только общением по текущей работе.

Но все, блядь, конечно взяло свое! И уже через пару недель мы вдохновенно обсуждали каждую нотку, звучащую на «Русском радио», которое мы оба в то время предпочитали всем остальным.

Только что введенная мною тема «Русского» и вообще любого другого попсового радио по моим планам ещё более должна приблизить нас к пониманию сути произошедшей со мной, да и со всеми нами, трагической или счастливой (пока непонятно), но несомненно серьезной перемены.

(Завтра я поеду на дачу к Катечке Живовой, потому что я опять-таки сказочно заебался. Я не могу больше записывать эти свои попсовые девичьи песни, но не могу позволить себе их не записать!

Таким образом, завтра я поеду на дачу к Катечке Живовой и возьму с собой «Героя нашего времени» Лермонтова. Наперед, со всей патологической невозможностью иного исхода, знаю, что я скажу после перечтения этого романа. Я скажу: «О, учитель! Впрочем, не ты один!»

К сожалению, это будет точно так. Я уверен. Но все равно возьму его с собой.)

 

XXI

Ну так вот, стало быть! Хуячили мы этот ёбаный ремонт, клали плитку, меняли трубы в ванной, устанавливали душевую кабинку, белили в больших количествах потолки, клеили обои, вешали люстры и чего только не делали мы под это вышеупомянутое (уже неделю назад упомянутое, ибо все это время несвойственный мне ранее страх перед рукописью не давал мне сесть за компьютер) «Русское радио».

А надо сказать, что попса мне вообще всю жизнь не давала покоя. В той или иной форме, но покоя опять-таки никакого. Видимо, и розовые грезы мои о семейном простом человеческом счастье — тоже лишь порождение моего вечного стремления к попсе, которое по всей вероятности никогда не приведет к достижению попсового благоденствия. И это тоже, в свою очередь, как вся хуйня, проистекает из моего интеллегентного детства, когда я вместо того, чтобы лазить в грязных штанах по помойкам, как это делают в соответственном возрасте все нормальные дети и нормальные будущие мужчины, сидел в четырёх стенах и читал всякие книжки с утра до ночи, постоянно при этом выслушивая нравоучительные речи моей малообразованной, хотя по крови и интеллегентной, бабушки, вечно упрекающей меня в том, что я, дескать, не те книги читаю; что лучше бы я читал Толстого, Тургенева (на последнего она особенно почему-то упирала. Очевидно, ее тоже кто-то в свое время Тургеневым заебал), Пушкина, а не какую-нибудь свою хуевскую научно-фантастическую литературу. Забавно то, что имена Достоевского, Лермонтова, Чернышевского и прочих, впоследствие по достоинству мною оцененных, почему-то никогда не слетали с бабушкиных тонкогубых от старости уст.

Так вот, в конце концов моя мятущаяся двенадцатилетняя душонка оказалась в детской литературной студии, управление коей после длительного административного отбора было доверено другой мятущейся душе, принадлежащей некоей замечательной особе женского полу в районе двадцати пяти лет или несколько менее. Это совершенно удивительное существо, которое и сейчас притягивает меня, хотя мы видимся крайне редко в ходе ни к чему не обязывающих отношений между бывшим учеником и аналогичным учителем, учило меня удивительным вещам, может быть и не подозревая о глубине вызываемых чувств. Так например, в четырнадцать лет я уже был не понаслышке знаком с античной драматургией и сделал на этом основании всего один, может и не очень глубокий, но окончательный вывод, что все частности есть полная хуйня, а на самом деле всем всегда одинаково хуево и радостно, всё всегда об одном и том же, безо всяких причин, не почему и так далее, а форма выражения бывает разная тоже только на первый взгляд, а на второй — выясняется, что функции тоже всегда одни и те же, а кто уж там каким образом обыгрывает одну и ту же гармонию — это как раз и есть, извините, пресловутая индивидуальность. Иначе говоря, джинсы — они и есть джинсы, незасимо от того, голубые ли они, коричневые или оранжевые. (У меня, кстати, недавно появились оранжевые джинсы. Очень смешно их на себя одевать. («Одевать» или «надевать»? Филолог хуев!)) А если пойти дальше, то по хую мороз также и от того, брюки ли это, джинсы ли, шаровары или кальсоны — все равно штаны!

В этом мнении я все более укреплялся, чем более узнавал от Ольги Владимировны (так звали этого удивительного человеко-женщину). Гуманистический реализм, куртуазия, ренессанс, блядь, ебучий ли, постмодернизм, классицизм — все, блядь, пиздострадания сплошные! Или вот романтизьма, ради которой так долго вас к ней же и подводил! Это ведь, блядь, совершенно непобедимая хуйня! Стремится лирический герой, блядь, к растворению, к приспособлению к гребаному мирку человеческому, ан нет, ебаный пылесос, не дано ему. Дано только стремиться и получать на этом тернистом пути пиздюлей. Вот так и я со своей попсой.

С другой стороны, в период четырёхлетнего существования «Другого Оркестра» я в какой-то момент вообще не мог воспринимать музыку с насыщенной, а тем более остинатной, ритмикой. Ибо, общеизвестно, что любая рифовость и ритмичность облегчает человеческое восприятие, подобно тому, как свежее дыхание облегчает понимание, блядь. Мне, плюс-минус двадцатилетнему пидаразу, казалось, что облегчение восприятия есть дело, недостойное настоящего авангардиста, позорящее его моральный облик и бросающее недвусмысленный блик конформизма на его неподкупную репутацию интеллектуального палача человечества.

Точно так же обстоит дело и с текстами, потому что всем должно быть понятно, если они вообще хоть в какой-то степени считают себя думающими людьми, что есть фразочки, словечки, образики и всякие там синтаксические построения, которые цепляют, берут за душу, за яйца, за придатки и так далее и тому подобное. Синтаксис вообще в этом плане жуткая штука, потому что если представить себе язык, как эстрадный ансамбль, то, блядь, по-моему вполне очевидно, что синтаксис — это барабанщик за ударной установкой. То же и с фонетикой и со всем остальным. Опять же, слушателя всегда как-то встряхивает и будоражит повелительное наклонение глаголов, в особенности, если этот прием употребляется в припеве и сопровождается общей музыкальной напористостью. И вообще в припеве всегда должен происходить маленький катарсис, форма которого может быть различна, так как это в любом случае все равно будут все те же джинсы, проще сказать, штаны.

С третьей стороны, на меня оченно повлиял Михал Михалыч со своей гребаной амбивалентностью. (Михал Михалыч — это (для тех, кто не знает) Бахтин и его работа «Франсуа Рабле и что-то такое про Ренессанс».) Очень вся эта хуйня легла на мою мятущуюся душу. Сами подумайте как прикольно: говно и высшие достижения Человеческого Духа! И ни то (говно) ни другое (Дух) немыслимы друг без друга! Охуительно!

И вот таким образом, с подобным нравственным стержнем в душонке, я умирал и заново рождался с товарищем Шостаковичем. Кровь приливала к вискам от балетов господина Стравинского. Пытался убедить себя, что и Шенберг тоже великая птица — додекафонию изобрел! (Хоть до сих пор и не убедил.) Плакал от Губайдулинской музыки к совкому мультфильму «Маугли». Там, если помните, есть такая Тема Весны, когда лирический герой, в данном случае Маугли, со страшной силой начинает хотеть ебаться, ибо Юность и все такое прочее. Так по-моему, от этой музыки можно просто от души повеситься — так она хороша! Во всяком случае слезы просто разрывают глаза, а если их сдерживаешь, чтоб окружающие не сочли тебя мудаком, то от этого воздержания начинается такая тупая боль в горле, которую толком и не опишешь. Надеюсь только, что некоторым из вас это знакомо.

И вот я слушал всю эту хуйню и каждый раз испытывал катарсис, блядь. Шостаковушку я любил так, что совершенно не порицал его за то, что вот, например, так называемый «эпизод нашествия» в его до-мажорной симфонии N 7, более известной как «Ленинградская», почти подчистУю спизжен у Равеля с его «Болером-хуё-моём».

А Кейдж? Имярек называла его шарлатаном, но она, по-моему, дурочка. Все девочки-отличницы, стоит им хоть чего-то достичь, тотчас же начинают выебываться. Под тем предлогом, что, мол, плавали-знаем, тоже книжки читали, музычки слышали, о чем письменные подтверждения имеем.

Впрочем, ликбез затянулся, как и купание красного коня, как однажды выразился брат моей первой жены по поводу гуляния с нашей собакой. Ныне он служит в налоговой полиции.

 

XXII

Сейчас у меня нет бытоописательного настроя. То есть, если можно так выразиться, мой жизнеописательный настр стрёмен. Гораздо более интересно мне попиздеть об С. Я ей токмо что звонил. Если она ко мне чего-нибудь чувстствует, то фишку рулит грамотно, как ёб твою мать. Это же надо уметь, развести такую умудреную дерьмом штучку, как я, на какие бы то ни было действия! Ты, любимая, охуела! То есть, если, конечно, ты что-нибудь ко мне ощущаешь, то ты, любимая, совсем охуела! Как же ты беспроблемно разводишь меня на всякую такую хуйню со звонками и с двусмысленными телефонными разговорчиками о том, например, как сильно я жажду с тобой чаю попить. Что называется, «выпьем, покурим, посмотрим кино…» Ты, любимая мной уже весьма горячо, совсем охуела.

Блядь, мне не двадцать лет, чтобы так ухаживать за девочками! Ты чего, не понимаешь, что ли? Экое же ты чудо! Блядь, и это ведь надо так ни с того ни с сего недвусмысленно напороться на столь знакомые грабли! Ты охуела, любимая моя дорогая! И ведь такое чудо при энтом ты! Куда мне деваться? Куда преклонить, извините за грубость, головку? А, С? Как думаешь ты? Если тебе это интересно, то можешь не сомневаться: я к тебе чувствую все то, что надо чувствовать в том случае, когда ты до такой степени уже охуел, что не можешь совладать со всепоглощающим чувством, извините, Любви.

Я люблю тебя. И ты прости меня, Имярек, потому что в свое время я искренне и от всей, блядь, души говорил так тебе, а не С, которой тогда и не намечалось. И я бы не сказал, что я более тебя, Имярек, не люблю, но, пойми, я люблю С на том самом месте, на котором обыкновенные мужчинки сказали бы тебе, прости, любимая, но все… закончилось.

Что я могу сделать? С, ты тоже прости. Я отлично понимаю, что в этом мире никто друг другу не упал на хуй, и я со всей очевидностью тебе до пизды, а если и не совсем, то это только потому, что если ты и не младше меня по годам, то выпавшее на долю говно на твою ещё не упало, а то бы уж точно я был бы тебе до пизды. Я тебя люблю. Я, знаешь, при этом ужасно взрослый, хоть у меня и нет достаточных средств, чтоб обеспечить тебе уют и слишком человечие счастье. Я сужу по тому, что ранее я говорил друзьям: я счастлив — я влюбился, а теперь я говорю им: мне очень хуево, потому что я, кажется, опять полюбил…

И все совсем грустно, потому что в период пребывания во втором браке, ещё в тысяча девятьсот девяносто четвертом при том, что сейчас на дворе девяносто седьмой, мне была сказана моей любимой и любящей меня в тот период и всей душой Ленушкой Зайчиковой фраза: ну и живи себе в своих разрушенных замках!

Да и хуй бы с ними, с замками! Не в них, в замках, дело! У меня есть совершенно искреннее ощущение, что я до хуя всего пережил, а ты, С, делаешь из меня пацана, который звонит тебе и что-то такое лепечет о том, что вот хорошо бы с тобой, С, чаю попить и пластинки послушать в то время, как даже полному кретину понятно, что я тебя хочу и люблю.

Я тебя люблю очень-очень. И не имею я на тебя ни малейшого права, да только на это право, каковое ты, С, как ты рассказываешь, в высших учебных заведениях изучала, я свой ничем не примечательный хуй клал. И ебись все синим огнём! Я тебя хочу!

При этом ты пойми, что я не сунуть хочу. Это дело десятое и всегда я это успею, а ласкать тебя очень мне хочется. Чтобы не ты меня, а я тебя. Не надо мне никаких минетов, хотя и не откажусь, конечно, а напротив, нужно мне, чтобы ты лежала тихонько и удовольствие получала. А ты, блядь, хвостиком своим крутишь. Чего-то все, блядь, как-то не так. И я боюсь тебя к тому же. И ты сама, небось, не хочешь привязываться, а только нам по-моему, сколь ни вращай, придется-таки друг дружке опять-таки всю душу раскрыть и в ужасе вселенском пребывать: вдруг сейчас вместо счастья горе нахлынет.

С, ты меня извини, я не хотел. Но мне без твоего голоса в ушах — некомфортно. Мне тебя видеть хочется постоянно. Я ласкать тебя хочу и лелеять. И мне ещё хорошо бы, чтоб кто-нибудь по голове настучал, а то я совсем охуел с неуместной любовью своей.

Да, да. Вполне себе есть у меня подозренье, что я болен неизлечимой и заразной при этом болезнью. И что лучше всего было бы мне удалиться куда-нибудь на хуй, в степь там, в пустыню, в леса и тихонечко там терпеливенько сдохнуть, чтоб никого более своей хуйней не тревожить, а не то ужас испытываю я, когда с моей С разговариваю. Вот пизжу с ней о хуйне всякой и прямо чувствую, как с каждым моим словесОм она тоже заболевает. Тем паче, что предрасположенность налицо. С, я тебя люблю! Ебать меня в голову! Ты чудесна, как утренняя роса, блядь! Голосок твой, что птичкина песенка, блядь! Ты восхитительнейшее создание! Ты чудо из чудес! Ты волшебная флейта, которая, как говорят, наиболее близка по тембру к человеческому голосу! Ты хрустальная росинка! Ты, блядь, «волшебство «Queen» в Будапеште»! Ты самая чудесная из того, что мне доводилось видеть, а я видел немало, блядь! Пойми же ты, что я тебя пиздец — как хочу! Что я слова ненавижу, потому что Тютчев более, нежели прав! Спокойной ночи тебе! Пусть тебе приснится я, как говорит Катечкина подруга Даша. (То ли девочка, а то ли виденье!) С, С, С… а ты пускай приснишься мне, ладно?

Прости мне! Прости мне, о, человечество, что я у тебя такой, блядь, мудак! Я не виноват. Это мне все папа небесный подстроил. А я с благодарностью все принимаю. Я пиздец — как рад, что у меня появилась С. Она — чудо из чудес. Лишь бы только она свой, любимый мной, носик не задрала, прознав о своей невъебенной чудесности, а то я, боюсь, не вынесу больше этого бремени исключительности твоей собственной половины. Видит Папа, это пиздец — как не просто! Ебать нас всех в голову!..

 

XXIII

Говорят, что ты заболела, хотя, конечно, я казнюсь, что из-за таких пустяков, как наруливающаяся с неукратимой силой Любофф, я позволил себе воспользоваться твоим рабочим телефоном. Но на твоем домашнем номере тоже никто не отвечает на призыв моего тоскующего рыжего сердца. Разве что только сколь нельзя вежливая девочка Ты «автоматически» рекомендуент оставить сообщение. Но ведь не сообщать же тебе, что я тебя люблю и хочу!

(Я так хочу, чтобы ты мне сама позвонила! Но вместо тебя мне только что позвонила моя первая жена Мила. Она бесспорно замечательный человек, и очень правильно заметила, что я должен ей быть по гроб жизни благодарен за то, что она меня покинула. Я с этим согласен на все сто процентов. Хотя она, конечно, молодец. В особенности дочка у нее замечательная, как и ее супруг по фамилии Стоянов, чему я всегда, будучи всего лишь Скворцовым, подсознательно завидовал. Когда даже самое имя твое имеет некий подсекс — это удобно.)

Я хочу видеть С. Ебать меня в мою рыжую головёшку, я совершенно не знаю, что делать. Я хочу тебя видеть!

Да мало ли, чего я хочу! С, ты не бойся ничего! Как только ты скажешь, что мои намерения неуместны и неудобоваримы, я сразу же пойду на хуй. Разве что только песенки мне мои спой. Но только, конечно же, лучше ещё и любиться. Впрочем, на хуй пойду по первому требованию, только скажи. А если нет, то нет проблем: буду играть с тобой, будто я романтический мальчик и все такое. А будет нужен тебе мужчина, найду чем доказать, что я такой, бля, и есть. Я тебя люблю. Я дурак. Я тебя люблю.

Наперед прошу об одном: если у нас все охуительно вырулится с Любовью, а потом тебе случится эту мою поебень прочитать, не делай никаких выводов и не покидай меня только из-за такой хуйни, как литературка! Литературка — это говно и чепуха! Не делай никаких выводов! Кроме прочего, согласись, что я ничего от тебя и не скрывал, а если и не говорил прямым текстом, то по-моему все было и так понятно. Хотя, может быть, в этом и обычная ошибка моя, что я всегда думаю, что всем и так всё понятно, что дальше некуда, а на самом деле никто ни во что не втыкается. Нет? Во всяком случАе, не сердись на меня! Ты очень мне дорогА…

 

XXIV

Вот я сегодня перечитал все, чего я тут накарябал, своими кривыми ручонками — местами безусловно скучновато, но с другой стороны, есть и более скучные вещи в разнообразном мире отечественной и мировой литературы. Так, например, бОльшую мудню, чем Толстый Лёва с его бесконечными воскресениями и Ясными Полянами, и придумать-то сложно.

Кстати о «Воскресении». Эта книга стала первым моим серьезным чтивом. В тот злоебучий 1986-й год, когда мне было всего тринадцать лет, в то время, как двадцатидвухлетнюю Имярек уже имел ее бывший муж, я закончил первый год своего обучения в литературной студии. Этот год заронил в меня сомнения относительно того, действительно ли научно-фантастическая литература — это и есть истинная философская глубина. Я через силу взялся за ТОлстого и начал с большим трудом продираться сквозь чащу его уебищного стиля к торжеству, блядь, гуманистической истины. Воля к победе над его ебаным синтаксисом и желание выйти из дебрей его маразматическо-дидактической мишуры к ясному свету общей космогонической идеи были во мне столь сильны, что к концу этого, с позволения сказать, романа мне, тринадцатилетнему олененку, показалось, что взрослые правы и любая fantasy — это хуйня собачья по сравнению с мировой революцией Духа, хотя бы даже в понимании Толстяка.

Оттуда, с этого момента, видимо, и начался мой пиздец. Видимо, это и было предательством Идеи Удовольствия, которая единственная заслуживает внимания из всех прочих дурацких концепций. Таким образом, мне было тринадцать лет, когда я решил, что стремиться к простому удовольствию порочно, а вместо этого человеческой твари надлежит, грубо говоря, искать Смысл Жизни.

И, недолго думая, ибо в этот период долго думать мне было несвойственно, я зажил с ощущением постоянной внутренней, да и внешней борьбы за то, чтобы во что бы то ни стало выведать у вселенной, а точнее догадаться, вычислить на основе косвенных указаний, как же звучит настоящее имя нашего Вседержителя, если, конечно, верить в его существование, а если не верить, то как же тогда быть всему роду людскому. То есть, это нужно себе наглядно представить: немного более полный, чем положено, тринадцатилетний пизденыш, хотя и не прыщавый, одержимый, блядь, поиском Абсолюта. Ебнуться можно!

И вот с тех пор постепенно в мою душу проник столь распространенный вирус как червь сомнения во всём и вся.

А там ещё, блядь, всякие литераторы, каковых я боготворил, будучи интеллигентным юношей, со своим, блядь, «…дойти до самой сути». Короче, я себя возомнил очень ответственным за весь мировой процесс хуйлом. Ебать меня в голову!

 

XXV

С таким вот стрёмным по жизни настром я вошёл во взрослую жизнь, женился на Миле, поступил на филологический факультет, хотя и не в Университет, а в Пединститут, на что, в свою очередь, была у меня довольно веская причина. Я уже начал заниматься музычкой и понимал, что времени на нее требуется оченно много, и потому боялся, как бы в Университете его у меня не отняли больше, чем в Педе. К тому же, я не хотел идти в армию, потому что мне пиздец как хотелось соединиться в браке с Милой, каковую я в тот период Единственной Возлюбленной почитал, и ни для кого не секрет, что в Педе мальчикам отдается известное предпочтение, хоть я и имел все основания не сомневаться в своих филологических талантах. Рисковать было нельзя.

Моя бурная и совершенно моногамная личная жизнь того периода постоянно подталкивала меня к новым глобальным и религиозно-философским выводам. Так, например, впервые я по-настоящему охуел, когда оказалось, что мне не дано испытать то одномоментное счастье «становления мужчиной», какое, казалось бы, не должно было бы никого обойти. Что самое интересное, оно так-таки никого и не обошло, кроме… покорного слуги. Свою первую Единственную Возлюбленную я дефлорировал почти целый год. Более того, когда врач-гинеколог объяснил моей, не побоюсь этого слова, юной супруге, что препятствий для ведения взрослой половой жизни уже давно нет, я, роясь в глубине моей памяти, решительно не мог вычленить тот самый решающий день, когда это, собственно, и случилось из огромного множества тех проб пера, когда сие было весьма вероятно.

В тот период я чувствовал себя невероятно хуево. В зимние каникулы первого курса мы поехали в дом отдыха на правах молодоженов. Подобных нам пар была там хуева туча-тьма. Они были веселы, счастливы, молоды, прекрасны и похожи на нас во всём, кроме самого главного. Они умели элементарно ебстись, а мы нет. Точнее говоря, у нас все было хорошо в плане сексуального взаимопонимания, но лишь до того момента, когда от меня требовалось сами понимаете что.

Как только я собирал все свои душевные силы и поистине энциклопедические познания, чтобы предпринять акт непосредственного совокупления с Благороднейшей Беатриче, ножки моей Терпсихоры, воспетые великим русским писателем на страницах его бессмертного «Онегина», начинали катастрофическую борьбу с моим и без того неуверенным в себе телом молодого супруга и сдвигались, подобно тому, как закрываются выходные люки в подводных лодках или в космических кораблях, не говоря уж о знаменитейших симплегадах. Возможно, жизнь показывала мне, что любой бабе, какой бы Лаурой она вам не казалась, в постели нужен самоуверенный зверь, не знающий сострадания и без лишних слов берущий от ее женской природы то, что, как он, зверь, ни секунды не сомневается, принадлежит ему по праву рождения. И каждый, блядь, мужчинка, за какого бы Петрарку он себя не держал, просто обязан обеспечить своей девице этого зверя в себе, тупого и настойчивого.

Впрочем, я ничего не могу с собой поделать. Это есть то, что я ненавижу в жизни и в женщинах. Они, девочки, могут сколь угодно много пиздеть о романтизьме, но только романтизьма для них — это когда вы — животное. Они себя охуительно чувствуют, когда все по схеме «Красавица и чудовище». Я ненавижу это все. Я вообще ненавижу животных, хотя когда они умирают, мне их жальче, чем людей.

Таким образом, первый раз Папа показал мне, что я говно, ещё в девяностом году. Я никогда не забуду эту безысходку, когда тебе хуево, но ты решительно не понимаешь, чем ты виноват, и чем бы можно было загладить несуществующую вину перед Всевышнею Злюкой.

Мою тогдашнюю жизненную ситуацию иллюстрирует простой эпизод из жизни дуловской собачки по кличке Тёпа. Мы как-то раз гуляли, а этот барбос, идя на длинном поводке, несколько раз обошел вокруг фонарного столба. Через несколько кругов дело, естественно, застопорилось. Но Дулов, блядь, хозяин настойчивый! Он минут пять, чтоб не соврать, ждал, пока Тёпа сообразит, что не нужно дергаться вперед, а нужно, напротив, начать разматываться, путем движения в обратную сторону. Как вы понимаете, Дулов так ни хуя и не дождался.

Вот и Господь от меня тоже все никак не дождется. С другой стороны, он сам виноват, что хочет от меня, чтоб я был равен ему по уму. Я же, блядь, всего лишь человекообразный кобель. Мне не дано. Да у меня и Небесный Папа — дурак. Наследственность, понимаете ли.

Потом у нас с Милой все наладилось, и мы с ней, как, извините, дай бог каждому. Может теперь вам понятно, почему я и сейчас за ритуальную дефлорацию? Что называется, такие раны до конца не заживают. И можете себе представить, как я занудливо загрустил, когда по некоторым фишкам понял, что моя будущая вторая жена тоже ещё нуждается в моем оперативном вмешательстве.

Короче говоря, вся моя жизнь проходила в постоянном извлечении глубоких выводов из всевозможной околосексуальной хуйни. Искусство тоже, блядь! Будь проклят тот номер журнала «Юность», в котором я познакомился в один миг с Ниной Искренко, Александром Еременко, Бунимовичем и другими. Я подумал, что ой, блядь, какой кайф! Как же это все здорово! Можно и без рифмы стихи писать! Ебена матрена! Недаром, думал старшеклассник Скворцов, все всегда одно и то же, и лишь форма различна. Была бы, блядь, глубина чувства!

Так я постепенно и попался в прокрустово ложе «серьезного» искусства, целью которого, как мне кажется на сегодняшний день, на самом деле является просто взъебать всему миру мозги. Это, как в дурацком пошлом анекдоте, охуячить мир трубой по голове и отъебать, пока он ещё тепленький. Это омерзительно!

Но тогда я так не думал. Я думал, что есть некая абсолютная дорога на пути к духовному совершенствованию индивидуально каждого, и через личный опыт отдельных индивидов, к совершенствованию человеческого духа в целом. И вот я думал, что надо идти через бурю и тропический ливень, через Гоби и Хинган, через боль утрат и радость сиюминутных приобретений, за тридевять земель, за семь морей, блядь, идти, идти, идти к своему Нравственному Идеалу.

Человеческий Дух! УУУУУУУУУУУУУуууууууууууууууууу! Ебеный матриархат! Бог! УУУУУУУууууууууу! История и культура! Цивилизация и искусство! Джеймс Джойс и Марсель Пруст! Саша Соколов и Эдик Апельсинкин! Хлебников и Маяковский! Лотман и Бахтин! Дереда и Барт! Якобсон и хуй знает кто ещё! Мы наш, мы новый, блядь, построим!!! Вот так я жил, начиная лет с тринадцати, с небольшими лирическими отступлениями, но в рамках, ебтыть, метатекста.

 

XXVI

Осознание того, что ВСЕ БЕСМЫСЛЕННО, пришло ко мне холодной зимою тысяча девятьсот девяносто третьего года, на пороге собственного двадцатилетия. Я очень отчетливо помню, как это случилось. Я ехал из Бирюлево, от Вовы с Сережей, ибо Другой Оркестр к этому времени уже активно работал над тем же, над чем ранее мне приходилось трудиться в одиночестве. В тот, первый год нашего существования, мы усердно пытались если и не найти Абсолют, то по крайней мере синтезировать его в своей творческой лаборатории.

Так вот, я ехал домой и обостренно охуевал от тревожных предчувствий, что ещё несколько минут — и я все пойму про этот ебаный мир. Так оно и случилось: когда я вошёл в свой подъезд и начал подниматься по лестнице, я внезапно понял, что если я сейчас не исчезну с такой-то, блядь, хуйней в своей шибко творческой голове с лица многорешной земли, то это, блядь, полный пиздец всем Абсолютам на корню. В общем, как видите, чувство моё описанию никакому не поддается, потому что пытаясь его, чувство, описать, я вижу, что получается только какая-то беспомощная чепуха. Но это было. Я был уверен, что я сейчас растворюсь в пространстве, но ещё более я был уверен в том, что этого не произойдет. В этом, блядь, и весь ужас! Вы поймите! Постарайтесь хотя бы!

Нет! Решительно нет никакого предназначения ни у каких предметов, будь они хотя бы четырежды люди или звери, моря или океаны, небо или лес! Все просто так! Всё-всё! И все, блядь, мыслишки и прочая поебень — тоже просто так! И Христос просто так был, чтоб обнадежить слабых духом. Он, Христос, — просто красный командир, который, блядь, повел всех в божественную атаку, но только-то и успел, что вскрикнуть «За Родину!», погрозить Хаосу своим маленьким пистолетиком, и тут же упал, подкошенный фашистской пулеметной очередью. Но перед этим он, Христос, так трогательно, срываясь на фальцет, орал всякие перформативные речи, что у солдатиков в изрядных количествах выработался адреналин, и они понеслись, блядь, в атаку, даже не заметив, что комиссара убили, и каждый из них в пылу битвы уже по нескольку раз нечаянно наступил ему на уже неживое, с застывшей гримасой самоотверженности, лицо. Такая вот хуйня!..

Вова понял все это через год, после меня, и я не стал ему ставить в упрек, что прошлой зимой он столь радостно надо мной потешался. Подумаешь, блядь, с кем не бывает? (Риторический вопрос, бля.)

Впрочем, конечно, все это понималось мною и раньше, но это не было чувством. Спустя полгода Жестокий Папа подослал мне в качестве второй Единственной Возлюбленной столь глубоко верующую в него Святую Елену. Я не оценил всей глубины его, папиного, самопожертвования. В том и кошмар, что живя рядом с Ленкой, я будто не с ней сожительствовал, а на повышенных тонах вел дискуссию с Господом. Теперь наоборот. Прости меня, Ленушка. А твое мнение, Господи… Как бы я хотел, чтобы оно перестало меня интересовать. Как бы я этого хотел…

 

XXVII

Все четыре года существования Другого Оркестра я представлял себе смысл своего и нашего музыкального творчества в том, чтобы создавать так называемое в физике «поверхностное натяжение» на говёной жидкости бесмысленной человеческой жизни. Отсюда и склонность к минимализму, само существование какового представлялось мне обусловленным открытой мной аксиомой, что всё — говно, и всё всегда одно и то же. Как и откуда все это вытекает — мне объяснять невъебенно лень, но можете быть уверены, что у меня все логично на ваш манер.

Я представлял себе весь этот окружающий пиздец в виде темной мутной и ледяной воды (видимо, Юнг прав, рассматривая образ воды как символ подсознательного начала), а нашу музыку я, соответственно, мыслил как тонюсенькую корочку более чем хрупкого льда, на который лучше только смотреть, и боже упаси наступать, ибо это конец. Так мы и жили.

При этом мы, разумеется, были молоды, и потому изначальная и она же окончательная пиздецовость мировоззренческой платформы нисколько не мешала нам счастливо и много, как принято говорить, тусоваться, вместе переживать ебаные катарсисы, как я это называю, часы-X, как это называет Добриденка, и ебать мозгА, как это называют Сережа с Вовой, неизменно радуясь тому обстоятельству, что мы друг у друга есть.

Именно тогда и как никогда мы всей тусовкой искренне ненавидели попс, потому что считали, что им занимаются одни тупицы, жаждущие тупого быдланского благоденствия. А попсом мы считали практически все, что легко воспринимается большими массами населения, что, в свою очередь, не мешало нам любить Мамонова, «Аукцыон» и прочую вполне повально увлекательную музыґчку.

Самое смешное, что мы считали так поголовно все. По крайней мере наше небольшое ядро в лице меня, Сережи и Вовы. Мало того, мы постоянно подпитывали друг друга ненавистью к одним проявлениям человеческой души и любовью к другим. Мы постоянно жадно делились друг с другом новой музыкой, новыми знаниями, и, блядь, всем нам хотелось пиздец чего.

На закате нашего существования мы даже хотели было начать подготовку культурной революции. Правящим классом со всеми основаниями была названа попса, а авангард и стремление докопаться до самой сути бытия — это якобы, блядь, угнетенный интеллигентный народ, который кроме прочего не хухра-мухра, а практически очередные новые арийцы с невъебенной волей к победе и мировому господству. Мы, во всяком случае, я, бредили фантазиями на тему, что, вот, как было бы заебись, если бы на улицах на рекламных щитах вместо всякой, как я тогда думал, хуйни типа того, что «имидж — ничто, жажда — всё» висела бы какая-нибудь авангардная крышесворачивающая поебень и так далее в таком же духе во всех отраслях человеческой жизнедеятельности до победного конца.

Впрочем, может быть, все это было только мне интересно. Я не помню, да и вспоминать не хочу. Все равно потом все пошло на хуй. Эх, блядь, даже сейчас немного грустно. Эдик Лимонкин наверно бы меня понял в иной период собственной биографии. Теперь ему по-моему тоже все по хуям. Он старый, я старый. Хули с того, что он мне с большим успехом годится в отцы.

Хотя, бесспорно, было время, когда я не отсекал, ЧТО конкретно в литературе с семиотической точки зрения соответствует тому же самому в музычке, в силу чего какое-то время вполне безбедно сосуществовала в моей координатной системе всякая сложная модернистская и поставангардная писанина с самой натуральными попсовыми песенками, где много ритма, драйва, кайфа и леший бродит, будучи нетрезв, обкурен, обколот и счастлив, как сам ДиОнис.

А про соответствия я понял позже, а ещё позже, ради чего, как говорит Сережа, речь веду, понял, что ни хуя я не понял и, наверное, никогда не пойму, потому что всё — ещё большая хуйня, чем ранее предполагалось.

Но тем не менее, я расскажу, как я про соответствия понял. Когда мы собрались в Другой Оркестр, я хотел со Славиком Гавриловым просто лиричные и за-душу-берущие песни мочить. А потом Вова всех на авангард раскрутил. Хотя я ещё тогда подсознательно чувствовал, что не стоит поддаваться, потому что мне казалось, что Вова так на ентот евангард (это Имярек так говорит «евангард») разгубастился лишь потому, что не пережил того, чего я пережил. То есть, пусть он не обижается, но когда мне было пятнадцать лет, я не металлистом был, а что такое авангард не в двух (как, впрочем, и в двух тоже) словах объяснить мог. Вова же от этого охуел позже, в то время, когда появилась возможность действовать. Короче, я подумал, что так Небесному Папе значит угодно, и поддался, блядь, евангарду на всю голову. А со своей водолейской гибкостью мировосприятия, я уже через пару недель понял, что все правильно, потому что в литературе я же уже давно авангардом занимаюсь, а коли считать себя цельной личностью, то музыка тоже должна из души идти, а душа у меня авангардная вроде бы, подумалось покорной слуге. Так и началось наше общее охуение, хотя это, конечно, самый счастливый период в моей непростительной жизни.

И я стал слушать музыку не для того, чтобы получать от нее удовольствие, а для того, чтобы разбираться в чужой авторской душонке, и именно в этом постепенно и стал огромное удовольствие находить. То есть, блядь, как я теперь понимаю (хотя на самом деле я и теперь ни хуя не понимаю ни в чем, а тем паче в себе), произошло со мной то же самое, что и в тринадцать лет после ебаного «Воскресения» Толстого, только теперь не в литературке, а в музычке.

 

XXVIII

(ХОТИТЕ ЗНАТЬ, О ЧЕМ НАПИСАН РОМАН НИКОЛАЙ-ГАВРИЛЫЧА «ЧЁ ДЕЛАТЬ?» ОН НАПИСАН О ТОМ, ЧТО В ЭТОМ МИРЕ НЕТ НИЧЕГО, КРОМЕ ПОШЛОСТИ, И С ЭТИМ РЕШИТЕЛЬНО НИЧЕГО НЕ ПОДЕЛАЕШЬ! Был бы он жив, он бы вам, потомкам, блядь, подтвердил, что я прав.)

 

XXIX

(Я только что вернулся из гостей от семейной пары своих не-друзей и бывших других оркестрантов. Я ужасно люблю их, и это чистая правда, чище каковой не припомню из жизни ещё более других известных мне по другим каналам персонажей, но… Сколь угодно много и искренне способен я хохотать в нашей старой, проверенной временем тусовке, сколь угодно на что способен я в нашей старой, проверенной временем тусовке, но… Я один всегда. Как же я устал быть один, а ещё жить целую вечность, и никогда во всей этой вечности, блядь, не буду я не один. Люди могут любить друг друга и жить бок о бок тридцать лет, но всегда оставаться одинокими. Лучше даже сказать, что по другому они просто не могут, потому что им не дано. Пиздец всем цивилизованным котятам! Я не знаю, как так вышло. Помнится, так было не всегда. Я до сих пор не могу, да уже и не хочу разбираться, кто виноват в этом. Никто не виноват. Иногда мне кажется, что просто времена изменились, а иногда болезненно ощущаю я, что меня просто элементарно предали, то есть просто никогда и не были моими единомышленниками. Что тут поделаешь? Неужели я виноват в том, что когда мы вместе играли, это не было для меня игрой, потому что я был взрослее и тоньше чувствовал этот ебаный мир, и если чего говорил то, не потому, что был юн и так далее, а потому что от и до создан Богом только для того, чем жил и сейчас живу. Неужели я виноват, что не понял сразу, что это только у меня была взрослая жизнь и взрослая ставка, ещё более, как водится, превосходящая первую, а у остальных оркестрантов было детство, юность и развитие за мой счет? Видит Бог (ведь, правда же, ты все видишь. Ты ведь не слепой. Это уж слишком страшно. Не всегда добрый, если не сказать злой, да ещё и слепец!), я в этом не виноват. У меня это не было детством. У меня это была работа. Я никогда, ни на секунду не думал, что развлекаюсь. И простите меня за то, что вы считаете меня плохим другом. Вы же понимаете, что вас раздражает во мне только одно: то, что я всегда и везде и во всех ситуациях не позволяю себе забыть (или это Папа мне не позволяет), что я здесь, на этой земле для того-то и того-то; я всегда помню, что я твой, Папа, резидент в этой ебаной поебени земной, что я работаю на человечество. И ты прости меня, Добриденечка, что мне всегда, и сейчас и раньше, было по хую, что мне скажет о моем творчестве Сережа, ты, Вова, а тем более Дулов (хотя и у меня бывают минуты душевной слабости). Мне по хую вообще кто чего скажет! Меня Папа сюда для этого послал, и я буду всю жизнь делать то, что он внушает мне считать нужным для человеков. А если кто-то там не способен ощущать свою кухню «частью вселенной», блядь, так это не наша с Папой вина! Не для дружеской тусни, а для мира пишу я свою, с позволения сказать, прозу, свои стишки и свои песенки и странные музыґчки. Не для того, чтоб развлечь тебя, милая моя Ирочка Добрый-день, сочиняю я свои попсовые песенки, а для всей совокупности, а когда мне иногда кажется, что это, скажем, делается для тебя и для Катечки Живовой и ещё там для пары-тройки, так это в минуты слабости, когда Сережа твой совсем меня сомнениями, своими, в сущности, заебет. Такие ощущения, что все для друзей только, всеми людишками, устремленными ввысь, испытываются, когда нет причин радоваться окружающей поебени. Даже Папа на кресте сомневался. Прости меня за это, Добриденка. Я не виноват в этом. И вообще это не может считаться виной. Если перед тобой не стоят такие проблемы, то вместо того, чтобы проводить надо мной психоанализ, который, как ты знаешь, ни к чему не приведет, ибо я тебе не пример из книжки, которую ты читаешь, потому что в аспирантуре другие «умники с бородами» велели или их подружки, толстожопые тетеньки с научными званиями и с толстыми сумочками, набитыми яичками и помидорчиками с огурчиками, что, в особенности, Имяречку мою всегда добивало; и обижаться на то, что я, де, с твоей точки зрения — говно, ты уж лучше просто тихо радуйся, что не на твою долю выпала вся эта пожизненная каторга во имя благоденствия Папочки.

И ещё мне не нравится, что Сережа имеет удовольствие и якобы, хотя и ни хуя подобного, право — отпускать в адрес моей С всякие колкости. Я тебе не дам так о ней говорить, хотя ты, я точно знаю, никому зла не желаешь. Просто мы с тобой слишком разные, в чем опять нет ничьей вины. Кроме прочего, мы с С одного знака Зодиака. А в твоих колкостях в ее адрес содержатся те же нотки, что и во всём том говне, которое ты время от времени выливаешь на меня. Мы с С одной астрологической крови. Я не дам, блядь, обижать водолеев! Вы охуели, ей-богу. Не рубите никогда сук, на котором сидите! Это неосмотрительно.

(Пожалуйста, будьте так ласковы, перестаньте день за днем совершать поступки, наводящие меня на примитивную мысль о том, что вы просто злитесь на меня, хотя и любите по-своему, за то, что мне летать дано, а вам, по всей вероятности, так сложилось, что чего-то, вот, не дано. Я по крайней мере не видел ещё, чтоб вы летали. Как летает Мэо, я видел. Как летает Ваня Марковский, я постоянно вижу. Даже Вовка Афанасьев — и тот знатный пилот. Дулов с трудом, но тарахтит в небесах. Раньше совсем соколом был, но сейчас ему трудно. Зодиакальная кровь слишком тяжела, к земле тянет. Ничего, Дулушка, дай бог выберешься ещё в хуевое наше небушко! Искренне тебе этого желаю. Катечка Жилкина тоже летает тихонечко так и ласково. Без высшего пилотажа, без выебона даже лучше сказать, а то обидится, но очень устойчивая в полете конструкция.

Имярек же моя, совсем неразумная птица, хотя тоже с аэродинамикой дружит, только рычаги часто путает и потому все время попадает то в восходящие потоки, то сразу в воздушную яму с размаху низвергается, дурочка, — и всегда это для нее почему-то большая неожиданность. Если ее близко не знать и не иметь опыта Вечной Любви к ней, можно подумать, что ее просто выкинули из самолета с каким-то парашютом хуевым, но я и ряд других мужичков знаем, что она, конечно, сама по себе птица, а самолетов никаких никогда и в помине не было. Просто очень нервная птичка-девочка. А так все способности налицо.

Семицветик мой возлюбленный — тоже очень похожа на птичку. Удивительно будет, если это не так. Такая девочка не может не быть птичкой. У нее на лице написано, как на невидимых скрижалях мироздания, что она мало того, что птичка, так ещё и моя птичка. И созданы мы для того, чтоб не страшно было друг за друга в хуевом небушке.

Потому-то Сережа и колол мою С вчера своими дурацкими словечками, каковые, конечно, очень прикольно слушать и похихикивать, когда ты его не каждый день видишь и не являешься ему не-дрУгом. Он, Сережа, вообще происходит из той славной когорты маленьких хулиганов, охуительный технический склад ума коих с детстких лет позволял им конструировать самонаводящиеся рогатки и истреблять нас, птичек, во всеоружии своих материалистических убеждёний. Такой редкий божественный дар, как умение сконструировать охуительную рогатку, практически исключал в подобных пацанах стремление к небесам, поскольку до этих самых небес каждый такой мальчуган мог без труда достать при помощи несложных технических средств. Хотя и не рукой (крылом), как мы — птицы, но опосредовано через мелкие камешки или масенькие проволочные подковки, которые особенно больно били по пузу пролетающей над подобным Сережей птицы.

А ты, Добриденка, на меня не сердись. Мы все тебя за то и любим, что ты одна из немногих сохранившихся в мире настоящих женщин, о которых в народных сказках рассказывается. Была б ты моей бабой, летала б со мной, как милая. А уж коли ты с Серегой сожительствуешь, то чего уж удивляться, что и ты со временем рогатки мастерить выучилась. Ты милая, слабенькая, чуткая, добрая и красивенькая, как иные французские фотодевочки. Тебе ведь, маленькой пимпочке, религия нужна. Ты, как древние предки восточные славянские совки-киевляне, которые на равных основаниях могли принять что христианство, что ислам, но выбрали первое, потому что мусульманину много бухла жрать не гоже, а православному по жизни море по колено. Так что ты, Добриденка, молодец! Я тебя лублу!)

Впрочем, я во всём, как всегда сам виноват. Много пизжу. Потому что все давно решил для себя. Говорить ни с кем ни о чем на полном серьезе не считаю рентабельным. Бесполезно. Оттого и пизжу так много о всякой хуйне. Как стыдно вдруг понять, что Лермонтова, в сущности, абсолютно не за что порицать, потому что это же действительно так всегда и бывает. Редко когда набредешь на достойного собеседника, с которым возможно от всех родственных душ помолчать. Да и потом я почти профессиональный болтун. Это вполне в порядке вещей — охуительно владеть своей профессией и при этом ненавидеть ее.)

 

XXX

После того, как я перестал искать непосредственных удовольствий в искусстве и стал охоч до удовольствий опосредованных, путем сужения собственной эмоциональной сферы до перманентного извращенного секса (а если ты получаешь кайф от любого рода общения, то это уже по моим представлениям есть не что иное, как секс); то есть, после того, как и в музыке я тоже стал получать кайф от обретения чувственного знания о чужой творческой (авторской) душе, путем осмысления всяких семиотических фишек и перевода их на язык эмоций и чувств, ещё довольно долгое время сфера моих потребительских интересов не выходила за рамки рОковой, а в лучшем случае джаз-роковой традиции.

То есть, я упивался «Аукцыоном», «Звуками му», «Аквариумом» наряду с «King crimson», ранним «Pink floid», «Gong» и прочим многообразием, в то время как огромное языковое поле большой взрослой и многовековой музыки вообще, то бишь симфонической и пр., оставалось мной невостребованным.

Однако, будучи человеком глубоко испорченным хорошим общегуманитарным образованием, и студентом-филологом, заебанным самой по себе темой Языка и Формы выражения, которая тоже суть Язык и ничего боле, уже через несколько месяцев, после того, как я врубился, благодаря тому же гребаному «языковому» мышлению, в систему соответсвий и коммуникационных траншей между разными видами искусства (а, надо сказать, проблема, еб твою мать, «синкретизма» заворожила меня ещё в то время, когда я впервые узнал это слово, каковое несчастье случилось со мной ещё в районе четырнадцати-пятнадцати лет, и я даже собирался в своем девятом-десятом классе накропать научную работу об этом ебаном синтезе искусств на материале, не смейтесь, питерского рока), мне стало казаться, что вся рок-культура — штука, безусловно, презабавная, но, извините, весьма ограниченная, и на этой, блядь, рок-культуре «до самой сути» чего-то, наверно, все-таки не дойдешь, сколь ни старайся.

Я начал слушать другую музыку и первым был Игорь Стравинский. Я пытался убедить себя, что это охуенно, но в то время я ещё себе врал, потому что никак не мог врубиться в основной «языковой» принцип. Нужна была какая-то зацепка, которую я мог бы воспринять на базе того скромного языка, которым я уже успел на тот момент овладеть. Но зацепка эта никак не находилась. Меня не вставляло ничего у Стравинского, кроме диссонансов и некоторых местечек, где литавры играли что-то такое, напоминающее мне характерные для рок-музыки ритмические остинато.

Хотя, должен признаться, что мне показалось весьма фишечным, что вся эта рок-н-рольность продолжается на протяжение всего лишь двух тактов.

Открытие взрослого музыкального языка произошло как-то внезапно, когда я этого совсем не ждал, где-то поздней весной девяносто третьего года, и уже тогда я семимильными шагами пошел. Это случилось так. Я сидел в одной из комнат, принадлежавшей кому-то из членов моей уебищной многонаселенной семьи, и перепечатывал какую-то свою рукопись на обычной печатной машинке, по причине отсутствия у меня в то время компьютера. От не хуя делать я решил использовать в качестве музыкального фона самое попсовое, что только можно на первый взгляд представить себе в области глубоко непопсовой музыки, а именно, уже упоминавшуюся мной седьмую до-мажорную симфонию товарища Шостаковича.

И вот я сидел и печатал, как, извините, дятел, свою литературную поебень и звучала обычная грампластинка. И вот начался незаметно знаменитый, блядь, «эпизод нашествия», с каждой фразой все более и более раскручивая свой массивный магический маховик. И я печатал все менее и менее сосредоточенно, вслушиваясь в эти удивительные звуки. И тут случилось нечто необычайное! Я вдруг услышал, как сначала далеко-далеко, но неумолимо приближаясь, зашумели фашистские бомбардировщики. И мне стало страшно и горестно, что вот сейчас эти гады-фашисты налетят на и без того несчастный Ленинград и будут его бомбить изо всех своих фашистских силенок. Я чуть не заплакал и перестал печатать. А в городе завыли сирены, предупреждающие бедных совков о предстоящей бомбежке, и они все понеслись к бомбоубежищам, в которых им тесно, хуево и страшно. А метро в Питере по-моему до войны ещё не построили, бомбоубежища действительно хуевые, ни от чего не спасающие и вообще не бомбоубежища, а одно только название. А фашистам все по хую. Они, блядь, летят и хотят всех наших бедных совков выебать насмерть. И все ужасно, и их ни за что не остановить. А потом совки начали наступление, а все равно без толку. А бомбы уже разрываются с грохотом в Северной, блядь, Пальмире и кругом ужас, смерть и разрушения. Потом бедные умирающие от голода совки тащат свои ебаные саночки с ведрами, наполненными ледяной невской зимней водой. А потом автор вообще задумывается о природе внутреннего конфликта постницшеанского сознания, и там совсем уже мрак. И светлый конец — это только для быдла он светлый, а на самом деле нам-то с Шостаковушкой известно, что Чернышевский прав, и даже массовое убийство — это все та же пошлость, но не хуя не трагедия.

А потом я задумался, а что, если убрать из головы весь этот навязанный нам старыми совковыми киношками визуальный ряд и просто послушать одну лишь музыґчку, и понял, что все неспроста и без визуального фона охуительно, а раз это так, то, стало быть, я выкупил новый для себя языковой принцип.

Я невъебенно всему этому возрадовался. И стал лихорадочно слушать все то, что имелось у меня дома и в пределах досягаемости за его пределами. Равель, Барток, Рихард Штраус, Кейдж, тот же возлюбленный Шостик, Губайдулкина, Денисов, Бах, Вивальди, Мусоргский конечно же, и вообще хуева туча замечательных представителей внезапно открытого мною мира. Стравинский, естественно, в которого ранее не въезжал. Прокофушка и ещё очень многие и многие.

Я слушал все это и недоумевал, как мог я скучать на уроках музыкальной литературы, когда учился в музыкальной школе. Как мог я не врубиться в Мусоргского! Это пиздец, хотя в этом нет ничегошеньки удивительного. Мудак я был маленький. Не дорос ещё тогда.

А Скрябин! Вот уж у кого совсем не было головы, отсутствие каковой представлялось мне тогда несомненным достоинством.

Но, сразу скажу, что Альфред Шнитке всегда казался мне «халявщиком» и «шаровиком», не в обиду ему будет сказано. Это мне Имярек ещё, музыкальная девочка, говорила, что он охуителен и что у него, блядь, полифоническое мышление на сотню голосов. Мышление, блядь! Да ты совсем дурочка, что ли?! Была бы правильная партитурная нотная бумажка, я бы тебе, дурочке и триста голосов в полифонии нахуярил.

Да и вообще все эти шестидесятники, Артемов там какой-нибудь, всегда вызывали у меня сомнения, ибо это были уже, сколь ни вращай, мои современники, хоть и старшие, а, следовательно, люди, испорченные нашей эпохой, когда масскультурные имиджевые законы неминуемо ставятся выше, да к тому же и все это не может не приниматься всем сердцем, даже если и не отдавать себе в этом отчет, и искусство, незакрученное на той примитивной хуйне, что кто круче и неповторимее выебнется, тот и царёк, — стало никому не интересным в среде потомственных интеллектуалов и интеллигентов.

Впрочем, это я уже сейчас научился с таких позиций все анализировать, а раньше просто чувствовал и с другим, хотя на самом деле все с тем же самым, ибо кроме этого самого и нет ни хуя, связывал свою органическую неприязнь. Да и потом я не люблю в искусстве то, что мне самому ни хуя не стоит сделать, а от природы слишком многими способностями я наделен. Вот Шостаковичем я бы не мог стать. Шниткой же без проблемы, лишь бы только нужную референтную группу для выебона своего нарулить!

Я помню, как мы всем Другим Оркестром слушали оперу Шостаковича «Нос», которую тот накатал в возрасте двадцати одного годика. Я просто балдел от этого. Там было все. И все было неповторимо, в отличие от его уебищной, если быть честным, первой симфонии, каковая, если не забывать о существовании Скрябина, совершенно в этом мире излишня.

Послушав в первый раз «Нос», я как-то сразу и непреднамеренно почувствовал, что, блядь, вся последующая Шнитка и прочие мастодонты Новой Музыки умещаются, блядь, в нескольких тактах, в нескольких фразочках, совершенно, кстати, для Шостаковушки незначительных, ибо он все это в двадцать семь раз круче умел и подать, и распространить, и, наоборот, где следует, поумерить. То есть, блядь, опять «языковое» мировосприятие моё недвусмысленно толкало меня к пониманию того, что Шнитка, скажем, говорит, может, и интересные вещи, но неоригинально и грубо, как ругающийся, блядь, матом пятиклассник.

Одну Губайдулкину не хотелось мне в говно окунуть. Уж очень тема ебливого Маугли у ней хороша!

А какова у Шостаковича «Симфония N 5, ре минор»! Это пиздец. Сначала мне показалось, что в самом начале слишком до хуя Бетховена, потом, во второй части, чего-то не по-товарищески у ещё не принявшего в то время коммунистическую идеологию Прокофьева так сильно фишки пиздить, но потом я все это полюбил. «Языковое» мышление не позволило любимого учителя в воровстве упрекнуть. Но говорю я все это к тому, что сначала мне у Шостика нравились злые напористые мелодийки, выраженные через медные духовые и совершенно убийственные, если не сказать, чудовищные. А потом, блядь, я влюбился в третью часть все той же пятой симфонии и попался по жизни.

Там ещё и четырнадцатая симфония, и Кейдж, и прочие пиздюки со своим «умри все живое» лиризмом, когда все тихонько и безо всяких медных духовых наповал убивает. Это, конечно, совсем крышак мне свернуло, как и другим оркестрантам.

А кстати, Онигер все у Стравинского-то попиздил, гнида. А Бриттен — хороший, конечно, дядька, но, сами подумайте, что ценного могут изобрести англичане, окромя паровоза?

Хиндемит хорош. Тем более, что мне его впоследствии Имяречка на компакт-диске подарила.

А вот Денисов — всем бы приятен и славен. Я даже думаю, что его оркестровка «Песен и плясок смерти» Мусоргского при всей моей вечной любви к Шостаковичу, лучше и тоньше, чем у вышеупомянутого Дмитрия Дмитриевича. Но с другой стороны, я никогда не забуду один из его авторских вечеров, когда он сказал, что вот в молодости подделывался под чужую крутоту, а потом, де, свой собственный язык нарулил. Мне в тот вечер очень понравились все его музыкальные инициативы, к тому же ещё и мастерски исполненные, но только потом, спустя пару лет, мне довелось услышать Антона Веберна, и, сопоставив хронологию, я расстроился, что все-таки Денисов не нашел-таки своего собственного языка, и умер немым в этом отношении.

Но, надо учесть, что с тех пор, как я решил, что Денисов немым умер, тоже утекла кое-какая живая вода, и вообще, в то время, когда существовал Другой Оркестр, все мы были очень злы, энергичны, и хотели целому миру по еблу настучать. Компенсировались, блядь! Шли, блядь, «до самой сути», подсознательно мечтая о том, чтобы эта «самая суть» оказалась ни чем другим, как самая, какую только можно себе представить, жуть. И вот мы с замиранием сердца (по крайней мере, я) двигались медленно, но верно к постижению этой самой «самой жути». И действительно порой было жутко. Опять же таки, по крайней мере мне. (Сейчас мне кажется, что так и было безо всяких крайних мер. Я тогда и представить себе не мог, что мои тогдашние соратники просто и одного удовольствия ради строят куличи в той самой песочнице, в которой я тогда с пулеметом в засаде сидел.)

Таким образом, мы переплюнули всех существующих до нас нигилистов, если и не на самом деле, то с точки зрения общего представления о том, что им, предшествующим нам нигилистам, свойственно было.

Хуй мы в те блаженные времена клали на все, на что было возможным. Весь изощренный эстетический пафос находили мы тогда в том, чтобы не из пустого баловства и гусарства хуи свои молодые на то или иное проявление культуры класть, а только после серьезного и скрупулезного разбора или даже, извините за выражение, анализа (с тех, разумеется, непримиримых позиций, на которых покоили мы тогда свое нигилистическое и богоборческое мировоззрение). Ебать нас в голову! (Именно это, собственно, теперь-то и происходит с каждым из членов той ещё коалиции.)

 

XXXI

На закате нашей другой Европы, наша уже неюношеская по годам самоуверенность достигла своего апогея. Вся хуйня, естественно началась с того, как это всегда происходило, что мне, видимо, голову напекло, и я, словно Жанна Д’Арк, подумал что-то типа того: кто же, если не я (мы)! И тут же давно зреющее во мне недовольство, вылилось в четкую вербальную форму. Я понял, что я революционер. Что сама судьба ставит меня на это место и заставляет взять в руки все самое лучшее и качественное интеллектуальное оружие, каковое находится в пределах досягаемости моих сверхзвуковых мыслей.

Я всем объяснил, как это охуительно со всех точек зрения выпускать собственное периодическое издание, одноименное с нашим музыкальным товариществом. Как клево было бы его разрастить до уровня какого-нибудь «Птюча» и всем все объяснить, ибо не понимать, как мы и наши творческие собратья по разуму охуительны, можно только по незнанию. И Кошеверов наш, ныне в этом самом вышеупомянутом «Птюче» работающий, тоже быстрехонько в редколлегию вошёл. И скоро уже первый номер вышел, к которому я следующее предисловие накатал от всей, что называется, все-таки не иначе как попсовой своей душонки:

ОБЪЯСНИТЕЛЬНАЯ ЗАПИСКА

Современная система информации о культуре, во-первых, более чем несовершенна; во-вторых, в значительной степени искажена.

Существуют две основные причины подобного искажения: искажение самой информации в момент подачи, и, если против обыкновения иформация подана более-менее адекватно, искажение происходит благодаря ограниченности восприятия, базирующегося на социальных и культурных стереотипах.

Между тем, в мире ежедневно рождаются великие произведения искусства, которые становятся достоянием в лучшем случае ограниченного круга профессионалов, чаще просто друзей и знакомых автора, в худшем — остаются неизвестными никому.

Естественный отбор не имеет к этой проблеме ни малейшего отношения, поскольку эти образцы современного искусства, подчас более чем заслуживающие внимания, не учитываются даже в качестве вариантов, из которых, собственно, и приходится выбирать.

Таким образом, в течение последних ста лет нами упущена целая культура, восстановить которую в полном объеме не удастся, видимо, уже никогда.

Учитывая современные темпы демографического прогресса, можно смело утверждать, что если плотность современной информационной системы по-прежнему останется столь низкой, в ближайшие 10–15 лет мы потеряем почти столько же, сколь много потеряли до сих пор за гораздо более долгий срок.

Однако, если в данном случае речь идет все-таки о «коте в мешке», необходимость извлечения коего на «свет божий» является предметом отдельной дискуссии, то неосведомленность большинства, а порой и «профессионалов» о некоторых фактах культуры, казалось бы, официальной представляется совершенно парадоксальной, если не сказать сильнее!

И, к великому сожалению, проблема не только в этом. К отсутствию информации добавляется нежелание быть информированным! В самом деле, несмотря на «заговор молчания», степень культурной усталости патологическим образом возрастает. Одновременно с ней повышается эмоциональная напряженность, появляется озлобленность или, наоборот, апатия.

В результате складывается крайне неблагоприятная ситуация для сохранения культуры в целом, а у искусства, которое, как известно, никому ничем не обязано, появляется могучий конкурент в лице различных суррогатных форм, ставящих перед собой всего две элементарные задачи: создание временной ситуации некоего внутреннего комфорта (хотя бы иллюзорного) и, естественно, зарабатывание на этом денег.

Вполне очевидно, что при таком подходе искусство по своей функциональной роли неизбежно попадает в один ряд с алкоголем, наркотиками и прочими средствами расслабления в то время, как его истинное предназначение — не развлекать, а заставлять работать… мысль и, как это ни смешно в сложившейся ситуации, душу!

Полагая, что наиболее важной культурной задачей текущего момента является создание более совершенной системы информации, а также аккумуляции творческой энергии нашего поколения; желая внести свой посильный вклад в это нелегкое, но необходимое дело, «Вестник Другого Оркестра» намерен знакомить своих читателей со всем новым, что появляется и появлялось в последнее время в отечественном и зарубежном искусстве, а также напоминать о некоторых, в принципе, хрестоматийных авторах и произведениях, либо неправильно понятых, либо просто непонятно почему забытых, но, так или иначе, не входящих в активный культурный запас тех, кому полезно было бы это знать.

Мы прекрасно отдаем себе отчет в том, что подобные цели ставят сейчас перед собой многие организации и издания, но, увы, все они находятся почти в одинаковом с нами положении: маленькие тиражи, ограниченный круг читателей, многие из которых знают друг друга лично, и многие другие понятные всем проблемы.

Но вспомните — произведения таких авторов, как Иосиф Бродский, Венедикт Ерофеев, Эдуард Лимонов, Дмитрий Пригов, и многих других, ставшие теперь неотъемлимой частью нашей культуры, впервые увидели свет вообще в самиздате, и тиражи при этом были существенно скромнее.

Поэтому сейчас перед нами стоит задача аккумуляции, и чем больше людей примут участие в этом процессе, тем успешнее он будет протекать. В противном случае огромный мир современного искусства со всем своим многообразием форм, свойств, цветов и запахов на наших глазах канет в Лету, подобно Атлантиде, существование которой теперь уже практически недоказуемо.

Наша Атлантида пока ещё существует…

Только я, похоже, себе несколько лгал. Мне, конечно, хотелось большего, чем что-либо сохранить. Помимо сохранения этой гребаной Атлантиды, я мечтал, чтобы эта моя ущемленная Атлантида заполонила собой весь мир, и чтобы ничего окромя этой Атлантиды не стало.

Кроме предисловия, в этом первом и, конечно же, единственном номере содержалась ещё одна моя статья о так называемом «Практическом искусстве», которую я тоже считаю нужным вам здесь привести, чтобы четче вырисовывался тогдашний, противоположный к нынешнему, полюс моей жизненной мирокартины.

СЛОВО О ПРАКТИЧЕСКОМ ИСКУССТВЕ

Большинство «деятелей искусства» на вопрос, зачем они занимаются творчеством, в последнее время повадились отвечать так: «Мы не знаем. Просто не можем иначе». Это чепуха и неправда!

И хотя этот пресловутый вопрос сам по себе глуп, сие не меняет дела. Вера в то, что существуют люди, делающие что-либо просто так — не более, чем обыкновенный европейский миф. Эти бескорыстные герои, вроде НЛО: все о них говорят, но никто в своей жизни их не встречал.

Если человек делает добро ближнему — это означает лишь то, что ему просто ПРИЯТНО доставлять радость точно так же, как кому-то другому, наоборот, ПРИЯТНО причинять боль. Боль же и удовольствие суть одно и то же.

Особенно наглядно эту элементарную мысль иллюстрируют сексуальные отношения. И дело здесь не в садо-мазохизме, как вы можете по простоте душевной подумать, а совсем в другом.

Причинение боли или доставление удовольствия — это просто навязывание другому своей индивидуальной воли. Соответственно, альтруизм и эгоизм — это одна сторона двух медалей, ибо в обоих случаях речь идет прежде всего об экспансии своего собственного Эго.

Необходимости удовлетворения этого самого Эго подчинены практически все человеческие поступки. Человек работает, чтобы получить материальные средства к достижению своих целей. Те, кто делают что-либо «просто так», работают на свое самолюбие, которое для них оказывается решительно важнее материальных ценностей. Ребенок ломает игрушки, чтобы доказать, что имеет на это право. Наука совершенствует технику ради того, чтобы у Человека стало больше свободного времени на какую-то свою ерунду. И вообще, все делается лишь для того, чтобы не делать чего-то другого, и вместо этого заниматься чем-то третьим, в погоне за которым проходит вся жизнь человеков. Что же такое это Третье?

Для получения ответа на этот вопрос необходимо ещё одно интеллектуальное усилие.

Существует изначально данная система координат (а может и не существует), согласно которой:

1. Любое действие продиктовано интересами Личности, которая это действие совершает.

2. Интересы обусловлены воспитанием, эмоциями, разумом и эстетическим вкусом.

3. Все вышеперечисленное обусловлено случайным порядком детских впечатлений, каких-то событий и реакций на них, в свою очередь, обусловленных работой некоего эмоционального анализатора, которым любая Личность снабжается при рождении.

4. Соответственно, любая система базируется на совокупности случайностей.

5. Случайность есть категория противоположная Системе, следовательно любая система — это чепуха.

6. Все, что сказано выше, может быть с легкостью истолковано как игра моих слов.

7. Между тем, Игра есть категория противоположная Серьезности.

8. Грань, разделяющая два эти понятия, так же достаточно условна. (В доказательствах эта мысль уже не нуждается.)

9. Из опыта всемирной истории известно, что когда Серьезность становится слишком требовательной, ее всегда с радостью спешат объявить не более, чем Игрой.

10. (Возвращаясь к первому пункту.) Люди бесконечно различны, бесконечно далеки друг от друга их Я, но в одном все на удивление схожи: в стремлении отвоевать у других Я жизненное пространство.

11. Христианская идея любви к ближнему — это тоже ни что иное как ЭКСПАНСИЯ, а не наоборот, как принято считать, ибо даже «непротивление злу насилием» есть намеренное навязывание другому иной модели поведения, т. е. попытка повлиять, т. е. разрушить, т. е. построить (это одно и то же: ВЛИЯНИЕ).

12. Таким образом, вырисовывается недвусмысленная картина мира, где все хотят одного: разрушить стену между своим Я и тем, что этим же самым Я мыслится за своими пределами.

13. Любой из основополагающих жизненных конфликтов как то «форма и содержание», «желаемое и действительное», «чувство и долг», «объективное и субъективное» суть частные проявления единого МЕТАКОНФЛИКТА между я и не-Я.

14. Перед лицом этого конфликта все остальное (культура, искусство, наука, техника, политика и т. д.) — только ЧАСТНОСТИ и ничего более.

МЕТАКОНФЛИКТ (Я и не-Я) — это и есть то Третье, которое мы попытались определить.

Согласитесь, что если ЧАСТНОСТЬЮ является даже все искусство в целом, то теория литературы и подавно, а всякие романтизмы, футуризмы и итэдизмы (и т. д.) тем паче. Значение здесь имеют только творческие личности, разбитые носителями более слабого сознания на категории, дабы легче было ориентироваться в пространстве.

Как вы понимаете, МЕТАКОНФЛИКТ существует столько же, сколько и сам Человек, но не всегда достаточно осознаваем. Кому-то просто лень об этом думать, кому-то страшно, кто-то считает все это чепухой, поскольку не-чепуха для него только то, чем занят он сам. Но, так или иначе, все люди вписываются в эту систему, как пуля вкладывается в ствол. Не исключение и ваш покорный слуга.

В настоящий момент мир переживает кризис системы ценностей, кризис духовности и прочей «нематериальной ерунды».

Благодаря фантастическому развитию общей информационной системы, внутри каждого сознания стали равноправно сосуществовать взаимоисключающие понятия. Предельно обострился конфликт между соображениями объективной логики и личными предпочтениями духовного порядка. Люди все чаще пользуются сомнительной языковой моделью: «Я очень хорошо Это (что-то) понимаю, но душой принять не могу». Это тоже всего лишь частное проявление МЕТАКОНФЛИКТА.

Так же постоянно нарастает культурная и информационная усталость. Иными словами, Культура, созданная самим Человеком, показала своему создателю зубы. Это довольно распространенная архетипическая модель, согласно которой некая субстанция, созданная Мастером, набравшись сил, начинать уже сама влиять на Творца.

Говоря ещё проще, в ходе исторического развития культура превратилась в настолько жесткую систему с настолько раз-и-навсегда-закрепленными правилами игры, что теперь уже не она, культура, происходит от Жизни, а, напротив, культурные мифологические щупальца оплетают Человека и заставляют действовать по определенной модели.

Примером здесь может служить что угодно от массового использования системы психоанализа Фрейда до психологического воздействия Рекламы, влияющей непосредственно на подкорку и приводящей в движение глубинные механизмы подсознания, базирующегося, как известно, на архетипах.

Однако, все это только несколько затянувшееся, но необходимое предисловие. Суть же будет изложена гораздо короче.

В январе 1995-го года тремя членами Союза Молодых Литераторов «Вавилон»: Вячеславом Гавриловым, Вадимом Калининым и мной, была основана литературная партия «Практика».

В основе «Практики» лежит… теория… практического искусства, в общих чертах выглядящая так:

1. Все сущее равнозначно, следовательно любая система заведомо нелепа, ибо обязательно предусматривает ценностную иерархию, хотя бы в понятии центра и периферии, хотя бы в наличии единой смысловой связи всех своих элементов, хотя бы в том, что любая система содержит в себе некую идею, которая хотя бы в одной ситуации признается абсолютной.

2. Все культурные системы: наука и техника, искусство и культура, этика и эстетика — НАДСТРОЙКА.

3. Базис — это МЕТАКОНФЛИКТ.

4. МЕТАКОНФЛИКТ — это изначально заданное в рамках каждого отдельного Эго противоречие между тем, что осознается как Я и тем, что мыслится как бы за пределами собственной сущности.

5. Практический текст — это Нечто, в устаревшей, но пока ещё действующей, системе координат больше всего напоминающее литературное произведение, подчиненное чисто практической цели любого характера. (Характер практической цели действительно может быть различным, поскольку в любом случае это будет лишь одна их попыток преодоления МЕТАКОНФЛИКТА.)

6. Практический текст — это текст, находящийся во всеоружии современных художественных средств, являющийся жесткой системой, одновременно ее же и отвергающий, но пользующийся ею в силу данного исторического момента, пока не позволяющего передавать информацию непосредственно.

7. Структура практического текста так же может быть совершенно различной, создающейся на самых разных принципах, от строгой высчитанности коэффициента практической пользы до самых случайных связок, продиктованных просто эстетическим вкусом, отменять который пока ещё преждевременно.

8. Автор практического текста всегда четко осознает, ЧТО он делает, КАК и ПОЧЕМУ.

9. Вместе с тем, практический текст изначально самодостаточен и в принципе исключает литературоведческий анализ и тем более глупый вопрос о том, что хотел сказать автор в таком-то произведении, так как далеко не все можно выразить в словах на современном уровне развития языка, и речь здесь идет прежде всего о чувстве, порыве, опять же попытке разрешения МЕТАКОНФЛИКТА, а не о знании.

10. Высшей степенью знания является чувство.

11. Герой практического текста — это Автор, его создающий.

12. Подвиг Героя — это подвиг Автора, состоящий в создании практического текста.

13. Сверхзадачей Практического Искусства является устранение грани между такими нынедействующими понятиями как читатель и писатель, автор и герой, реальность текста и жизнь, явление и его анализ, участие в совершении действия и наблюдение этого же действия со стороны, взгляд изнутри и снаружи, субъект и объект, Я и не-Я.

P.S. Время частностей и систем проходит. Все элементы равнозначны и потому являют собой лишь один элемент. В этой связи, существование любой системы не имеет практического смысла.

Мало этого! Я, блядь, ещё Сережу развел на осознание того, что необходимо музыкальный фестиваль провести со всей хуйней вплоть до выпуска пластинок и компакт-дисков по итогам. Тогда-то и явилось мне некое абстрактное название «Новые праздники», которое я решил этому гипотетическому фестивалю отдать. Хотя, вру. Оно возникло ещё на год раньше, когда у нас с Вовой крыша поехала, и мы решили сепаратно, без Сережи, попсовой музыки наделать и получить денег, из чего, как вы понимаете, ни хуя не вышло, потому что Вова — ленивый барсук.

Вот дураки-то мы были! Впрочем, некоторые тридцати-сорокалетние ребятишки и по сей день думают, что вот сейчас они изобретут что-то такое всем доступное (по их мнению, подчеркиваю) и прикольное, и «бабки», а с ними и бабы, потекут полноводной и неукротимой рекою.

Вот именно эта-то вся вышеизложеная поебень и развалилась на миллион бесформенных и нестоячих хуев в декабре девяносто пятого года, когда умер Другой Оркестр.

Я ещё летом того последнего года понял, что этого не миновать по двум причинам: по чисто человеческим фишкам и по искусствоведческим соображениям.

Как иначе и не бывает, за четыре года мы сказочно объелись слишком человеческим же говном друг дружки. А что до искусства, то достаточно только послушать наш последний, записанный в июле 1995-го года цикл, что очень метко был назван мною «Усталость», чтобы понять, что группа, записавшая такую музыґчку, не могла более существовать, хоть это и был самый охуительный из всех четырёх созданных нами циклов, как то: «Опыты» (1992-93); «Симфония N 1» (1993-94), которую Сережа ещё считал необходимым называть «Колобок», ибо слово «постмодернизм» повергало его в тотальную ненависть ко всем существующему миру, хотя именно в этом смысле он и считал мою первую симфонию «колобком»; «Postскрипtum» (1994) и «Усталость» (1995). Композиция под названием «Одно и то же» из этой самой «Усталости» явилась бесспорной квинтэссенцией нашего, блядь, долгого творческого пути. Баста! И мы, в самом деле, в конце концов этой самой бастой по мордам-то и получили…

 

XXXII

Моя С (не моя пока, а может и не суждено ей моею стать) мне сказала, что у нее погибла подруга…

 

XXXIII

БУДЬ ПРОКЛЯТА СЕМИОТИКА ВО ВЕКИ ВЕКОВ! (Для широкого круга неподготовленных читателей на всякий случай сообщаю, что семиотика — это наука о знаковых системах, занятия которой неизменно приводят к выводу, что, кроме Языка в той или иной форме, во всей вселенной ни хуя более нету.)

Так вот, БУДЬ ПРОКЛЯТА СЕМИОТИКА ВО ВЕКИ ВЕКОВ, ибо тот, кому случится хоть раз взглянуть на этот ебаный мир сквозь ебаные семиотические очки, в тот же миг неизбежно вступит в фазу Начала Конца, и не пройдет и ещё одной бессмысленной жизни, как наступит Царствие Божие в непредсказуемой и неподлежащей никакому описАнью форме.

Будь проклята семиотика во веки веков, ибо из-за врожденной склонности к этой, бля, научке я на данный момент ни за что не могу поручиться, ни за что не берусь отвечать, ничего не знаю. (Ты, С, если ты к моменту прочтения этих строк уже стала моей любимой в полном смысле этого слова, поскорее закрой ушки и глазки, потому что тебе не следовало бы этого слушать и знать, а то и ты меня тоже кинешь, как все девочки, в самой природе которых вечно желать стабильности, которую каждый мужичок, ужасаясь собственным внутренним влечениям грубых сердец, норовит разрушить.)

Дело все в том, что червь сомнения, не мудак ли я, что бы я не выбирал для себя самым главным в каждый новый жизнемомент, хмуро и сосредоточенно глодал меня всегда. Когда я был маленьким пионером в школе, то я нет-нет, да задумывался в порядке бреда, а что, если говно не американцы и капиталисты, а мы. Потом так и оказалось. Это ведь из разряда объективных данностей. И много со мной таких историй происходило, когда я сначала в порядке, опять же, бреда, что-то себе представлял, а потом выяснялось, что так оно все и есть.

Так и тогда, зимой 1995-96-го годов. Я стал думать, что, а вдруг стремление к Истине — это и есть самая большая хуйня. Точнее, не то, чтобы я тогда впервые начал так думать (сомневался-то я всегда и во всём), а просто в тот период я вдруг стал с ужасом понимать, что где-то в самых дальних тайниках моей хуевой и деструктивной души мне искренне начинает хотеться, чтобы так оно все и оказалось.

При этом была ещё и такая предпосылка. Когда-то уже, наверное, года как три-четыре назад я в разговоре все с тем же Дуловым сформулировал для себя, что, дескать, бывает два вида искусства: искусство процесса и искусство вывода; искусство самоанализирующее и ставящее проблемы и искусство утверждения. При этом ясно, что при совершении любого акта утверждения себя, идеи ли, чтоб выразить через нее опять-таки все того же глубоко ненавистного себя, эмоциональной энергии выделяется существенно больше. И попса, скажем при этом, предпочитает, конечно же, готовые выводы, поданные в непринужденной и энергетически богатой манере. Дулов со мной почему-то не спешил соглашаться, хотя системы его аргументов я сейчас не припомню.

И множество других предпосылок к пиздецу авангардистского мировосприятия имелось ещё. Так, например, уже очень давно к тому времени, с которого я все никак не начну свой спокойный повествовательный обзор, я на свою беду знал, чего за хуйня такая «постмодернизм» и изрядно был заморочен на всевозможных околоискусствоведческих фишках, как то: рефлексия, аллюзия, цитата, знаковая система (что самое страшное), коллаж, всякие хуйни с имиджевыми построениями и образом автора и много-много прочей мозгаебущей дребедени. И, конечно, Бахтин, блядь, со своей амбивалентностью очень прочно занимал (да и сейчас занимает) одну из функциональных, мыслеобразующих ячеек в моем извращенном сознании, стремящемся, блядь, к «самой сути».

Поэтому мне ещё в пору увлечения взрослой музыкой и искусством, очень импонировали такие фишечки, что вот, к примеру, Шостакович, при всей своей мастодонистости, вовсе не гнушался сочинять попсовые шлягеры, что очень однозначно иллюстрируют такие его произведения для эстрадных оркестров, как «Фонарик», «Песня о Встречном», «Родина слышит, Родина знает…» и так далее. И Моцарт тоже нравился мне тем, что наряду со своим «Реквиемом» всю жизнь кропал чуть ли не танцевальную для своего времени музыґчку. И много таких примеров могу я ещё привести. Даже Митька Кузьмин, чтобы он там ни пиздел о Высоком, пытаясь говорить о нем, о Высоком, особенно сухим и научным язычком, чтобы не выдать душевного волнения, тоже, блядь, почувствовал себя попсовообязанным (по аналогии со словом «военнообязанный») и накатал-таки в свое время «Родинку в паху». Бля буду, ему не было грустно в тот момент, когда он ее писал. И о Высоком человек вряд ли всерьез задумывался, а просто получал кайф от того, что знает как написать, что написать, о чем написать, чтобы любому другому человеку понравилось. И, блядь, понравилось всем! Даже тем, кто боялся себе в этом признаться.

И вообще, постепенно стало становиться ясно, что всю рекламную хуйню, которую я так в те времена хотел заменить на крышесворачивающую «шизу», сочиняют наши же люди, которые, блядь, просто хотят кушать и кормить своих женушек и детишек.

Одним словом, интеллигентное мировоззрение моё находилось на пределе своих возможностей, и некогда яркий и мощный свет моего элитарного разума хотя ещё и продолжал тускло тлеть беспомощными угольками случайных остроумных выпадов в потоке нецензурной речи ремонтного рабочего, призрак капитализма на глазах у обескураженной, взращенной на дрожжах коммунистического скудоумия, российской богемы стремительно обретал заведомо неуязвимое и более чем материальное тело.

Бытиё (хуё-моё) сознаниё определяет — не дай Господь! Можно, блядь, ебнуться и не воскреснуть, что за «еб твою мать» происходит с интеллигентным от природы мироощущением!

И все, конечно, в ту тягостную зиму 95-96-го годов, отягощалось ещё и приездом Вечной Возлюбленной, которую даже не было из-за загруженности работой никакой возможности от души поебать, и попиздеть в поствыебанной тишине о Смысле Бытия, блядь, голых обезьян.

Она, эта моя глупая Имярек, которая, конечно же, и поныне кого-то радует своей уникальностью и катастрофичностью характера, приехала ко мне в заснеженную заебанную жизнью Россию из, блядь, знаменитой своим лояльным и даже любовным отношением к пиздоболам всякого рода Дойчландии, куда Имярек случилось в свое время неведомыми мне тропами проникнуть и вкушать заслуженную по ее мнению благодать («кожу с черепа сдирать», что она, бесспорно, с удовольствием делала бы, если б сложилась подходящая ситуация).

Будучи меня старше до такой степени, что в то очередное первое сентября, когда я должен бы был пойти в первый класс, в каковой по причине простуды пошел лишь девятого числа, она, Имярек, пошла в первый раз, но не в класс, а на первый курс Лесотехнического института, — эта Вечная Возлюбленная считала, несмотря ни на что, стесняясь при этом (или и не думая стесняться), что она вне всякого сомнения знает об этой ебаной жизни больше, чем я. Может это и небезосновательно было. Я не знаю сейчас.

Она мне, когда у нее было настроение побыть не дочкой, а мамой, сочувствовала и с неподдельным ужасом рассказывала, как ее однажды, кажется, в летнем студенческом стройотряде, заставили с подружкой какое-то корыто чистить.

Я, будучи ея младше, обостренно стремился почувствовать себя ее отцом, вместо предлагаемого мне Господом места сына, и думал, что ее корыто — это с объективной точки зрения есть хуйня, по сравнению с тем, что мы с Серегой, тоже, как и Имярек, будучи музыкантами-авангардистами, целых два дня вручную сдирали стамесками ебаную побелку с двадцати-квадратно-метрового потолка.

То есть, как видите, я был мудак. Кроме прочего, я так радовался, что после того, как я был уверен, что Вечная Любовь не приходит дважды, я полюбил всем уебищным сердцем Имярек, и оказалось, что даже эта самая, блядь, Любовь тоже не приходит одна, как и всякая другая беда, что, наверно, подгружал «взрослую» возлюбленную свою чрезмерной своей двадцатитрехлетнею энергетикой. Она вообще энергию не любит, что бы ни говорила. Она любит смерть. И любую жизнь (не свою, разумеется) в жертву ей с маниакальной радостью принесет. Я бы, честно говоря, и не против был, чтобы она мою жизнь в жертву бессмертной себе принесла, но она меня, к сожалению, пожалела, решив, что наверно, мужа достаточно, да и к тому же я маленький и мне (тут в ней очевидно коллективное бессознательное взыграло) ещё жить да жить.

А я ее зачем-то очень сильно и обреченно любил. И даже сейчас не знаю, что я почувствую, если она когда-нибудь, несмотря на мою письменную просьбу, решит все-таки позвонить. Вообще, наверно, мне среди человеков не место. Мужчин я искренне ненавижу, потому что они тупицы, а женщины все подсознательно ненавидят меня, ибо я тоже — только одна из тупиц, что бы я из себя ни выделывал. Я тАк сейчас думаю… И ещё думаю, что лучше бы мне вовсе не думать, а то неизменно прихожу к выводу, что родители мои — выродки безоотвественные.

 

XXXIV

«…Всегда, блядь, было свойственно Скворцу искать, блядь, Истину и находить той Истины, блядь, жалкое подобье совсем не в этих, блядь, а в тех же маргинальных, еб ты, сферах, в каковых один единственный такой мудила, как Скворец лишь, ее искать всем сердцем, блядь, стремится, поскольку, блядь, никак не может этот скучный населенью поебасик себя уверить в том, что суть вселенной в том, чтоб суть ее никакой пиздюк бы, сколько б не вращал динам-машину и не искал в каких бы тайниках, и не листал бы сколь священные, блядь, книги, нет, блядь, никогда до Тайны тайн не долетит на восковых все тех же тех ещё, блядь, крыльях…»

Александр Сергеевич Пушкин. Из заказного стишка для научно-популярной телепередачи «Очевидное — невероятное, блядь». (В соавторстве с товарищем Капицей.)

Так и в ту отправную зиму, откуда есть пошел невиданный, но предвкушаемый заране деструктивным воображением пиздец. Работа, блядь, изматывала на хуй. То лето знойным выдалось, богатым на любовь до степени такой, что целых двух богинь, блядь, отъебать случилось, одна из коих оказалась завещанной Предвечным для Любви Единственной и Перманентной.

Заебанные ехали с Серегой с метро «Речной вокзал», но искрометность псевдофилософская усталых, сонных глаз не покидала. И наш Сергей Аверченко читал в метро, а служка непокорная Максимку, что на самом деле тезка не его, а Имяреки бывшего супруга, то есть Алексей-Максимыч-Горького читал я, неописуемую что дарило радость.

Оттуда и пошел неукротимый полноводный, блядь, Пиздец. Мне стало думаться, что мир — говно, и нет иного блага, кроме тупой физической работы, и нет иных божественных даров, как свойственную этой работе тупость наделять, блядь, свеченьем творческого ореола, як Прометейка, — всем известный мыслеобраз.

Потом явился мне на службу и Чернышевский и Толстой, и куча, блядь, советских, соцреальных пидаразов, которых всех я оченно люблю, и сделать ничего с любовию своею я не в силах, извините. Хотя, со временем, быть может, вообще всему миру, подобное тому, что Имярек, письмо я отпишу, в котором попрошу я более меня не беспокоить и всю доныне нерастраченную силу иному заебищенскому миру я отдам.

Произведу, блядь, новое вливанье своей ещё им, этим Заебись-МирОм, едва ли, блядь, попробованной крови, полной невероятного потенциала, практически, блядь, наравне со священным содержимым грааля ебаного… Так-то!

И слушали мы с Серегой «Русское радИо», нерадивым ставшее впоследствии, а впрочем всё живет и умирает. И семиотика нас, блядь, губила с каждым днем, откалывая, как геолог, кусочек за кусочком авангард.

Все шло к тому, что ебнется вот-вот. Но мы того уж, впрочем, не боялись, ибо и так уже все ебнулось, чего могло и даже не могло, но ебнулось ещё, блядь, с большим треском. Бояться же вообще уж не в ворота души простых и, блядь, ремонтных, блядь, рабочих. Да будет вам известно! Что будет нам известно? Да то, блядь, что уже известно, просто должен бы я раньше бы сказать «да будет вам известно». Под этим, блядь, «да будет вам известно» я разумею то, что не в характере простых парней рабочих бояться жизни, блядь, и пасовать перед трудом. Мы, блядь, рабочий класс богемных музыкантов за всю хуйню такого понастроим, что «новый наш» ещё, блядь, пуще воссияет и будет царствие папашино — не царствье даже, блядь, а сплошь и рядом вечный ЗАЕБИСЬ!..

Так завещаю я, отъебанный Природой-мамой во все свои немногочисленные мужчинские дырочки, отъебанный, блядь, во все свои разноплановые, но при этом «все моё при мне» головы…

 

XXXV

Подозреваю я, что всякой Человечкин всегда в искусстве ищет неустанно не что иное, как сокровища духовной красоты. А Красота же есть, с чем не поспоришь, понятье непростое и складывающееся из мириадов разнообразных сверкающих и тусклых, предметных и сигнификативных, ароматных и зловонных, волшебных и элементраных, впечатляющих и опять же элементарных, блядь, хуйней. И вот постепенно стал я, как мне казалось, и Серега, а впрочем за него я отвечать не вправе, находить сокровища духовной красоты не только во всевозможной воинственной и жуткой борьбе за самую, блядь, суть, но и в иных, на первый взгляд, не очень впечатляющих раздроченные всяким свободомыслием наши непримиримые мозгА, вполне себе попсовых и масскультурных, блядь, хуйнях. (Вот так всегда: волну поймаешь — и плаваешь в говенной луже!)

А семиотика при том здесь, что смотришь ежели ты пристально, ежели на пристальный и «до самой сути» взгляд вообще способен ты, а не так всё по верхам, блядь, нахвататься и сидеть с задумчивою харей, то очевидно ж, блядь, что там где у Шостика (Шостаковича то бишь) то-то, у Кая Метова, блядь, то-то, но это, блядь, при всем при том одна и та же, и не иная никакая, блядь, хуйня. Сие мировоззрение меня-то и сгубило, и вынужден теперь я совершенно голым и безоружным предстать, блядь, перед горячо любимой мною С, которой, сколько ни вращай, не нужен, что б она сама себе не придумывала, философ, а нужен токмо Истинный Мужик.

И вообще по радостям слишком человеческим стосковалося авангардное сердце. И все то, что мы дружно отрицали из некоторых эстетических соображений, как, например, насыщенную ритм-секцию, женский вокал, запоминающиеся простые мелодии и цепляющие самые что ни на есть близлежащие к любому человечкиному сердечку жизненные сферы тексты и ещё многое-многое прочее, из некоторых уже других эстетических соображений мы как-то в одночасье (а катарсис — это, блядь, всегда одночасье, в худшем случае один день или уж, что совсем трудно переносимо, неделя) стали боготворить. По-крайней мере, я. Сережа по-моему тоже, ибо заебался искать Смысл Жизни немало.

(Вы люди — суки!!! Я никогда вам не прощу своего неизбывного горя! Никогда! И горя моей Имярек, из которой вы, суки, выкачали все жизненные соки, которые были в моей единственной девочке, я тоже вам никогда не прощу! И горя моей милой С, не знаю, предстоящее ли нам совместно или же, как вы суки-чужеземцы выражаться изволите, separate, тоже я вам не прощу во веки веков! Ненавижу вас, суки! И Серегиного горя тоже никогда не прощу! И горя всех тех, кого я имею несчастье знать, тоже! И никогда я всем нам горя нашего не прощу!.. (Хотел эту сентенцию для финала, ебаный формалист, приберечь, но нЕ хуя, блядь!..))

(Я опять шел по улице сегодня и думал, что хули толку, что я Имярек деструктивное письмо накатал, и С от души люблю. Потому что все равно Имярек — Женщина-для-меня, что ты не делай! И не смогу я никого никогда так полюбить, хоть и заведомо ненавижу ее за то неизбежное, с коим не в человеческих скромных силах бороться, самодовольство, которое обязательно вызовут в ней эти строки, если случится ей их прочитать. Я чувствовал, что я иду и одновременно люблю ее. И я сказал себе, чтоб я не смел этого думать и чувствовать, и у меня по-моему получается. Еб мою мать! Я хочу счастья! Мне по хую, в какой форме, лишь бы я чувствовал, что это оно. Когда я с С, я чувствую это. Кстати, когда я с тобой, Имярек, я не чувствую его. Я чувствую, что ты и моя былая любовь к Шостаковичу — это явления одного порядка. Я боюсь этой старой любви, потому что от нее очень больно и очень плохо. Я слабое загнанное ничтожное существо. Я не могу так долго терпеть боль. У меня нет сил. Я заебался страдать. Поймите меня все. Я не могу больше! Одна лишь физиология мне бог и Царь! Остальное не ебет. Я устал. Папа Небесный, когда же ты соизволишь дать мне давно заслуженное мною отдохновение?! Неужели ты не видишь, как заебался твой Единственный Сын и Внук?! Что же ты все никак не закончишь пытать меня?! У меня почти больше нет сил. Ведь едва ли ты наказываешь меня за Ленку? Ведь нет. Ведь ей же только лучше без меня стало, и она многое для себя поняла и увидела то, чего раньше не могла без меня увидеть, точней научилась обращать свой чистый взгляд в ряд других сторон помимо тех, каковые ей до меня были известны. Папа, дай же отдохновение моей усталой душонке! Дай мне милую добрую нежную и, не побоюсь этого слова, ибо слишком боюсь антонима, верную подругу! Дай нам наслаждение кроткое, как тихое добро! Молю тебя!..)

 

XXXVI

Мне несладко пришлось в ту позапрошлую зиму. Имярек приехала 29-го декабря, а уехала 19 января, ровно за десять дней до моего дня рождения. Мы выебали друг другу мозгА до изнеможения. Я чувствовал, что начал безумно раздражать ее. Вторым моим чувством была все нарастающая к этой, опять же безумной, женщине Любовь. (С, любимая, я, можешь не сомневаться, отлично понимаю, что я тебе не пара, как и никому другому тоже, и мой долг, пока я не нагрузил своей хуйней все человечество, собирать манатки и валить в скит.)

Особенно мне было печально от очень мужчинской хуйни, что во все свое пребывание на родине Имярек «дала» мне всего два раза, хотя и в том и в другом случае при первой возможности. Она все-таки ещё не до конца разобралась в своих чувствах и потому в день отъезда не нашла в себе сил отказать мне в ожидаемом от нее удовольствии: за пять-десять минут перед тем, как выйти из своей зеленоградской квартиры, которая, подобно тому, как территория иностранных посольств является территорией соотвествующего государства, и поныне является территорией Обетованной Земли, Имярек позвонила мне сказать «до свидания», «я люблю тебя», «ты мой любименький-прелюбименький». Мне хотелось плакать, хоть я понимал, что это хуйня, как и вообще весь это гребаный мир.

Она уехала, а я остался вместе с Серегой хуярить этот блядский евроремонт. Имярек настолько ещё, видимо, хорошо ко мне относилась, что даже несколько раз звонила мне по нашему рабочему телефону. Один раз, что сообщить, что она благополучно доехала, а второй раз — поздравить меня с днем рождения и шуточно поязвить на тему нашей разницы в возрасте.

А мы с Серегой всё хуярили и хуярили, постоянно ссорясь, мирясь и пизжа о, блядь (О, блядь! О, дивный новый…), мировых проблемах, что, впрочем, не мешало работе, а если мешало, то тогда не пиздели.

Я, как истиный философ, пережил уже много разнообразных и, конечно, взаимоисключающих этапов, но в области перманентного создания столь же разнообразных и взаимоисключающих бинарных оппозиций, в сущности, на одну и ту же тему поиска Смысла Жизни, мне безусловно нет равных. Так, например, где-то, столь же уебищной, что и зима, весной девяносто шестого года, я в течение одного дня сумел довольно смешным образом развлечь двух своих соучеников по факультету прозы Литературного института имени моего любимого Горького и, естественно, также и себя самого. Днем, до творческого семинара, я сказал Игорю Зайцеву, каковой из Нижнего Новгорода родом, что я для себя делю весь массив современной литературы на так называемую «духовную прозу», в качестве каковой могут выступать и стишки, и так называемое, но уже в других отдельных случаях, «занимательное литературоведение». Ближе к вечеру, уже после творческого семинара, я, попивая кофеек в нашей столовой, каковая теперь в вечернее время называется музыкальным клубом «Forte», весьма позабавил Аню Каретникову тем, что, опять же по моему ни к чему никого не обязыващему мнению, попса — это когда ты делаешь что-то для других, а, мол, не-попса — это, собственно, самовыражение. Честно говоря, по-большому счету, мне и сейчас так кажется, когда у меня соответственное настроение. Наверное, я как всегда прав.

(Нас всех, похоже, губит то обстоятельство, что нам действительно грустно исключительно оттого, что весело не нам.)

Интересно то, что несмотря на то, что интересно то, что несмотря на то, что интересно то, что несмотря ни на что, все продолжает быть столь же неинтересным, хотя тогда я ещё не был столь несчастен и безысходно глуп и бессилен что-либо изменить, како сейчас, я уже имел самонадеянность полагать, что я не то, чтоб на краю, а уже падаю в адову пропасть. Ибо именно тогда-то, той хуевой зимой я и написал хоть и смешной, но искренний рассказ «Повсеместное отсутствие»:

Со мной давеча приключился сомнительный епизод. Проще сказать, судеб волею непреклонной в следующей ситуации оказался некто Максим.

Спросил его получеловечек ехидный и не просто так, а облеченный властью реальной: «Тебе, Максим вдохновенный, выпала честь определить направление будущего развития мира. То есть, давай-ка сейчас, Максимка, наметим с тобой, что оставить, что выкинуть, какое новое нам воссоздать. Ты ведь, я знаю, всю свою жизнь прожил в ожидании этой минуты. Давай-ка теперь, что хотел!»

И я, как вы догадались уже, совершенно неоригинально получеловекушку пристрелил, потому что не знаю давно, как надо, чего хочу, зачем вообще; и люди, которые лезут с такой ерундой в мою чистую пустоту, омерзительны мне и не ясно мне же их предназначение в жизни моей. Проще сказать, полулюди подобные не укладываются у меня в голове.

Давно уже все желания мои меня раздражают, потому что пред их лицом предстаю я обыкновенным мужчинкой с амбициями и вообще человеком, что означает, что во глубине своей удивительно чистой душонки имеются претензии какого-то трансцендентного свойства, и тут уже раздражению моему нет предела, ибо люди, имеющие трансцендентные претензии, не возбуждают во мне ничего, кроме недоумения и искреннего сочувствия неисправимому их уродству, равно как и все прочие люди, что, в свою очередь, пахнет каким-то романтическим изоляционизмом, будто я — Лермонтов какой недоразвитый.

То есть, не я — недоразвитый Лермонтов, а Лермонтов — какой-то недоразвитый человек, зацикленный на своем члене, коему я подобен. То есть, не члену… А впрочем, и ему и Лермонтову во совокупе.

И тут мне опять начинает навязчиво хотеться, чтобы меня «усыпили», подобно неизлечимо больной собачонке, с которой столь у многих что-то такое трогательное связано было.

Но в ту же секунду слишком нечеловеческий стыд охватывает, извините за выражение, все моё существо. Я начинаю думать о теле.

Кто, кому предназначено свыше, возиться с нетолстой, но все-таки тушей моей? Опять ничего нельзя избежать…

Можно сказать понятней: я очень устал влиять на людей. Я что-нибудь скажу, а они думают. По себе знаю. Я что-нибудь осуществлю, а они непременно и, в общем-то, даже невольно выводы сделают. По себе знаю.

Вот и смерть моя (тихая-тихая) обязательно на кого-нибудь повлияет, воли моей супротив, неизбежно поможет кому-то что-то понять. Экая мерзость!.. Бр-р-р!..

Да. Неизбежно сие.

Об одном прошу тебя, Господи! Сделай так, чтобы то, что поймут люди благодаря моей смерти, оказалось какой-нибудь малозначимой ерундой, а ещё лучше — заведомо ошибочным ума заключением…

Январь 1996

Такая вот хуйня. Странно да? И я очень заебись помню, как мне однажды позвонил Женя Панченко, наш бывший вокалист бывшего и безвозвратно почившего Другого Оркестра, и я ему сказал, что собираюсь завязывать с музыкальным творчеством, и, видимо, с литературкой также.

Уже давно при этом даже с ИмЯречкой обсуждал я свой жизнепроект: уехать на хуй в дервеньку одну под Суздалем и никому более не ебать мОзги, а тихо любить свою Возлюбленную и не иметь с этим ебаным миром ни хуя общего. И я уже ждал в расчете на этот мудрый поступок нашей с Серегой зарплаты за наш последний евроремонт, и считал деньги и возможности.

То есть, блядь, было искреннее ощущение, что баста, что говно уже со всей очевидностью в амброзию никакую, мало-мальскую даже, не превратится. И это единственный был вариант в той ситуации разлуки с Любимой, каковая грозила (тогда ещё только грозила) стать вечной по причине того, что хотя вне всяких сомнений писатель я охуенный и композитор тоже себе ничего, и родиться бы мне не в нищете и без связей (или хотя бы пораньше осознать, что это именно так) — имел бы хуеву тучу шелестящих ценных бумажек я и был бы счастлив сам, как гордо звучащему Человеку и надлежит, да ещё и выебанную Жизнью ИмЯречку б осчастливил и показал ей, как прекрасен этот мир, как прекрасна выебавшая ее Жизнь, во что, конечно, к принятию решения о собственной эвакуации из зоны говна, я абсолютно не верил, — прозябаю я вместо всего этого в тотальном Пиздеце и доныне, как пресловутый воз, который никакая коалиция мифологических зверей не в состоянии сдвинуть с места.

Однако, как вы уже, видимо, догадались, ряд как всегда именно смешных и никаких других по своей характеристике обстоятельств помешал исполнению этого спасительного для всех плана. Ради изложения всех этих обстоятельств я и затеял весь этот, блядь, роман, и в очередной раз надеюсь, что начну излагать их «самую суть» уже завтра и уже в следующей главе. А сейчас я буду ночной канал «Плэйбоя» смотреть, а потом спатеньки и «баюшки-баю-баЮ», если вы, конечно, помните Мусоргского, и, конечно, на эту зашифрованную баюбаюшную хуйню мне, непокорной золушке, так же надеяться не приходится. Гудбайте, как говорил мой однокурсник по Пединституту, ныне ди-джэй «Радио 101», Димочка Широкий, ибо кто его знает, так тот понимает, что он и впрямь мальчишка неузенький. (А ты, Калинин, прав, что мне сказать нечего. Только тебе тоже, о чем ты хорошо знаешь, ибо более чем не дурень мытищинский.)

 

XXXVII

Ебать твою уж никак не направо! С очередным добрым утром вас! каждое из которых, впрочем, с неизменным успехом выворачивает мне все бесхитростное моё (как можете не сомневаться, и ваше тоже), извините, нутро.

Всем персонажам, блядь на хуй, слушать мою команду: всем тем, кто людишки из вас, отступить на второй план! На сцену приглашаются, блядь, отвлеченные образы!

Я делал-делал ремонт, я хуел-хуел от разлуки с любимой, я мучился-мучился сомнениями, а не ничтожество ль я; я засыпал-засыпал ежевечерне, заебанный неинтеллигентной работой, и мне ничего при этом не снилось, потому что не успевало, ибо уже в девять, а то и в половину девятого я вынужден был выходить из дома и устремлять свое изможденное данным от бога благообразьем ебло на «Речной вокзал» для дальнейшего несения трудовой вахты. И однажды я не сдержался, и из меня полезли с давнонеиспытываемой к тому моменту творческой силой… девичьи песни.

Я сам себе был смешон. Приходил в районе полуночи, а то и часа ночи, с работы, ел молча приготовленный заботливой мамкой ужин молчаливо и не поднимая головы по причине отсутствия сил, но потом вдруг, входя к себе в комнату и так же беспомощно опускаясь на диван, дотягивался, блядь, до гитары и песни выплескивались из меня, как сперма в кульминационные моменты любовных хуе- и пиздостраданий. Где-то в районе трех-четырех часов тело моё беспамятно вползало под одеяло, укладывало грязную голову на подушку и проваливалось в забытье. Такая вот хуйня. Такая жизнь.

Почему, спросите, быть может, если, конечно, хватило сил и терпенья до сих пор эту мою хуйню дочитать, гитара, почему именно девичьи, и почему именно песни? Да по ряду причин, можете не сомневаться!

Почему песни? Потому что, как уже докладывал вам, которым и без меня, надеюсь, это понятно, что заебали ищущие Жизненный Смысл беспомощные, ни на что, кроме своей никому не нужной хуйни, не годные поебасики! Когда девочки евангардом и поиском смысла заняты — это не то, чтоб можно простить, а даже очень миленькая с сексуальной, в первую очередь, точки зрения черта девочкиного характера. Вообще, это оченно миленько, когда девочка мало того, что красивая, так ещё и умненькая, печальненькая и все, значит, к солнышку стремится на своих девичьих крылышках. Что греха таить, я очень падок до евангардных, устремленных к солнышку, девочек, трогательно пытающихся своими слабенькими ручками созидать некие творческие мирки, абсолютно при этом, в отличие от мужчинок, не чувствуя и не сознавая витающей над ними опасности и того обстоятельства, что даже у девочек не может быть в этом плане никаких перспектив. При этом более всего я ненавижу тех девочек, которые, хоть и принадлежат к творческой евангардной среде, но почему-то извлекают из всего этого массива только ту мысль, что все дозволено, а, надо сказать, что как только большинство из них с этой догмочкой познакомится, так почему-то всех их начинает со страшной силой клинить на почве собственной пизды и собственного либидо. Таких «творческих» девочек я всем сердцем ненавижу, потому что они фальшивые евангардистки, но зато настоящие бляди. Я понимаю, что можно сказать, что мужики вообще всегда блядуны и сволочи, но я таких мужиков тоже не люблю, хотя все мои не-друзья к ним принадлежат. И всех их моих не-друзей абсолютно любые девочки хотят всей своей трогательной душой больше, чем меня, за что и ненавижу я все человечество, но это уже другой разговор. Не люблю я блядства и ничего не могу с собой сделать, хоть и надо бы для здешнего земного, блядь, процветания покорной слуги.

Короче говоря, когда мужчинка, блядь, поэтом себя считает, или там музыкантишкой, то надо всегда помнить, что коль уж он не барышня, которым все можно, — если он ни одного гвоздя в своей богемной жизни не забил, так его надо ссаными тряпками из искусства гнать! А то, блядь, самовыражение у него! Что такому пиздюку выражать, спрашивается?! А то, блядь, развелось ницшеанцев, шопенгауэрцев, прочих романтичных уебищ мужицкого пола!

Ты, блядь, если мужик, так научись сначала хотя бы лампочки вворачивать, а потом уж о всяких там «дихотомиях» рассуждай! Дихотомии, знаешь, это все хорошо, но это следующая ступень человеческого развития, а сначала не худо бы лампочки вворачивать научиться, чтоб бабе твоей не приходилось соседа звать, кран, например, на кухне у вас починить!

Таким образом, как видите, очень зол я был на элитарное изхуйство за то, что некоторым все в этой жизни на шАру и по праву рождения дается, а некоторым приходится въебывать, как сидоровой кОзе, и так и не суждено счастья себе истинного выебать (выбить). Поэтому-то я так и полюбил простые песенки для народа, в которых есть настоящая боль, настоящая тоска по земле обетованной, настоящая скорбь работающего и заебанного этой работой не-хозяина этого мира. Поэтому именно песенки я полюбил в противовес любимым раннее струнным квартетам, квинтетам, жанрам концертов для какой-то там поебени с оркестром, симфониям и культурологическим эссе. Душа моя, блядь, созрела для святой простоты, как я наглость имел о себе тогда думать.

Почему гитара? Да потому, что если не гитара, неизменно и изначально салонный музыкальный инструмент, как охарактеризовал ее однажды Илья Гавронский, то сразу в голову влезет околосимфонисткая поебень. Одно заиграет краской люминесцентной, другое, третье — и пиздец попсовому котенку!

И начал я сочинять просто мелодии в усталой своей голове и опустошенном сердце, а не взаимодействие всяческих семиотических фишек, как было в Другом Оркестре. А приходя домой, просто подбирал на гитаре уже слышимый ритм и гармошки, хотя иногда, конечно, вместо простого ля подмывало меня взять замену в лице до-мэйджевого септа и так далее. Короче, крышу ещё продолжало нести, а как потом выснилось, только начинало. Но, повторяю, тогда я осознанно взял курс на защиту уже наруленных человечеством задолго до меня нравственных идеалов, вопреки ещё недавнему обостренному желанию выдумать что-нибудь новенькое.

Почему именно девичьи песенки, а не какие иные? А вот почему.

Всю свою мудацкую, никак нескончаемую жизнЮ я хуею от того, что люди делятся на два пола. У меня от этого всю мою жизнь, и даже с четырёх-пятилетнего возраста, едет крышак. Женщина — это такая штучка, что тут ничего и не скажешь, чтоб не испортить литой словоформой живую и все «ускользающую», блядь, Красоту. Это не поддается никаким мужским «интеллектуальным» описаниям. Женщина — это такой удивительный зверь, какового я разве что с Серебряным Копытцем бажовским могу сравнить, да и то только на данный момент, потому что Красота опять ускользает, и уже не Серебряное Копытце она, не Северный Олень, а Орел, Телец и Лев, а ещё через секунду уже плюшевая собачка, а через две — какая-нибудь Багира грациозная, как Северное Сияние, которого я ещё никогда не видал.

Идея Женщины вовне и, конечно, внутри покорной слуги всегда была чуть ли не самой определяющей для меня. Мне нравилось в этих свободолюбивых животных буквально все, даже когда они кидали меня после стольких говоримых ими мне слов любви, обрекая меня на очередную духовную смерть. И когда они смеялись; когда они тихо плакали; когда они, как правило, безо всякого стеснения, громко выражали свои нечленораздельные эмоции при половом акте; когда они пытались шутить остроумно или, напротив, коряво; когда они вдруг начинали испытывать очередной всплеск любви к какому-нибудь, на мой взгляд, дурацкому, мужичку — всегда-всегда я восхищался ими, одновременно всеми силами пытаясь убедить себя, что это не так; правильно понимая, что это все когда-нибудь погубит меня. Недаром ведь ещё в девяносто втором году, когда я, девятнадцатилетний мудак, уже успел пережить уход первой жены, с которой уже успел прожить почти два года, написал в какой-то своей бездарной рассказке, что, мол, видимо, я умру в лужице ежемесячной женской крови.

Я люблю Женщину во всех проявлениях, хотя сам я и не красавец, как, например, Дулов, хотя в то же время весьма и весьма недурен. Женщина — это пиздец, что такое! Это даже более круто, чем институт семьи и брака, каковой, в свою очередь, является безусловно лучшем изобретением в истории европейского человечества, о чем я уже докладывал вам. Я люблю в этих зверьках все и смертельно боюсь их, потому что перед ними я всегда безоружен, даже если им и кажется, что я давлю на них.

Ну а кроме того, поскольку Сергей Гурьев, редактор журнала «Pinoller», бывший соредактор журнала «Контркультура», а ныне, как я понимаю, продюссер газетки «Московский бит», прослушав нашу «первую симфонию», сказал, что музыка очень классная и оченно некоммерческая, но что, вот, было бы ещё клево, если бы был женский вокал, и я, кстати, хорошо понимаю, откуда у него это идет, любовь к женскому вокалу, то я вполне искренне, представляя наше общее на тот момент оркестровое мнение, сказал, что это все, смотря с каких точек зрения, потому что, если заниматься именно искусством, то женский вокал недопустим, ибо уже одно это — попса, за счет увода слушательского восприятия из эстетической плоскости во всякие побочные имиджевые и околочувственные сферы. Поэтому-то, по прошествии времени, я и стал думать, что если уж кому-то и петь что бы то ни было, так именно милым девушкам. Мировосприятие, блядь, евроремонта потребовало, если можно так выразиться.

 

XXXVIII

Мои вчерашние, блядь, хуестрадания по имярекову душу даром нет, не прошли. В ночь на первое сентября сего года, каковое явилось первым, когда я даже и не вспомнил, что хорошо бы по своему обыкновению заявиться на утреннюю «линейку» в свою бывшую школу, приснился мне следующий сон.

Оказался я почему-то в одной неизвестной мне комнате с Имярек и ещё какой-то прикольной, но неинтересующей меня бабой. Две постели там были. На одной никого неинтересующий (и Имярек тоже) я лежал, чтоб вот-вот ко сну отойти, а на другой любимая моя с этой незнакомой мне девкой. Разделись они обе и стали трогательно-трогательно ласкаться на соседней кровати. Обеим горестно, и каждая переживает, блядь, катарсис по поводу того, что жизнь — говно, и только они друг с дружкой-подружкой друг у друга есть. И обнимаются, перекатываются в этих, блядь, накрахмаленных, по-видимому, казенных-таки простынях. Целуют, гладят, нежат друг друга. А я просто, как сосед, как обстоятельство, на которое не в силах они, типа, обращать свои внимания, лежу на соседней постели и должен вот-вот ко сну отойти. И так не нужен я своей былой Имярек, что просто, чувствую, что сейчас перевернусь, как воспитанный человек, чтоб девушек не смущать своим взглядом, на другой бок и расплачусь там в полном слишком человечкином, блядь, бессилии. А Имярек, возлюбленная моя, с краю лежит, и вот поворачивается, в процессе любовной игры, ко мне жопой, что на самом деле означает, что она к подружке своей лицом повернулась. А на жопе у любимой моей некрасивый, самый что ни на есть тривиальный синяк, и талия сзади натерта немецкими джинсами. А я, хоть и, как оказывается, совершенно их ничем не смущаю, ибо глубоко до пизды им моё никчемное существованье, все-таки не могу не отвернуться и не расплакаться от того, что мне все ещё смертельно хочется эту дурочку в животик поцеловать…

 

XXXIX

Я впервые охуел от женского творчества благодаря Добриденке. Она ещё в девяносто третьем как-то, когда я был у нее в гостях, поставила мне Жанну Агузарову. К самому факту того, что она собирается мне ее поставить, я, блядь, авангардист, сначала отнесся скептически. Однако домой я уже ехал с заветной кассетой, которую я у Добридня стрельнул.

Это ведь не передашь вам, авангардистам, или просто самоуверенным живым людям, словами. Пиздец, что делалось со мной, когда я слушал, как она, глубоко безумная баба, поет «мне хорошо рядом с тобой». Когда ты это слышишь, ты как будто перестаешь существовать. То есть, просто нет никакого тебя, кроме того, который слушает эту песню и понимает, что всё в этом мире хуйня, кроме того, что ей, Агузаркиной, сейчас просто с кем-то очень хорошо. Это не мишура мыслительная, а чувство! Вы это поймите!

А «Высоко… Далеко…..Если бы знать, кому легко!» Да, блядь, ни на каком филфаке ни с чем более классным не сталкивался! Это вам не Данте Алигьери, блядь! Это Женщина Настоящая! А о музыке я уж и не говорю. И мне по хую, и мне же до пизды, что с точки зрения некоторых моих не-друзей хуево записано и саражированно. Это гениально, блядь, потому что есть люди, которые птички, а есть «рогаточники». И если, блядь, птичка неправильную с точки зрения «рогаточника» аранжировку сделает, то она все равно птичкой останется, а «рогаточник» — он, как бы ни изъебнулся во всеоружии знаний, все равно навек хуйней останется! Это нам всем от Папы дается — кому птичкой быть, а кому хуйней, и ни одно другого не круче. Печально только, что птички к этому убеждёнию приходят быстрее, чем «рогаточники».

А потом мне Добриденка со временем «Колибри» принесла, которые потом стали какую-то полную хуйню делать, кроме Лены Юдановой, которая тоже под воздействием своего бабского коллектива с неправильными аранжировщиками работает. Лучше б меня позвали или Ваню Марковского. Все было бы круто и трогательно.

И вот я, конечно, тоже охуел от этих девчонок. Они так неповторимо и искренне фальшивили, такие пели смешные и амбивалентные, опять же, стишки собственного сочинения на собственные мелодийки, что я в этих девочек просто влюбился, хотя понимал, что Питер — город стремный, и девочки, конечно, могли бы быть ещё милее, когда бы то-то и то-то. Но мне они дико понравились. Тем, что им до пизды все, и они делают скандально и трогательно то, что им птичкина душа их диктует, не задумываясь о референтных группах и плюя на глупых филологов и так называемых профессиональных музыкантов, хотя, конечно, когда люди чего-то умеют в довесок к данной Господом «птичечности» — это только пиздато и здорово!..

Потом, уже совсем недавно по отношению к дням сегодняшним, неинтересным и взрослым, так же я охуел от Susanne Vega, потрясающей совершенно девочки правильного «за тридцать» возраста, сочиняющей потрясающие по силе песенки, где не какая-нибудь там омерзительная гориллообазная мужчина, но именно BOY become the pictures, и все тот же именно мальчик just a poster, и вот она удивительная девочка Сьюзан Вегочка смотрит, как мне перевела Катя Жилкина, на эту картинку и видит разницу, между тем, кем был этот мальчик, навсегда оставшийся таким прежним на фотографии, и чего стало с ними, несчастными человеческими ничтожествами теперь, и ей, девочке-вегочке, не больно от этого. Но не больно только потому, что как и моя глупая Имярек, выебана она сучьей бесчеловечной жизнью и не осталось у нее сил для настоящей печали. И об этом и рассказывает уже не текст, а музыка, простая, как три копейки и как, скажем, Иоганн Себастьян.

А про Bjork я уж и что сказать не знаю! Быть может, именно ее безумное «Human behaviour» со своей равной обращенностью и к современной академической музыке и к попсе, впервые по-серьезному навело меня на мысль, что попса и не-попса, элитарная культура и массовая — вещи суть однохуйственные в этой мудацкой человечкиной жизни. И вообще, как вы понимаете, из всего вышеизложенного, я, в отличие от моего любимого Горького, всем хорошим в себе обязан не книгам, а Женщинам, которые всегда помогали и помогают мне в эти книги (в широком смысле книги, разумеется) врубаться так, как надлежит ебаным птицам-мальчикам.

Там, у Bjork в ее супер-хите, блядь, такое же ритмическое движение с литаврами и маленьким барабаном, как и у Шостика в его «эпизоде нашествия», как и в Морисовом «Болеро». Это, блядь, не иначе как по жизни моя Волна! Мне, высуну я вам ахиллесову пятку, все, что хочешь можно впарить, если на этой волне действовать.

И, конечно, вся эта моя внезапно охватившая, хотя и давно уже понемногу растущая во мне жажда женского творчества во многом подпитывалась моей безысходной мудацкой любовию к Имярек.

В декабре девяносто пятого года я полагал, что полагать имею все основания, что Имярек моя подумала-подумала, да и решила, что у нас нет перспектив, хотя как она со своем некрофилистким по Фромму складом характера умудряется всегда думать о бытовых перспективах, мне неясно. Не скажу, что меня это ударило в самое сердце, хотя конечно ударило. Ведь несмотря на то, что я всегда подсознательно жду от жизни какой-нибудь подлянки и тем нетерпеливее жду, чем более счастлив в меру своих возможностей, когда эта Подлянка грубо врывается в мою жизнь — оное предполагаемое заране вторжение всегда оказывается для меня, да и для всех нас, почему-то большой неожиданностью.

И потому-то мне и столь резанули по сердцу новые песни девочек-птичек из «Колибри». Да и как я в тогдашней своей ситуации мог равнодушным остаться к тому, что, мол:

Парашютиста пожалеют облака, Моря и реки пожалеют моряка, А речку (какую-то там, не помню) дремучие леса …и только я не пожалею никого!..

Как можно остаться к этому равнодушным даже безо всяких там ситуаций!? Я не понимаю этого.

А начинается столь впечатлившая меня песенка девочки Лены Юдановой тоже очень кайфово, с такой, блядь, как два пальца обоссать, расстановки тех самых координат, в которых все человеки испокон веков существуют:

Как это небо голубое высоко!

Как это солнце… золотое (но точно не помню. Если «золотое», так это совсем хорошо, потому что эпитет совершенно корневой с фольклорной точки зрения, а фольклор — это вам не хуйня!) далеко!..

И то, что небо именно голубое — это тоже из той же правильной серии, а то что оно именно при энтом «высоко», — это совсем замечательно и прикольно, потому что амбивалентно, блядь, ибо по хую наречие ли сие или краткое прилагательное в роли сказуемого, если даже не то же наречие в его роли. Пиздец — кайф!

И там Агузарушка миленькая со своим «мне хорошо рядом с тобой» и «если бы знать, кому легко» и «взмахами сильных крыл» у ее так называемого орла. Причем у нее там эта фраза спета очень новаторским, блядь, дабл-трэком, где в то время, как одна Жанна поет «крыл» (Не уебищных «крыльев», заметьте, а именно «крыл»), другая Жанна поет «лап», что мало того, что смешно «лапами-то махать», так ещё и смешная хрень получается «крлап». При этом сочетание «крл» — это не хуйня, потому что «р» и «л» — это, как я помню из исторической грамматики, слоговые, слогообразующие плавные, и фонетическое звучание этого забавного дабл-слова «крлап» напоминает звучание слова «крыло» в единственном числе родительного падежа, то есть — «крыла». Только такая ебанутая на всю голову девочка, как Агузарова, могла такую хуйню учинить. Очень ее за это люблю!

Очень люблю я этих самоотверженных девочек! А не самоотверженных девочек, проводящих всю жизнь в поиске подходящего им в бытовом плане Хуя ненавижу! И Наташа Ростова — такая же сука! Неслучайно Алена Свиридова (тоже ведь существо!) по ней с такой злобой прошлась, хоть это и не вошло в окончательный вариант ее песенки, если не ошибаюсь, «Карменсита», или, может, «Старый полковник», которому, надо думать, и по сей день никто слова доброго даже не сказал, не говоря уж о том, чтоб письмецо накатать. Суки вы, люди! И я нам нашего горя никогда не прощу!

 

XL

Однажды, как уже говорилось, сработанная впопыхах плотина моего идиотского сердца не выдержала-таки натиска плотной, тяжелой и до крайности настойчиво давящей на нее, плотину, блядь, творческой воды. Вновь оказался я низвергнут в пучину образного и семиотического океана. На сей раз по причине тотального, отразившегося буквально во всех сферах моего, в сущности, небогатого этими сферами, мышления, охуения от бесперспективной и самой сильной своей Любви (хочу надеяться, что на ТОТ момент, хоть и не поднялась рука обойтись без скобок) я сразу установил, что весь этот океан — не что иное есть, как все та же, уже воспетая мною неоднократно, менструальная девичья кровь. Женщина всецело поглотила меня, взяла за яички и полновластно повлекла за собой в неизведанные миры. Думать было уже поздно, и потому я шел покорно и молча, к своему неудивлению попутно и перманентно охуевая опять же от наблюдаемой по сторонам Неизбывной Красоты.

Женщина в ту коварную зиму победила меня. Она, эта Великая Полководка, очень рационально, как одни лишь девчонки умеют, хоть и приписывает им молва склонность к левополушарной мозговой деятельности, опиздинительно ловко скоординировала действия всех своих фронтов, очень мудро, тонко и лаконично сформулировала задачи, провела политинформацию во всех своих боевых частях всех своих многочисленных армий и решительно атаковала меня, твердо зная уже к моменту начала наступления, что я больше не воин, блядь.

С юга моей души, то бишь по самому не привыкшему к холоду месту этой самой ебаной душонки моей, била меня Имярек; с севера обрушивались на меня многочисленные женские попсовые голоски и песенки, в которых деморализованному мне опять-таки виделись многочисленные проявления многообразной души моей Любимой; с запада — анализировал я бесконечное множество иных окружающих меня женщин, которые тоже все, как одна, так милы, так милы, что все от них, казалось, стерпел бы; с востока — одолевали меня мечты о пасторальном счастье с Единственной моей, и тут же разбивались о западную хуйню, каковой все-таки, наряду с восточной, столь переполнена душа любой девочки; а по линии экватора, словно кольца космического мусора вокруг Сатурна, опоясали меня неясные образы и неописуемой красоты невнятные запахи, стремления, желания и прочая девственная, неструктурированная и неподдающаяся ещё какой-либо каталогизации женственность.

Как вы понимаете (очень, видите ли, хотелось бы надеяться, что хоть чего-то понимаете вы!), я не мог больше оставаться прежним, таким жалким, незащищенным и горем убитым в этой жестокой Женской Вселеннной, постоянно искушающей, жалящей, ласкающей, возрождающей и снова угрожающей даже простому физическому существованию.

Мне нужна была защита. И я начала неосознанно маскироваться. Неосознанно, опять же, пошла я по двум направлениям сразу: с одной стороны по пути культивирования в своем творчестве женского начала в моем идеальном, построенном, впрочем, на базе реального опыта, представлении, а с другой — начал я культивировать в своей непосредственной жизни образ Мужчины, который подсознательно всегда меня притягивал до такой степени сильно, будто я все-таки не мужик, хоть и хуем неплохим от рождения награжден, но Баба, стремящаяся раствориться в своей суровой противоположности. И это, заметьте, при полном отсутствии искреннего интереса к своему, все-таки мужскому, полу. Такая хуйня. Потому, сочиняя женские песенки, я так ревностно заставлял себя преодолевать трудности во всех остальных сферах. Потому-то, так радовался я, что, блядь, научился-таки сжав зубы, доводить типичные мужские дела до конца. И чем больше, выражаясь аллегорически, но без сексуального подтекста, вбивал я гвоздей, тем большее и глубоко чувственное удовольствие дарил мне процесс сочинения песен от Женского Лица. Конечно, это все очень просто и примитивно, но, блядь, вы, интеллектуалы, послушайте хоть раз в жизни человека, который умеет чувствовать… (Да и пиздеть тоже.)

Да и потом ужасно я стосковался по привычному мне образу жизни: репетиции, записи, концерты, хоть и редкие. Очень хотелось мне хоть чего-нибудь насочинять и поиграть. Я же все-таки, что ни говори, музыкант, блядь! И хуй с ним с тем, что симфоническое мышление никого по большому счету не прельщает. Не нужны вам, людям, симфонии, так нате, блядь, песни! Но сами поймите, не могу я не сочинять! Графоман я, хоть и по сравнению с некоторыми любимыми девочками мало пишу. Но так это и логично, ибо я все-таки по папиному образу и подобию создан, а он, наш Отец Небесный — настоящий Мужик, а девки все из ребра, чего даже Имярек не отрицала, хотя, видимо, для того лишь, чтоб маленькому своему сердечному другу-мне подыграть. Хуй знает… Хуй (ветер) знает, где ее искать и искать ли вообще.

Первой песнёй в новом для меня жанре стала многострадальная «Пойду за моря и реки». Я имел наглость сочинить ее с очень самоуверенной жизненной установкой, что я охуительный многоумеющий композиторик. Я взял гитару и посмотрел в даль, каковую являли собой уебищные цветастые салатовые обои менее чем в полутора метрах от моих загоревшихся творческими индикаторами глаз. Шел хуевый неполноценный февраль девяносто шестого.

Я вперился, блядь, в вышеозначенную даль и ясно-ясно увидел мелодийку, как мне показалось, попсовую до Нельзя. Моментально сочинились куплетики, моментально нарулились тривиальные септаккорды (ибо, раз уж попс, то хотя бы с привкусом джаза, что б уж не совсем противно на тот момент) с нонами и прочими уменьшениями и ущемлениями авангардных яичек. Ни секунды не думая, мой корявый голосок сам собою запел в моей сумрачной комнате третий припев с модуляцией на полтона вверх.

И, конечно, личностная чувственная подоплека, как моча, в голове стучала. Видел я очень четко перед собой дурацкую свою Имярек, которая, согласно замыслу Творца, переживает в своей сучьей Германии очередной катАрсис, и вот приходит к несвойственному, но столь вожделенному мною выбору. Понимает, блядь, лирическая героиня, наконец (дура чертова!), что все в этом столь ненавистном ей мире — херня собачья, кроме нашей с ней Вечной Любви, и все бросает она и мчится, как птичка, к Любимому. То есть, ещё не мчится, а вдруг обостренно чувствует, что она должна так поступить: бросить всю свою хуйню и несмотря на грядущие трудности двинуться навстречу Счастью, сомнительному, конечно, но сейчас Героиня, типа, не смеет позволить себе сомневаться. И вот она поет:

Пойду за моря и реки, за леса и горы (такие, блядь, парные фольклорные образики)

Тебя я увижу снова, я на все готова (то есть, без смущения, прямым текстом всю хуйню, ибо, когда по-настоящему чувствуешь, то, блядь, не мудрствуешь, как я это для себя понимаю)

Когда корабли надежды гибнут в синем море (тут уж, блядь, «интертекстуальность» и вообще парадоксальное переосмысление всего, блядь, мира путем столкновения двух устойчивых словосочетаний)

Пусть Ветер уносит в небо, словно ты и не был,

но я помню всё… (тут вообще все просто. Ветер — это, блядь, не хухра-мухра, но, извините за выражение, яркий архетипический образ, как и «небо», а то, что девочка-героиня все, дескать, помнит, так это художественное преувеличение, потому что ни хуя они, девочки, никогда ни о ком не помнят, но в построении Идеального Образа такая хуйня вполне допустима).

Сочинив оную композицию, покорный слуга, каковой в то время не был ещё покорным, а был все ещё непростительно юн и самонадеян, выполз на лестницу покурить, ибо ещё не завел обычай курить прямо в комнате. Была тихая зимняя ночь. На лестничной клетке глупо горела лампа дневного света. Настроение было великолепным. Давно уже ничего подобного не испытывалось. Такое чувство постсочинения, как когда с новой возлюбленной в первый раз поебешься. Такое, блядь, счастье, что нет слов. И покою тоже нет. Но такое это счастливое беспокойство, что кошмар просто. При этом чувство было немного другое, чем когда для Другого Оркестра от всей своей сумрачной души что-нибудь сочинишь. Тогда тоже была невъебенная радость, хоть и не каждый раз далеко, но, если помните, тогда я занимался созиданием иллюзорных пленочек, чтобы положить их на поверхность говенной лужи, в тайне желая, чтобы кто-нибудь нетронутый туда-таки наступил и охуел так же, как и другие оркестранты. Поэтому чего-то было в этой радости жуткое и не очень чистенькое, как и во всяком искусстве ради одного лишь самовыражения.

А тут я впервые испытал нечто другое. Я чувствовал, что я не то, чтобы выкачал из себя всю энергию для создания гребаной иллюзорной пленки и курю теперь, охуевший и обезвоженный, а напротив, простите меня за банальность, вся та накопившаяся за несколько месяцев энергия, отданная этой попсовой (а попс в тот период воспринимался мной, хоть уже и как святой жанр, но все-таки ещё низкий) песенке об обретении жертвенного «женского счастья», в тот же миг, как только творческий процесс завершился, вернулась ко мне, как всегда случалось по дошедшим до нашего неблагодарного времени слухам с великими гуманистами прошлого, в существенно большем объеме, чем та, что отдал этой девочке-песенке я…

Я стоя на лестнице, охуел от радости и затягивался вонючим дымом дешевых сигарет так глубоко, как ещё никогда прежде. Тут-то и увидел я поднимающегося ко мне, нисколько не смущенного столь поздним часом, как начало четвертого, Дулова. Он был грустен и, подобно мне, охуевший, хоть и совсем по другой причине. Бедному моему другу детства приходилось в ту особенно долгую для него зиму с ежедневным спокойным упорством, что, как я знаю, давалось ему ценой нечеловеческих усилий в борьбе с самим собой, ухаживать за крайне медленно, хоть и верно отходящей к иной, лучшей жизни, бабушкой. Бедный мой друг! Ведь бабушка его отходила к этой самой ещё более лучшей жизни аккуратно всю зиму с декабря по третью декаду марта. Как раз в то время, когда Саня хотел устроить себе познавательный отдых путем записи рэйвового проекта! С каким бы удовольствием сидел он на студии и хуярил собственные, в отличие от всех этих шаровиков-халявщиков-CD-ромщиков, сэмплы и барабанные лупы, чем он уже начал было заниматься к тому моменту, как бабушка решила, что ей пора…

О, что называется, жизнь человеческая! Никого не ебет горе чужое! Ни бабушку, ни ее внучкА. Что делать? Неужели прав Николай Гаврилыч, что ни хуя не поделаешь?! О, ужас! Фобос-Деймос, блядь! Ебись-ебись конем-конем! (Какая, однако, ритмика! Как копытца, прямо, перебирающее галоп! — «ебись-ебись конем-конем!»)

Грустная Дулушка довольно быстро мне от всего сердца объяснила то, что я, как обычно, и без него знал, но от всей души не хотел о том думать в тот счастливый миг Обретения Новой Попсовой Радости! Конечно, все это со временем кончилось, и стало все ещё хуже, чем некуда. Но все-таки несколько недель я был счастлив, как глупая птичка, и еле сдерживал себя, чтобы не упорхнуть куда-нибудь на хуй с нашего никак не кончающегося последнего ремонта.

Уже через полторы недели в моем арсенале новоиспеченного попсовика было уже песен пять или шесть. Я тогда ещё радовался, что все это не самовыражение, а просто раздача слонов гипотетическим слушателям. То есть, самовыражение, конечно, но оченно опосредованное. И песенки были, кроме самой первой «Про моря и реки» веселенькие и непринужденные, хотя и с формальными заебами вроде частых смен ритма и модуляций, а если и без них, то чаще всего на шесть или семь восьмых вместо опробованных и давно принятых на вооружение целыми поколениями попсовиков четырёх четвертей в качестве панацеи от всех культурологических бед.

Вообще, тот период своей ублюдочной жизни, я вполне осознанно воспринимал как эпоху кармических отработок. Я по-прежнему плохо понимал, в чем, собственно, моя, блядь, вина, но как истинный Папин Сын, полагал, что Папке виднее. (Все-таки недаром мы со Святой Еленой на клеточном уровне душою целых полгода обменивались. Ах, как стройна и сексуальна была Ленушкина душа! Тьфу, блядь, опять расчувствовался!)

Поэтому, помимо ремонтной работы, очень интересно мне было попробовать себя в качестве не композитора, а спокойного исполнительного клавишника. А то Сережа мне все мозги проебал, что заебал я его своим композиторством, когда он, де, почему-то должен был мою хуйню исполнять (кстати, никто, блядь, так уж не заставлял). Тем не менее, мне было интересно, конечно, попробовать себя в иной шкуре и побыть просто музыкантом, чего не случалось со мной со времен сдачи экзаменов и зачетов в музыкальной школе, что, кстати сказать, уже тогда ужасно меня раздражало, как и вообще любые проверки какими-то ублюдками моих умений и знаний во всех формах.

Подвернулся случай. Познакомился я с молодым композитором и поэтом, блядь, как и я сам, блядь, Олегом Чеховым. Мне понравилась его музычка и его от всей души идущая устремленность к достижению своих экспансивных целей. Вообще, всегда здорово поиграть с человеком, похожим в некоторых проявлениях на тебя, как две капли воды на третью, будто ты не такой же, как он, а другой: милый, добрый и исполнительный. В особенности это интересно, если он с самого начала понимает, что ты ни хуя не такой, каким хочешь казаться.

И вот мы начали репетировать. Я радовался той фишке, что опять буду репетировать с нашим другойоркестровским Вовой и сам буду простым музыкантом-исполнителем. Однако у меня, конечно, хуево выходило, ибо слишком ещё в те времена я был самонадеян и уверен в своей крутоте. Не получалось быть исполнительным. То есть, получалось, конечно, но всем при этом было очевидно, с каким трудом мне это дается. Наш Вова, с которым мы не одну собаку съели, все время мне говорил: «Чего ты паришься? Чего ты паришься?»

Но крыша, безусловно, текла: все время в процессе игры той или иной Олеговской композиции моё астральное тело взвивалось к потолку репетиционной каморки, и неизменной болезненной тоской наполнялось сердце, бессильно наблюдающее эту картину: наш Вова, наша каморка, тот же вовин бас, на котором столько было сыграно моих или им придуманных для моих композиций партий, я и… Олег, человек к которому и поныне испытываю я искреннюю и большую симпатию, но неизменно воспринимаемый мною ТАМ и ТОГДА чужим. Я все время невольно проводил историческую параллель между происходящим в этой комнате и приходом норманов-Рюриков на русский великокняжеский престол. Возможно, нехорошо о таких вещах писать, но, во-первых, по сравнению с «Псевдо» — это детские игрушки (о чем я написал, чтоб самого себя убедить, что все не наоборот как раз), а во-вторых, все всегда одно и то же в таком ключе думают, и нЕ хуя позволять себе замалчивать спасительную правду, потому что если не самая выворачивающая правда тотальная, так уже ничего не спасет нас, печальных уебищ.

Но ты, Олег, не подумай, пожалуйста, говна обо мне. Я очень люблю тебя, и ты всегда можешь рассчитывать на мои скромные, к сожалению, но все твои музыкальные данные.

А судьба, надо сказать, распорядилась для меня хорошо, как всегда за счет чужого несчастья. Будь проклята человечкина жизнь! Олег, будучи уроженцем города Ялты, и вследствие этого будучи, опять же, гражданином суверенной, блядь, Хохломы (Хохляндии, то бишь) had any problems с тем, что хотели хохлы забрать его в армию, как человека уже закончившего высшее учебное заведение и ещё в связи с тем, что армия хохляцкая молода и поныне нуждается в кадрах, як никакая другая. Короче говоря, мало им скандала с черноморским флотом, так и ещё Чехова-птичку вознамерились в свои ряды загрести. Пидаразы, блядь!

Однако, играть с ним я больше в то время не имел сил, потому что не понимал, чего он, Чехов от меня хочет. По мне все очень просто: либо ты всем пишешь нотки, либо кушай те партии, которые люди себе сами придумывают. А то можно ещё деньги всем платить, если можно. Но это все уже потом во всём своем наглом бесстыдстве и безобразии предстало в виде проблемы. Тогда же о другом сердце пиздело, захлебываясь.

Короче, все само собой устроилось с этой, всего лишь одной из хУевой тучи навалившихся на меня вдруг проблем.

Отрадой же единственной уже тогда стали попсовые девичьи песни, которые, впрочем, тогда вызывали во мне только чувство все той же постмодернистской радости и искреннего веселья. Задолго потом, если можно и нужно так выразиться, подвергнув тем самым переосмыслению общепринятую концепцию времени, они, эти беззащитные, как и положено девочкам, песенки, хоть и не перестали быть единственной отрадой, но больше уж не вызывали того здорового прежнего смеха, а только горючие глупые мужчинкины слезки, смешанные все с тем же неизбывным сердцеболезненным катарсисом.

 

XLI

Наш ремонт подходил к концу. Шел март месяц. Поздним вечером седьмого числа, я принес домой две здоровые коробки, извлек оттуда системный блок своего и понынешнего IBM-386 и довольно хуевый, вследствие чего дешевенький монитор EGA, ещё не зная, что из-за его EGAшности я до сих, тогда туманно представляемых, пор не смогу поставить себе Windows и, соответственно, Word; соединил всю эту байду воедино, подключил столь же хуевенькую, как и весь этот, блядь, агрегат, лучше которого я пока так ничего, очевидно, и не заслужил у Небесного Папы, клавиатурку — единственную часть компьютера, которую осенью я смог позволить себе заменить на «получше»; прибрался ради этого праздника обретения собственности в комнатке, закончил около двух часов ночи, сел возле него, зверька, с наслаждением перекурить; решил, что я непременно должен дать ему имя; не задумываясь, назвал его с особо трогательным цинизмом «Любимая» и подошел к телефонному аппарату.

Более чем нельзя сказать, что я не понимал, что поздравлять с уже вступившем в свои права Международным Женским Днем такое охуевшее по жизни существо как ИмЯречка есть полное безрассудство, которое со всей неизбежностью ещё более ускорит процесс моей мужской дискредитации, внезапно начавшийся в ее недавний новогодний приезд, но… мой деструктивный мозг уже дал неоспоримую команду беспокойным рукам — набрать длинный, но сам собой заучившийся наизусть международный немецкий номер.

Мы говорили около сорока минут. Я, недавно столь жизнерадостно поздравленный любимой с днем своего рождения, ожидал, конечно, что она скажет мне, что я мудак, что нашел ее с чем поздравить, но все-таки не предполагал, что она начнет мне в монологическом режиме объяснять, какое я говно, в противовес всем ее восхвалениям моей мистической природы в период первых наших, овеянных романтическим ореолом, половых актов. Она, моя бедная задроченная Германией русская пианистка, стала мне объяснять, что у меня, мол, очень мощное (это ее любимое словечко «мощное») Эго, и все себе по жизни я рулю сам, что и моя наладошечная хиромантия подтверждает, где не отображено почти ничего из того, что со мной было, а то, что отображено, ничуть не похоже на правду. И потому ее я, стало быть, не люблю, а просто, мол, поймал кайф от этого чувства влюбленности и бесконечно синтезирую его, а объект при этом для меня, дескать, неважен. «Ты не меня любишь — ты себя любишь!» — говорила мне моя Имярек в ночь на восьмое марта. И ничего она, дескать, ко мне не чувствует, и все ее во мне раздражает: голос, интонации, слова, мои амбиции и прочее-прочее. Я молчал, и мне очень нравилось, как она трогательно меня обличает. моё правое полушарие хуело от всего этого бреда, от чего, соответственно, вздымались у меня дыбом рыжие, тогда ещё длинные волосы, но левое молча ловило кайф от Непобедимой Душевной Красоты моей бедной дурочки Имярек. Ах, как она была красива, когда с болезненным безучастием поливала меня говном. Как красива была моя глупая заебанная авангардистской жизнью и, что уж говорить, количеством прожитых в этом дерьме лет бедная моя, единственная моя охуевшая девочка. И мне совершенно нечего было ей возразить не по той причине, что она, конечно, полная идиотка и говорила такую хуйню, вместо того, чтобы мне что-нибудь жизнеутверждающее напеть, но по той причине, что мы неслучайно вообще так быстро после знакомства оказались в постели, потому что я такой же идиот, как и она, и слушая ее поебень, болезненно ловил себя на том, что все то, что говорит она обо мне, не раз думал также и я, только в ее адрес.

Тогда-то, блядь, кошка и пробежала. Такая, знаете, невъебенных размеров разлучница-кошища по имени Судьба. Имярек спросила меня, купил ли я ей так называемый «полонтин». Предыстория такова: мы с ней ходили по ВДНХ перед самым ее последним отъездом, из которого она, в сущности, уже не вернулась ко мне, искали тривиальные шахматы для каких-то ее немецких друзей и даже такой хуйни не могли найти. Зато нашли полонтин. Это такой огроменный шелковый платок. Девочка моя его увидела, и все ее женское существо так и запрыгало. «Представляешь», — восклицала моя пляшущая от восторга измученная жизнью Имярек, — «меня же можно всю целиком в него завернуть! Он такой большой — а я такая маленькая! Правда, здорово?!» Но почему-то у нее не получилось его тогда купить, и мы договорились, что я без нее его куплю и пришлю. Это, как вы понимаете, было ещё в январе, а восьмого марта в ходе своей обвинительной речи, узнав, что я все ещё его так и не купил по причине отсутствия выходных дней, она сказала мне, что я все вру, что нигде я не работаю, а просто говно-человек. Такие дела. Мне было нечего ей сказать.

Хотя это ее несправедливое негодование подействовало. В ближайшее же воскресенье я договорился с Серегой, что приду на работу не в девять утра, а в одиннадцать, зная при этом, что приду только в полдень, и купил-таки этот ебаный полонтин. Потом, со временем, когда появилась возможность переслать, Имярек наградила меня трогательным женским «спасибо», на секунду даже позабыв, что я говно-человек, в чем она уже к моменту выказания благодарности совершенно не сомневалась по-моему. Уж не знаю, кто ее, такую маленькую, там теперь в этой сраной Германии в такой большой полонтин заворачивает. Не знаю. Да и знать не хочу. Заебало все.

Но тогда ещё нет. Не заебало, то бишь. Такие дела.

Мы уже почти закончили, уже успев начать процесс репетиций в нашем старом составе Другого Оркестра моих «попсовых» песен (теперь с высоты пройденного пути я уже смело заключаю слово «попсовые» в кавычки. Управдом из меня, боюсь, не вышел), переругиваясь с Сережей, скандаля с ним, кляня совместно распиздяя-Мэо, который вечно приезжает на репетиции, как будто ему там сто баксов должны или он, наоборот, должен, что в его случае, сколь ни парадоксально, одно и то же, — когда я сочинил очередную свою песенку, запавшую в мою дурацкую душу, как «Моря и реки», хоть и далеко уже не вторую и даже не третью.

В этой песни речь шла подсознательно о все той же глупой, вот-вот должной кинуть меня, Имярек. О том, как некая девочка-лирическая героиня живет на земле, и все как всегда хуево и печально, но вот есть у нее, у девочки, в душе некий топографический образ. Светлый ли, темный ли, не ведает героиня, но влечет он ее невъебенно, словно Мекка иных добросовестных мусульман. Есть там и еле заметное указание на то, что вроде она как бывала уже в этом «маленьком городе», а может и нет. Но нет никаких сил забыть этот образ из снов, образ города, который ей снится, и в котором она всякие там клевые, «мощные», как говорит Имярек, сны видела. Образ загадочного и трепетного, может быть даже околоэротического сна, в котором ей снится «маленький город», в котором ей снится сон о том же самом «маленьком городе», в котором снятся такие сны. Короче, такая фишка, как с кувшинами Магомета, про архетип взаимопроникновений всего во все, и про то, о чем в русских сказках говорится, что, мол, в том ларце заяц, а в зайце утка, а в утке яйцо, а в яйце игла, а на острие иглы смерть, которая хуй проссышь, чего она такое есть вообще.

И очень нравилось мне, что текст простой-простой, как четыре копейки, по сравнению, конечно, не с Ларисой Черниковой, которая мне, кстати, искренне нравится, а со всей мрачной культурологической подоплекой, изложенной выше. И ритмика такая прикольная была, изначально отсылающая к латинским джазАм, небезысвестным нашему, блядь, народу. И мелодийка была такая полиритмичная в рамках четырёх, заметьте, четвертей, похожая чем-то, как я потом подумал, на мелодийку суперхита, на который кто только потом римэйков не делал. А сама эта мелодийка, как уже сильно потом я узнал, принадлежала все той же, ещё незнакомой мне тогда, но замечательной Сьюзан Веге. Вы, наверно, не понимаете, о чем я говорю. Я бы вам напел, вы бы сразу вспомнили. Эту мелодийку все знают. Но, увы! Литературка — не музычка!..

И вообще такая там была общая аура, как в возникшей несколько позже и столь поразившей меня песенке Кристины Орбакайте «Без тебя», где, кстати, тоже про город и про девочку, которая такая маленькая в этом грозном безучастном городе, такая охуевшая, такая одна-одинешенька, такая маленькая опять же, а город такой большой, что он совсем не полонтин, а опасность. Того гляди — проглотит бедную беззащитную девочку. Ужас! И вообще я вам обещаю, что к этой Орбакайтиной песенке мы вернемся ещё несколько позже. По разным причинам. Многое проиллюстрирую я вам ещё.

 

XLII

В конце марта-месяца, и в конце нашего последнего с Серегой евроремонта случилось то, о чем я давно уже к тому времени подсознательно и околосексуально мечтал, и что впоследствие стало, как я и боялся предвидеть, одной из причин почти полной потери моей веры в себя.

Давно уже, что называется загодя, обрабатывал я Дулова, прекрасно при этом понимающего, что я занят не чем иным, как именно «обрабатыванием», но позволяющего мне это по причине своей душевной широты, на предмет того, а нельзя ли, мол, вот Серегу нашего звукорежиссером устроить к Андрею Бочко на студию. Я, конечно, не говорил прямым текстом, но постоянно вдохновенно пел, что Серега — звукорежиссер от Бога, что уши у него золотые (что, кстати, правда), как и руки, и он, Серега, талантлив, как я не знаю, и что ему бы только дать шанс попасть в тусовку — он, бля буду, таким бы мог стать звукорежиссером, каких немного, ей-богу.

Этими восхвалениями я преследовал несколько целей, или не преследовал, а потом придумал, чтобы ещё более себе меркантильным и расчетливым в своих же глазах казаться говном, не помню.

Но, во-первых, я и впрямь так тогда… да и сейчас считаю. Во-вторых, очень меня грузил в то время тот неописуемо крупный объем всего того хорошего, что сделал мне за всю нашу совместную мысле- и жизнедеятельность Сережа. Казалось мне, что настал мой час отдавать сполна неафишируемые как таковые долги. Потому что, как я правильно рассудил, если мне удастся косвенно повлиять на всю будущую серегину жизнь, причем в том направлении, которое было тогда желаемым для него самого, то вроде как я буду чувствовать себя независимей и необязанней, не говоря уж о том, что всегда приятно сделать добро человеку, который этого, блядь, добра так много сделал тебе. В том, что Серега приживется на бочковской студии и станет там более чем своим человеком, на которого, не пройдет и трех месяцев, (как оно все и случилось!), все будут расчитывать больше, чем на себя самоих, я не сомневался ни единой секунды и обходными путями Дулушку заранее за Серегу настраивал.

Ну, а в-третьих, ужасно мне хотелось, чтобы мои самые, пожалуй, близкие из мужиков друзья, эти мрачные тупые зодиакальные тельцы с ранимой, блядь, душой, подружились и между собой. Ибо не имея ранее близкого знакомства, они, будучи тельцами и обоюдояркими баранами от искусства, друг друга конечно же подсознательно ненавидели по ряду слишком простых, очень понятных всем нам, дилетантам психоанализа, причинам.

Они, эти два мудака, ненавидели друг друга, а я их обоих любил. Они внутри моей глупой водолейской душонки являли собой два полюса, непримиримых лишь потому, что им, тельцам, недоступно долгое время было понимать всю водолейскую широту мира. То есть, хотел я путем провоцирования дуло-сережиной дружбы, восстановить СВОЕ душевное равновесие; внутри себя хотелось мне мира и согласия. Тем более, что я, будучи водолеем, наперед понимал, что оснований у этих двух моих полюсов для дружбы между собой ещё больше, чем с давно равноблизким им мною. Наивный! Конечно, я был прав, но никогда, видимо, нельзя полагать, что ты знаешь себя. Хуем по лбу я получил вместо ожидаемого душевного равновесия.

А они, Сережа и Саня Дулов, что вы думаете, распрекрасно, конечно же, подружились.

Трудно передать, какой первое время ловишь невыразимый кайф от того, что люди, которых столь давно и по отдельности любишь, начинают дружить друг с другом уже безо всякого твоего участия. Начинают они находить общие темы. Появляются у них свои какие-то тайны и секреты, свои какие-то темы, на которые они говорят лишь друг с другом, а со мной ни-ни. Но потом, во всех таких, блядь, инициаторах, мне подобных, без исключения начинает поднимать голову бабское ревнивое начало; начинает грузить та фишка, что когда ищешь кого-нибудь из них, ищешь-ищешь, и находишь не где-нибудь, а дома у другого такого же полюса бывшего. Только и остается тогда вспоминать, что ты мужик, и тебе не престало!.. Такие дела. («Такие дела», — это, надеюсь понимаете, что из Курта Воннегута «Бойня номер пять, или Крестовый поход детей». Про эту книгу я ещё упомяну ниже.)

 

XLIII

Сегодня у меня, как и везде, как и в свое время у Шуфутинского, третье сентября 1997-го года. Это грустно. Утром мне позвонила моя первая жена Мила, как ее называла ныне покойная и потому потрясающе удивительная девочка-подруга Света Софеева, Федорчук. Ей нужен Владимир Яковлевич Пропп «Морфология сказки». Я нашел эту книгу. Она сказала, что ей в течение двух часов надо знать, есть она, книга, у меня или нет. Я нашел книгу и звоню глупой Миле уже второй час, но у нее занято. Она совсем охуела. Я не понимаю. С кем она пиздит так долго? Муж на работе, ребенок с дачи перевезен, Пропп срочно требуется, а она все пиздит и пиздит с кем-то по телефону. А может быть трубка у нее плохо положена? Очень даже может быть. С нее, с этой вечной девочки, станется. Сейчас позвоню ещё раз…

Вот, позвонил. Занято. Какая же ты, первая моя любовь моя, все-таки дура! Я нашел тебе Проппа, хочу позвонить, у меня дел моих инфантильно-творческих до жопы, в три часа мне нужно идти к урологу, потому что я себе похоже свою хуйню где-то простудил, мне надо заканчивать девичьи песни, и все эти дни я жду звонка моей замечательной С, ибо у нее погибла подруга, и самому мне беспокоить ее неудобно, хотя я не уверен, что она не хочет от меня, чтобы я позвонил ей первый. Я позвоню. Если она не позвонит. Позвоню в субботу или в воскресенье. Что я ей скажу? Не сказать ли ей, что я влюблен в нее? Нет, не сказать. Вот видишь, Милушка! А ты совсем охуела. Я тебе Проппа твоего нашел, а ты по телефону пиздишь, или трубку положила хуево, и ждешь моего звонка, думаешь, что я говно-человек. Господи, как же меня это все заебало, если б ты знал, отец!

Вот, дозвонился. Все-таки Мила — милейшей души девочка. Она тут меня звала недавно в гости, пить в ее семейном кругу пиво, а потом, спустя неделю позвонила посплетничать, в ходе чего сказала очень жизнерадостным тоном, что я должен ей быть по гроб жизни благодарен, что она от меня ушла. Я ценю в женщинах такие фишки. Она молодец. Это правда. Но нисколько я не жалею, что именно она была моей первой любовью!

У нее с язычком вообще всегда все в порядке было. Когда мы ходили с ней давным-давно подавать заявление на развод, я не утерпел, ибо маленький был ещё, и посетовал на то, что вот, мол, я так мучился, дефлорируя ее, а Димке, мол, все на шАру достается. О, что она мне ответила, улыбнувшись такой улыбкой, за которую можно было простить все человеческие грехи: МАКСЮШКА, ТАК ВЕДЬ НЕ БОГИ ГОРШКИ ОБЖИГАЮТ! Молодец — девочка!

У меня складывается ощущение, что я пишу роман, который в силу разных причин решительно невозможно будет читать. Одновременно с этим ощущением я нисколько не сомневаюсь, что это вершина моего литературного и, в первую очередь, автобиографического творчества. Ничего удивительного! Такой уж я идиот, что как сделаешь все, как действительно хочешь, то есть покажешься читателю таким, какой ты есть, так сразу станет понятно всем, что непонятно, зачем я вообще существую. Может я ошибаюсь. Очень сложный прикольный синтаксис, но вряд ли это есть +! Или есть? Вот что беспокоит меня больше всего на свете.

Разве только филологи смогут это читать, но они, похоже, никогда не простят мне, что я все-таки не закончил их ебаных факультетов. Но кто такие филологи: восемьдесят процентов самонадеянных вечных девочек, в один прекрасный день резко превращающихся в глупых и толстых самок, да двадцать процентов зашуганных интеллигентных вечных мальчишек, неспособных починить собственный водопроводный кран. Может я и ошибаюсь. Почему-то только все те люди, которых я любил на своем факультете, стали впоследствие заниматься чем угодно, только не филологией. Да и ебись все красной коняшкой!

То же самое ощущение, что этого никто не поймет и не оценит наряду с ощущением, что все сказано идеально точно, лаконично и правильно, не покидает меня и по поводу «попсовых» девичьих песен. Бог нам всем студиЯ! Жираф большой — ему видней! Нельзя сомневаться. Огнем и мечом, как завещали катины карты!..

НЕ хуя стыдиться хУя большого, коль до хуЯ девиц развели наготове!.. По-моему, это круто, что в ходе проговаривания только что придуманной мной скороговорки ударения в трех слогах сочетания «не хуя» столь равномерно смещается из начала в конец. Нет, не круто?

И опущено столь, блядь, интеллигентно, ЧТО именно они, красны дЕвицы, развели. Нет, не круто? А как афористично!..

 

XLIV

Я очень груб. В литературе я самозабвенно люблю Валерию Нарбикову за то, что она феерически истеричная баба, и Лимонова за то, что он феерически закомплексованный, вследствие чего злой мужик. Я люблю настоящих женщин и настоящих мужчин, как я их для себя определяю и как что под ними имею в виду.

Вот, например, Мила, Димка твой — настоящий мужчина. И ты, конечно, до одури, в чем не хочешь себе признаваться, страстно жаждешь, чтоб я сказал, что ты — настоящая женщина. Утешься, это так.

А я? Я настоящий мужчина? Я хочу. Я очень хочу им стать, хоть и не верю что кто-то может там кем-то стать, но настойчиво кажется мне, что всем всё от Папы дается, и стать ничем нельзя. Можно либо быть, либо нет.

Я очень хочу стать настоящим мужчиной, но пока дальше мастерского создания иллюзий дело не движется. Хотя я и от души всегда делаю то, что я делаю, и говорю то, что я говорю. Мне нравится. Сказочно нравится моя жизнь, потому что я могу позволить себе быть свободным. Это было не всегда просто, но теперь я свободен, как Ебаный Ветер, от работы, от Любви, от семьи и всей этой вашей мудацкой жизни. Конечно, я время от времени устраиваюсь на работу, завожу себе семьи, нисхожу до искреннего принятия какой бы то ни было идеологии или религии в широком смысле этого слова, но я знаю, — как только меня это все заебет, никто и ничто не удержит меня в этой блядской тренажерной вселенной! Это так, потому что я родился таким, и не почему иному.

Мне нравится моя жизнь. Я люблю ее от и до, хотя и с депрессией всегда на короткой дружеской стройненькой ножке ее. Депрессия — это и есть Женщина. Женщина — это и есть блядский тренажер, кроме какового ни хуя нет в этом засрАном мирке. Я люблю эту жизнь. Я люблю эту Женщину, которая есть во всех: в Миле, в Ленушке, в Ире Добридень, в Ольге Владимировне, в Кате, в Миле-2, в Оксане Передковой, в глупой Абазиевой несчастной, в гавриловской Оленьке, в дуловской Аньке, в Имярек, наконец. А С? О, С — это, боюсь, чудо из чудес! Она страшным образом не похожа ни на одну из моих прежних женщин. Она живая. Это ни на что не похоже. У меня таких не было. Боюсь, что я действительно влюбился в эту девочку. С. С. С. С. С. С. С. Жизнь — это не хухра-мухра. Это не всем из живущих дается. Лишь единицам.

С, если мы будем вместе, я постараюсь сберечь этот твой дар. Ты живая. Я буду стараться. Не дано знать, получится ли. Буду стараться. Любимая моя.

 

XLV

Человека труд облагораживает ли? Не оказался ли я непреднамеренно прав, перепутав косвенное и прямое дополнения, в первом разговоре со своей будущей тогда и бывшей ныне второй тещей, ленкиной матерью, Лорой Валентиновной, пафосно произнеся афоризм: труд сделал из человека обезьяну?

Я спасаюсь трудом. Я ищу трудовых приключений и подвигов на свою многострадальную (Имярек понимает) жопу. Руки мои вечно чешутся в предчувствии недосягаемого и высшего мирообразующего труда. Даже если б именно руки чесались — так это не страшно, но руки здесь только фразеолого-метафорическая конструкция, ибо на самом деле чешется у меня мозг. Всю голову уже в кровь расчесал, но до мозгов не доберешься.

И как смешно это все. Сколько угодно можно что-то от всей мудацкой души чего-то выделывать из себя, но все равно, кто бы ты ни был, ты просто обычное человеческое ничтожество, которое хочет жить. Жить, блядь, и работать, как пишут на домах покойных счастливчиков. Мне не дано работать. Папа не хочет, чтоб я работал. Этот мой Небесный Папик, видимо, вообще не хочет, чтобы я жил. Его не устраивает все: работаю ли я просто ради денег в совковых организациях, созидаю ли я ебаные творческие миры, ебусь ли я с Вечной Возлюбленной — ему противно во мне все. Кроме того, Папа — он, а я — только нелюбимый им сын. Поэтому, в отличие от меня, если ему что противно, так он может позволить себе этого не допускать. Он, мой отец, охуел. Он не дает мне даже выебать бабу. Он не дает мне элементарных простых физических удовольствий. Он науськивает на меня весь мир, чтобы никто, не дай бог, не подбодрил меня хоть чем-нибудь в перманентный критический час. Лишь редко-редко, когда он, быть может, отходит по нужде в свой небесный сортир, какая-нибудь девочка или какой-нибудь мальчик успевают сказать мне что-нибудь хорошее.

Так было однажды на кухне у С, на которой я сразу полюбил сидеть столь долго, сколь не выгоняют. Это первый признак грядущей дружбы или любви. Я знаю. Я опытен.

С мне сказала, что очень немногим дано сочинять музыку и вообще сочинять. Я сказал ей, что это чепуха, что таких, как я, хУева туча, и это, кстати, наверное, правда, но она снова сказала, что это не так, что нет, что не хУева туча. Хотя я не знаю, не лгала ли она самой себе, от всей, конечно, души, чтобы хоть чуть-чуть приподнять в собственных женских глазах нестерпимо ничтожного Макса Скворцова, с которым она непонятно зачем связалась. Если даже и так, то спасибо. Спасибо Папе, что он в тот момент в небесный сортир отходил по своим божественным нуждам: росу выделять.

Я все утро не мог заставить себя сесть за компьютер. Я охуел. То есть, ненадолго одумался, опять ясно представил себе всех этих своих коллег-литераторов, настоящих, живых, которых я так ненавижу, за их непростительную живость и действительность. Что может быть глупее, чем творчество? Я, например, не знаю. Но, боюсь, что я уже ничем больше не могу заниматься. Я не хочу вбивать гвозди, каковой процесс я так воспеваю все время. Я навбивал их столько, что на всех студентов Литинститута имени Горького хватит. Я вполне могу позволить себе завещать часть вбитых мною гвоздей своим недавним соученикам, я вполне могу позволить перевести большую часть побеленных мной потолков на счет всех этих хрупких тонкошеих вечных мальчишек.

О, my God! Во что превратился раннесредневековый ирладндский богатырь-поэт?! О, Боже! Как ты допустил это? Как допустил ты, что Франсуа Вийон превратился в Вадима Калинина?! (Пусть я и горячо люблю последнего.) Как могло случиться, что какой-нибудь там ирладнский Ферхертне превратился в Данилу Давыдова?! (Хоть и Данилу я тоже люблю.) Как же это так вышло, что какой-нибудь там, э…, как его там звали в «Старшей Здде», который уже будучи мертвым приходил на свидания к своей Возлюбленной, чтоб не опечалить ее своим отсутствием в условленном месте в назначенный час… как же так вышло, что он превратился в такое ничтожество, как ваш покорный слуга?!

Я знаю, кто в этом во всём виноват! О, я знаю! Это все эти суки-буржуи! Все эти низменные ничтожества, которым даже до теперешних «рогаточников» далеко, не то чтоб до «птичек». Это всё эти суки! Трусливые, слабые, ничтожные и хитрые в своей подлости, как шакалы, блядь! Я ненавижу бизнес и бизнесменов! Это суки! Это ублюдки! Они хотят, чтоб сам Христос в предпринимателя превратился. Я ненавижу вас, сволочей-капиталистов! Вы — никто! А я — всё! Вы, блядь, можете на свои деньги даже лучшим моим не-друзьям заказать убийство мое, но вы все равно — ублюдки! Я ненавижу вас!

Будь проклята Буржуазная Революция вовеки веков!!! Будь проклята эта засраная Голландия! Только в этом ебучем рыбпромхозе под названием «Нидерланды» могла случиться первая капиталистическая революция. Там и не было поэтов сроду! Там, блядь, все рыбаки. Им насрать на все. Лишь бы только дети и жены их сыты были. Жены в особенности, а то тощие бабы деревенских мужиков не прельщают. Им, блядь, бочку пивную в постель, если это можно постелью назвать, подавай! Будь они прокляты, простолюдины, на веки вечные! Будьте вы прокляты, ебучие голландские суки, заставившие ещё в те времена своей ублюдочной революции настоящих художников вашу, блядь, невежественную мудню живописать. И они, бедные художники эти, даже самый бездарный из которых был умнее, лучше, прекрасней самого вашего умного бизнесмена, вынуждены были отображать в искусстве ваш примитивный невежественный скудный мирок, все представления ваши о коем с легкостью умещались на обеденном, хоть и немалых размеров, столе.

Я ненавижу вас, простолюдины, ибо только простолюдины становились бизнесменами в тот период, и только потом люди, рожденные для Великого, попадая в этот засраный вашим бизнесовым пахучим дерьмом мир, вынуждены стали принимать ваши правила, подчиняться законам, придуманным ничтожествами. Я ненавижу вас!

Будь проклят натюрморт! Ибо это был первый жанр продажного искусства. Лишь еле заметные завитки мастерски срезанной лимонной шкурки, свисающие с этих ломящихся под жирной капиталистической снедью огромных дубовых столов, ещё напоминали некоторое время узкому кругу посвященных в ставшее опасным знание о былом и когда-то Великом Искусстве.

Да, конечно, мастера различных искусств всегда получали деньги за свой талант, но это было нормально и правильно, ибо простолюдины ОБЯЗАНЫ содержать поэтов, музыкантов, художников хотя бы лишь для того, чтобы не превратиться из людей обратно в животных, ибо только мы, люди искусства, способны напоминать этим обнаглевшим людишкам, кто они есть. И только мы, интеллигенция, по-моему способны ещё верить, что и у этих уродов тоже есть ещё хоть какое-то подобие души, в то время, как сами они ебали в рот свои души, не понимая, что лишь несколько шагов отделяют их от окончательного превращения в свиней. Тут, кстати, спасибо охаянной мною ранее семиотике! Ведь только она помогает видеть в этих людях своих сестер и братьев, несмотря на то, что на первый взгляд трудно найти даже хоть что-нибудь общее.

Долой буржуев! Они виноваты ещё и в том, что Искусство раскололось на элитарное и на попс. Так не было ранее. Никогда так не было ранее. Были народные песни, были народные площадные фарсы и прочее, но то ещё не был попс. Это просто было милое, доброе, бесшабашное и доступное всем искусство. И только, когда эти выблядки-капиталисты заняли власть, художники были вынуждены начать торговать душой. Это и было начало попсы! Потому я и назвал натюрморт первым попсовым жанром! Да, именно «натюрморт» в духе «малых голлландцев» с этими жизнеутверждающими столами и скромным, как бы извиняющимся, лэйблом элитарности в лице свисающей лимонной кожуры… Ненавижу!

Эти ничтожества не нуждались в мире, мыслимом как часть вселенной. Им, буржуинам, не упал на хуй Коперник, Галилей, Джордано Бруно, Птолемей и весь античный и средневековый космос. Они ебали в рот всю эту Вселенную. Они хотели, и им это конечно же удалось, превратить весь мир в огромный дубовый стол со жлобской и жирной, пробивающей на животную похоть хавкой! Они нашли себе Абсолют и навязали его всем. Они, как в черную дыру, всосали вместе с этой ебанной жирной хавкой все галактики, все звезды, всю множественность обитаемых миров в свои ненасытные желудки, и утопили всю предшествующую историю в плещущемся у них внутри и ещё непереваренном вине и конечно пиве! Потом, нажравшись и напившись, эти жирные свиньи захотели иных удовольствий. Они повалили на свой дубовый стол бедную мою девочку-Вселенную и понятно что с ней, с принцессой, проделали. А после… после моей девочке, безучастной уже ко всему, выдали какие-то грязные тряпки взамен уничтоженной на ней королевской одежды, и она стала покорно прислуживать этим гнидам, с каждым днем все окончательней забывая о своей многообещающей юности, которой суждено было перерасти в столь несоответствующую задаткам буржуазную зрелость.

 

XLVI

Мне, мастеру бинарных оппозиций, довольно сложно четко классифицировать свое внутренне состояние, в каковом пребывал я весною девяносто шестого года. То ли мне как всегда было хорошо, то ли так же, как и всегда, было плохо.

Мы в составе прежнего Другого Оркестра за единственным исключением Иры Добридень репетировали музыку в столь несвойственном нам ранее жанре популярных шлягеров с женским вокалом. Не мне судить, были ли эти шлягеры собственно шлягерами, но в сравнении с нашей «Гаммой ля минор» или с «Вацлавом» — они были ими несомненно.

Добридень же отсутствовала потому, что во-первых, виолончель ея в этих новых музычках явно не уперлась на хуй. На хуй, казалось бы, уперлись ее более женские, нежели чем вокальные данные, но мы решили сначала подготовить «фанеру», а потом уже начать вгружать нашего Зубрика. До «потом» дело едва не дошло, но когда почти дошло, выяснилось, что решение о передачи вокальных полномочий Ире было слишком уж радикальным и, вследствие этого, несоответствующим эстетике новой для нас, но всем известной попсовой вокально-инструментальной музыки.

Уже стало ясно, что с Сережей мы окончательно несовместимы в музыкальной деятельности; уже понимал я, что Мэо органически неспособен делать что-либо систематически и целеустремленно; уже не надеялся я, что Вова, оставшись в коллективе наедине со мной и испытывая при этом почти отеческое влияние Сережи почти во всех сферах своей почти жизни, не будет долго играть со мной, потому что я, дескать, его подавляю, что бы я при этом ни делал и ни говорил. Это у Вовы фишка такая, что его все подавляют, а он хороший, как белая кисонька.

Уже стало ясно, что нужно искать настоящую девочку-вокалистку, которая к тому же ещё бы и врубалась во все, а не была бы листиком, хотя и опиздинительно обаятельным и привлекательным.

Одновременно со всеми этими обстоятельствами, не было ясно, следует ли вообще заниматься мне музыкой какой бы то ни было, но не потому что какой-то там Дулов считает, что в литературе я более талантлив, а по совокупности тех личных и жизненных обстоятельств, по которым если уж музыкой не заниматься, так уж вообще не заниматься творчеством, а тихо свалить, как я вам уже докладывал, и не производить там ничего кроме всяких крылечек, беседочек, лавочек, верстачков для своего же непосредственно бытового пользования.

Поначалу, хотя эти новые для меня девичьи песни и дарили мне несказанную радость как в момент сочинения, так и на этапах дальнейшей реализации, я смертельно боялся себе в этом признаться. И даже когда признался, то постоянно пытался как-то скомпрометировать собственных детищ в глазах Мэо и Вовы, чувствуя, что они все-таки ни хуя не понимают того, что я имею в виду под своей жизнью вообще. Кроме того, я страшно боялся серьезного отношения к делу, потому что мне искренне не хотелось потерять тот кайф, который вошёл в мою истерзанную душу после того, как я сочинил первую попсовую свою песню «За моря и реки», и вместо этого почти чувственного кайфа опять погрузиться в выворачивающее тебя наизнанку дерьмо авангардного и псевдоглубокого мироощущения. Потом мне казалось что жизнь — сука, дерьмо и задница, и чем менее серьезно ты будешь относиться к делу, тем быстрее эта гадина тебе все вынесет на золотом подносе. Я боялся, смертельно боялся, что эти песни станут для меня так же важны, как и все то, что я делал в Другом Оркестре, с ужасом подозревая, что это неизбежно будет именно так, и иногда пугаясь от одномоментных ещё тогда прозрений, что песни эти — они и есть моя блядская душа, а не этот гребаный авангард.

Сразу хочу оговориться! Не подумайте, что это означает, что просто мне всегда попса и песня была ближе, чем «серьезное» творчество, и я просто в Другом Оркестре не своим делом занимался. Отнюдь нет. Я просто охуительно много знаю, а чувствую в одну душу столько, что на целый народ бы хватило. Я действительно теперь уже однозначно считаю, что песня — это, блядь, и есть музыка. Те, кто выслушивают в музыке всякие навороты и фишки — просто мозгом ее, музыку, слушают, а не душонкой. Так вы тогда лучше уж книжки читайте и смотрите кино. И в авангарде я люблю и любил всегда не мозги тупые ваши, а сердце, душу, эмоции. Это когда просто кайф и все.

Кстати, наверно, как раз поэтому Шнитке мне всегда недоделанным виделся в сравнении с Шостаковичем тем же. А в альтернативном роке то же самое все. Тем, кто чувствовать спешит — «Аукцыон», а интеллектуалам, блядь, псевдо — «Вежливый отказ» какой-нибудь. Ебать красным новореволюционным конем все эти блядские ваши мозги! В самые ваши головы, которые вы считаете, очевидно, самой главной частью своих рахитичных тел, вас ебать!

Одним словом, вся наша команда, состоящая в то время из Мэо, Вовы и меня, развалилась, потому что все мудаки, и я в том числе. Мне всегда мешает что-то жить в полную силу. Иначе говоря, нет никаких сомнений, что по праву рождения я обладаю несколько большими правами, чем окружающие меня люди. Но… я вырос в такой мудацкой семье, что почему-то всегда стесняюсь пользоваться тем, что принадлежит мне по праву. Мало того, что по праву рождения, как я уже говорил, так я и пота немало пролил, и потому ещё более прав теперь имею. Но чем больше прав, тем больше проблем. Всю свою жизнь вместо того, чтоб навязывать, зная, что в этом мире все равно все по моему будет, я развожу демократию и даю постоянную фору. Бесконечно даю я фору всему этому миру. А зачем? Все я только испортил себе из-за этого. И с женщинами так всегда, и друзья превращаются в не-друзей, потому что на энергетическом уровне всем понятно, что я никакой не хороший, а просто фору даю, зная, что я сильнее. Некоторые очень удивятся, прочитав это моё признание, но, согласитесь, что ничем иным все то, что вы чувствовали рядом со мной на энергетическом уровне, иначе и не объяснить.

Я даю фору всему миру всю жизнь. Он так привык пользоваться моими вещами как своими, так привык управлять теми областями, которые я на время ему уступил, потому что любил его и думал: ах, какой он хороший; у него нет, а у меня ведь много — дай-ка я с ним поделюсь! И так я делился всю мою жизнь. До такой степени доделился, что теперь нет у меня ни хуя, а мир, которому все отдал по детской любвеобильности, искренне считает, что даже то немногое, что себе я оставил — и то слишком жирно для меня будет. Да ты охуел! Это, блядь, мои игрушки в твоей песочнице! Мне неприятно говорить тебе, что ты мне кругом должен, но Папа ещё не велел мне все оставить тебе и сдохнуть, а чтобы жить, мне придется взять часть моих же игрушек себе! Если ты не отдашь мне их так, то я вынужден буду взять их силой. Ты, милый друг, охуел! Это было мое, а тебе дано было на время и из добрых чувств, а ты что-то очень быстро решил, что это твое было всегда, и что я теперь у тебя чего-то отнять хочу, плохой такой. Давай-ка, Мир, ну, хорошо, (опять моя непростительная любовь к людям!) давай пока только часть тех игрушек, что я дал тебе на время поиграть! Видишь ли, они очень нужны мне, потому что без них я умру, не исполнив завета Папы. Если ты не отдашь мне их, я тебе дам пизды! Можешь не сомневаться, что у тебя в борьбе со мной нет никаких шансов, ибо Бог на моей стороне. И да будет тебе, Мир, известно, что только он один сильнее меня. (Хотя и очень намного.)

Поэтому и развалился Другой Оркестр. Потому что я был очень хороший, а вокруг меня были обычные, хотя и тоже очень хорошие, люди. Вы не сердитесь на меня, пожалуйста. Поймите, что я не виноват в этом. Я не виноват, что я Папин Сын и Внук. Я не виноват в этом.

И почему я должен извиняться перед вами, если вы люди, одержимые гордыней! Я, наоборот, хочу быть ничтожней и незаметней. Мне стыдно, что я не такой, как вы. Я всегда ощущаю себя голым и беззащитным перед лицом ваших настоящих человеческих лиц. Всю жизнь мир давал мне почувствовать, что я — это одно, а все остальное — совсем другое. Мне было стыдно. Мне было страшно. Я был ребенком, и мне было трудно. Я, как это свойственно моим литературным предшественникам, стремился слиться с этим говном и тупостью, каковые являл собой окружающий мир. Я всегда интуитивно чувствовал себя больше, чем все то, что меня окружало с первого дня моей жизни. Я чувствовал, что остальные дети и даже взрослые люди тоже чувствуют, что я как-то охуительно не вписываюсь в их вполне себе милый мирок. Дети же интуитивно чувствовали, что я все-таки скорей всего больше и хотели меня сделать меньше. В детском саду все девочки слушали меня, открыв свои ещё нетронутые ротики. Они все время искали возможности покачаться со мной на качелях и попиздеть в меру детских представлений о мире как институте Семьи и Брака. Со мной было весело и очень энергетично, хотя в том возрасте ещё никто не был обижен энергией. Мы с одной девочкой по имени Маша Эпштейн рассуждали об ужасах атомной войны и бредили всякими историями. Качели были для нас самолетом, на котором мы облетали весь мир и так далее. Улетали на хуй мы с Машей Эпштейн из этого детского сада. ещё там была у меня очень милая подружка по имени Оля, фамилии которой я не помню теперь.

А мальчики всегда хотели, блядь, самоутвердиться, по определению будучи при этом ничтожествами, хотя я, конечно, заранее за все извиняюсь. Мальчики всегда хотели мне дать пизды, собираясь для этого в стаи. Я не испытывал к ним ничего, кроме непонимания. У меня были в жизни другие интересы. Мне не было понятно, какое удовольствие можно получать, прожигая жизнь, как эти глупые маленькие ублюдки, хотя в то время я ещё не был так на них зол и не был так испорчен, чтоб идентифицировать их со словом «ублюдки», какового слова я тогда ещё и не знал.

Завидев меня, стая этих нормальных, необиженных животным началом детей, с боевым кличем в виде моей фамилии, устремлялась ко мне, чтобы свалить меня с ног и извалять в снегу. Я убегал от них с почти ясно осознаваемым ощущением, что эта ёбаная сука мир опять норовит заставить меня жить по его примитивным законам.

Я знал, что мне-крепышу, а тогда я был крепышом, который умел в влезать на несколько метров по вертикальному шесту в свои четыре года и чуть ли не подтягиваться на руках (ах, куда все это делось), ничего не стоит дать главарю этих малолетних выблядков Вовке Трошину в самые зубы или ещё куда-нибудь, но я убегал от них, чтобы не портить этим уебищам праздник. Кстати, в знаковой системе того четырёх-пятилетнего детства, Маша Эпштейн в скором времени сделала не что иное, как ушла от меня к этому Трошину и с чисто женской жестокостью ее непосредственности объяснила мне, что я, мол, неправ, и что Вовка — пиздец как хорош, оказывается. Такие дела.

Перед шестым классом я первый и единственный раз поехал в пионерлагерь. Я тогда уже считал себя молодым литератором и писал какую-то научно-фантастическую дребедень во время тихих часов. Это моё литературное не по годам времяпрепровождение было наказано миром в лице мальчика по имени Гриша Грезин, который регулярно стал пиздить меня, ибо это была единственная доступная ему форма самовыражения. Я не помню, боялся ли я вступиться сам за себя или просто не мог воспринимать это регулярное получение пиздюлей всерьез, сопоставляя эту хуйню с множественностью обитаемых миров внутри моей двенадцатилетней головы, но сдачи я не давал.

В восьмом классе я подвергался нападкам группы десятиклассников, которых, видимо, раздражал тот факт, что на меня нет-нет, да посматривают их одноклассницы, поскольку я ярко выделялся вторичными мужскими половыми признаками среди своих ровесников. Эти десятиклассники хотели меня в жесткой форме убедить в необходимости приветствования моего их словами: здравия желаю, ваше высокоблагородие, чего они от меня так и не дождались. Я стал крепче после Гриши Грезина, и хотя драться с ними было бесполезно, ибо они были сильнее, и их было от пяти до семи человек, я остался при своих интересах, опять же с трудом воспринимая всерьез их, на мой взгляд, несоответствующие возрасту забавы.

Меня, как видите, всегда раздражали нормальные люди с их скудными интересами и развлечениями, хоть я всегда понимал, что норма — это именно они, а не я. И одновременно всегда понимал я, что играть по их законам не стоит мне ничего. И всегда давал я им фору, позволяя развлекаться привычными методами. Я имел наглость, о чем нисколечко не жалею, думать всегда одно и то же: вы, несчастные, негодящиеся мне в подметки ублюдки. Но вы хорошие все по-своему люди, потому что люди — это именно вы и есть. Ну что же поделать, если вам не дано стать тем, кем уготовано стать вашей покорной слуге! Ничего не поделаешь с этим. Кому дано, а кому не дано. Мне жалко вас, милые слабые людишки. Что я могу сделать для вас? Побыть мишенью в вашей незамысловатой игре? Ну так нет проблем. От меня, гения, не убудет, если кто-то из толпы наступит мне на ногу, и если это хоть немного утешит его в нашей общей ебаной жизни, которую видел я всю наперед и, как теперь вижу, ни хуя не ошибался даже в скудные свои пятнадцать-четырнадцать лет.

В постшкольную, а затем и вовсе взрослую жизнь я вступил беспроблемно легко. Я всегда чувствовал и чувствую себя намного взрослее своего возраста. Я вступил в новую жизнь, как хозяин. И месяца три продолжалась полная эйфория. Я перестал вынужденно общаться с выблядками, сменив их на конкурентноспособных молодых интеллектуалов.

Но и они тоже очень быстро обнаружили ряд слишком очевидных мне слабостей, и я начал давать фору и им, потому что они уж и вовсе все как один были очень милы и любимы мною. Однако жизнь становилась все более веселой и капиталистичной, поэтому тут-то меня и подкарауливала беда. Молодые интеллектулы, которые ещё вчера были столь славными, поголовно начинающими половую жизнь, юношами, стали менять свои коренные зубки на ещё более коренные. Они перестали понимать, что все, что я им отдавал — это фора. Они возомнили, что это, наоборот, моя слабость, и они просто отняли у меня то, что принадлежит им по праву в честном бою. Я, падкий на всякую самодеструктивную хуйню, попытался убедить себя, что они, наверное, правы, и давание форы — это и есть слабость. Я ещё слишком любил людей в то время, чтобы всерьез поверить, что они давно уже сговорились по своим подсознательным каналам общестадной связи, уцелевших у них в головах, хотя и не в идеальной форме, с эпохи детсадовского ублюдства. Сговорились, чтобы меня, неиссякаемого источника, погубить.

Мне не хотелось верить в это. Мне хотелось считать их равными себе, поскольку я очень не хотел вернуться в свое детское и отроческое одиночество, иллюзией прекращения какового питался я в течение нескольких лет после окончания школы.

Но, блядь, архетип Маши Эпштейн, ушедшей от меня к Вовке Трошину, по прошествии чуть ли не пятнадцати лет снова вознамерился засвидетельствовать мне свою кисточку и показать хуй. После многомесячных коллегиальных прений, бесконечно горестных раздумий и спанья с двумя молодыми мужчинками сразу (хотя и неодновременно), двадцатилетняя моя жена, собрав все душевные силы, попросила своего девятнадцатилетнего мужа уйти со сцены.

После того, как я ушел, мы ещё пару раз скорбно имели друг друга, но потом она ещё раз собралась с силами, и все прекратилось навек. Что, видимо, и хорошо, впрочем.

(Блядь! Как же заебали эти машины (Маша — это моя двоюродная пятнадцатилетняя сестра, с которой мы по причине глупой недальновидности нашей общей по материнской линии бабушки живем всю жизнь в одной пятикомнатной старой квартире в центре Москвы, празднование 850-летия которой выебало уже всех во все дырки) ухажеры, в силу своей, совпадающей с Машей, юности ещё не научишиеся адекватно реагировать на слышимый в трубке мой мужской голос. Вообще, блядь, как это некрасиво — класть трубку, если слышишь в ней не того, кого хочешь. А если это кто-нибудь из моих девочек, так это уже совсем мудня.)

Вся изложенная выше космогоническая хуйня о моем месте в этом ебаном мире — хуйня и есть. Я хотел всего лишь сказать следующее. Я в период наших живых репетиций стеснялся дать понять Вове, что песенки эти так же важны и так же от души сочинены мною, как и все эти долбанные игранные-переигранные нами с ним «Вацлавы» и прочие симфонистски мыслимые миниатюрки Другого Оркестра. Я просто элементарно стеснялся, потому что мне казалось, что он меня не поймет, и в этом своем благородном стеснении я как будто перестарался.

На дне рождения Иры Добридень я и Вова были пьяны и вышли в какой-то момент вдвоем перекурить на балкон. Я счел это большей милостью с его стороны, поскольку мне были известны все его «песни», которые так вдохновенно пел он Сереже про то, как я его заебал своим творчеством. Вова, флегматично выпуская дорогостоящий мальбориный дымок, сказал мне, что мы ведь наверняка не в последний раз вместе что-нибудь делаем, и следовало бы мне уяснить, что когда играешь с кем-то, выступая при этом в качестве инициатора, необходимо хотя бы из человеколюбия делать вид, что тебе (мне, то бишь) это хоть для чего-то необходимо. Я выслушал его с большим-большим вниманием и понял, что все-таки, сколь ни вращай, я ничего не понимаю в этой идиотской жизни.

(Признаюсь честно, я рад, что наконец-то, впервые за целых два года, мне удается писать такое произведение, в котором есть что-то ещё, кроме бесконечного нытья по имярекову душу и непреднамеренных сокрушений по поводу того, что она, Имярек, из меня всю душу вытянула, в чем ей ни в коем случае не стоит раскаиваться, ибо я и теперь радуюсь, что всю душу из меня вытянула именно такая замечательная девочка, как она. Это правда так, Имярек. Смело можешь на этом месте позволить себе устало улыбнуться.)

 

XLVII

Однажды года два или три назад меня, всего в своей собственной творческой поебени, угораздило выползти в коридор как раз тогда, когда там долго и академично прощались с моими сожителями моя двоюродная, но к счастью проживающая отдельно от меня, в отличие от Маши, сестра Вероника и ее сын, мой десятилетний тогда племянник Георгий. Я слышал о нем, что мальчик на полной серьезке хочет стать писателем, и заведомо был к нему расположен, что не помешало мне с деланой приветливостью осведомиться, как у него дела. Если б вы это видели! Каким правильным взглядом он на меня посмотрел и каким правильным тоном ответил мне в моем, на самом деле несвойственном мне стиле: «Спасибо, хорошо»!

Я понял, что доселе в неоправданно огромном человеческом массиве моей семьи я не встречал ещё более достойного экземпляра, не считая, конечно, себя самого.

 

XLVIII

 

ПРЕДУВЕДОМЛЕНИЕ

Только что я поговорил с тобой по телефону. Извини опять же. Слова не слушаются. Я все-таки считаю нужным отослать тебе это письмо, хотя, естественно, все понятно. Ты там не грусти. Ты Белочка. Знаешь в чем беда?

Я полагаю, что ты Белочка заколдована. Ты ничего не понимаешь, ничего не видишь в упор, ничего не слышишь. И с каждой секундой все глубже и глубже уходишь в топь собственного самоутверждения (прежде всего перед самой собой).

Знаешь, позволю себе дать тебе один совет: будь впредь внимательней, меньше пафоса, не торопись с выводами (любыми), учись любить.

Возможно, конечно, что ты прекрасно все понимаешь и все делаешь нарочно, но тогда ты просто маленькая моя дурочка, а взрослеть пора.

Маленькая ты, заблудилась в собственной чепухе. Для человека естественно быть счастливым. В особенности для женщины. Хочу, чтобы ты была счастлива.

Полагаю, что увидимся мы нескоро. Сейчас у тебя какое-то глобальное помутнение, хотя ты конечно будешь изо всех своих маленьких сил сопротивляться. Это письмо не вполне для тебя СЕЙЧАС. Это для той девочки, которая живет в тебе и будет жить всегда. Возможно тебе СЕЙЧАС хочется это поскорей куда-нибудь отложить в сторону (надеюсь, что не выкинуть, ибо это уже совсем какой-то детский пиздец), но я бы попросил тебя проявить несколько более сочувствия к той, кому это письмо адресовано.

До свидания. Может быть ещё встретимся. Я про тебя всегда помню.

Максим.

(27.05.96., 13:48)

И… ПОЖАЛУЙСТА, СОБЛАГОВОЛИТЕ ПРОЧЕСТЬ НИЖЕСЛЕДУЮЩЕЕ!

 

ПИСЬМО ДЛЯ ТЕБЯ

1.

Опять же здравствуй, моя маленькая! Я тут представил себе, что ты наконец-то пришла в гости ко мне, а тут на столе компьюктер («к» после «ю» — это специально. Просто так. Не знаю зачем.) и я тебе говорю: «……, а у меня есть для тебя хитрое письмо!» Тут уж не знаю, что ты ответила. Не знаю.

Но вот все-таки здорово, согласись, приехала ты в Россию, которая тебя, как ты говоришь «предала», что, конечно, прости меня, полная чепуха, ну да ладно… Так вот стало быть, приехала ты в Россию, пришла ко мне в гости, а тут я тебе про письмо говорю. И вот сидишь ты у меня за столом и читаешь сейчас (просто хочется надеяться, что все так и происходит в конце концов), а я где-то рядом; то ли за спиной у тебя, то ли за ручку держу, не знаю, словом, рядом с тобой, Белкин мой смешной.

Я только что звонил тебе, а тебя нет. Где ты? Чего делаешь? Знаешь, ты мне тут говорила по телефону дурацкому и ерунду к тому же.

Твоя теория Эго — это чепуха. Все не так. Как? Знать не дано. Точно ли не так? Да, точно. Впрочем, продолжу завтра, потому что сейчас очень хочу спать, вредную маленькую глупую Белку во сне скорей увидеть хочу. Почему ты вечно не здесь? Россия здесь как Россия. Никто и ни что тебя здесь не предавало. Ты с ума сошла……. златовласый. Все не так. Я люблю тебя. На твоем месте не могло быть никого другого, и вообще думать об этом, анатомировать живое чувство, некорректно. Не делай так, пожалуйста больше никогда, а то от этого больно. Кому? Да в том-то и дело, что мало того — мне, но ведь ещё и в первую очередь моей девочке, которую все предали по ее мнению, естественно неверному, торопливому и поспешному, ибо торопится, торопится маленькая Белка моя ликвидировать постоянный, извини за выражение, пиздец в голове. И уж тут и кто только не виноват: и Вова твой глупый, и Эго моя, и Россия, которая тоже не угодила, предала проклятая, и вообще надоело все, и со мной каши не сваришь, потому что я и это не так и то не так, а между тем видишь ты меня раз в полгода по обещанию, и то по твоему, а значит знать и половины не можешь чего я, как почему и насколько. Зато ругаться и вредничать и «достоевничать» — это сколько угодно и вообще Белка на сие мастерица. Даже можно новое прозвище для тебя….возавра, придумать: Лисица-мастерица.

В общем чушь все это, ей богу, и хочется тебя, как ты однажды выразилась, (не по делу опять же) «успокоить как следует», чтобы не говорила ты больше всякой ерунды про всякие Эго, про Новую музыку и ПРО ПРОчую ерунду, а поняла вместо этого, что я люблю тебя, а остального ничего вообще нет. Ты это Ты, и, в общем-то это все. Завтра продолжу, врединка моя любимая. Sleep well, my honey!..

2.

И вот действительно продолжаю. Ночью не удержался, звонил тебе. А тебя естественно нет. Вдруг ты глупая уже поехала в Москву? А я об этом не знаю ничего. И ещё кажется постоянно, что ты не хочешь меня ни видеть ни слышать, а почему непонятно. Скорей всего ты там опять безо всякого моего участия придумала, что я очень плох, и сие умозаключение конечно же вытекает из каких-то там несомненных для тебя вещей. Жаль. А может все и не так. Может все хорошо.

Белочка моя маленькая, я тебя очень-очень люблю. Я не знаю ничего ни о чем, а женщинам всегда нужен рядом уверенный в себе мужчинка, но не понимают они, глупенькие, что те, кто кажутся им уверенными в себе, просто не считают нужным делиться с ними самым сокровенным, а если б делились, то…

Опять раздражают разговоры. Так что, не сердись, на некоторое время прервусь и займусь чем-нибудь другим. И ещё, не знаю, отругала ли ты меня уже за то, что я не написал сценарий для твоей передачи, но ещё раз прошу прощения и повторяю, что будет гораздо лучше, если вопросы все-таки напишешь ты, а я на них отвечу в течение двенадцати часов после получения таковых (вопросов).

Не сердись ни на что. Ты мой свет в окошке. Я все время боюсь, что ты на меня рассердишься. Совсем ты, Белкина, меня с ума свела.

3.

Тут теперь какое-то время прошло. У мамы сегодня был концерт в Рахманиновском зале, а мы с Шефом его писали. Получилось круто. Не то, что в Гнесинской студии всякие Саши-мудаки-электронщики пишут. Вообще я тут крутую штуку провернул. Короче говоря, Шеф теперь звукооператор в студии у некоего А. Бочко. Студия хороша, а я в них, как тебе, надеюсь, известно, разбираюсь, и никогда бы в Гнесинке не писался, кабы не денежный вопрос. Впрочем, опять же, отвлекся, а смысл в том, что студия помимо того, что хорошая ещё и дорогая, но теперь, как сие ни смешно, весьма доступна будет во времени скором. Имей в виду! Там, правда, конечно фортепиано нет, но с клавишами хорошо и возможностей куча.

А я тебя опять же люблю, хоть ты, извини меня, тресни в своей Хермании. Я тебя жду тут, как дурак. У меня, прости за слэнг, измены, что ты уже в пути и вот-вот будешь. Как ты, опять же? Небось все злишься на меня, злая непослушная девочка! Целую тебя. Настроение сегодня хорошее. Не к добру, наверное, да? А впрочем чего это я тебя об таком спрашиваю? Сам все знаю. Люблю тебя. Ты в меру возможностей пока ещё скорей всего тоже. Скорей всего ты все-таки приедешь ко мне. Ругаться будешь. Белкин.

Все. Пойду спать. До новых встреч! Спокойной ночи!..

P.S. Люблю все же постскриптумы. Неужели ты все-таки потащился через Киев, как обещала? С чем это связано? Вдруг с деньгами? У меня есть какое-то количество. На самолетик бы Бельчонку хватило. Не вздумай там опять размышлять о моем Эго. Мне уже жить стыдно. Что я такого делаю? Просто люблю тебя… Поэтому не вредничай там. Приезжай скорей. Надеюсь, до среды ты объявишься?.. Надеюсь, опять же этот оборотец «опять же». Не серчай. Спокойной ночи. Никому сегодня не удастся испортить мне настроение.

4.

Привет! Я опять так ещё и не лег спать. А у меня, как, видимо, и у тебя, есть в компьютере часы. Знаешь, чего показывают? 17 мар 1:52. И…ка моя Е….ева, а когда ты приедешь? Я у тебя дурак, да? А ты у меня любимая. Я тебя буду всегда любить. А то, что ты про «Эго» говоришь — сие чепушка (это вместо «чепухи») Перед т(нет, лучше начну с красной строки)

Перед тем, как ты приезжаешь, мне всегда кажется, что ты меня решила бросить. Почему так? Наверно все по тому же. Потому что я дурак. У тебя? А? Хочу быть у тебя.

Белкина, будь добрым. Не выискивай во мне и в моих словах материалу для доказательства своих сумасшедших теорий. Иначе мы с тобой оба с ума сойдем и будем ходить уже, как ДВА дурачка, вместо меня одного. Ходить и говорить: «Бу-бу-бу! Кара-бубу! Каракумы-Джомолунгма-синхрофазотрон-ме-э-э-э!..»

Пока! Пойду спать. Знаешь сколько времени? 2:02. Пока. Я тебя в ушко целую, можно? Чего ты молчишь? Говори «коне-эчно». Спасибо.

5.

……, где же ты, черт тебя подери?! Я не могу без тебя. Девочка моя, где ты вечно не там? Какого черта? Какого хуя, наконец? Я не могу без тебя. Я минуту назад думал, что сейчас умру. Я часто так думаю. Это все смешно, да? Не могу. Не могу без тебя. Хочу тебя. Хочу, чтобы мы всегда были вместе. Я больше не могу без тебя. Я ничего не хочу. Мне очень плохо.

Ненавижу слова, буквы, предложения. Ебаный в рот! Ну где же ты? Я люблю тебя! Я не могу без тебя!……! Я не могу без тебя жить! А ты, взрослая дура, не веришь мне никогда. А я совсем без тебя не могу. И злюсь на тебя все время и люблю и ненавижу одновременно всё. И себя, и жизнь эту уебищную, и тебя. Прости. Когда ты объявишься?

А хрен ты объявишься, даже если захочешь, потому что все мои родственнички-сволочи с телефона не слезают, а ты небось звонишь, не можешь дозвониться, всякие гадости про меня думаешь, потому что не можешь иначе, а я ведь совсем не виноват ни в чём. Чего делать?……, я люблю тебя. Приезжай и будь моей всегда.

И все я понимаю, что ничего невозможно. Не хочу жить. Но умереть хочу с тобой. Ненавижу себя за все, что написано выше. Ненавижу себя за все. И за любовь к тебе ненавижу себя. Тебе плохо от того, что я тебя люблю. Я знаю. Но что же я могу сделать? Сама пойми. Не от меня зависят мои чувства. Если бы ты знала, как мне все надоело. ещё задолго до встречи с тобой надоело все. Тут ты, мы, надежда какая-то, но нет, ни хуя — опять все то же самое. Надоело. И сделать ничего нельзя. И не могу без тебя. И опять представить себе не могу. И даже сдохнуть почему-то невозможно. Заебало все. Стыдно за себя, что позволяю себе такое говорить. Плевать одновременно со стыдом.

6.

Все знаю. Знаю, что мешаю тебе. Да, я, наверное, «сатанизм». Но что же теперь делать. Я в тумане. Говорить этого (о том, что в тумане) конечно не следовало бы. Я люблю тебя. Что это означает — мне неведомо. Когда каждый человек говорит это слово, он, всякий, что-то свое имеет ввиду. И это свое оно, в принципе, невыразимо. Потому это слово… Да ну вообще все. Я, хоть ты, видимо, так уже и не думаешь, все ж таки очень и очень силен. Если ты все там как-нибудь по-дурацки решишь, то хотя бы дай знать. Я без тебя не могу совсем, но если тебе без меня лучше, то ты скажи, и я придумаю что-нибудь для нас. В смысле, как жить без тебя.

В общем не знаю ничего. Опять вот бегаю, как идиот, к телефону. Жду тебя уже со всех сторон. Бросаюсь на московские звонки, на межгород, все время на улице озираюсь по сторонам, думаю, вдруг ты где.

…ева…евушка моя девочка любимая. Только не злись на меня опять. Люблю я тебя, и надоело все, и люблю. И всегда все одинаково будет. Всегда ты будешь лисенок нагруженный и я, соответственно. А время сейчас: 19 марта, 20:09. Пока. Буду в соседних файлах рассказки про тебя печатать, а то совсем крышечку сносит.

7.

А сейчас уже 20-е марта. Немного заполночь. Видишь ли в чем дело, у меня все родственнички — сумасшедшие. Они трепятся по телефону без перерыва и почти круглосуточно. А я всего этого видеть не могу, и когда ничем особенным не занят, ухожу на улицу с Дуловым. И ведь в чем кошмар ситуации! Вдруг вот позвонишь, а меня нет! Ты сразу станешь думать, что я очень плох и непростительно скверен. А я хороший и тебя жду, а у меня мать больная, с телефоном не расстается. Слава богу, завтра хоть уезжает на несколько дней. Когда ты объявишься? И почему я тебя все время так раздражаю? Что же мне делать? Дурак я у тебя. Или не у тебя? Или сам по себе? Надоело все опять. Все чувствую. Дурак я. Гружу тебя. Все во мне плохо. Ничего не знаю. А было время, когда ты мне такие письма писала и звонила среди ночи, а потом на все обижаться стала, глупая. Почему так, Белочка? Спокойной ночи тебе, где бы ты сейчас ни была…

8.

Я, когда тебе пишу, как будто чувствую, что ты рядом. По крайней мере, ты так ближе. Белкина моя, неужели ты никогда ничего этого не прочтешь? Как это все глупо и в то же время обычно. Я тебя люблю. Но действительно нет никаких выходов. Хотя, когда ты рядом, мне кажется, что все хорошо, что я сильный и все будет хорошо. И что забавно, действительно я начинаю что-то делать и все начинает получаться, но тут ты уезжаешь в свою ебанную Германию, и опять все рушится. В первые недели кажется, что это временно, что ты вот-вот появишься и мы будем вместе уже навсегда, а потом у тебя обязательно сносит на какой-нибудь ерунде крышу, и все становится плохо, и я даже перестаю надеяться, что мы хоть когда-нибудь увидимся хотя бы в качестве друзей. Хотя ненавижу я такую дружбу!

Действительно. В самом деле, наверное, нельзя меня любить. Никто меня никогда не будет любить. Что во мне очень не так. Не любят меня женщины. По крайней мере те, которых люблю я. Что же это за «еб твою мать»-то такая? А, Белкин?

9.

Здравствуй, любимая моя! Ты вчера мне звонила, Златовласка моя нервная, и, наверняка, страшно обиделась. Дело в том, что как раз тогда, когда ты мне звонила, я был занят провожанием мамы в Казань, куда она вчера укатила со своим хором. Как ты, Белочка, понимаешь, не проводить ее было нельзя. А тут как раз ты и позвонила.

Но ты знаешь, хоть мы и не поговорили с тобой, у меня сегодня неплохое вдруг стало настроение. Значит, ты ещё помнишь обо мне. И ты при этом так далеко, что мне уже и этого достаточно. Любимая моя девочка, не сердись на меня. Жаль, что ты не позвонила мне утром. Ведь, если помнишь, мы договаривались, что связь у нас либо в среду вечером — либо в четверг утром, но тебе, видимо не до того. Понимаю. И очень люблю.

После того, как я узнал, что ты звонила, я сразу понял, что твое письмо, которое до меня никак не хотело доходить, придет завтра, то есть уже сегодня. И, что уже неудивительно, так оно и оказалось.

Ты любимая и талантливая девочка. Спасибо тебе за рассказку, маленькая «Практика» моя. Очень классный получился рассказ. Неслучайно мы с тобой в Мисиме живем.

А все-таки, не сердись опять же, твоя проза мне нравится больше, чем стихи. Я люблю тебя. Не пропадай, пожалуйста! И, как ты говоришь, Будь! Будь всегда! Будь со мной! Будь у меня! Любимая моя. Вечно сердитая Бельчонка. Целую тебя. Дурак твой неисправимый.

10.

Здравствуй! Я тебе давно не писал и не знаю почему. Я ничего не понимаю, но занят многим и с очень деловитой рожей.

Ты пока не объявляешься. У тебя дела. Или может быть нет. Сидишь в своей ебаной Германии и грузишься всякой чепухой. Страдаешь, как всегда. Грустишь. Я, дурак неуместный, в мыслях….вичных путаюсь, а может и нет уже.

Как бы ни было там: я люблю тебя. Ты единственное и самое лучшее, что было в моей жизни и, смею надеяться, наверное ещё есть. А нет, так ты всегда у меня заведомо права во всём. Мне в глубине души, конечно, от этого грустно, но это так. Ты любимая моя. Ты права всегда и во всём. Я очень тебя люблю. И это слово я имею право повторять столько раз, сколько я захочу, потому что упорно не чувствую, не вижу в нем ничего пошлого. И значит оно, слово это, для меня много.

Ты права всегда. Ты мой свет в окошке. Очень классная у тебя вышла «Фальшивка». Девочка моя гениальная.

Еще по-прежнему ненавижу себя. Занимаюсь черт знает чем. С бывшим Другим Оркестром занялись попсой. Но не кабацкой, а в общем-то милой такой и славной. Нравится ее играть, потому что звучит все очень трогательно, печально и фирмово, ибо на полях, как ты говоришь, евангарда, мы закалились, и доступная музыка получается на «ура», а вместе с тем не пошло, и фишечки там умненькие.

Эвелина-бездельница динамит со студией. (Это я уже как бы о серьезном творчестве, если, конечно, можно так о творчестве говорить, серьезное/несерьезное, что вряд ли.)

Каждый день впадаю в депрессии по несколько раз, но я сильный все-таки и спокойный (ну нет у меня ни хуя, так и не жузжу), заставляю себя тут же либо сесть за инструмент, либо за компьютер, либо ещё что-нибудь делать себя заставляю, и тогда отпускает на время. А когда все, что можно, сделаю, спать ложусь. А не спится, так все равно, в темноте, в постели вполне успешно получается не воспринимать себя со своими грузняками серьезно.

Жду тебя все равно и люблю. Ты моя. Ты ко мне пришла навсегда. Ты Женщина-для-меня. Это моя религия. Никому ее не отдам. Даже тебе, точнее той твоей части, которая чепуху всякую про моё Эго выдумывает.

Кстати о «Фальшивке», да и вообще о жизни. Меня, Белкин, нельзя предать. Это невозможно просто, что ты не делай. Потому что не существует ничего такого, что я счел бы предательством… Ты моя девочка и всегда ей будешь. ещё раз повторяю, что ты не делай!

Пока. Будь другом, позвони мне сегодня после (хотел написать после полуночи, но оказывается уже и так десять минут первого)… Пока, маленькая. Иду ждать звонка. Ты слышишь? Знаю, что слышишь. И если и не позвонишь, то не потому, что не слышишь. До встречи.

11.

Здравствуй……! Сегодня уже второе апреля. Тебя нет. И нет уверенности, что ты позвонишь хотя бы завтра, в связной день.

По-прежнему, даже ещё гаже от слов. Не могу ничего сказать.

Слов больше нет. Хочу увидеть тебя, услышать голос.

Странное ощущение сейчас. Не могу дальше писать. Где ты? Даже Белкой страшно тебя назвать, как будто ломается что-то на глазах. Слова — чушь! Я тебя хочу.

12.

Сегодня тот же день, что и в предыдущей главке. Милый мой Лисичкин, ты у меня одна-единственная, самая любимая и самая лучшая девочка. Где ты там все путешествуешь? Заедешь ли ещё в нашу дурацкую Россию, увижу ли тебя ещё? Позвонишь ли?

Вдруг завтра позвонишь как ни в чем не бывало, и все — хорошо? Я не понимаю ничего. Живу как во сне. Ни на что не обращаю внимания. Не складывается что-то — даже время не трачу на рефлексии по данному поводу, а сразу берусь за что-то другое. Странный сейчас период — успеваю очень много, ни к чему не отношусь серьезно. Опять съехала крыша. На этот раз на собственной попсе — она, попса, понимаешь ли все время звучит в голове. И когда сон долго не приходит, и во сне, и даже сейчас. Не знаю что и делать. Все время какой-то шум. Так и летают в голове всякие нотки, слова глупые, да ты, Лисица крылатая.

Вот, пожалуй, и все, что хотелось бы на сегодняшний день сказать.

2 апреля 1996 22:27

13.

И ведь что, беленькая, забавно! Сегодня связной день — среда, 3 апреля 1996 года. Помнишь ли? Позвонишь ли? Или уже все как у всех: думаешь себе, сколько уже, мол, не говорили, потеряна связь, что теперь, какой смысл.

Позвони мне, пожалуйста. Я очень люблю тебя и жду. Оцени, как я стал немногословен. Правда же ты у меня ещё есть?

14.

Видишь ли, я очень люблю тебя. Позвони мне. Кроме тебя нет ничего более важного. Ты —…… моя. Не отнимай у меня хотя бы иллюзию, что где-то есть ты, моя самая единственная, любимая моя девочка. моя……. Самая родная моя. Почему все так? Не знаешь? И я не знаю.

Я люблю тебя. Больше опять не хочу говорить. Ни о чем. Жду вот звонка твоего. Дел много. Все успеваю. Ни с кем не тусуюсь. ещё я все-таки, видимо совсем дурак. Не исчезай. Ты мне нужна. Эго здесь не при чем. Все чушь собачья.

15.

Е….ева, мне все время плохо. Это, в принципе, неважно, потому что на продуктивность не влияет. Впрочем, я вру.

Я люблю тебя. Ты мне снишься, но содержание снов я не помню. Депрессия не проходит.

Ведь нет ничего проще и лучше, чем стать другу другу мужем и женой. Я хочу быть всегда с тобой.

Белка, не бросай меня, пожалуйста. Я очень тебя люблю.

16 апреля.

P.S. Я тебе две недели ничего не писал, потому что не мог. Как ты говоришь, «рука не работала». Ты моя любимая. Никого кроме тебя нет. (Опять жалею, что сел тебе писать. Все не то. Ненавижу письма. Будь моей женой!)

16.

Здравствуй, а! Сегодня 1 мая. Ты, видимо, решила со всем закончить. Тебе решать. О себе не знаю ничего. Я тебя люблю и буду ждать. А вообще, не знаю, о чем писать. Не хочется говорить. Мыслей миллион. Все они, в основном, о тебе. Ты — глупая Пар…ова. Наверное, уже не моя. Сама по себе маленькая дурочка. Германия твоя — говно. Ты же просто маленькая дурочка, которая ни хрена не понимает ни в чем, но так важно для тебя в собственных глазах считаться несчастной непонятой окружающими мудаками музыкальной гениальной Белкой, что на меня тебе наплевать. Я для тебя мальчик маленький, который ждет и надеется, в любовь играет и вообще весь тот бред, который ты столь упоенно несла в ходе нашего последнего телефонного разговора 8 марта. Почему ты такая дура? Любимая моя Л…вина, почему же ты такая дура? И это при том, что ты могла бы ей не быть!

Прости меня, в принципе. Есть люди, перед которыми всегда ощущаешь себя виноватым. Но это ложное ощущение. Никто ни перед кем и ни в чём. Твоя жизнь — твое дело.

И действительно, перспектив никаких. Но я же люблю тебя! Кто будет любить тебя так, как я? Конечно, все это чушь. И так, как я, тебе, видимо, и не нужно. Какое-нибудь хуйло будет с тобой так обыкновенно, а ты и рада будешь. Будешь рада страдать, обо мне вспоминать, думать, что мол, какая же я несчастная, гениальная, обреченная на вечное дерьмо. Как там у тебя? «Холодное дерьмо какой-то там сущности».

А может все и не так. Злой я, да? Глупый? Маленький? Плохой?

Почему ты так со мной? Что я сделал? Зачем ты так мелко исчезла из моей жизни? Неужели нельзя было все нормально сказать, объяснить? Я понимаю, женщина есть женщина, но ведь она же ещё и человек! Зачем ты так со мной? Это нечестно. Хотя ты и не обещала, что будешь честной. Бедная, глупая маленькая. Я все равно никогда не смогу на тебя сердиться.

Очень скучно. Из раза в раз повторяется одно и то же. Я хочу любимую женщину рядом и навсегда. Почему у всех, кроме меня? Почему ты так? Что я сделал? Я что, мешаю тебе страдать?

Да, конечно мешаю. Я не хочу, чтобы ты страдала. Я хочу, чтобы ты была счастлива. Пойми, только счастливый человек может творить. НЕ глупо счастливый, а счастливый, знающий что такое страдание.

Я все помню. Не забуду. Я твой. Ты, Лисица, принимаешь меня не за того, кто я есть. Как ни печально, адекватно ты меня воспринимала только в постели, да там и сложно воспринимать кого бы то ни было неадекватно. Это глупость. Что же ты такая глупая и любимая?

Ведь ни хера же ты не понимаешь, но очень плохо. То есть, ты понимаешь все, кроме основного. А в этом основном и понимать-то нечего. Просто, каждый человек всегда воспринимает другого сквозь призму предшествующего опыта (странно, что такую чушь приходится тебе вновь и вновь повторять). Это неверно. Я не имею ничего общего со всеми известными тебе мужчинами. И уж совсем нет ничего похожего на твое представление о моем возрасте и сопутствующим ему проблемам. Я, Белка, все понимаю. Тебя слишком долго окружали люди, среди которых ты чувствовала свое превосходство. (Возможно, оправданно.) Но виноват ли я, что ты к своему возрасту не сумела подготовиться ко встрече с равным?

Я, впрочем, сам не понимаю ничего, но я знаю, что моё непонимание очень дорого стоит. И как ты посмела требовать от меня определения новаторства Шнитке в двух словах! Это же означало, что ты неосознанно позволила себе выходку: якобы опуститься до моего уровня понимания музыки, а когда я не ответил тебе, то ты ещё сочла возможным объяснить мне то, что ты хотела от меня услышать, вместо того, чтобы понять, что я просто смотрю на эту проблему глубже, чем ты могла от меня этого ожидать.

Не обижайся, я ни в коем случае с тобой не считаюсь. Просто это означает, что это не я, как ты однажды выразилась, играл в «соблазнение взрослой женщины». Нет. Ты моя любимая, девочка моя, и настоящая. А ты неосознанно играла с «мальчиком». Дурочка. Надеюсь, теперь, когда мы все выяснили, все наладится. Ха-ха.

И все-таки, я жду твоего возвращения.

Твой Макс

1 мая 1996 года.

17.

18.

Здравствуй, моя далекая! Что забавно опять, знаешь? Знаешь ли, почему семнадцатый сектор пуст?

Вот отчего проистекло это: давеча собрался писать тебе (дня три-четыре назад), а курсор не переезжает куда мне надо, тут и уходить пора стало. Не вышло в тот день с перепиской.

Сегодня совсем другое дело. Знаешь какое сегодня число? 17 мая 1996 года. 15:05.

Где ты там? Дурацкий вопросец, да? Да, дурацкий, отвечаешь ты. По крайней мере, так кажется мне.

Все это называется «Письмо для тебя». На самом же деле все это давно уже превратилось в письмо для меня. Я просил у Бога Женщину-для-меня, и ты появилась, единственная моя вредина. (У нас в доме сейчас ремонт. Рабочие зачем-то сверлят стену слева от меня. Эта стена, как ты знаешь, смежная с лестницей. А теперь вот они стучат. Еб твою мать! Как жить? А теперь опять сверлят. У меня даже из головы все вылетело. Все то, о чем хотел сказать своей чуть ли не мною же придуманной девочке.)

Я тебя люблю. И в то же время я не знаю, что это такое. Как же ты далеко. Тебе там как? Плохо ли, хорошо ли? Долго ли, коротко ли ты там ещё глупости свои будешь совершенствовать?

Я знаю все. Я маленькое двадцатитрехлетнее хуйло без копейки за душой, без какой бы то перспективы. И талант мой сомнителен. И все какая-то хуйня. Наверное, правильно, что ты решила исчезнуть.

Не знаю, как сейчас, но ещё недавно мучилась ты, моя ласковая, но убеждала свою маленькую головушку беличью и хрупкое нежное свое тело заговаривала что, мол, правильно, правильно я поступила, все равно, все равно, правильно, правильно, мудрая, мудрая я Лисица, больно мне, больно мне, но мне всегда больно, а все-таки чего там мой Рыжий, плачет, страдает, но тут же ты себя успокоить старалась какой-нибудь чепухой, вроде того, что я гиперсексуальный, молоденький мальчик, ебусь тут напропалую, к тому же весна, и как такому гиперсексуальному, на которого девушки в андеграундных клубах кидаются, не ебаться, и опять думала, думала, грустила, вряд ли плакала, потому что все-таки сильная девочка. Так? Так было? А сейчас как?

А сейчас хуй знает какая по счету среда наша связная миновала, а все нет тебя. Ни голоса, ничего.

Ты права во всём. Мне, конечно, очень скверно сейчас, потому что я действительно очень ебаться хочу, но… ведь есть же единственная девочка моя. Хочу тебя. Ты мне сегодня снилась, а до этого не снилась очень давно. Но про что был сон, я не помню.

Делай, как считаешь нужным. Все будет, как надо. Не подумай, что я тут опять разыгрываю из себя аскета, который вот ждет Прекрасную Даму.

Может быть я со временем и выебу кого, но только ради тебя, чтобы не думала, что я из себя что-то выделываю, но скажу честно, сейчас мне об этом думать противно.

Напоследок позволю себе запрещенную штуку:

ПОМНИШЬ, КАК Я ТЕБЯ В ПЕРВЫЙ РАЗ……. НАЗВАЛ?

Это у тебя на даче случилось. Я был тогда счастлив. И на все остальное плевать мне.

До следующей встречи в моем компьютере.

Целую тебя, дальняя моя.

17.05.96.

P.S. Ради бога, не сердись за все то, что я написал тебе первого мая. Просто чего-то уж совсем крыша поехала. Какой-то я злой был. Прости меня, пожалуйста. Я люблю тебя.

19.

Здравствуй!

Мне сегодня позвонила твоя Лена и спросила, не знаю ли я какой-либо информации о тебе. Рассказала, что ты вроде бы собиралась в Москву; о Киеве. Собирается тебе туда звонить, обещала сообщить, если что удастся (дозвониться там, например). Мы с ней поговорили минуты три. У меня совсем поехала крыша.

Я очень люблю тебя. Я не верю, что все могло вот так раз и все. Не раз со мной так в жизни бывало, а я все не верю. Даже тому, что было, не верю. И никогда не поверю! И не хочу. Я знаю, что мы с тобой ещё увидимся. Я люблю тебя. Ты помнишь об этом? Не может быть, чтобы все кончилось. Я люблю тебя. Я тебе верю.

Еще твоя Лена говорила, что, мол, собираешься обязательно встретиться с Кузьминым. Значит ли это, что ты (хотя бы по необходимости) увидишься со мной? Значит? Хотя в альманахах и так указаны контактные координаты.

Я совсем схожу с ума. Ты не можешь не почувствовать, что я говорю правду.

Любимая! Любимая! Любимая! Белочка моя. Что с нами случилось? Я не могу без тебя жить. Какой там Киев? Что такое? Где ты? Ты совсем у меня спятила. Ты же ведь…… моя.

Но нет, так нет. Я всегда говорил тебе. Но я не могу больше так. Я чувствую себя повешенным. Только смерть никак не приходит, но и из петли уже не выбраться.

Прости за откровенность, спаси меня, пожалуйста! Я люблю тебя. Я люблю тебя. И слово это не пустое. Нет… Не пустое.

Твой Макс.

Я навсегда твой Макс. Ты хоть понимаешь это…евич?

18 мая, 20:27

20.

Любимая моя девочка!

Это одно из последних моих писем в этом компьютере. Я решил дальше тебе не писать, пока ты не объявишься вновь. Я люблю тебя.

Это письмо (все, большое «Письмо для тебя») я постараюсь передать твоей Лене, либо отошлю на все те адреса, по которым ты жила раньше. Вдруг оно дойдет?

Ты одна для меня. Я с тобой всегда. Это письмо заканчивается, но ты знай, на самом деле я пишу его всегда. Что бы я ни делал. Чем бы ни был занят, я всегда говорю с тобой. Да и делаю все для того, чтобы потом тебе показать. Для тебя делаю. И живу, наверное, тоже для тебя.

Не ругай меня, пожалуйста, не сердись на меня, не придумывай ничего, не обижайся. Будь со мной. Не надо плохого. Пожалуйста. Хорошо, девочка моя милая? Далекая моя. Это как в том моем дурацком детском рассказе, Далекая Звезда.

Я верю, что ты получишь это письмо. Девочка Моя Единственная…

P.S. My honey!.. Do you remember? My honey! My honey…

20 мая 1996 года, 2:25. Спокойной ночи.

21.

««Знаю, что ничего не знаю», и вообще, я люблю тебя, потому что ты рыжий, в тебе нет фальши, потому что ты мой единственный такой на земле, потому что ты доказал существование Бога — поверил, как никто не умеет и нашел меня, девочку свою единственную, ибо каждому по вере его воздастся, и, никогда, никогда ты меня не потеряешь, а я буду любить тебя вечно, так же, как и ты, и страдать вместе с тобой буду, обнимать и целовать каждую минуту, а ночью сторожить сон твой. Проникну в тебя и не вернусь назад. И умрем мы вместе одной ночью, утонем в объятиях друг друга, а люди будут смеяться и говорить: «То-то, странные какие…»

……»

22.

Я верю, что ты знаешь, что написано выше.

Твой Макс.

21 мая 1996 года. 2:48.

РАНЬШЕ НА ЭТОМ МЕСТЕ БЫЛ ТЕКСТ, КОТОРЫЙ, КАЖЕТСЯ, ПОСЛУЖИЛ ПРИЧИНОЙ ТВОИХ НЫНЕШНИХ ПРОБЛЕМ, МАЛЫШ. Я ЛЮБЛЮ ТЕБЯ. Я НИЧЕГО НЕ МОГУ С СОБОЙ СДЕЛАТЬ. ТЫ — ЖЕНЩИНА-ДЛЯ-МЕНЯ.

ЭТО ТЫ. МОЯ МАЛЕНЬКАЯ НЕСЧАСТНАЯ ЛИСИЦА. Я ОЧЕНЬ ЛЮБЛЮ ТЕБЯ.

Я ВСЕ СДЕЛАЛ, КАК ТЫ МЕНЯ ПРОСИЛА. Я ОЧЕНЬ ЛЮБЛЮ ТЕБЯ.

МИЛАЯ МОЯ. ЛЮБИМАЯ МОЯ ДЕВОЧКА….ВУШКА МОЯ РОДНАЯ-ПРЕРОДНАЯ. ЛЮБИМЕНЬКАЯ-ПРЕЛЮБИМЕНЬКАЯ. НАВСЕГДА С ТОБОЙ. ВСЕГДА ЖДУ ТЕБЯ. ВСЕГДА ГОТОВ КО ВСТРЕЧЕ С ТОБОЙ. ТЫ — ГЛАВНОЕ мое. ДЕВОЧКА МОЯ ВОЛШЕБНАЯ. ЗЛАТОВЛАСКА МОЯ. БУДЬ СЧАСТЛИВА. Я ЛЮБЛЮ ТЕБЯ.

ВСЕГДА ТОЛЬКО ТВОЙ МАКС.

P.S. ЛЮБИМАЯ МОЯ, НЕ БЕСПОКОЙСЯ НИ О ЧЕМ! НЕ БОЙСЯ ЗА МЕНЯ! Я ЛЮБЛЮ ТЕБЯ! Я ЖДУ ТЕБЯ! КО МНЕ НЕЛЬЗЯ ОПОЗДАТЬ!.. ЛЮБИМАЯ МОЯ…

ГОСПОДИ! УМОЛЯЮ ТЕБЯ, РАДИ ВСЕГО СВЯТОГО СДЕЛАЙ ТАК, ЧТОБЫ ВСЕ ОБОШЛОСЬ! ЧТОБЫ ВСЕ БЫЛО ХОРОШО У моеЙ ДЕВОЧКИ, КАК ОНА ТОЛЬКО САМА ЭТОГО ПОЖЕЛАЕТ. ЧТОБЫ ВСЕ ПОЛУЧАЛОСЬ У НЕЕ. ЧТОБЫ БЫЛА ОНА СЧАСТЛИВА. ЧТОБЫ БЫЛА ЛЮБИМА ТЕМИ, КЕМ ЕЙ БЫ ХОТЕЛОСЬ БЫТЬ ЛЮБИМОЙ. ГОСПОДИ, ДАЙ СЧАСТЬЕ моеЙ ЛЮБИМОЙ. ГОСПОДИ, СПАСИ И СОХРАНИ……!!!

ПРОСТИ МЕНЯ, ГОСПОДИ! ЧТО ХОЧЕШЬ ДЕЛАЙ СО МНОЙ, ТОЛЬКО ПУСТЬ С….ВУШКОЙ ВСЕ БУДЕТ ХОРОШО!

УМОЛЯЮ ТЕБЯ! СПАСИ И СОХРАНИ МОЮ……! СБЕРЕГИ МОЮ ДЕВОЧКУ! ПОЖАЛУЙСТА, ГОСПОДИ!

Сентябрь 1996

 

XLIX

Милостивые государи читатели, даже и не утруждайте себя размышлениями о том, что можно, а чего нельзя; что допустимо, а что нет в этой ебаной жизни. Я только что поступил, как считал нужным. (Придал огласке глубоко интимный ранее документ, каковой до сей поры читала лишь одна Имярек, не считая меня, автора вышепроследовавшего.) Я поступил, как считал нужным, и всегда так делал, и впредь буду поступать так же, чего и вам от всей своей многогранной души желаю.

А что в какой момент кому покажется нужным, никому знать не дано, Папа Наш сим сокровенным знаньем нас, человеков, почему-то не наделил. Так что и нЕ хуя даже и начинать возмущенный пиздеж! Не советую. Все равно, размышляющий да останется в дураках… Так было и так будет. Я так счел нужным, чего и вам желаю, а оправдываться мне в этом злоебучем мирке не перед кем, как и вам обо мне излишне много думать не стоит. Спокойной ночи, еб вашу мать! Спокойной ночи — кардаборОчи, как говаривал в детстве один из моих дальних и старших родственничков. Ебитесь красным конем, иначе сказать…

Прощаюсь с вами до завтрашних латентных моих приключений.

 

L

С добрым утром, дорогие мои москвичи! У вас, как я вижу, сегодня праздничек! Тоже, блядь, извините за каламбурность мышления, новый, блядь. Молодчина Лужок! Настоящий мужик! Коренастенький такой маленький с кулачками смешными и грозненькими! Молоток — мужик!

Что сказать? До сих пор не по себе мне немного за это вторжение в мою охуевшую жизнь, заявляемую мною в данном романце, фрагмента прошлогодних сентиментальных переживаний влюбленного меня-мудака, поданых к тому же в соответствующем неосентиментальному стилю жанре безответного эпистолярствования. Не по себе мне. Чего-то я не так сделал. Сегодня мне бы, небось, уж не показалось нужным поступить именно так, но вылетит семя, так уж не в семя его обратить невозможно. Да и даже самая быстрая ванна нежелающей размножаться девочке не поможет. Семя — штука серьезная. Тем паче — мое.

На днях я охуел и начал ходить к урологу, ибо мне показалось, что в довершение всех несчастий, мне недоставало только какой-нибудь хуйни с мочеполовой системой, ибо более неприятного внутреннего свербящего состояния не бывает ни от каких иных болезней. Венерическая инфекция была исключена — это я знал точно, ибо полтора года в завязке, но застудить трепетное содержимое своих многообразных штанов — это очень даже казалось мне вероятным. Я начал со всей надлежащей трагической обреченностью сидеть в длинных совковых очередях к врачу и сдавать многочисленные анализы, которые все показывали, что я здоров. Последний мазок помимо временных гарантий мочеполового здоровья показал, что в то время, как у большинства современных мужиков стремительно разрежается концентрация сперматозоидов с неуклонным при этом снижением активности даже этого небольшого количества, у покорной слуги в штанах сосредоточилось чуть ли не новое боеспособное человечество. Это меня несказанно обрадовало.

Ведь ещё в те отдаленные дни библейского благоденствия, когда мы по нескольку раз в день «занимались любовью» с Милой, она заставляла меня надевать по два презерватива (один на другой!), из-за чего у меня постепенно развился комплекс сомнений в своих способностях к деторождению, ибо всем известно, что когда очень сильно что-то от чего-то оберегаешь, часто оказывается, что и оберегать-то все это было не от чего. На днях я понял, что Мила была права, и было чего бояться, ибо свои деторожденческие способности она уже доказала на деле. И было чего бояться милой моей Имярек, которая на некоторые стороны жизни смотрела, как ни удивительно, проще, чем Мила, вследствие чего полагала, что одного презерватива достаточно, который, собственно, и благополучно порвался. Да, ей было, чего бояться. В то время, как я бы только обрадовался, если бы она от меня забеременела, потому что женская половинка моей в целом мужской душонки развита настолько сильно, что я отлично понимаю мотивы тех представительниц прекрасного пола, для которых привязать к себе партнера при участии новоиспеченного детеныша — дело правое и само собой разумеющееся. Такая жизнь, ебать меня в голову! Очень уж страшно мне было представить свою долгую жизнь без возлюбленной Имярек…

Раз уж я завел речь о всякого рода вторжениях, так, пожалуй, что вторгнусь ещё один раз с неким коротеньким рассказиком, очень точно определившим на момент написания, как и на текущий, моё отношения к первой Вечной Возлюбленной. Хотя это ещё более заведомая глупость, чем придание огласке «Письма для тебя», то бишь для Имярек.

МУЖНЯЯ ДОЧЬ

Мы не виделись много лет. И вот я наконец посетил тебя в твоей новой семье. Оказывается, ты — ребенок. Вполне себе мужняя дочь.

Мне стало не по себе стыдно, то бишь стыд непосильный меня охватил. Я ведь полагал, что ты Роковая женщина-1 (о второй умолчу), а ты ребенок…

Стыдно. Сколько гадостей я о тебе написал, дитя мое! Я не хотел. Кабы раньше знать, никогда б не позволил. Оченно sorry. Соломку бы подстелил.

Впрочем, Природа о тебе и без меня позабавилась. Какое счастье! Дитя мое, какое счастье!

Да святится имя твоего второго супруга! мое-то уже давно светится, так пусть и его святится!

Дитя мое, как хорошо! Господи, как же все хорошо!..

Март 1997

Как видите, к марту нынешнего годка степень моего смирения перед ебаным миром и Папою достигла едва ли не апогея! Стала я писать тексты от полного нЕ хуя делать и нЕ хуя сказать. Самовыражение почти в них не чувствуется, не правда ли, а то, что, в принципе, можно бы маркировать, як таковое, (как, например, такую уебищность, что «природа о тебе и без меня позабавилась») — это, блядь, так лениво, так неоригинально, так тупо, к чему, собственно, и стремиться окончательно стал, понимая всё не постфактум, а в момент беспричинного созидания.

А вот за год до того ещё испытывал некоторый, блядь, стыд. Очень мне все-таки не хотелось сразу серьезкино изхуйство в маргинальную сферу переводить, а попсу во главу угла ставить. Поэтому наряду с попсовыми девичьими песнЯми я усочинил цельную программу в стиле «минимализм, бля», дабы Женя Панченко там всякую академическую серьезность напевал, хоть и уже под маской сарказма, гротеска и безысходной, блядь, злобы.

Было два варианта, в каковых мог себе я это представить: 1) Живое фортепиано, ударные в лице Мэо и Женин вокал; 2) Все посылаются на хуй ради удовлетворения моих аранжировочных амбиций. Соответственно, делается все в «Ensoniq’е», а Женя только поет.

Второму варианту отдал я в конце концов предпочтение, рассудив, что все академисты в звук и прочие профессиональные, пришедшие из эстрады, сверхколлективнобессознательные фишечки по определению не въезжают, что, кстати, чистая правда. Потому им будет по хуям и до самоуверенных консерваторских пёзд, на «Энсонике» ли это записано, или сыграно вживую хуевым оркестром, где сроду никто не может одинаково (хорошо ли, или хотя бы плохо, но одинаково) в первую долю попасть. Что уж там говорить о слабых!

Вон даже минималистов всех, бля, кумир Антон Батагов, и тот хуярит свои «минимальности» на том же «Ensoniq’е», хотя и на ASR’е, а не на TS-ке, и не дует никакая академическая девочка в отсутствующий по причине младости лет пушок над трогательной верхней губой. А академичные пёзды за тридцать тоже не дуют, хоть пушок там уже «ого-го», но зато они ещё меньше о большой музыкальной жизнЕ знают.

И вот сложился у меня в голове целый минимальный, опять же, циклик, и ничего умнее, чем назвать его «Напрасный труд», мне в охуевшую от жизненного неизбывного горя голову не пришло.

Одновременно, как вы понимаете, я, извините за выражение, работал над «Новыми праздниками». Когда я занимался ими, девичьими регулярными «праздниками», ибо название многозначно, и вполне можно его и так понимать, мне казалось, что мне больше эти песенки по душе. А когда работал над «Напрасным трудом», казалось, что девичьи песенки — херня собачья, а вот «минимализм, бля» — это сильная сила. И наоборот, естественно. Спустя несколько месяцев я понял, что на самом деле это — одно и то же, но отображение девичьей души — это все-таки по большому счету важней всего в этой гребаной жизни, а мужицкий напрасный труд — это и есть напрасный труд, и так я что-то заебан, подумалось мне в тот момент, когда я это все понял, что, видимо, стремиться к Празднику, который неизвестно, достижим ли, но все-таки хотя бы стремиться к нему — это есть круче и даже как-то умнее, чем понапрасну страдать хуйней. На том и порешил. Наверно, я прав. Папа же мой молчит. Видимо, хочет, чтобы я сам. Ему, очевидно, виднее.

Больше всего на свете мне хотелось именно-таки съебаться в окрестность Суздаля на вечное поселение. Была у меня такая возможность. Но…

Будь проклят! На сей раз не семиотика, но тот день, тот идиотский миг, когда я по своему обыкновению стоял на лестничной клетке и курил. Какие же мои родители и родственники, с которыми я вынужден жить бок о бок и поныне, — идиоты! Видимо, в тот момент, когда надо было принимать окончательное решение, выпускаемые ими всю жизнь стрелы, нацеленные на убеждёния меня в том, что я — бездельник, не умею работать и добиваться намеченных целей, каковое мнение сложилось у них потому, что с четырнадцати лет я, в отличие от своей двоюродной Маши, перестал посвящать их в истинно волнующие меня проблемы, достигли самой и без них уже разоренной столицы моего охуевшего сердца.

Я выпустил очередную струйку день за днем все никак не убьющего меня дыма, и мой супервизор сказал внутри меня тоном, не принимающим возражений: «Да пошло все на хуй! Я, бля буду, обязательно закончу свою попсу и «Напрасный труд»! Я закончу эти два проекта во что бы то мне ни встало! Не с бывшим Другим Оркестром, так и хуй с ними! Не знаю с кем, не знаю как, но я закончу, блядь, эти проекты, и тогда, если этот дерьмо-мир все равно будет возбухать против того, чтобы отдать мне МОИ, данные ему ранее на время игрушки, я так уж и быть удалюсь на хуй в Суздаль, в Переяславль-Залесский, в леса, в скит, куда глаза поглядят! Я, блядь, должен закончить! Закончить, не думая, не рефлексируя, не сомневаясь, талантлив ли я или нет, дано ли мне или нет. А просто молча сделать, сжав зубы, блядь, как рожденный для неба, но временно ползущий по острому снежному лезвию Мересьев! Сделать, а потом уже поглядеть!»

Таким образом, вполне очевидно, что тогда, несмотря на вечную свою склонность к тотальному нигилизму, я все ещё был юн и пассионарен. Во мне кипели силы. Я хотел выебать в жопу всю эту многовековую Папину Несправедливость к моей охуительно рыжей персоне. Я встал на тропу войны, поднял свой весьма средненький томагавк (нет, это не фаллический символ, поскольку тогда у меня бы хотя бы только из любви к объективности не повернулся язык назвать его «средненьким») и, как говорится, включил «бешеного».

Это случилось где-то в апреле девяносто шестого года. Имярек к этому времени уже, видимо, убедила себя в том, что я ей не пара и окончательно перестала звонить. Да впрочем, хули я вам буду рассказывать, когда вся моя уебищная интимность в чувствах к этой все ещё горячо любимой мной девочке изложена в «Письме для тебя»! Там все подробно написано про то, как я не мог ходить по улицам и ездить в метро, потому что мне во всех более-менее похожих на нее издалека экземплярах она и мерещилась. И как только я видел вдали смутный силуэт какой-нибудь маленькой светловолосой девицы, у меня неизменно возникало ощущение, что я только что проглотил небольшую гирьку для самой распространенной в России модели весов в продмагах. Это такое смешное ощущение, как она, гиря, холодная и твердая, перекатывается у тебя в пищеводе и сквозь пищеводные стенки давит совершенно физическим образом на рыжее сердце. При этом, проталкиваясь внутри желудочно-кишечного тракта, холодная гадкая гиря вынуждает своей настойчивостью этот самый долбанный тракт натягиваться на нее, как удав на крольчонка, с той лишь разницей, что крольчонок несомненно теплее.

Ежедневно этих иносказательных гирек заглатывал я от трех до семи-восьми штук, и с регулярностью родовых схваток всю весну испытывал я приступы тупого холода по ту, внутреннюю, сторону своего и без того не вполне благополучного организма.

В апреле-месяце начался ежегодной фестиваль «Альтернатива» — вечный праздник всей младоинтеллектуальной молодежи и вечных мальчиков и девочек, упорно не желающих признавать факт своего превращения из таковых в обычных ни на что не годных инфантильных дядей и тетей ближе к сорока, а то и поболе.

«Альтернатива», похоже, добила мою авангардную ранее душу и ещё более укоренила меня в мысли, что коль скоро я хочу жить и царствовать, то мне не престало возиться в психоанальном говне, как своем, так и своих инфантильных старших товарищей.

Невозможно передать, что испытывала моя «мятущаяся душа» в зале Союза Композиторов. Я мучительно пытался найти хоть что-то, что хоть ненадолго удержало бы этот ебаный «серьезный» мир от окончательного падения в моих столь проницательных глазках и… не находил. Помню, что понравился мне только румынский эмигрант, живущий в Париже «молодой» композитор Петрой, да югославская девочка Саня Дракулич, судьба которой, учащейся и проводящей большую часть жизни в России, до боли напомнила мне идиотскую судьбу дурацкой моей Имярек, околачивающейся где-то в окрестностях Дармштадской академии новой музыки. Такая хуйня.

Очень разжалобил меня своей творческой агонией старик Владимир Рацкевич, которому я в своей время носил на рецензию Другой Оркестр, в каковой он по-моему не въехал, ибо на старости лет назаводил себе малолетних детей, точное количество коих мне неизвестно.

Просто взбесил меня Леша Айги со своими «4’33», а так же в особенности без них. Типичный попсовик, только с гнильцой и трусоват немножко. Зато вот его соратник Павел Карманов оказался существенно более талантливым человеком, и вследствие этого, как это всегда и бывает, несколько затертым художественным, блядь, руководителем Айги.

А когда мы слушали с Добрым-днем пиздострадательную исповедь какой-то тридцатилетней горячей испаночки, которая отсутствовала в зале, умная Ира прилепила мне на мою волосатую руку жвачку «DIROL». Та прилипла с большим воодушевлением. И пока слушатели, упорно жаждущие проявить себя в качестве истинных ценителей современной «серьезной» музыки, внимали плачу тридцатилетней испанской пизды, оформленному в фортепианный опус, я, сжав зубы, чтобы не кричать от боли, терпеливо отдирал от своей руки Добриденскую жвачку, с корнем выдирая при этом собственные многочисленные волосы, каковые растут у меня даже на спине, не говоря уже о таких банальных частях тела, как руки.

Короче говоря, это был крах. Крах всего старого мира со всей его старой прогнившей хуйней, которой я накушался за свою недолгую, в сущности, жизнь столь много, как мало кто. Бля буду, я прав! Мало кто накушался так даже из людей старшего поколения, ибо все они слишком поздно, в отличие от меня, жрать научились, а я, бля, родился с зубами, и в том не моя вина. Папа меня создал таким, блядь, и точка!

Старый мир упал навсегда той печальной холостой для меня весной. Упал в моих глазах, а значит в глазах всего нового и несомненного, каковое являет нам всем в моем, извините, лице, наш Господь. Верьте люди, это так!

Помню, как году в девяносто третьем-девяносто четвертом я повадился в шутку всегда отвечать одно и то же на вопрос, о чем или что является темой творчества Другого Оркестра, то бишь моего творчества: крах западноевропейской философии во всех жизненных проявлениях нашего времени. Я знал уже тогда, что я не шучу, но понимая, что мало кто чувствует то, что чувствую я, обращал все в шутку.

Спустя два года западноевропейская философия окончательно упала к моим ногам, и я растоптал ее со всеми Батаговыми, со всем хреном и луком, со всей хуйней и эстетически совершенным культом страдания! Во всяком случае, так мне казалось, в чем, конечно же, я ошибался, о чем, в свою очередь, тоже догадывался. Я всегда все знаю. Меня это заебало до такой степени, что никому из вас… Огромный, выворачивающий меня наизнанку красный залупень Красного Коня с первого дня моей жизни влез ко мне в самую жопу моего сердца, и правит там бал, бля. (Чего, честно говоря, и вам желаю.)

 

LI

Возвращаясь ко дням сегодняшним. Сколь ни вращай, сколь не ебись любым, пусть даже пестрым конем, если ни кольцом нибелунгов, бля, но более очевидно другое: развитие всегда определяется и будет определяться количественными показателями, то есть хуердой неглубокой и аппелирующей к общему знаменателю человеческой природы, каковой прост, очевиден, опять же, и живуч, как не живуча никакая кошка, коим столь склонны людишки качество таковое приписывать. Это так вот почему. Потому что Качество — это вне всякого сомнения то же Количество, только суммирующее всю хуйню по какому-то одному условно определенному признаку.

Печаль же вся, ради выражения которой сия глава затеяна вдохновенно литераторствующей, подобно обезумевшей моей Имярек, непокорной дурацкой золушкой, может быть легко сведена, что и будет сейчас проделано у вас на глазах без какого бы то мошенничества, к весьма недлинной сентенции: все мудаки. Но это я пошутил, хоть это, к сожалению, тоже правда.

Просто через жизнь каждого пидараза (не в смысле гомосексуалиста, а в смысле голой обоюдоебущейся обезьяны) в один злосчастный день пролегает непререкаемая черта, после переползания за которую это злоебучее вышеупомянутое развитие становится уже категорически невозможным осуществлять за счет количества прочитанных книжек и воспринятых умных взрослых разговоров. Со всей безапеляционной хлесткостью и неповторимой яркостью звука, сопровождающего удар ссаной тряпкой по юному, жаждущему новых знаний еблу, приходит к вышеозначенному пидаразу четкое понимание, что отныне его рост, развитие и вообще хоть какая-то безопасность существования определяется иным количественным признаком, и признак сей — не что иное, как его собственные победы; постановка и достижения собственных целей; совершенные им убийства или же акты помилования; выебанные, а не бесмысленно вожделенные женщины; рожденные, а не гипотетические дети; написанные, а не задумываемые в бесконечных количествах произведения; покоренные, а не обойденные горы! Такая хуйня. Такие дела. Такая жизнь.

 

LII

Нет, я ни в коем случае не хотел ввязываться в затяжную войну. Я, конечно, хотел блицкрига, и был настолько самонадеян, что не сомневался в том, что блицкриг — это то, что я заслужил всей своей предшествующей судьбой. Людишкам всегда кажется, что уж теперь-то они наконец уж столько, блядь, пережили, что уж наверняка теперь впереди их ждет зеленая улица, трон, шапка Мономаха, держава и скипетр, блядь! (Нет, не с ужасом уже (уж до каких пор!), но со смехом обнаруживаю я в себе, что и сейчас мне так кажется. Дурак я дурак.) Наивный ублюдок, я полагал, что всего каких-нибудь две недели — и я победитель! Нет, я не собирался зимовать в холодной и негостеприимной сталинской России, как не собирался этого делать и Адольф. Но, как в его, так и моем случае, вышло иначе. Иначе сказать, не кончилось до сих пор ни хуя.

Но тогда… Ах, тогда!.. Тогда я всё для себя решил и перешел к действиям, послав на хуй свои, испытываемые с четырнадцати лет и до сих пор возобновляющиеся время от времени приступы лежания на диване в темной комнате и леденящие душу размышления о том, что все в этом ебаном мире АБСОЛЮТНО БЕССМЫСЛЕННО. Я перешел, блядь, к решительным действиям, осознанно положив огроменный хуище на то забавное обстоятельство, что когда в один из последних, разумеется, самых тяжелых приступов я внезапно понял, что у меня в комнате уже целую минуту звонит телефон и, подняв трубку, услышал в ней голос Жени Панченко, который вежливо осведомился у меня, каковы перспективы наших с ним многообразных совместных музыкальных занятий, я спокойно и твердо ответил, что, мол, по всей (отчетливой, надо сказать,) видимости я в ближайшее же время буду все-таки окончательно подвязывать как с музыкой, так и с литературой.

Это произошло где-то в феврале-марте, а в апреле я положил на зимнюю депрессуху, как я уже говорил, огроменный хуище, и перешел к решительным действиям.

Еще раз повторюсь, изначально я очень не хотел затяжной войны, зимовок, осад уебищных никак не сдающихся городов, разорений малозначимых деревень, производимых мной лишь от скуки, чтоб как-то себя развлечь в ожидании того счастливого момента, когда мне наконец-то сдастся измученная моей настойчивой осадой столица. Нет, я очень не хотел этого. Я не идиот. Мне прекрасно было понятно и из прочитанных книг, и из собственного опыта тоже, что ничто так не отупляет, ничто так не смиряет агрессора и ничто так не нагружает его агрессивную душу гибельными для окончательной победы сомнениями, как мучительно долгая осада столь хлипких на первых взгляд крепостей. Видит бог, я не хотел ввязываться в это говножевание.

Поэтому-то, как только я понял, что наша живая команда вот-вот развалится, потому что чудес не бывает и все мудаки, а я Д’Артаньян, я решил срочно, пока материал у всех в руках и в головах, записать хотя бы самую примитивную «демку» на студии у Эли Шмелевой. Мне казалось, что ещё есть надежда все сделать быстро и хорошо. Для этого требуется быстро под мою гитару прописать барабаны в пять песен при помощи Мэо, потом наложить бас при помощи Вовы Афанасьева, потом за одну смену забить все клавиши, найти клевого быстро соображающего гитариста и… (это казалось мне уж вообще пустячком) найти девочку-вокалистку. Я полагал, и сейчас тоже так полагаю, что девочек-вокалисток столь же до хуя, как и гитаристов. Попса, она на то и попса, чтобы именно эти категории музыкантов были самыми многочисленными. По всему по этому я заставлял себя чувствовать как можно радужней и увереннее в себе.

Однако, темная лошадка ипподрома моей мудрой душонки нет-нет, да нашептывала мне всякие гадости о том, что с Мэо каши не сваришь, да и с Элей тоже, пожалуй, но… я, блядь, всю темноту презрел и, словно ублюдочный мотылек, устремился к свету с экстатическим бабочкиным еблищем наперевес.

Мэо мне сказал, чтоб я приехал к нему на дачу, отрепетировать барабаны перед записью. Я, закусив удила темной лошадки, необычайно рано для себя встал в какой-то праздничный майский день девяносто шестого года и почесал к нему в «Турист», упиваясь ритмами Савеловской железной дороги.

Ну, конечно, блядь, никаких чудес меня опять же таки на даче у Мэо не поджидало. Мы поиграли часок, в ходе которого выяснилось, что он, естественно, ни хуя не помнит, но почему-то, блядь, убеждён, что он все сыграет, и что попса для него — это просто тьфу, плевое дело. Ненавижу эту уверенность андеграудных музыкантов, что они бы горы свернули, но, блядь, убеждёния у них, видите ли! Тьфу, блядь!

Я понял, что ни о какой каше речь идти не может, и стал пить с ним водку. После третьей рюмки я понял, что хуй с ними, с барабанами, зато вот Мэо — душа-человек. Наверно, так и надо. Наверно, это и правильно. Мы с ним посидели ещё, попили, попиздели, позакусывали, попели дурацких андеграундных песен, и я погрузил себя в электричку на Москву, в коей счастливо и пьяненько продремал до самого Савеловского вокзала.

В тот же день я позвонил Эле и сказал, что, мол, Эля, а вот помнишь, ты говорила, что есть возможность взять «SR — 16-ый» у кого-то, так вот, дескать, видимо, если это ещё так же возможно, как когда ты об этом мне говорила, то, пожалуй, это единственный вариант.

Для тех, кто не знает, «SR-16» — это драм-машина фирмы «ALESIS». В сущности, все эти драм-машины, конечно, говно собачье, но на безрыбье и драм-машина — медуза. Выбирать было не из чего. моё рыжее водолейство довольно быстро убедило себя в том, что и в этой ситуации есть свои плюсы. Так, например, по сравнению с совковой драм-машиной «Лель», «ALESIS» — это все равно, что шестисотый «Мерс» в сравнении с «Запорожцем». У «ALESIS’a» хороший сэмплерный банк звуков, то бишь списанный с живых уже отстроенных на далеких западных студиях барабанов, да и потом «Алесис», запрограмированный мной, будет играть заведомо ровно и то, что мне нужно, ибо, в отличие от Мэо, ему все можно объяснить при помощи обыкновенных резиновых кнопок и быть уверенным, что он тебя внимательно выслушает, потому что специально для этого он и создан, чтобы композиторов слушаться. И я сел за работу.

Я давно уже мечтал просто молча и тихо сесть за работу, чтобы забить свою охуевающую от безысходной любви к Имярек светлую головёшку. Я заебался бездействовать. Я заебался жить без того, чтобы что-то перманентно сочинять, репетировать и записывать. Я заебался выужденно бездельничать и терпеть все эти мудацкие любовные муки, связанные с такой примитивной архетипическою хуйней, как Разлука, блядь, двух любящих сердец. Иных способов хоть на время избавляться от мыслей об Имярек я не знал.

Она же уже более двух месяцев назад звонила мне в последний раз и, не застав меня дома, ибо я провожал мать в гастрольную поездку с ее детским хором, девочка моя очевидно окончательно поставила мне диагноз и послала на хуй. Я хуел на этом самом хую по-черному.

Надо же было так случиться, что после того, как я убил десять лет жизни на свою первую Милу, и уже почти уверился, что Настоящая Любовь позади, в моей жизни появилась Имярек, которую я полюбил больше, чем всех остальных своих женщин вместе взятых. (Да простят они мне!) И вот, очень неохотно раскручиваясь на всю полноту Любовного Чувства, по причине жуткой боязни боли, которую однажды уже переживал, я все-таки был ею раскручен на всю катушку. И тут-то и получил удар в пах! В принципе, за это мало убить. Но, блядь, Папин Сын не может себе этого позволить, понимая что чужая душа — потемки, а чужою, к сожалению, со всеми основаниями и невзирая на окончательность всемирного пиздеца, можно назвать без исключенья любую душу, окромя своей собственной. Хотя даже и это с большими оговорками, на которые здесь нет места и времени.

Поэтому я хуел. Я мечтал поскорей закончить эти попсовые девичьи песни и отослать этой ебаной авангардистке в ее ебаную Германию, разумеется, понимая при этом, что скорее всего это будет бесперспективно, потому что, опять же, чужая душа — потемки, и никого не ебет чужое горе. В особенности, уже отлюбивших тебя женщинок. Так подсказывал мне мой опыт, до которого все ещё не было серьезного дела моему идиотскому, категорически неспособному к деланию выводов сердцу.

В апреле месяце, перед самым началом, блядь, студийной работы, я сочинил очень порадовавщую меня песнюшку в русском стиле с широкою такою мелодийкой и столь же широким заполнением пяти восьмых. Меня особенно радовало, что хотя пять восьмых и не самый попсовый размер, но получилось все, на мой тогдашний взгляд, столь органично, что хуй какого заурядного слушателя что-либо покоробит. Да и вообще, блядь, какая это к черту музыка, если ты в ней размеры считаешь, вместо того, чтобы сердце свое сподвигнуть на элементраное сопереживание лирической героине! Я так считаю.

Песенку я назвал очень просто и хамовито попсово, взяв в качестве названия шляг-фразу из припева, «Я тебя ждала». Ибо мне казалось, да и сейчас так кажется, что это вам не хер собачий, когда влюбленные, блядь, в разлуке и ждут друг друга вдали, мечтая о новой встречи, или уже не надеясь на нее, но все равно продолжая безысходно чего-то ждать от этой ебаной жизни.

Особенно мне нравился куплетик, где лирическая героиня поет следующие словечки:

Не казни, не милуй, не завидуй, не зови!.. Навсегда останусь песней на стихи твои…

По-моему, это охуенно грустно. Тем более, что сказано все предельно просто и понятно. Плюс к тому, затронут библейский мотив создания Евы, блядь, из ребра Адама.

Короче, я вновь подумал, что я, блядь, неплохой композитор. Ведь все-таки быть профессионалом всегда значило для меня — наряду с великоэстетским полетом фантазии уметь создавать понятную представителям иных референтных групп за-душу-берущую продукцию, блядь. И мне всегда глубоко импонировал тот факт, что композитор, работающий для совковой группы «Комбинация», до хуя чего «петрит» в так называемой новой музыке, во имя которой в злоебучем немецко-фашистском Дармштадте соответственный храм искусства воздвигнут, где моя дурочка так часто бывает. И Шостакович со своим «…мой верный друг, фонарик мой, гори, гори, гори!» тоже всегда меня этим впечатлял. Такая хуйня.

И что самое трогательное, большая часть этой моей новой девичьей песни происходила в тональности ля минор! А припев протекал не где-нибудь в заоблачных высях, а почти в до мажоре, каковой, как известно, вполне ля минорчику параллелен. Вот чему тогда придрочился я радоваться, авангардист, блядь, хуев!..

(Милая С, ты какая-то странная, ей-богу! Чего происходит с нами и моими песенками в твоем исполнении? Я не понимаю. Почему нет возможности, чтобы ты заранее знала, что у меня нет сил никого добиваться? Зачем ты, сама, очевидно, о том не подозревая, вынуждаешь меня играть в игры соответствующие моему паспортному возрасту? Я заебался. У меня эти игры уже в жопе забухли! Ты сумасшедшая! Точнее, ты не сумасшедшая, а я совсем больной. Мне впервые после того, как я узнал Имярек, чему уже больше двух лет, настоятельно захотелось другую женщину. Эта женщина по несчастному совпадению — Ты. Почему ты такая глупая?! Хули ты обещала мне позвонить и не позвонила?! Ты чего, совсем с ума сошла? Если бы ты знала обо мне правду и поступала бы так, как ты и поступаешь, я бы считал тебя большой умницей, потому что так себя вести — это первый способ напомнить мне, что я мужчина. Но ты со всей очевидностью ничего обо мне не знаешь. Поэтому варианта два: либо ты дурочка, либо я тебе до пизды. Почему ты такая маленькая? Почему все бабы такие дети? Как мне это все надоело! Вы охуели, милые женщинки! Со мной так нельзя. Я заебался. Если я сдохну из-за вас, вы же сами себя накажете, потому что я охуительная Машина Счастья, хотя и нематериального. Кажется, девочки младше тридцати лет неспособны этого оценить. Да и в тридцать неспособны. Дуры!)

История моих сложных отношений с Элей Шмелевой такова.

Эля Шмелева — директор независимой студии с милейшим названием «Мизантроп». Когда-то это был московский филиал питерской студии Андрея Тропиллы, записавшего, хоть и весьма странно, но весь известный массовому слушателю так называемый «питерский рок» в лице «Аквариума», «Кино», «Алисы» и прочих дарований. Принцип работы этих двух студий в докапиталистическую эпоху был весьма близок к капиталистическому Западу: запись производилась бесплатно, но записывались на этих студиях только перспективные с точки зрения хозяев оборудования молодые парни и девушки. Со временем все это ушло в прошлое, но друзья продолжали писаться бесплатно. Хотя для того, чтобы стать другом Эли Шмелевой, необходимо было чем-то потешить ее эстетическое самолюбие.

Так вот, летом девяносто четвертого года мы, Другой Оркестр, подошли к необходимости студийно записать свои авангардистские опусы. Изначально мы настраивались на студию при эстрадном отделении училища им. Гнесиных, где, собственно, и записались, но какой-то день мы потратили-таки на то, чтобы поискать это гребаный филиал питерского «Антропа», ибо шарА — она шарА и есть. Что, блядь, греха таить!

Мы ни хуя не нашли, и утешились лишь тем, что подожгли невъебенную кучу свалявшегося тополиного пуха, ибо был сезон для подобных времяпрепровождений. Мы записались за свои с трудом добытые зеленые денежки в Гнесинке, и разошлись на месяц отдохнуть.

В этот период я как раз окончательно ушел от второй жены, процесс ухода от которой был долгим и трудным. Как известно, Москва не сразу строилась, и в августе я переживал глубочайшую для тех лет депрессию. Я не мог быть один, но при этом не хотел никого видеть. В моменты приступов я начинал мучительно перебирать в голове знакомых и понимал, что все-таки никто из них не скрасил бы моего глубокого одиночества. В какой-то момент в своих воспоминаниях о людях, с которыми мне доводилось по жизни общаться, передо мной всплыл относительно свежий образ. Я вспомнил некоего Никиту Балашова, которого знал ещё по той самой детской литературной студии, регулярные посещения которой в свое время и сформировали моё глубоко безрадостное мировоззрение. Я не видел его уже много лет и знал о нем лишь то, что он учится на театроведа в ГИТИСе и сочиняет под гитару какие-то там песенки, а песенки в то время, как вы понимаете, казались мне низшим жанром, на котором, блядь, «до самой сути» никогда не доедешь. Такая хуйня.

Тем не менее мне захотелось его увидеть, и я набрал его номер.

(Стыдись! Стыдись, о, рыжее уебище! Стыдись того, что меряешь всех своим ублюдским ничтожным аршином! Как мог ты так наехать на милую, светлую и прекрасную С? Ничтожество! Дерьмо! Как мог ты такое о ней писать? Язва, отравленный наконечник! Ничтожество!

Она позвонила мне. Она позвонила мне, как только ей представилась такая возможность, ибо она работает в отличие от меня, ебаного бездельника, на ежедневной советской работе, хотя ей, надо думать, как и любой творческой девочке, это не доставляет ни малейшего удовольствия и даже более того, наверняка, служит источником всяких мерзких состояний латентного раздажения и ненависти к этой ебаной жизни. Стыдись, говно-человек! Она позвонила мне, и была так со мною мила, что камень бы устыдился на моем месте, а я не камень и устыдился тотчас же, как услышал ее голосок в трубке. Черт меня подери, маленького поебасика! Идиот! Влюбился он, блядь! Мудак! Мудак! Мудак! Что ты можешь ей дать, кроме бесперспективных надежд?

Я не знаю, но я не могу представить себя без того, чтобы не переспать с ней хотя бы один раз, а лучше быть рядом с ней постоянно. Еб мою мать! Я ждал ее звонка с тех пор, как она вчера мне сказала, что позвонит сегодня днем. Блядь! Прости меня, Имярек! Что я могу сделать, если я люблю ее и хочу?! Прости меня, С, что я извиняюсь за мою любовь к тебе перед какой-то неизвестной тебе Имярек! Прости меня Имярек, что я люблю С! Прости меня, Папа, блядь!.. Что я могу сделать? Я не могу больше бездействовать. Мне нужна Единственная Любовь, и я возьму ее, блядь, во что бы то мне ни встало! Я возьму Любовь и возьму у этого злоебучего мира без остатка и сострадания все то, что он мне задолжал. Пошло все на хуй! Ебись все красным революционным конем!!!)

Мне захотелось увидеть Никиту и я набрал его номер. Никита, будучи человеком тусовочным, каковое качество в людях тогда ещё не раздражало меня, немедленно забил со мной стрелку, и мы пошли тусоваться. Кончилась эта наша тусовка тем, что он повел меня в гости к какой-то своей знакомой, которой и оказалась Эля Шмелева, девятикомнатная квартира которой, в свою очередь, и оказалась студией «Мизантроп».

Эля была в тот день в неважном настроении и с порога выговорила Никиту за то, что он водит к ней без предупреждения незнакомых людей, то бишь меня. Тем не менее, мне все-таки выдали тапочки, а через полчаса и вовсе угостили анашкой. Я ушел в себя, что никогда не мешает мне адекватно воспринимать окружающий мир и делать адекватные выводы, но мешает принимать деятельное участие в тусовочных разговорах ни о чем. Помню, что меня сказочно нагрузили демонстрируемые Элей ей же и произведенные записи всяких молодых интеллектуалов, в большинстве своем уроженцев советской Сибири, вследствие чего малообразованных, понтующихся, хуевоиграющих, но уверенных в собственной невъебенной, блядь, крутоте. Я, русский композитор-авангардист, «сидящий» тогда на современной симфонической «сложной» музыке, будучи выращенным в относительно интеллигентной семье, не только что промолчал, но и наговорил комплиментов. Естественно, что я не очень сильно лукавил, ибо давно уже к тому времени выучился мастерски применять семиотический метод постижения мира, вследствие чего, всегда мог с легкостью найти в чем угодно как хорошее, так и плохое. Хотя, когда марихуана выветрилась из моей горячей авангардистской крови, я понял, что это все — какой-то пиздец. Но, успокоил я себя, мало ли, что я думаю, я, вообще, человек явно неординарный, а люди — они люди, и если им это нравится, стало быть это хорошо, и следует сей фенОмен творчески, блядь, осмыслить.

Прошло несколько недель, и я решил, что надо бы все-таки провести разведку боем, и позвонил Эле. Она очень запросто, благо это вообще ее способ общения, пригласила меня в гости, а так как я живу на Малой Бронной, а она на Остоженке, то через полчаса я уже был у нее и интеллигентно вгружал ее нашей последней записью так называемой Первой Симфонии. Ей почему-то понравилось, и она даже решила, что мы — хорошие музыканты, хотя в сравнении с сибирской, зачастую неоправданной, разухабистостью это было похоже на правду.

Эля сказала: «Давай писАться!» Я тоже сказал «давай». Но вместо этого она позвонила мне через неделю и сказала, что сейчас мне будет звонить некто Марина Баришенкова, как потом выяснилось тоже, как и Никита, театровед и большая поклонница группы «Jetro tull», на предмет того, не могли бы мы ей помочь с аранжировками и записью ее девичьих песенок.

Я, конечно, заинтересовался предстоящим новым знакомством с новой для меня девушкой, и сексуальный интерес заведомо играл не последнюю роль в том, что я дал согласие, не посоветовавшись со своими соратниками, которые, кстати сказать, не оказались впоследствие против.

Но в ещё большем последствие, у нас ничего не вышло, потому что Марина оказалась девочкой очень милой, хоть и не моем вкусе, но совершенно непонимающей, чего она хочет от музыки, от жизни и вообще от всего. Работать с ней коллективно оказалось невозможно. Хотя, как я потом понял, у нее были очень милые песни, и если у меня когда-нибудь появится возможность делать на дому, спокойно и без грузняка, компьютерные аранжировки, я, честное слово, с большим удовольствием сделаю что-нибудь для нее, если она, конечно, будет настолько любезна, что не будет мне постоянно объяснять, чего бы она хотела в музыке. Все одного и того же хотят: чтобы было «круто». Это я вполне могу обеспечить, и без ее советов все только быстрее пойдет.

В следующий раз я позвонил Эле уже где-то в октябре, четко понимая, чего бы я хотел записать. А записать я хотел наш новый цикл «Postскрипtum». Я позвонил ей в воскресное утро, чуть ли не день совковой конституции семьдесят седьмого года, и она сказала, чтобы я прямо сейчас и приходил. Я не был готов к такому повороту событий, но поехал. Я почти записал у нее две или три фортепианные вещи, каждая для двух инструментов, из которых в реальный «Postскрипtum» вошла только одна.

Мы довольно плотно поработали часа полтора, после чего Эля сказала, что я авангардист, чем не удивила меня, и что господин Кафка «отдыхает», в чем я немного для приличия посомневался, и хотел было продолжить запись, но началось чаепитие. Короче говоря, больше мы так ничего и не записали, но чаю выпили изрядное количество. Меня это насторожило, когда я шел домой уже где-то глубоким вечером. Я все-таки люблю работать, но не люблю при этом никого подгонять, тем более, что у меня не было возможности платить деньги.

Я позвонил ещё пару раз, вяло пытаясь продолжить запись и за одно убедить себя, что студия «Мизантроп» — это моя, блядь, путевка в жизнь. Ничего на тот момент не вышло.

Так прошел целый долгий год. За это время мы записали уже не только «Postскрипtum», но ряд других, блядь, неповторимых творений. Правда, не у Эли, которая в человеческом плане всегда вызывала во мне большую симпатию, а на гнесинской студии и за «бабки».

На самом деле, все в наших отношениях стало меняться к лучшему ещё в марте девяносто пятого, когда наш так называемый менеджер Сергей Кошеверов, он же Серж Хризолит, кстати, редкой охуенности человек, без балды, что называется, непонятным для меня способом выбил нам бесплатную поездку на фестиваль «Оттепель 95» в город Архангельск, где все было сколь нельзя лучше. Перед отъездом нам срочно понадобилось сделать несколько копий с «дата» на обычные кассеты. Я опять, говно-человек, вспомнил про Элю и позвонил ей. Она опять весьма приветливо пригласила к себе, и на следующее утро мы с Кошевером отправились к ней, захватив с собой водочки. Пить с утра — дело нешуточное. Это всегда убивает целый день, ибо на пятидесяти граммах редко кто останавливается, постоянно «берется ещё», но часам к трем дня все равно пьянка заканчивается, потому что кому-то на работу, у кого-то ещё какие дела, которые оказывается совершенно невозможно делать, поскольку настойчиво клонит в сон, но если лечь, то начинается «вертолет», а блевать нет сил. Так и сидишь, как мудак; ждешь, пока протрезвеешь. А на спасительный в этих ситуациях кофий я тогда ещё не успел подсесть.

Ну так вот, Эля переписала нам на кассету наш Другой Оркестр, посердившись немного, что мы не у нее записались (Я ещё подумал: «Как же, запишешься у тебя».), а потом, конечно, не удержалась от того, чтобы не похвастаться своими новыми работами. Этой новой работой оказался черновик альбома некоего Олега Чехова, с которым мы потом столько вместе соли поели. Тут-то я и охуел. Скажу совершено честно, это была первая запись, сделанная на Элиной студии, которая не просто произвела на меня хоть какое-то впечатление, но прямо-таки понравилась.

Блядь! Это была музыка, да и мало того, это была очень близкая мне душа, как мне доложили, в данный момент оканчивающая физический факультет Донецкого университета и прописанная в далекой курортной Ялте. Чехов — штучка, подумал я, и опрокинул новый стопарик. Эля, видимо, тоже почувствовала, что на сей раз мне и впрямь нравится то, что я слышу, и с удовольствием принялась рассказывать мне всякие харизматические истории о вышеупомянутом Чехове. Более всего меня позабавило, что человек с такой фамилией оказался не то внуком, не то правнуком господина Попова, каковой, осмелюсь вам напомнить, изобрел не какую-нибудь очередную собачью херню, а радио, блядь. Вот оно как!

Но уж совсем мы стали до определенных пределов друганами с девочкой Элей Шмелевой, когда я как-то зашёлк ней в гости в начале ноября крайне урожайного для меня девяносто пятого года. Тут мне придется на некоторое, надеюсь, непродолжительное, время увести вас на боковую, но неотъемлемую в системе жизненных коммуникаций дорожку.

Наш бас-гитарист Вова Афанасьев, как и все люди, в период обучения в средней школе не был обделен одноклассниками, которые в силу вполне понятных человеческих обстоятельств сохранились в качестве действующих деловых знакомых не у него, но у нашего просто-гитариста Сережи, который учился в той же школе, что и Вова, но на класс старше, а потом стал учиться в одном институте с этими самыми вовиными бывшими соучениками.

Эти бывшие вовины соученики, а к тому времени и бывшие соученики Сережи, ибо институт уже был закончен, в свое время захотели попробовать себя в качестве владельцев молодежного клуба. Такая возможность им довольно быстро представилась. Появился некий дядя-мальчик, купивший не так давно небольшой речной дебаркадер. Для тех, кто не знает, скажу, что дебаркадер — это некое, родственное барже, плавучее сооружение, отличающееся от последней более серьезным подходом к отделке внутренних помещений. Всю эту байду этот самый Вова (не наш, а дядя-мальчик, купивший дебаркадер) перевез в тихую гавань реки Москвы где-то в районе метро «Автозаводская». Не то этот Вова-3 (ибо о Вове-2 ещё будет особый разговор, и хотя он ещё не появился на страницах моего романа, в отличие от Вовы-3, но дать ему третий порядковый номер не поднимается никакая из моих рук) сам был художником, не то в художниках ходили его друзья, но ему очень импонировала идея устроения на своем «судне» молодежного клуба с акцентом на плавучую художественную галерею. Тут-то и появились одноклассники Вовы-1 с букетом свежих по причине бурления в их жилах пассионарной молодой крови всяко разных инициатив.

К чести Другого Оркестра могу заметить, что мы были одними из первых музыкантов, почтивших это новое для всех место своим концертом. Вслед за нами там появился великий на тот момент пассионарий Слава Гаврилов со своими «Ехидными портретами», к которым на Дебаркадере относились по-разному: от обожания до полного неприятия.

В то далекое время бытования Дебаркадера в районе «Автозаводской», а был это, чтоб не соврать, конец девяносто четвертого — начало девяносто пятого годов, мы, Другой Оркестр, считали, что перед нами вот-вот сложит оружие весь просвещенный мир (о, святая наивность!), в силу чего были очень требовательны и непримиримы в момент расчета своих перспектив в том или ином месте. В этом плане Дебаркадер нам не понравился. Там почти не было возможности отстроить хоть мало-мальски приемлимый звук на концерте, был дикий холод в помещении, отапливаемом с помощью какой-то диковиной термо-пушки, и совершенно охуевшие по жизни бывшие авангардисты, переквалифицировавшиеся в тусовщиков и тихих алкоголиков, продолжающих при этом предъявлять к миру необоснованные претензии.

Но с другой стороны там было охуенно уютно и клево. Это напоминало несчастным детям Совка островок почерпнутого из культовых младо-интеллектуальных книжек богемного мира искусства. Сидя в зале на втором этаже, ибо Дебаркадер был именно о двух этажах, страстно хотелось заставить себя поверить, презрев весь свой уже довольно обширный для каждого из посетителей опыт поедания жизненного дерьма, что действительно, блядь, сейчас мы все, нищие уебища от Искусства, соберемся с последними силами и начнем строить светлое будущее, в каковом нам будет уютно и хорошо, как с детства мечталось. Страстно хотелось убедить себя в том, что, блядь, это наш шанс, что нужно уцепиться за этот блядский островок всеми коготками душонок. Иногда это получалось, если к моменту сомнений удавалось успеть выпить достаточное количество алкоголя, а иногда, сколь ни желалось так обнадеживающе думать, ничего не выходило.

Но что до меня, то я все-таки, будучи закоренелым, блядь, водолеем, любил это место и встречаемых там людей. Эта была молодость, которую я ясно ощущал как свою, зная из взрослых разговров и книжек, что другой молодости у меня уже никогда не будет. Поэтому я часто посещал этот генератор всевозможных иллюзий, заранее готовясь к этим посещениям, чтобы не очень часто вспоминать, уже находясь за столиком, что это именно иллюзии, а не жизнь. Лично мне охуенно помогал в этом весьма добротно сфабрикованный предприимчивыми совками миф о питерском роке. Соловьевская «Сага об Андеграунде», то бишь нашумевший его кинофильм «Асса», был просмотрен мной в слишком падком на любую героическую мифологию возрасте пятнадцати лет. Я охуел от этого фильма, и он невольно стал для меня одним из маяков в этой ебаной жизни. И сколько бы я потом, будучи уже взрослым, не находил там малоприятных откровенно конъюнктурных деталей, он навсегда останется для меня таковым. У меня всю жизнь были очень сложные отношения с матерью, начиная с того, что я, вопреки Зигмунду Фрейду, всегда активно ее не хотел, но я знаю, что всем совкам и всем людишкам вообще свойственно время от времени напоминать друг другу, что мать, мол, одна. Я могу то же самое сказать об «Ассе». Так получилось. Никто в этом не виноват.

Поэтому я любил весь этот «дебаркадерный» период своей жизни, хоть тогда так и не нашел сил в этом себе признаться. Мне искренне казалось тогда, что если существует некая четко осознающая свои позиции тусовка более-менее образованных молодых людей, то общество, блядь, рано или поздно будет вынуждено признать ее существование.

В обществе музыкантов Другого Оркестра мне, конечно, было свойственно более скептическое отношение ко всей вышеописанной хуерде, и, конечно же, я, как и Вова с Сережей, не верил, что у Дебаркадера есть хоть какое-то более громкое будущее, вследствие чего не верил я и в то, что они переедут в более выгодное в коммерческом и промоутерском плане место на Фрунзенской набережной, напротив самого Парка Культуры и отдыха, носящего, кстати говоря, имя того же моего любимого Максима Горького. Хотя, поскольку я водолей, и, стало быть, знаю об этой жизни больше, чем всякие там тельцы, то я все-таки понимал, что у всех и у всего всегда есть некоторые шансы утереть какому угодно скептику нос. Поэтому-то я осознанно до поры не ставил никаких диагнозов.

Как вы понимаете, разумеется я, как всегда, оказался прав. Дебаркадер переплыл, куда и намечалось, на Фрунзенскую набережную, и где-то осенью девяносто пятого года переживал со всем своим творческим персоналом душевный подъем. Нас позвали открывать сезон и спросили, не знаем ли мы ещё какую-нибудь команду, которая могла бы поиграть с нами в один вечер. Я, конечно, порекомендовал кошеверовское «СП». И мы, блядь, поиграли. Пришла хуева туча народа, знакомого и незнакомого. Все получилось заебись, мы всем понравились, да к тому же выяснилось, что о нас уже и без нашего участия постепенно начинают узнавать, интересоваться и приходить на концерты. Удалось даже срубить денежек, и вообще все было замечательно.

Но концетный аппарат по-прежнему представлял собой весьма жалкое зрелище. Дебаркадер, который в первые месяцы своей новой уже официальной жизни носил поначалу название «ДЖ-30», которое лично мне нравилось гораздо больше, чем прижившееся впоследствие просто «Дебаркадер», нуждался хотя бы в относительно серьезном техническом оснащении.

Тогда-то я и пришёл к Эле безо всякой цели (стихи, блядь!), но оказалось, что это охуительно своевременно. На следующее утро, оказавшееся по иронии судьбы несуществующим ныне старым праздником очередной годовщины Великой Октябрьской Социалистической Революции, мы уже шли с Элей и с ее приятелем Олегом Мавроматти на «Дебаркадер» (я написал это слово в кавычках, ибо к тому времени это уже стало официальным, фигурирующим в прессе и масс-медиа названием) договариваться на предмет того, что им, дебаркадерцам, необходимо за сходную цену арендовать у студии «Мизантроп» концертный аппарат.

Мы пошли туда пешком, попивая обмененную в коммерческой палатке на компакт-диск Александра Башлачева водочку. Естественно мы нажрались очень круто, и я, с каждой секундой все более пьянея, с ужасом понимал, что каждый делаемый Элей глоток все неизбежней подводит меня к потере моего реноме в глазах ни о чем не подозревающих ещё дебаркадерцев, которых Шмелева, человек, которого я, глубоко нетрезвый, вынужден буду рекомендовать, через несколько минут начнет обрабатывать на предмет предоставления им ее аппарата.

Но все сложилось очень удачно, потому что все они оказались чуть ли не более пьяны, чем мы, и разговор сразу пошел в очень правильных тонах. Хотя я сразу понял, что бедной пьяненькой Эле несильно верят привыкшие к жизненному говну пьяненькие мужчинки. Я не буду описывать подробности наших переговоров, в ходе которых милейший Олег Мавроматти чуть не свалился в трехметровой глубины трюм как раз в то момент, когда Вова-3 закончил рассказывать трепетную историю о человеке, которому это однажды уже удалось.

Скажу лишь, что Эля оказалась все же на высоте, и через три дня аппарат уже стоял и работал.

Вообще, наверно, харэ уже рассказывать про «Дебаркадер», хотя там я узнал очень многих достойнейших персонажей, о которых, если я стану когда-нибудь коммерчески выгодным автором, а я им стану, и передо мной встанет необходимость писать романы, для того, чтобы порадовать лишним походом в ресторан мою будущую Прекрасную Сожительницу, я конечно напишу отдельную книгу и о «Дебаркадере», и о Сереже Лобане, и о Мавроматти, и о многих-многих других, как ни странно, весьма дорогих мне людях.

Но сейчас времена иные: трудные и злые. Имярек к величайшему сожалению позади, или, напротив, в очень туманных будущих перспективах. А для того, чтобы быть счастливым с С мне надо помолодеть лет на пятнадцать, и опять уверить себя в том, что я гений, а я крайне не уверен, что у меня с этим что-нибудь получится. Короче, все в говне, но по хую мороз! Поэтому я продолжу свой рассказ о наших отношения с Элей, с которой мне совершенно неожиданно довелось тесно общаться в течение чуть ли не девяти месяцев, в ходе записи первого варианта девичьих песен.

Мы стали часто видеться с ней и делиться пассионарным опытом. А нам было чем поделиться, ибо нам было по двадцать три года и мы общались, уже в силу сделанных дел, на равных с людьми много старше нас. Я сетовал на свои злоключения с глобальной революционной программой, которую называл про себя «Новыми праздниками», ещё и не подозревая, что через несколько месяцев брошусь в попсовый омут и отдам это на мой взгляд ко всему подходящее название музыкальному проекту, о котором, собственно, все время здесь и пизжу.

Тогда моя революционная инициатива заключалась в издании журнала, который, конечно, не стал регулярным, «Вестник Другого Оркестра», подразумевая в данном, журнальном, случае под Другим Оркестром весь альтернативный мир и радуясь удачному рекламному ходу в промоушене собственной группы. Мне казалось, что это действительно очень мудро с точки зрения тактических действий: не расширяться внутри какой-то уже существующей системы, а переопределить ее существо через себя любимого, и таким образом не утвердиться в этом ебаном мире, а небрежным отточеным жестом запихать его, мир, в собственный вещмешок. Это и была основная, может и не очень оригинальная, но мало кем осознаваемая в деталях концепция. «Новыми праздниками» же я изначально хотел назвать альтернативный музыкальный фестиваль, деятельность которого, по моим представлениям, должна была быть выражена в сборных компактах, записанных Элей, о чем она, кстати, и не подозревала тогда, хотя вряд ли бы отказалась. А она, в свою очередь, рассказывала мне о своих былых победах и поражениях в ходе строительства собственной студии, потому как, что кстати явилось для меня большой новостью, достопочтенный Андрей Тропилло, несмотря на то, что некоторое время был связан с Элей интимными узами, ни хуя никогда и не думал оплачивать строительство своего филиала из собственного кармана. Деловой человек, ебемте!

И очень трогательно мы пропиздели с Элей весь осенне-зимний период девяносто пятого, неизменно попивая при этом «красненькое» в замечательном баре со столиками на огромных якорных цепях и иногда вместе возвращаясь домой. Эля в то время очень хорошо относилась к доживающему последние дни Другому Оркестру, и устраивая бесконечные свои музыкальные фестивали, всегда имела нас в виду, хоть мы, не считая той нашей бездарной смены, когда я пытался в одиночку записать «Postскрипtum», никогда не работали на ее студии, что, во всех остальных, кроме нашего, случаях не было большим достоинством в ее глазах.

«Дебаркадер» же за считанные месяцы расцвел буйным цветом. Каждый день происходили какие-то концерты, презентации, дискотеки и прочая клубная дребедень. Я смотрел на эту счастливую молодежь и вспоминал то время, когда клуб ещё не был клубом, а сама «баржа» стояла на «Автозаводской», как мы играли там, как играли там «Ехидные портреты», которых почему-то в новое время настойчиво и совершенно незаслуженно пытались забыть; как мы проводили там первый вечер нашей с Гавриловым и Калининым литературной партии «Практика». Меня это все болезненно умиляло. Люди есть люди, они есть сентиментальное говно, и более ни хуя.

Теперь Эля развернула бурную деятельность, окучивая новых потребителей младо-интеллектуального творчества через радио «Ракурс» (бывшее SNC) и по обширным рок-н-ролльным знакомым. Кошеверов стал чуть ли не программным директором, каковую роль ранее исполнял Сережа Лобан, и грузил всех направо и налево, периодически выходя в эфир «Эхо Москвы», «Монморанси» и ряда других радиопередач. Таким образом, на безвестной ранее сцене «Дебаркадера» появились многочисленные культовые представители младо-интеллектуального андеграунда: «Ночной проспект», «Вопли Видоплясова», «Вежливый отказ» и многие другие. Короче, все шло заебись.

В тот день, когда ко мне приехала ещё любящая меня Имярек, я окончательно понял, что она все-таки приедет, после того, как именно Эля поведала мне о том, что влюбилась. Влюбилась она в (встречайте его аплодисментами!) Вову-2, Володю Коновалова, в то время басиста дурацкой группы «Вино», единственно что о которой я помню, так это то, что в недрах ее пропагандировал свое творчество так называемый виолончелист «Аквариума» Всеволод Гаккель. Этот Володя Коновалов, в которого влюбилась Эля Шмелева, когда-то давно играл в группе «Рабочий район»; их видеоклип в далеком восемьдесят девятом ещё году крутился периодически по «2 х 2» и, насколько я помню, не вызывал у меня реакции отторжения.

Ко мне приехала Имярек. А Элю, охуевшую от концертной звукорежиссуры, как раз стала одолевать жажда студийной работы. Благо в январе нового девяносто шестого года к ней приехал новый двухдюймовый шестнадцатиканальный магнитофон. Мне было суждено стать первым, кто начал и закончил на нем проект. Правда, проект сначала предполагался совсем иной и естественно ещё авангардный. Я, конечно, испытывал некоторое, идущее из недр моей интуции, недоверие к совместной работе с Элей, но решил рискнуть, потому что с внезапно наруленной горькой свободой (гибель Другого Оркестра) необходимо было срочно что-то сделать. На хуя быть свободным от коллегиальных творческих решений, если ничего не делать самому?! А тем более, в тех ситуациях, когда все вроде как само идет в руки.

Но я ни в коей мере не ожидал, что Эля может быть такой настойчивой в предполагаемой совместной деятельности. В самом начале января мы возились с моей возлюбленной Имярек на моем дурацком полуразвалившемся диване, когда раздался звонок, и Эля сказала, что мы сегодня же, пока праздники, должны забить с ней стрелу и поехать в гнесинскую общагу «рулить» для меня музыкантов.

Мы поехали, кого-то даже нарулили, но потом, конечно, ничего не склалось. У Эли постепенно пропал энтузиазм, у меня опять началась депрессия, опять уехала дурацкая Имярек, вдоволь нагрузившая меня тем, что я говно. Плюс — у нас с Сережей никак не получалось быстро закончить ремонт. В элином новом магнитофоне стали открываться неожиданные поломки, задерживался на таможне новый микшерный пульт.

У меня же, в свою очередь, возникла очередная гениальная идея: записать программу простых минималистских хуюлек под одно очень эстетское фортепианное сопровождение и женин вокал. Так же, среди моих вещей, мы с Женей вознамерились ненавязчиво записать ещё не записанные в России так называемые «Три песни о любви» одного из моих любимых композиторов (кстати, с подачи Имярек) Эриха Сати, тексты, собственного сочинения которого, я сам перевел с подстрочника, сделанного Машей Варденга, на русский язык, и получилось весьма недурно с любой точки зрения.

Эля опять этому обрадовалась и сказала, что у нее есть на примете замечательный зал, принадлежащий одной музыкальной школе, в которой она училась в детстве играть на скрипке, и что там мы все можем записать, а сведем уже у нее на студии. Ну чем не вариант!? Мне все это очень понравилось.

Хотя, конечно, все оказалось так, как я и предполагал: начались бесконечные созвоны и переносы стрелок, планов, конкретных дней начала записи и так далее. Я тогда ещё не привык к подобной хуйне. Видимо, раньше мне просто везло. Я прекрасно понимал при этом Элю, которая переживала тогда романтический период в отношениях со своим будущем мужем Володей. Моя же возлюбленная неизвестно чем занималась где-то за две с половиной тысячи километров от меня, а наши короткие телефонные разговоры неизменно повергали меня в депрессию. Говорить так со мной было очень глупо и неразумно с ее стороны, ибо я без сомнения сильный человек, и могу свернуть горы ради того, чтобы воссоединиться с любимой. От любой подобной любимой требуется только одно, если она действительно хочет быть со мной рядом, а Имярек тогда ещё этого хотела, или ещё была в состоянии содержать в своем больном сознании робкие иллюзии семейного счастья, — не говорить мне, что я говно и ни на что не способен. В меня надо верить, и лишь тогда будет победа! Не надо говорить мне, что я охуительный, надо просто не говорить мне, что я говно. Я ничего не могу с собой сделать. Сама физиология моя противится тому, чтобы изо дня в день сворачивать эти невъебенные горы во имя соединения с женщиной, которая хуй знает за кого меня держит. Я не умею так и не хочу этому учиться. Вы, женщины, предаете меня при первом же соблазне, а я потом мучительно, годами работаю над тем, чтобы разлюбить каждую из вас. Я уже люблю другую, а продолжаю разлюблять вас, предавших меня. Другая — она, как правило, милая и хорошая, она только иногда позволяет себе невольный выпад о том, чтоб я, де, уебывал в свои разрушенные замки, но потом ей стыдно передо мной за это. И никто из нас не виноват, что каждый раз, когда мне попадается удивительно приятная, искренне любимая мной, добрая и чуткая девочка, так же искренне любящая меня, — в недрах моей дурацкой душонки все время делает свое черное дело какая-то, блядь, новоявленная Роковая Женщина, которая даже уже почти не помня обо мне, мешает моему счастью с настоящими ангело-девочками. Какого хуя! Какого хуя, блядь?!

А такого хуя, что я вижу, как им, ебаным мною в иной исторический период, Роковым женщинам, хуево, как им больно, как они плачут, как они казнятся из-за мужчин, которые не то что их, моих бедных девочек, но даже, блядь, и моего-то мизинца не стоят. Я вижу этих роковых девочек, я вижу, как они слабы, как им, бедняжечкам, важно отыграться хоть на ком-то, как важно для них верить в легенды о бедных далеких мальчиках, всю жизнь плачущих по ним, живущих с другими, обычными на их взгляд, девочками, в то время, как они сами — это, блядь, пиздец какое чудо! Я вижу все это, и мне сразу так хочется их приласкать, поцеловать в ушко, нашептать какую-нибудь красивую сказочку, провести с ними полную любви ночь, а утром опять поцеловать их в ещё спящие глазки, ещё поцеловать и пойти к своей Единственной Любимой, которой, каким бы понимающим всё человечком она себя не считала, ни в коем случае нельзя об этом рассказывать, ибо все девочки — они все девочки и есть. И что я могу поделать, если мне хочется их всех приласкать! Я же не выебать их хочу! Пускай себе их голливудские их красавцы ебут, срывают с них одежду решительным жестом, ебут их в подъездах, и в прочих экзотических ситуациях, — а я им хочу дать совсем другое. Мне неинтересна героическая ебля. Для этого вон сколько умельцев, блядь, по земле ходит! Мне им хочется сказки рассказывать и в ушки целовать, в глазки и в прочие нежные местечки. И пусть, если им нужно, они себя Роковыми Женщинами по отношению ко мне считают. Пусть. Я-то знаю, что я просто их глупая добрая мама. Даже не папа, а именно мама. Что поделаешь. Они, наверно, меня потому и бросают, что у девочек с мамами всегда отношения сложные. Они все больше диких животных для постели предпочитают. Ебать меня в голову! И это, блядь, при том, что все мои мастурбационные грезы в пубертатный период были отмечены неизменно садистской направленностью. Впрочем, здесь все понятно, компенсация, ебемте! Что тут поделаешь!

Короче говоря, с записью новой, блядь, музыки на элиной студии ни хуя не вышло. Где-то в марте, когда наконец, закончилась моя ремонтная работа с Сережей, и он был счастливо устроен с моей подачи на «бочковскую» студию, я начал опять интенсивно звонить Эле, а она радостно пересказывала мне по телефону какие-то впечатлившие ее только что видеофильмы и знай себе переносила сроки начала записи. В какой-то момент я сказал, что звоню ей ещё три раза, и если она опять будет все переносить, значит не стоит связываться, и это все не мой шанс. Как вы догадываетесь, эти три раза благополучно минули, и я оставил идею серьезной записи своих авангардных опусов.

В следующий раз я позвонил Эле только в конце апреля, к этому времени Володя уже переехал к ней жить, и все стало вполне себе срастаться, но уже не с «авангардизмами», но с попсой, которая к этому времени успела меня отыметь во все отверстия моей дырявой башки.

Нельзя сказать, что как-то изменился стиль наших отношений с Элей, но зато я решил, что во что бы то ни встало запишу у нее то, что я не могу не записать, и буду работать на ее студии либо до тех пор, пока не закончу то, что считаю нужным, либо пока она не прогонит меня силой. Так я ввязался в затяжную войну за любовь, блядь, и прочую метафизическую хуйню. Мой крестовый поход начался. Имярек к этому времени уже окончательно пропала, но я говорил себе, что обязан это записать во имя нее, пусть даже она и не услышит этого никогда, а услышит — так никогда не оценит. «Пошло все в пизду!» — сказал я сам себе и сел у Эли в аппаратной забивать в «Alesis» барабаны…

 

LIII

В декабре девяносто пятого года я жил с любезного позволения Сережи в его комнате в коммунальной квартире где-то в районе метро «Тульская». В принципе, мне там нравилось, но я не мог ночевать там все время, потому что Имярек не знала моего нового телефона, а слыша любой другой, кроме моего, голос в трубке, она имела обыкновение бросать ее, в силу каковых обстоятельств мне не приходилось надеяться на то, что у моих родственников будет хоть какая-то возможность сообщить ей мой новый номер.

В этой охуительной комнате имелся балкон, выходящий прямо на Павелецкую железную дорогу. Само собой, мне оченно нравилось стоять в тапочках на балконном снегу, задумчиво коптить небо сигаретным дымком и смотреть на проезжающие электрички да длинные товарные поезда.

В этой комнате, охуев от того, что благодаря только законченной повести «Достижение цели», написанной в той же «практической» манере, что и «Псевдо», что и данная поебень, я абсолютно перестал понимать, где я, а где мой лирический герой; и ладно бы это (это-то как раз и круто, да и вообще — мой идеал, каковой я всем бы мог посоветовать принять в качестве своего), но я перестал понимать, где произведение, а где жизнь, где реальные, делаемые ногами, обутыми в реальные же зимние сапоги, шаги, а где корявые, до боли напоминающие энцефаллограмму, строчки, спешно фиксируемые на зимнем ветру; я перестал понимать, где начинается один абзац моей жизни, а где кончается следующий; я перестал понимать, где кончаются эмоции, и где начинается Текст, — короче, охуев от всего этого, я сел за восстановление самовыебанной душонки, решив, что наилучшим способом поправить свое психическое здоровье будет сочинение простых эстетских обычно-литературных рассказиков с красивой и несложной формой и яркими эстетскими, опять же, еле заметными фишечками. Так я рассудил и сел писать цикл рассказов «Мирный труд», за который мой бывший одноклассник Алеша Сапожников обозвал меня формалистом и был прав. В этой комнатухе я написал самое правильное свое произведение «Памяти Андерсена», кусочки из которого, кстати, использованы в окончательном варианте девичьей песенки про «город тепла».

А в самом начале очередного нового января мы с Имярек, трогательнее некуда, ласкали друг друга, лежа в моей постели в этой самой не-моей комнате. Это был не тот раз, когда мне позвонила неожиданно деятельная Эля, и когда все происходило в квартире моих родителей, но предыдущий. Я был так счастлив, что опять хотел сдохнуть, чтобы не переживать той неизбежной минуты, когда станет понятно, что на сегодня наши игры закончены. Я не могу! Я был ужасно счастлив. Все получилось в нулину так, как я мечтал, подолгу не умея уснуть в этой же кровати длинными декабрьскими ночами, не зная, кинула ли меня, в данный момент ползающая по мне, Имярек, или же ещё нет. Потом я так же, как и она, начал ползать по ней, хотя, конечно, я специально употребляю такие гаденькие выражения, чтобы немножко уменьшить чувство боли, которою неизменно вызывают во мне воспоминания о подробностях нашего с И. интимогенеза.

Потом я натягивал на нее ее смешные колготки и, охуевая от собственной безответственности, делал ей предложение, на которое, кстати, получил в тот момент вполне решительное согласие. Я был готов на полном серьезе кинуть всю свою творческую хуйню, ограничиться на время одной лишь сраной литературой, и поехать с ней, преодолев все ублюдочные препятствия, в ее ебаную Хермандаландию, раз уж она никак не хочет оставаться в России. Поехать с ней, и заниматься чем угодно, пусть даже делать самое мной ненавистное: учиться в тамошних ебаных университетах и учить этот блядский немецкий язык, а если не сразу все выгорит, то работать каким угодно говном, но лишь бы только быть рядом с этой дурочкой. Но, блядь, почему-то ни хуя не вышло. Я не помню почему. По-моему как всегда не почему. Потому что жизнь — говно…

Мы лежали в постели, и посторгазменно размышляли, как бы нам увидеться вновь. Я сказал, что у меня есть возможность оказаться летом в Австрии, в ебаном городе Моцарта (Зальцбурге) вместе с маминым концертным хором. Мы стали прикидывать, сколько будет стоить двухместный номер на четыре дня и так далее. Потом мы придумали, что хорошо бы нам ещё съездить куда-нибудь в Крым; кажется, речь шла о Коктебеле. Потом я начал надевать на нее колготки, одновременно делая предложение, безумно развеселив сим фактом Имярек, потому что ее действительно слишком человечески веселило, что если она-таки выйдет за меня замуж, то будет уже третьей женой мужчины, который существенно младше ее, но который в этом случае будет всего лишь вторым ее мужем. Короче, нам опять на некоторое время понесло крышу, но Имярек, считая себя более взрослой, в глубине души уже прощалась с последними иллюзиями на мой счет. Такие дела.

 

LIV

В начале июня, когда я уже начал понимать во что я влип, пойдя со своими попсовыми опусами к Эле на студию, и вообще решив все делать в одиночку, случилось то, что рано или поздно должно было случиться, и о чем я в свое время не то, чтобы мечтал, но считал, что мне это, блядь, положено мало того, что по праву рождения, так ещё и по праву полученных умений, знаний и навыков, то бишь образования и профессионального опыта.

И вот, блядь, маховик будто бы завертелся. Впрямь, если можно так выразиться, а можно все, вопрос как, как говорит Имярек. (Кто ее этому научил?)

Еще в мае мне позвонил некто Петя Дольский, сколь ни забавно, натурально племянничек известного питерского барда Александра. Они, Петя и Саша Дулов, учились с незапамятных времен в Центральной Музыкальной Школе при Консерватории по классу виолончели. Потом они стали вместе эстраду играть: Дулов стал гитаристом и композитором, а Петя басистом, а композитором почему-то не стал, хотя это весьма нетрудно — композитором быть. Бля буду!

Они оченно преуспели в своих эстрадных трудах, играли с разными певичками и певцами, аккомпанировали Ольге Кормухиной и объездили с ней весь «совок» в возрасте ещё неполных двадцати лет. Короче говоря, молодцы-ребята.

Еще у них была собственная команда, в которой ещё в доисторический период моих шестнадцати лет я пробовал играть на барабанах и писать тексты. С кем не бывает? Однако, потом я женился на Миле и решил быть самостоятельным творцом, блядь. Они же обновили весь состав и в таком виде играли немало достойных дуловских творений на English-е-подобных вокальных «рыбах». Потом у Дулова опять понесло его хлипкую крышу, и команда была распущена на вольные хлеба. В ходе добывания этих хлебов Петя связался как-то с какими-то людьми армянского происхождения, как-то косвенно связанных с известным в околоджазовых кругах господином Манукяном. Им понабодилось за две недели написать десять попсовых текстов, и они по петиной наводке позвонили мне. Я оценил себя в сто долларов за текст, ибо это более, чем мало в подобном бизнесе, которым занимаются кто только ни попадя, а я, блядь, к тому же и образование соответственное почти имел.

С ними ничего не вышло, хотя тексты я и написал, но у них не оказалось, блядь, денег. Пидаразы! Они взяли вместо меня какого-то своего диаспоримого армянского поэта, показали ему мои идеально подходящие под их мелодии тексты и попросили переделать. Он взялся переделывать, и, как рассказывают, переделал все до такой степени, что поэтические строчки (как бы уже его) перестали влезать в мелодические вокальные фразы. Но он был свой чувак и денег, хоть и просил, но по поэтически импотентно.

«Да пошли вы на хуй!» — подумал я. Когда я так подумал, Дулов, ставший к тому времени студийным гитаристом, поехал на Тверскую студию, понаписал всем, кому надо и даже кому не надо, разнообразных гитар, и мало того, нашел мне клиентов для текстописания.

С этими клиентами уже все получилось нормально. Они не оказались люди-гОвна, и все срослось, им все понравилось, ибо все действительно было оченно хорошо со всех точек зрения, не говоря уже о финансовой стороне. Сто долларов — это не деньги для людей страстно стремящихся на попсовый Олимп. Сто флажков им в каждую ручку! Ура! Ура! Ура!

Постепенно я стал ездить по всяким людям, и постепенно хуеть от того, что все они неизменно оказывались как назло умными, славными, хорошими, хотя по большей части весьма прижимистыми. Может во всём был виноват мой семиотический способ постижения мира? Не знаю. Может и так. Но даже сестрички Зайцевы, которым мы с Игорем Кандуром состряпали их главный хит последнего года «Уголек», не считая того, что они просто обыкновенные бабы, бывшие когда-то очевидно красивыми, действительно очень славные по своему сорокасемилетние девочки, у которых как у всех людей душа, проблемы, да разговоры о том, что, мол, мало ли чего нам самим нравится, народ, мол, этого не поймет, поэтому будем делать простой «кабак»: два куплета не более двух строф; три припева, последний из которых с модуляцией на тон или полтона вверх.

За одно лето я узнал до хуя много нового, в которое кинулся с большим удовольствием, ибо мне давно уже хотелось сделать с собой что-нибудь неисправимое, чтобы не сидеть в одиночестве дома, охуевая от понимания, что Возлюбленая Имярек решила послать меня на хуй.

Небесный Папа внезапно начал показывать мне другую жизнь, если не сказать, что просто жизнь, в отличие от андеграундного ублюдства. Я перестал отказываться от тусовок с этими новыми для меня людьми, которые, конечно, выебали бы в рот все мои авангардные жизненные установки и ориентиры на Вечность, блядь, если бы я затеял с ними подобные разговоры. Но я не затевал с ними таких разговоров, потому что и без этого ебаного авангарда и андеграунда, было понятно, что им всем так же хуево, как и мне, а когда тебе хуево, то по-моему гораздо благородней не душу свою израненную во всех подробностях демонстрировать слушателям, у которых у самих все души в говне, а просто напросто поддержать друг друга. Если ты, скажем, наделен музыкальными талантами, то зачем самовыражаться через поиски какой-то ебаной «самой сути», когда можно просто петь какую угодно трогательную хуйню, от которой всем будет просто, хотя и временно, хорошо, если, конечно, подобрать барабаны и бас, которые, как говорят все поп-систы, «качают».

Короче, я жадно начал впитывать всю хуйню. Даже не то, чтобы впитывать, ибо ничего нового я не узнал, и всегда предполагал, что все именно так, в отличие от Сережи и Вовы, которые полагали, что в этом попсовом мире все мудаки и дебилы, но само перманентное подтверждение всех моих прогнозов дарило мне ощущение радости. Мне нравилось, что я опять оказался прав.

Мне нравилось это слово «качать», потому что это очень славно и здорово — кого-то качать, как ребенка, позволив ему хоть на секунду забыть, что он — взрослое, заебанное всем, чем только можно, хуйло. Совковая попса это вам не запад, где все хотят мыслить. Здесь все, хочешь не хочешь, мыслят и без того. Здесь люди как раз наоборот, хотят отдохнуть от этого вечного мысления. Поэтому совковые попсовики кропотливо и изо дня в день занимаются созданием примерно того же, чем занимаются художники, расписывающие всякими гномиками и добрыми зверушками стены в детских поликлиниках.

Попсовая песня в совке — это, в принципе, как ласка матери, гладящей по голове своего несчастного трудного подростка, которому уже так хуево, что он вполне позволяет вопреки своему ершистому (ненавижу это слово «ершистое») обыкновению, себя гладить.

Короче говоря, в попсе меня подкупило то, что она всегда стремится воздействовать на адресата без посредников, блядь. Громко заявляя во весь голос, что, дескать, ебись красным конем вся эстетика и семиотика, на самом деле умело при этом пользуясь всем тем, что как будто бы отвергает.

В конце концов, что лично я могу сделать с тем, что так называемое «серьезное искусство» утратило свои магические свойства, став лишь удобной лазейкой для самовыражения слабых и инфантильных вечных юношей да неуверенных в красоте своих тел и душ невъебенно похотливых молодых и немолодых барышень.

Зато попса — это искусство сильных! Это искусство тех, кто уже научился предавать, кто уже научился лгать, кто уже научился с первого взгляда определять, где у кого слабое место, и ни секунды не задумываясь, в это самое слабое место наносить единственный, но окончательный удар.

Кроме того, Попса — это искусство образованных людей! Человек необразованный никогда не достигнет высот в попсе. Зато евангард и андеграунд предоставляет огромное поле для профанаций, и какое угодно хуйло может править в подвалах андеграундных молодежных клубов свои ублюдочные балы. Мне это противно.

Хотя, конечно, хуй его все это знает! В общем, более всего где-то по прошествие полугода после начала моей карьеры поэта-песенника, меня удручало как всегда одно и то же, но на новом материале. Меня раздражали мои младо-интеллектуальные друзья, с пеной у рта отстаивающие какие-то свои, блядь, «серьезные» убеждёния, когда я даже и не нападал ни на кого, а просто произносил такие слова как «попса», «шляг-фраза» и «качать». Почему, блядь? Как же можно быть такими ограниченными людьми? Я никогда этого не пойму. Почему, блядь, этих ебонатов-интеллектуалов раздражает слово «качать», когда, собственно говоря, это всего лишь идея «свинга», каковое «качание» совершенно их не ломает у какого-нибудь Колтрейна или ещё у каких-нибудь джазменов, которых они за своих считают, находя в них какую-то столь любимую ими всеми «шизофрению», которой там порой и не ночевало. Ну да ладно.

А попсовые ебонаты тоже меня раздражали. Но другим. Им не мог я простить типично коммуняческой легкости в низвержении столпов некоммерческого искусства. Короче говоря, опять меня грузила вся та же самая хуйня, что я всех не то что могу, а и понимаю отлично, как, кстати, и они понимают то, что я им говорю (хотя я всем говорю разное, ибо непонятым быть не хочу), а они, ебонаты, готовы друг другу горла перегрызть или, по крайней мере, такими презрительными взглядами одарить друг друга, что ой-ё-ёй! Почему, блядь, мои друзья не ладят между собой? Почему все мои друзья такие ублюдки? Почему я сам, наконец, такой неопровержимый выблядок, а? Я не понимаю ничего, и сейчас уже не хочу понимать.

Мне остоебенело творчество как таковое ещё даже задолго до того, как я об этом по телефону Жене Панченко сказал той уже далекой зимой. Но у меня нет денег, а я хочу счастья. А бесплатного счастья, почему-то, блядь, со всей очевидностью не бывает. Никакая девочка бесплатное счастье долго не вытерпит. Это, блядь, научный факт.

Может быть, и скорее всего это так, все, что я написал выше про попсу, — это полная хуйня. Просто, блядь, люди, занимающиеся ею, делятся на две категории: люди, делающие ее от души, что с моей точки зрения уже не попса, потому что Небесный папа так устроил мой ум, что я в рот ебал все околоабсолютные эстетические критерии. Я считаю, что человеческая душа, каковая есть человеческий мозг, что для меня, хотелось бы так думать во всяком случае, незыблемо. И мозг этот имеет сотовое строение, некие функциональные ячейки, и если у кого-то там Шостакович, а у кого-то Филипп Киркоров, то с точки зрения логики — это одно и то же. И так со всем. Человек, блядь, первичен, а все ваши ебаные «серьезные изхуйства» — это хуйня, блядь. Я бля буду, что это может быть только так!

Вторая категория граждан, увлеченных попсовой идеей — это люди, типа меня, которые от своего Небесного Папы постоянно получают по голове, и уже ничего, блядь, не соображают, слишком человечески пытаясь уцепиться за все, что под руку попадется. Попса видится им, как психоаналитический практикум, как некая незыблемая (в идее незыблимости отражается их неискоренимая жажда, блядь, Абсолюта) система, постигая которою, становится возможным познать, за какие ниточки какого потребителя дергать, чтобы добиться того или иного эффекта. При этом нельзя забывать, что все эти попсисты второй категории — по сути своей ебаные, блядь, богоборцы, и им охуительно важно себя видеть в качестве пастуха человеческого стада. С этим ничего не поделаешь, потому как с этим рождаются, и уже в три-четыре года обнаруживают в себе таковые склонности. Такая хуйня.

Этим попсистам второй категории свойствен весь комплекс душевных переживаний латентного шизофреника. То они думают, что делают великое дело, одними из первых догадавшись, что нужно рулить именно в попсе, ибо, как было сказано выше, «серьезное искусство» лишилось за какие-то проступки магической силы. То им кажется, что они занимаются таким говном, что и думать об этом страшно; что они продали душу за «кусок колбасы», «кусок ветчины» или и вовсе какое-нибудь дорогостоящее экзотическое блюдо. То вдруг они что-нибудь у себя в конуре сочинят для души и подумают, хули, блядь, есть ещё порох в пороховницах, а попса — это так, заработок. Все ведь как-то должны расплачиваться с быдланской и подавляюще большей частью общества за свою невъебенную гениальность. Это, блядь, просто налог такой. Короче говоря, чего только не думают они бедные. Хуй бы с нами и нашим прерывистым сном! Все, блядь, сложно в этом мире… Ха-ха-ха.

И не хочется порой уметь любить и понимать столь многие разности, но что я могу сделать, если я люблю и Шостаковича и Ларису Черникову?!

Мне нравится ее песня «Влюбленный самолет». Там в припеве поется оченно вдохновенно:

Я люблю тебя, Дима! Я люблю тебя, Дима! Я люблю тебя, Дима!

И «бочка» там пумцкает на сильную долю, а сама Лариса синкопирует, блядь, трогательным своим голоском на «всю ивановскую». Недаром, девочка, говорят, в свое время в «Золотом кольце» пела. Что я могу с собой сделать? Ничего я не могу с собой сделать. Поебать мне.

Сначала мне все эти попсовые песенки нравились за то, что я предполагал, что их пишут такие же глубоко несчастные и столь же талантливые люди, как я, а потом, оказалось, что все это так и есть и эти песенки стали нравиться мне уже просто так.

Это все, как у Голенищева-Кутузова в их совместных песенках и плясках смерти с Модестом Мусоргским, когда, кажется, в «Трепаке» поется про то, что будто бы кто-то хоронит кого-то: «…Глядь! Так и есть!»

Так и с попсой. Короче, я потерялся, пиздец.

В конце мая мне неожиданно позвонила Имярек и сказала, что с личными делами все закончено, а она теперь хочет литературный журнал издавать, в чем я должен ей помогать изо всех своих немногочисленных сил. Под конец разговора она спросила, как у меня дела, и узнав, что я теперь пишу попсовые тексты, сказала, что это проституция. Я не помню, что ответил, но подумал, что она дура.

Может быть, все так дурацки складывается со мной потому, что я органически не способен отличить зерна от плевелов. Но скорее всего никаких плевелов не существует в природе, как, собственно, и зерен…

 

LV

Работа у Эли на студии шла очень медленно. Затяжная война затягивалась у меня на шее. Душа моя металась в пределах пятьдесят второго размера верхней одежды и сорок второго размера обуви. Иногда подходила обувь и сорок первого. Ноги мои не имели четких границ, и душа, блядь, нервно металась. Мозг не разрешал ей этого делать, но она металась все равно, находя утешение лишь в редких удачах, связаных не с творчеством, ибо там все, спасибо Папе, вполне хорошо и стабильно, но с возможностью совместить желание что-то сделать и непосредственные смены на элиной студии, что происходило не так часто, как следовало, чтобы действительно получилось что-то серьезное.

Зато сразу как-то вышло заработать долларов триста, на каковые я купил себе двухдюймовую магнитную ленту для элиного «Ампекса» и сигарет.

Я чувствовал, что по жизни очень серьезно влип. В душе моей безраздельно властвовала уже официально кинувшая меня Имярек, желающая при этом делать со мной какой-то мифический журнал. Я до сих пор не понимаю, зачем ей это нужно. То есть, не зачем ей это нужно в принципе, а зачем ей нужно было предлагать этим заниматься мне. Это какой-то пиздец. Так нельзя. И это абсолютно точно так.

Тем не менее я отправил ей по ее просьбе каких-то рукописей своих друзей и знакомых кролика. Она позвонила сказать, что все, что я ей прислал — говно, в том числе и я тоже, и попросила прислать ещё. Я опять же прислал ещё, после чего она пообещала позвонить через две недели и снова пропала. Я уже знал, что так оно и будет, и смирно учился плавать в этом говне своей трудной судьбы.

Может быть я и свернул бы на хуй все свои наполеоновские планшеты, но случилось мне приехать как-то в гости к Кате Живовой, мистическому чутью которой я всегда доверял, и она нагадала мне там при помощи многочисленных гадальных своих финтифлюшек, что делать я буду свою попсу очень долго и трудно, и это, блядь, отнимет у меня очень много сил, энергии и прочего, но зато все будет заебись и будет за это Любовь, блядь, опять. И я уперся рогом, каковым упираюсь и до сего дня, 11-го сентября 1997-го года.

Тогда я, конечно, хотел ещё восстановить кислотно-щелочной баланс с Имярек, таким образом расшифровывая для себя предсказанную Любовь. Сейчас я ни хуя не понимаю, потому что мне одновременно снится и Имярек и С. Мне от этого плохо и страшно, и единственный вывод, который я постоянно делаю, что надо все-таки съебывать ото всех людишек, а там, кто из них (Имярек или С) ко мне приедет, а скорей всего не приедет никто, потому что жизнь — говно, а они слабенькие и глупые, но если, опять же, приедет кто-нибудь из них, то ту, кто приедет, я и буду далее вечно любить. А приедут обе, так буду любить обеих. А если по причине открытости своей черепной коробки в эти сентябрьские дни нарулится кто-нибудь третий, что вполне вероятно, так это вообще хорошо. Дурацкая девочка Имярек. Ни хуя она ничего не понимает. А С — просто слишком хороша для меня. Мне бы такую девочку лет пять назад встретить.

С другой стороны, что я, человечек, вообще могу знать! Пусть все будет как будет!

А тогда, летом девяносто шестого, все было так.

Эля спросила: «Макс, а кто у тебя, собственно, будет петь?» Я сказал, что пока не знаю, но не может быть, чтобы такая девочка не нашлась, и стал описывать Эле, какая она, гипотетическая девочка, должна быть славная, юная, нежная, поевшая уже изрядно жизненного говна, но не сломленная, по-прежнему, даже я бы сказал, пуще прежнего, верующая в свое Счастье и грядущее вечное соединение с любимым мужчинкой. При этом у нее должна быть в меру охуевшая головушка с очень миленьким, по умному красивым, но не смазливым личиком. Эля очень веселилась, когда я ей это рассказывал.

Она спрашивала, что у меня с моими «Алыми Парусами», ибо видела некоторую общность наших с ней, Элей, судеб по этому пункту, а я уклончиво отвечал, что, да ну, там пиздец совсем, ничего я не понимаю, что, в свою очередь, было правдой. И впрямь ничего я не понимал.

Еще сказал ей, что на две недели проект придется заморозить, поскольку я уезжаю с маминым хором в Европу, а у мамы, дескать, в хоре уже подросла пара-тройка очень симпатичных девочек, только-только достигших совершеннолетия, что было, честно сказать, немаловажно для меня. И наверное, сказал я Эле, кого-нибудь из них я заинтересую этими песнями. Поэтому, мол, Эля, можешь считать, что я еду в творческую командировку.

За несколько дней до отъезда в эту ебаную Европу я заезжал к матери на работу по каким-то ее делам и там воочию увидел девочку, которую собственно и имел в виду, рассказывая о своих планах Эле. Я не видел ее три года, за которые оная девочка успела превратиться из дурацкого подростка в оченно милую юную женщинку с оченно правильным взглядом оченно красивых глаз. Я подумал, что это, блядь, судьба, что именно Н. и должна спеть мои песни.

На следующий день я решительно изменил собственный имидж в пользу обычных представлений о правильной внешности в среде нашей ублюдочной молодежи. Я расстался со своими длинными поэтическими, блядь, прядями и купировал свою славянофильскую бородищу до аккуратной, сфокусированной в районе подбородка рэйверской козлиной растительности. Подстриженный почти под ноль, с этой самой рэйверской бороденкой и претенциозными баками я отправился в Европу, решив накануне, что хуй с ней с Имярек, раз она такая дура; в конце концов, я — охуенная душка, и все хорошее у меня впереди.

Рассудив так, я сел в международный автобус и на его четырёх покатил из совка навстречу новой жизни.

Но, блядь, все оказалось не так-то просто. Все дело в том, что у бедных граждан бывшего СССР мир делился и продолжает автоматически делиться на две стороны света: Совок и Заграницу, которая содержит в себе весь остальной мир. Поэтому-то укатывая, хоть и уже не в первый раз за пределы нашей необъятной родины, я автоматически попадал на территорию, где живет моя глупая Имярек. Если бы я ехал даже не на запад, а на юг или юго-восток, в какую-нибудь Малую Азию или Японию, у меня все равно было бы подсознательное ощущение, что я нахожусь в стране Имярек. Такая хуйня.

Кроме того, продолжительная езда в автобусе вообще располагает к неосознанному осмыслению всего пройденного до этого времени жизненного пути. Все в уебищной душонке как-то обостряется, все вспоминается, все чувствуется и нету сил терпеть эту боль.

Я ехал по Минскому шоссе, дабы попасть в Брест, а там через Польшу проехать к первому пункту назначения — Праге. Я смотрел в окошко и слушал «Плэйер». Слушал я к тому времени то, что уже однозначно считал попсой: «Браво», Инну Желанную и прочих людей. Вообще, в дороге можно слушать все что угодно — даже «Агату Кристи» и даже в этой «Агате» находить что-то такое трепетное. Мне нравились эти мои ощущения, нравился этот обыкновенный сдвиг в восприятии путешествующего человечка, ибо это подтверждало мой уже давно и четко сформулированный постулат о равнозначности всех природных элементов будь то камень и древесина, будь то человек и зверюга, будь то попса и альтернативные формы искусства, будь то талант или бездарность. И это равенство — оно, блядь, не перед лицом какой-то там пресловутой смерти, а вообще по жизни. Чем быстрее и чем большее количество голых обезьян в это въедут — тем быстрее будет всем заебись.

Единственное, что мне всегда всё портил простой народ, которому на все мои интеллигентские измышления глубоко насрать и нассать, как любил говорить так называемый Владимир Сорокин. В этом народе мне всегда хотелось то раствориться, принеся ему в жертву собственную неповторимую и очевидно кайфовую индивидуальность, то мне хотелось весь ентот народ уморить на хуй и заменить весь рабочий класс кибирнетическими машинами, а жизнь оставить только интеллектуалам и шизофреникам.

Так и в тот раз, в автобусе, душа моя металась, и я опять постоянно видел перед собой лицо и, конечно, не только лицо моей все ещё возлюбленной вопреки моей воле Имярек, хотел ее обнять, поцеловать, прижать к себе, быть с ней рядом и, блядь, умереть в один день, причем желательно в первую же ночь после столь долгой разлуки.

Мои попсовые песни ещё не заняли тогда все ячейки моей души, и поэтому я сосредоточенно глядел по сторонам и думал о том, что Мегаполис и Цивилизация — говно, ненавидя себя за столь примитивное течение мысель. Дело в том, что меня совершенно заебал сам архетип измен одного любимого другому. Меня это все заебало до такой степени, что я не знаю, как быть. Не уничтожить ли на хуй все человечество, упорно не желающее моногамии?!

Это пиздец! И просто нет в запасе таких слов, при помощи которых можно было бы выразить, как я ненавижу измены и предательства! Это просто пиздец. Неужели вам неочевидно, что это убийство?! Почему вы все такие иные, чем я? Или я такой же, как вы? Пиздец, как не хочется быть таким же, как вы. Потому что вы все ублюдки. Я ненавижу это все. Ненавижу.

А Мегаполис — говно, знаете почему? Я вам, блядь, сейчас расскажу. Потому что все люди и бабы, в особенности, очень слабы. Они, милые женщины, — создания, конечно, высшего порядка, но интересы, вы меня простите, собственной пизды, блюдут, как никакие иные. О мужчинах я уж и не говорю. Они все — полное говно. Их даже бесконечное «расстегивание пилоток» не так волнует, как самоутверждения в глазах стаи, как, например, дать прилюдно пиздюлей какому-нибудь вожаку и встать на его место. Я это все очень не люблю. Проще сказать, мне совершенно отвратительна человеческая природа.

Мегаполис — аккумулятор дерьма. Он, мегаполис-сука, только потворствует всем и без того хуевским человеческим слабостям. А я люблю моногамию. Я родился, блядь, с любовью к моногамии. Я не потому никогда не изменял своим женщинам (во всяком случае на синхронном уровне), что я хороший, а потому что я не умею просто хотеть слишком человечески поебсти кого-нибудь, если я люблю другую и не сомневаюсь в том, что я ее люблю. Мне неприятно само существование секса. Я с удовольствием ебусь до зари со своими любимыми, но почему, блядь, этим любимым нужно ебстись не только со мной, мне непонятно. Почему весь мир не такой, как я?! Господи, ответь мне, почему весь мир не такой, как твой сын?! Почему?

А если Мегаполиса нет, если людишки живут моногамными парами на расстоянии сотен килОметров от другой такой пары, то все заебись, и у всех Рай Земной. Я хочу именно так. Меня заебало блядство чужое. Меня заебало, что, скажем, хотеть, а то и выебать мою любимую женщину всем остальным мужичкам — это как два пальца обоссать. А любимой женщине, в свою очередь, всегда приятно, когда ее хотят, потому что она ещё и просто Женщина. И ее все вот так хотят, хотят, а ей с каждым разом все больше хочется попробовать с тем, с другим, с третьим. Блядь, я это все ненавижу! Но более всего я ненавижу себя, который абсолютно такой же выблядок, как и все остальные. Папа, зачем же ты нас всех так наебал?..

И мне хотелось быть рядом с этой моей дурацкой Имярек, и мне хотелось записать этих, посвященных ей, песенок, и прислать ей послушать. Поэтому ещё в по пути в Прагу я затусовался с девочкой Н., и мы стали с ней оказывать друг другу всякие знаки внимания.

Она, я повторяю, была очень юна и прекрасна, и мне очень нравилось с ней и ее подружками впоследствии сидеть в разных европейских, блядь, кафе и пиздеть ни о чем. Меня это действительно очень занимало, потому как к моменту этой поездки я уже успел достаточно сильно охуеть от своих взрослых проблем и проблем искренне любимых мною взрослых женщин. Мне очень нравилась ее юность, хоть в этом и было довольно мало сексуального начала, поскольку я продолжал любить дурацкую Имярек и писал очередной «практический» труд под названием «Песнопения», каковые пелись, естественно, в ее имярекову честь, к величайшему огорчению отданную не мне, но в тот же самый год, когда тринадцатилетний я полюбил Милу Федорову.

Н. любила все альтернативное со всем потенциалом восемнадцатилетней тургеневской девочки. Когда человеку, даже если он девушка, восемнадцать лет и он «заточен» на «альтернативу», нельзя вгружать его попсовыми песнями без циничных комментариев насчет того, что они, мол, ни хуя для меня, автора, не значат, что я написал их так, по приколу, но вот мне очень важно довести все до конца, потому что так, типа, положено настоящему мужчине, хотя об этом я, конечно, не говорил, ибо и так производил соответственное впечатление.

Кроме прочего, у меня с собой была кассета более чем альтернативного «Другого оркестра», которую я, разумеется, дал Н. послушать по, разумеется, ее просьбе. Как я и ожидал, ей более всего понравились песни, созданные хоть и в рамках «серьезного изхуйства», но по попсовым принципам: с насыщенной ритмикой, барабанами и шляг-фразой в «альтернативном» тексте, которая звучала так:

Богородица-дева родила двойню!

Чем не шляг-фраза? Она и повторялась два раза без изменений, чтобы лучше вбить в голову адресата. Да к тому же и «а» в слове «дева» бралось фальцетом, на который преднамеренно срывался женин классический баритон.

После того, как она сказала, что ей больше всего понравилась «Богородица», я ещё раз убедился, что несмотря на любовь Н. к всевозможным Булезам, Денисовым и Прокофо-Стравинско-Шостикам, всем людям всегда была и будет близка яркая физиологичная хуйня. Это, блядь, аксиома, не мной сформулированная, хоть и очень прочувствованная покорным слугой…

В Зальцбурге, в котором мамин хор провел целых четыре дня, я совсем потерял головешку, неизменно испытывая боль при воспоминании о том, как мы с Имярек лежали зимой в постели, и считали сколько будет стоить двухместный номер в этом самом городе Моцарта, блядь. Теперь, со всей очевидностью, ни хуя не вышло. Имярек меня кинула, и единственное, чем я себя утешал, так это тем, что ей это, быть может, далось дорогой ценой.

После целого дня в этом австрийском культурном центре, проведенного исключительно с Имярек в голове, я не выдержал и позвонил ей в Дармштадт. Я не мог не позвонить ей. Тот факт, что до ее местожительства всего каких-то четыреста километров (это как от Москвы до Нижнего Новгорода) вместо обычных двух с половиной тысяч, ощущался мною физически. Ее, конечно, не было дома. Был дома ублюдочный автоответчик, который мне что-то отвечал не ее голосом. Я вспомнил, что она говорила мне, что летом собирается в Таиланд и, не застав ее дома, громко сказал сам себе: «Ну и ебись там в своем Таиланде, дура!», каковой гневный выпад не возымел никакого действия на продолжающую болеть по этой дуре душу.

На следующий день мы стояли на смотровой площадке Зальцбургского замка с тезкой Имярек И., тоже уже совершеннолетней девочкой. Эта И. была мне очень мила и иногда даже более симпатична, чем Н., в которой мне не нравилось ее вопиющее стремление к интеллектуальному лидерству в кругу подружек. У И. этого не было, и внешне она больше походила на тип любимых мной светленьких девочек с бездною сумасшествия во всю голову, признаки каковой бездны как правило никто не замечает, кроме меня. Я же до сей поры ни разу ещё не ошибся.

Мы стояли с ней почему-то вдвоем. Мы смотрели на Альпы и помалкивали. Потом она сказала, как ей было хорошо, когда они ездили с ее родителями на Кавказ. Я сказал, что это, должно быть, очень здорово, и что я никогда там не был, но очень бы хотел.

И тут она, не поворачивая ко мне головы, сказала как бы в сторону Альп: «А поехали на следующий год?» Я на секунду прихуел, но быстро овладел собой и сказал, что я с удовольствием, только вот беда, у меня нет альпинистской подготовки, на что она сказала, что у нее тоже нет. Я сказал для поддержания разговора, что вот, мол, вдруг мы погибнем. А она так спокойно-спокойно: «По-моему это же здорово, погибнуть в горах…»

Но песни я все-таки решил петь с Н. Имярек же по-прежнему делала в моей голове, что хотела…

 

LVI

Так уж случилось, так уж всегда выходит, что кто-то теряет, а кто-то, блядь, находит. Бывает и так, что теряя в одном, находишь в другом, да как только, блядь, не бывает! Хуй бы со всем, как говаривает непокорная золушка со времен своей рабочей работы.

Так уж случилось, что летом девяносто шестого мне довелось целых два раза уебать за пределы Совка. Один раз с маминым хором, а другой раз, благодаря, сколь не хихикай, своим литературным достИжениям.

Еще в июне мне позвонил Митька Кузьмин, сказал, что ему надо срочно найти Мэо, потому что есть возможность срочно отправить его за рубеж по литературной части, ибо он понравился некоей даме, которая хотела бы его туда отослать в живом виде.

Я порадовался за Мэо, а через пару недель мне опять позвонил Митька и сказал, что сейчас мне перезвонит эта самая дама, потому что она, де, отыскала у себя какие-то мои допотопные стишки и теперь хочет взять помимо Мэо ещё и меня.

Я в это, будучи настоящим ни во что хорошее не верующим совком, конечно, не верил, но делал то, что требовалось, стараясь не принимать ничего близко к сердцу, но, паче чаяния, все сложилось удачно, и мы с Мэо полетели на деньги «Сорэса» на остров Крк, в Хорватию, на конференцию «Ирония в современной литературе». Сама тема вызвала у меня глубочайшую иронию, но мне хотелось на море и своим трудом, а не на мамином хоре.

Что там, блядь, происходило, мне рассказывать неинтересно, потому как все молодые интеллектуалы во всех странах мира одинаковые. Всё хуево, всё в говне; никто не хочет, блядь, сопереживать чужим чувствам, а все, блядь, хотят развлекаться, в силу каковых причин все младо-интеллектуальные людишки вынуждены и до скончания века вынуждены будут сосать хуй у ничтожеств и предателей Истины. Это так. Бля буду.

Но нам с Мэо было оченно хорошо в эти две недели. Мы предавались хандре и печали по поводу безвременно почившего Другого Оркестра, жрали алкоголь и купались в Адриатическом море. Такая хуйня.

У нас там даже завелись младые, осьмнадцатилетние опять же, хорватские подружки, которые сняли нас сами, прельщенные нашей попеременной игрой на гитаре. Мэо, падкий на юность, очень хотел с кем-нибудь поебстись, а я же с царящей в голове чертовой Имярек отговаривал его от активных действий, убеждая его в том, что если они этого хотят, то сами нас, а во всяком случае его, выебут и высушат — только знак подай. Но при этом я знаков не то, чтобы не подавал, а подавал совсем другие, неизменно переводя все наши вечерние посиделки в русло великосветской беседы. Мэо со своей стороны, видимо, и рад был бы подать необходимые знаки, но, похоже, комплексовал на почве ещё худшего английского, чем мой.

В последний день я попробовал было, ради Мэо, естественно, подать подобный знак, но после распития алкоголя маленькие хорватки сказали, что им нужно бежать, потому что Петре, дескать, нужно встретить ее бой-фрэнда. Я несказанно обрадовался, что никого не придется ебать, а потом мучиться, что вот как же я так изменил Имярек. Мэо же, конечно, расстроился, но оба мы взяли ещё вина и пошли на маяк. Пьяный я, конечно же, блядь, растрогался, глядя на ночное море, и сказал что-то типа того, что вот, Мэо, представляешь, а год назад я был абсолютно и совершенно счастлив. Такая хуйня. Такая, блядь, литературная конференция. Зато наконец удалось на самолете полетать. Все детство мечтал, и оказывается, знал, о чем мечтать. Самолет — это вам не хухры-мухры. Просто охуительно. На все насрать, когда в полете я. Бля. Бля. Бля.

Когда я вернулся в Москву, меня ожидало продолжение хуй знает, когда закончащейся записи девичьих песен на студии «Мизантроп», а так же вполне насыщенная работа в качестве поэта-песенника, что было очень в жилу, поскольку до срока отдачи некоего денежнего долга оставалось несколько недель. Долг был взят мной ввиду срочной покупки «горящих» клавиш «Yamaha DX 7». Я купил их ещё в августе и сразу полюбил их всей своей идиотской душой. В глубине той же идиотской души меня, конечно же, умилял тот факт, что у Имярек тоже DX 7-ая «Ямаха». Очевидно, подсознательно два этих одинаковых культовых синтезатора, имеющихся и у нее и у меня, я ассоциировал с какими-то брачными символами, наподобие обручальных колец. Мне даже, наверное, подсознательно казалось, что это все очень точно отражает самую суть нашей с Имярек ситуации, ибо в самой глубине все той ещё души я верил, что она не могла так вот взять и разлюбить меня, и скорее всего, всё у нас с ней ещё впереди. Мне хотелось верить до мозга пиписьки, что мы с ней навсегда-таки связаны узами неких брачных отношений высшего порядка, и в этой связи очень логично, что обручены мы не какими-то пошлыми кольцами, которых я уже относил к тому времени две штуки, а, блядь, синтезаторами, то бишь музыкой, каковая тоже, блядь, высшая сфера.

 

LVII

Где-то на рубеже хуевого девяносто шестого лета и неизвестно ещё какой осени, на которую возлагались мной по наивности большие надежды, ибо я ещё не привык к тому, что я — полное говно и по-прежнему считал себя ярко талантливым человечком как в литературе, так и в музыке, мне посчастливилось познакомиться с охуительным, пусть он меня не осудит за такую экспрессивность в характеристике, молодым человеком.

Этим молодым человеком оказался порекомендованный мне Элей гитарист Ваня Марковский. Я слышал его игру у Чехова и потому, полагая себя цветком в мире злобных и жестоких волчьих ягод, я относился к этому ещё незнакомому мне лично Ване с изрядной, хотя при этом и изрядно надуманной, долей скепсиса.

Со временем, когда я узнал его ближе и непосредственнее, мне, конечно, как всегда пришлось оченно устыдиться своих сомнений, чем я, однако, недолго казнился, потому что сами ведь знаете, в каком мире живем. Это как очень достойный мой знакомый попсовый композитор и в совковой терминологии «сослуживец» по эстрадной карьере Игорь Кандур, которому я в свое время порекомендовал Саню Дулова в качестве аранжировщика, когда он, Кандур, смотрел на меня испуганными, но вынужденно излучающими уверенность в себе глазами и спрашивал: «Макс, а он точно хороший аранжировщик? Точно ли так, как ты говоришь? Ведь я знаю его, как охуительного студийного гитариста, а как аранжировщика я его совсем не знаю… Точно ли он так хорош для таких песен, как мои? Потому что, ты ведь знаешь (а, надо сказать, я действительно это знал, что меня всегда в нем поражало до глубины души), даже если мне не понравится результат, я же не смогу не заплатить ему условленных денег, а у меня с ними сейчас все не так хорошо, как раньше. «Вот это его «не смогу не заплатить условленных денег» — это есть редчайшее человеческое качество, можете мне поверить. Тем более в среде попсовиков. Даже какое там «тем более», когда в среде евангарда и андеграунда денежные знаки к величайшему сожалению почти не имеют хождения.

Так и я с Ваней. Так и он с кем угодно, и с Мэо в том числе, когда Ване в его альбоме понадобились живые барабаны. Бедные мы глупые мальчики, блядь.

Мы раз с ним пообщались на тему моих песен на элиной территории, два пообщались, три, а потом уже стали общаться по всей территории окружающего ебаного мирка, и не то что там по поводу моих или его песен, каковые оказались более чем, а вообще по всем остальным поводам.

Не прошло и двух-трех недель, как мы уже ходили вместе по городу, и общались так, как будто знали друг друга сто лет. До знакомства с ним я и не подозревал толком, что возможно в таком возрасте после столького говна и элементарной усталости от всей совокупности жизненной поебени так коротко сойтись с каким-то новым человеком. Прямо скажем, даже не сойтись, а просто-напросто подружиться.

У нас оказалось очень много общего начиная с культурных интересов и заканчивая психологическим типом любимых женщин, между каковыми двумя координатами был ещё целый длинный ряд иных промежуточных совпадений. И собственные наши психологические конституции были весьма родственны по своему устройству. Эту общность сразу выкупила моя мама и сразу выделила Ваню из общего числа моих друзей. Она, моя дорогая мама, будучи искренне уверенной, что ее сын — полный распиздяй, испытывала слабость к Ване, ибо сам факт его существования в восприятии моей мамы демонстрировал ей, что распиздяй не только ее сын, а возможно и целое поколение таких вот интеллигентных молодых богоборцев с годом рождения где-то в начале семидесятых, низвергнутых в этот ебаный мир на заре строительства Байкало-Амурской железной дороги.

В глубине душонки я даже немного завидовал Ване, выходцу из семьи профессоров Донецкого Университета. Я завидовал тому, что когда я решил обозначить свои отношения с Небесным Папашей женитьбой на своей первой любви, и в ещё большей глубине душонки иногда смутно сожалел, что я не могу послать все на хуй и броситься в омут страстей, покидать на хуй все институты (что единственное мне впоследствие удалось), уехать прочь из родного города и стать человеком, «живущим на белом свете», сочиняющим песни, пишущим стихи и ежедневно борющимся за свое существование, — Ваня, в отличие от меня, все так и сделал: побросал на хуй все институты, и уехал сначала в Питер, где жил несколько лет, а потом перебрался в Москву.

Мне вообще всегда было стыдно, что я родился в Москве, в самом центре, в отличие от Эдуарда Лимонова или Вани Марковского. Стремиться же на вольные хлеба зарубежной цивилизации уэлссовских элоев я уже не могу себе позволить ввиду того, что не хочу идти путем, отработанным моей Имярек. Я, блядь, не для того рожден, чтоб по проторенным тропам ходить — мне моё нужно, и чтоб ни у кого такого не было. Увы, это так. Увы, мне не стыдно. Такая хуйня.

Ваня любезно ввязался в мои безнадежные девичьи песни, и вообще мы как-то ввязались друг в друга, и целую осень грустно и очень быстрым шагом бродили по центру Москвы и пиздели о ебаной жизни. Иногда, когда нам везло, мне с попсовыми, а Ване же далеко не с попсовыми деньгами, мы позволяли себе забираться в недорогие кафе и тихо сидели там, попивая кофий и куря преимущественно «LM».

С одной стороны, это выглядит весьма романтичным, когда два молодых пидараза ходят вместе по центру осеннего, единственного в мире именно славянского мегаполиса, заходят в кафе, говорят об искусстве, об официозе и андеграунде, о том и о сём, о конкретных проектах одного и о столь же конкретных другого, а позади у каждого уже есть какой-то багаж, а будущее туманно, а за окошками новоевропейская иллюминация, блядь, время от времени падает первый снежок, — но на самом деле, это все, конечно, полная хуйня, поскольку к величайшему сожалению нам с Ваней было уже не по двадцать, а близко к двадцати пяти, и в нашем возрасте Джим Моррисон, например, отъебал уже разными способами пол-Америки, а мы же продолжали тупо сидеть в буфете какого-то перифирийного полустанка, вынужденные ждать отправления поезда, ибо никакой другой альтернативы не существует, и пешком не дойдешь, а поезд починят хер знает когда: к тридцати, к сорока ли нашим годам, к пятидесяти ли. А ждать при этом нет времени, но не ждать нельзя, потому что если пойти пешком, то свалишься замертво через сто километров, ибо и отдыхать времени нет, а оказаться надо в пункте удаленном на две тысячи с половиной тысячи аллегорических верст. Но ждать решительно невозможно, потому что когда мне будет пятьдесят, Имярек будет уже пятьдесят девять, — поэтому ждать нельзя. Но не ждать нельзя, потому что в противном случае не доберешься до нее никогда, и Ваня так же не доберется туда, куда ему надо.

И Ваня сидел со мной в этих кафе, а я сидел в этих кафе с ним, и оба мы ждали поезда, который динамил нас, невзирая на купленные за свои честно заработанные трудовые гроши билеты. Еб его мать, этого ебаного поезда, который, похоже, собрался нас уморить!

И всех же, блядь, при этом, конечно, можно было понять! Можно было понять, что у машиниста на этом чужом для нас полустанке живет его, блядь, Вечная Возлюбленная, которую он не ебал сто с половиной лет, и все это время грезил о ней. Да и можно ли винить машиниста, который просто воспользовался моментом? Можно ли винить его за то, что он слишком человечески обрадовался, когда понял, что в его паровозном котле все переломалось на чертов хуй, и теперь хер его знает, когда механик починит. Его, блядь, механика, ещё разбудить нужно после субботней попойки.

Ну вот, разбудили. Он, Гришка какой-нибудь ебаный, все деловито осмотрел и сказал, что сегодня работать без мазы, деталей, де, нет, — надо в соседний райцентр, бля, ехать за самой главной шестерней, которая полетела, блядь, на хуй!

И мы с Ваней сидим в этом ебаном периферийном буфете. До сих сидим. Чем это все кончится?

Так уж получилось, что прошлой осенью Ваня оказался абсолютно единственным человеком, который меня понимал на все сто. Это правда, а не для книжного, блядь, протокола. И я очень хочу надеяться, что и я понимал его тогда, да и сейчас понимаю.

Он был, как и я, «культуролог». То есть, слал на хуй все узкоспециальное, хотя и врубался во все от бога, во имя хуй знает чего, но во имя того же, во имя чего и я.

Он так же, как и я, не мог и не считал нужным делать выбор между литературой и музыкой, будучи равно одарен и там и там.

В ту самую осень я хуел от своих девичьих песен, которые все меньше и меньше походили на попсу, но зато все больше и больше выражали суть именно моей души, души физиологического мужчины, сексуально ориентированного согласно европейской традиции. А Ваня в это время, как оказалось, страдал той же самой хуйней и мучительно, хоть и с присущей ему, как и мне, легкостью пера созидал поэтический цикл «Стихи Патриции Дуглас». По его замыслу следовало считать, что Патриция Дуглас реально существующая девушка в возрасте между двадцатью пятью и тридцатью годами, англичанка польского происхождения, пишущая свои стихи почему-то по-русски. Короче, тот же самый тип моих любимых абсолютно сумасшедших девочек, которых любит также и Ваня. При чем любит он их так, что под каждой строчкой этого цикла я мог бы смело поставить свою подпись, если бы мне, конечно, посчастливилось их сочинить. Но посчастливилось Ване…

 

LVIII

Между двумя своими заграничными турами мне удалось завершить забивку барабанных партий в «Alesis» для протоварината моих девичьих песен, каковому не суждено было сохраниться в памяти потомков.

Таким образом, встал вопрос о записи бас-гитары. Мне все ещё хотелось все делать насколько это возможно с живыми музыкантами, и я позвонил нашему Вове Афанасьеву и попросил его прописать мне бас. Он не отказался.

На следующий день я уже был у него с аккордовыми сетками всех пяти песен, из которых в измененном до неузнаваемости виде до сегодняшнего дня дожили лишь четыре. На тот период у меня ещё не возникло губительных сомнений в вовиной музыкальной компетентности, и потому я ограничился именно аккордовыми сетками вместо четко выписанных нот.

В эту неделю, которую Вова милостиво, за что ему большое спасибо, целиком посвятил моему ебанутому творчеству, мы переживали с ним ренессанс в наших дружеских отношениях. В течение четырёх дней мы ежедневно с утра и часов до семи репетировали мои песни, а потом шли гулять и пиздеть о жизни. В душе моей бушевала внезапно разыгравшаяся буря любви к этому огромному человеку. Ведь только сейчас отходит в прошлое стереотип толстого, высокого, огромного бас-гитариста, отдавая свое место щупленьким высокопрофессиональным мальчишкам из Гнесинского училища.

Я вспоминал, как мы учились с ним на филологическом факультете в Пединституте, как мы создали Другой Оркестр, как мы хотели завоевать мир, и мне, конечно же, было и больно и смешно от подобных воспоминаний. Вова, видимо, тоже вспоминал все это. Что и говорить, проведенные бок о бок в постоянных репетициях и методологических спорах четыре года давали себя знать, и мы ужасно соскучились по совместной игре и вообще по совместному времяпрепровождению. Такая хуйня.

Я радовался, что в это самое время Сережа вместе со своей Добриденью уебали в свой южный Крым, потому что Сережа, которого я, честное слово, искренне люблю, от природы наделен умением разрушать все те отношения, в каковых все прекрасно обходится и без него, что, очевидно, его и раздражает. Кроме прочего, всю жизнь он имел огромное влияние на Вову, а именно постоянно объяснял ему, какой тот мудак, что в нем плохо, а что ему следует в себе развивать, и вообще достиг в этом дружеском, блядь, чморении невиданных успехов вплоть до того, что бедный большой и добрый Вова начал мало-помалу зависеть от сережиного мнения во всём и вся и обреченно говорить что Сережа, мол, его, вовино, alter ego.

Я такие вещи всегда в рот ебал, потому что и сам предрасположен к чужому влиянию, но с детства зная об этом, всегда заведомо старался педупредительно выебать все в рот, что последнее время у меня стало так хорошо получаться, что тот же Сережа ныне поет мне песни о том, что у меня, дескать черная энергетика, и я всех подавляю. Экая гнида! Экий сукин сын! У тебя, блядь, энергетика светлая! Иди на хуй, дружище!..

А с Вовой все в свете моих девичьих песен складывалось весьма благополучно. И вообще очень мне стал близок в очередной раз этот самый Вова. Однажды, можете себе представить до какой степени он охуел за эти месяцы одиночества, он долго смотрел, как я надеваю ботинки, уже совсем собравшись от него уходить после очередной репетиции, и вдруг сказал: «Подожди, я с тобой поеду!»

Я так и охуел.

— Куда это? — спросил я.

— Да не знаю, хочется куда-нибудь в центр съездить, — ответил он и тоже начал одеваться.

И мы поехали с ним в парк Сокольники, в котором в последний раз я был до этого во втором классе общеобразовательной школы. И мы там сели жрать шашлык с красным вином. И все было сказочно заебись. Был трогательный летний субботний вечер.

В понедельник же мы с ним записали бас у Эли и пошли ко мне тусоваться, ввиду близости к «Мизантропу» моего дома. Там мы уже совсем растрогались за поеданием пельменей моего приготовления и решили, что вот сейчас я свою попсу закончу (а я думал, что мне остался месяц — не больше. Наивный хуесос!), и мы Другой Оркестр восстановим.

Это же клево, говорил Вова, когда группа распадается, а потом вновь собирается вместе, живые, мол, люди, поругались-помирились, тру-ля-ля. Я горячо согласился с ним. Мы, бывшие филологи, даже довольно быстро пришли к конценсусу по некоторым организаторским вопросам и по вопросам определения стилистики, в которой будет действовать новый Другой Оркестр, и счастливо разошлись.

Когда Вова ушел, радужность куда-то пропала. На ипподроме моей левой душонки тут же случилось то, что и должно было случиться: вырвалась вперед злоебучая темная лошадка. Она громко проржала мне в самые уши, что авангардный поезд «серьезного искусства» ушел, что ничего не выйдет, да и к тому же неужели же я действительно могу хотеть совместных музыкальных занятий с Сережей, от каковых я зарекся ещё в апреле, когда не вышло играть всем составом мою попсу. Я нашел, что во мнении темной лошадки безусловно есть свои рациональные плевелы, и решил поступить по-взрослому: сейчас я буду заканчивать «попсу», а там будем посмотреть.

Но мне не довелось в ближайшее время оказаться там, откуда бы я действительно мог посмотреть. Мне не довелось оказаться на этом, блядь, наблюдательном пункте ни через месяц, ни через полгода, ни через год. Тогда я ещё надеялся на другой исход…

В конце середины сентября мне оставалось буквально записать вокал на уже почти полностью готовые «болванки». Разве что только стоял вопрос о том, не переписать ли гитару, которая не везде звучала так, как я ее себе представлял. В этом первом студийном варианте, который был в скором времени решительно уничтожен, должны была играть и Добриденка на виолончели, и Женя Костюхин на трубе, и некий Леша на саксофоне и кто только ни на чем. Единственным из вышеперечисленных человеком, которому удалось как-то непонятно поучаствовать в данном процессе, оказалась Ира Добридень. Но все получилось так себе, потому что у нее не нашлось времени как следует выучить мои ноты, а я понадеялся, что у нее все получится (дурак!) и ещё подгонял ее. Это была глупость с моей стороны. Меня вообще к тому времени уже начало изрядно подгружать, что все происходит так долго.

Н., с которой я договорился уже о ее вокальном участии в данном проекте, я предусмотрительно пока не звонил, и хорошо делал, потому что однажды вечером Эля сказала мне, что она, конечно, извиняется, но по ее мнению мы заняты хуйней. Не кажется ли мне так тоже, осведомилась она.

И мне действительно давно уже так казалось, хоть я и любил всей душой эти мудацкие песни. Я боялся себе в этом признаться, потому что мне было жалко потраченного элиного времени, да и своего тоже.

Вообще тот вечер оказался переломным в этой моей великой войне. В тот вечер я по-настоящему понял, насколько же она будет долгой. Я как раз был занят лихорадочным взвешиванием своих шансов на хоть какой-то успех хоть в каких-то своих делах, когда в аппаратную вошёл уже официальный элин супруг Володя Коновалов.

Ну вы можете себе представить, что происходило дальше. Мы все втроем отправились гулять на Гоголевский бульвар, взяли пива для Эли и сели курить на лавочку, на которой мне долго объясняли, что так, как я, нельзя, что нельзя никого никогда жалеть, что если ты лидер, то пошли все на хуй, что то и сё, и, в общем, вполне правильные вещи. Кончилось все тем, что Володя сказал, что он готов мне помочь во всём, что он готов сесть со мной и делать новые аранжировки, и Эля тоже сказала, чтобы я не смущался и ей гораздо приятней тратить свое время на то, что мне действительно нужно, нежели чем на то, в чем неуверен сам автор проекта. И Володя утешил меня и подбодрил и сказал, что клевые ведь песни, что жалко будет, если их испортить левой игрой и прочей вроде и маленькой хуйней, но постепенно вырастающей в кромешное говно.

Я хотел было возразить, что как же, мол, Вова Афанасьев, который все это учил и играл, как же Добридень, как же то и сё, но я сам уже знал ответ на свой вопрос и уже как всегда спас всех овец и накормил волков. Кроме прочего, я не мог позволить и сейчас не могу позволить себе сомневаться в том, что обязан Имярек, Небесному Папе и себе самому довести это дело до конца, чего бы мне это не стоило. Такая хуйня.

Слишком верил я, да и сейчас тоже верю, катиному предсказанию, что делать я все буду долго и трудно, но победа будет за мной, и будет Любовь, как дурацкое знамя над ебаным миром на ветру стрекотать.

В том, что мне сложно сделать выбор, а предлагаемый путь долог и труден, я видел первую часть сбывающихся катиных предсказаний. Я верил и не мог позволить себе не верить, что будет, блядь, и вторая. Я сел в троллейбус и уебал домой, против своей нигилистической воли преисполненный пафосной героической хуйни.

На следующий же день я снова сидел за «Alesis-ом» и «переруливал» первую песню. Я решил сделать все намного проще и душевнее, в силу чего смело забил уверенную ровную четвертную «бочку» в припевах; для куплетов же я придумал довольно простой ритм с высоким-высоким малым барабаном, который, будь он живым, приятно покалывал бы соответственные перепонки гипотетических слушателей. Изъебнулся я только в самом начале, решив начать песню с очень хитрого альтового брэка, впрочем, вполне четко умещающегося в обычный четырёхчетвертной такт.

И все пошло, как по маслу. Мне очень нравилось работать с Вовой Коноваловым. Мы записали пробничек на кассету, послушав которую дома, я понял, что аранжировки мои стали существенно лучше, ибо все вполне полноценно безо всяких труб и виолончелей звучало в исполнении одних лишь барабанов, баса и моих клавиш. Мне понравилось. Я понял, что сделал правильный выбор (конечно, из того, что мне предлагалось).

Меня расстраивало лишь одно: все опять затягивалось из-за того, что у Эли далеко не всегда возникало настроение заниматься звукорежиссурой в то время, как я уже почти полгода жил одними лишь надеждами на скорейшее окончание проекта; из из-за того, что Вова далеко не всегда мог тратить на меня обещанное им время, поскольку интенсивно репетировал с Ревякиным из многих почему-то и по сей день интересующей группы «Калинов мост».

Меня это, конечно, грузило, но я был готов на любое ожидание, на любое унижение, на любую хуйню — лишь бы закончить запись своих песен. Я чувствовал, как у меня на глазах меняется характер. Меня радовало, что я становлюсь все выносливее и выносливее; что когда нет возможности работать на студии по причине отсутствия у Эли и Володи такового желания, я спокойно, как бы мне не было хуево, сажусь писать попсовые тексты, которые я к тому времени уже люто-люто ненавидел, но знал, что в каком бы хуевом расположении духа я не пребывал — совершенно исключено, чтобы я сел слушать вокально-попсовые рыбы и за час-другой не заполнил их понравившимися клиенту словами, за которые они заплатят мне денежки, на которые я куплю себе кофе, сигарет, угощу чем-нибудь Катечку Живову и на следующую смену явлюсь к Эле не с пустыми руками. Этому научили меня ремонты с Сережей. Этому научил меня сам Сережа, всегда подсознательно стремящийся быть такой свободной птицей, какой был ранее я, до тех пор, пока не встретился с ним.

Всегда, когда я хуячил эти попсовые тексты дождливыми осенними вечерами, я вспоминал его с благодарностью, ибо именно он научил меня работать, хоть я, конечно, и без него бы этому научился, поскольку комплекс собственной трудовой неполноценности мои родственнички развили до такой степени, что он чуть было не затмил все остальные.

И я сидел, слушал попсовые «рыбы»; слушал три раза, четыре, десять до тех пор, пока не убеждал себя в том, что мне это охуительно нравится, потому что то-то и то-то там вполне хорошо, — и лишь тогда у меня получался текст. Поскольку, сами понимаете, творческая работа, — это вам не молотком махать, что я, кстати, тоже неплохо умею. И если ты, блядь, поэт-песенник, не сможешь себя убедить в том, что тебе нравится песня, с которой ты в данный момент работаешь, у тебя в жизни не получится текст, который мог бы понравиться заказчику. Это так. Я это просто знаю.

Впрочем, как легко догадаться, меня, конечно, на сей раз не губила, а материально поддерживала злоебучая семиотика, благодаря которой я и впрямь видел подчас немало хорошего в песенках моих товарищей по покорению совкового Парнаса.

Однако основной линией моей жизни к концу осени девяносто шестого года давно уже стали девичьи песни, которые я поклялся закончить во что бы то мне ни стало. Это было очень непросто, потому что наряду с постоянным ощущением, что у меня меняется характер, я с ужасом обнаружил, что и время превратилось в какую-то другую величину, приобрело какие-то совершенно иные формы, чем раньше. Так, например, к ноябрю я уже научился проживать целые недели ожидания новой студийной смены как один или два дня, и это при том, что ни одной секунды я старался не тратить зря. Так, разве что полежу минут десять на диване в комнате с потушенным светом, пожалею себя немножко, как мне, мол, хуево, как ничего, блядь, не получается, как Имярек моя неизвестно где, а потом — ничего. Встаю и снова делаю что-то. Откуда только дела брал?

Время от времени Ваня приходил. Мы с ним кофий пили, курили «LM» и на жизнь жаловались друг дружке. Ваня тоже уже много месяцев записывал у Эли проект. Он, как и я, пошел по этапу кармического гулага. Песни, к которым он все это время забивал в том же «Alesis’е» барабаны, никак нельзя было назвать попсовыми, хотя хуй проссышь, что попса, а что не попса, очень уж много подводных камней и нюансов. Мне они очень нравятся, эти ванины песни, которым даже прошлой осенью и то было уже около года.

Мы с ним курили «LM», пили кофе, и каждый из нас понимал, как это хуево, когда голову постоянно распирает всякая творческая хуерда, самовольно провозгласившая себя автономной внутри души Автора и требующая немедленного своего освобождения из застенков авторской черепной коробки. Эта хуерда требует свое по-разному: когда кричит и скандалит, а когда нежным таким девичьим голоском просит любезно выпустить ее на волю, плачет тихонько, убеждает тебя в том, что она, девочка-хуерда, на самом-то деле — птичка, и ей не у вас в тесной черепушке место, а в небе синем, блядь. И мы с Ваней горестно горевали, что нет никакой возможности в общем-то горячо любимую каждым свою хуерду на волю выпустить, потому что поезд никак не починят, а пешком не дойдешь туда, где живут ключи от хуердиных темниц, то бишь голов наших.

 

LIX

Однажды сентябрьским утром я не поверил своим ушам, услышав длинные настойчивые международные звонки моего телефона. Я поднял трубку и услышал там мокрый и соленый от девичьих слез голос Имярек. Она сказала, что ей очень плохо, что она даже не хочет и не может ничего объяснять, но ей очень хуево, и все ужасно и бесперспективно, как говорит Дулов. Поэтому не мог бы ли я сходить на утреннюю службу в ту самую церковь, расположенную в переулочке, носящем по странному совпадению ее девичью фамилию; в ту самую церковь, которая ее любимая во всей Москве и, дескать, во всём мире; в ту самую церковь, в которой я крестился в возрасте неполных семнадцати лет, а потом спустя всего год венчался с Милой.

Я очень хорошо помню, что когда некто отец Геннадий надел на меня крест, я почувствовал, что на мои плечи легло что-то, блядь, до такой степени тяжелое, что я даже охуел и стал сомневаться в правильности только что сделанного религиозного выбора. А вечером после моего крещения мне позвонила моя сумасшедшая Мила и высказала мне свои опасения по поводу рака груди, который она у себя от не хуя делать якобы обнаружила. Я, естественно, подумал, что это мне, блядь, кара господняя за то, что я, до конца не веруя, окрестился. И сразу на Бога по своему органическому обыкновению возроптал, что он, де, такая мелкая сука, на которую пробу поставить негде, раз решил покарать меня не моей болезнью, а болезнью моей тогдашней любимой. Уж такой я был охуевшей мордой в свои семнадцать.

А что касается венчания, то это тоже отдельная история. Когда мы с Милой развелись, и я собрался спустя целых два года, пройдя через, теперь повторившиеся вновь, страдания покинутого пидараза, собрался-таки соединить свою судьбу с судьбой крайне набожной Лены, мне пришлось пойти прямиком в московскую патриархию на предмет снятия церковного бракоблагословения, дабы поиметь возможность венчаться с Леной, дабы поиметь ее саму, не казнясь тем, что ей, де, беспокойно ебстись со мной во грехе. Такая хуйня.

В патриархии мальчик-секретарь объяснил, как писать прошение на имя патриарха Алексия, и я в замечательном настроении накорябал ему пару абзацев от раба божьего Максима Скворцова. Через две недели я получил бумагу удостоверяющую нас с гражданкой Скворцовой Людмилой Григорьевной, что Алексий посовещался с господом нашим, и они пришли к консенсусу по поводу снятия с нас церковного бракоблагословения. И это правильно, потому что бракоблагословение это было довольно странным, начиная с того, что на венчании все парочки пили себе кагор, как люди, из рук отца Геннадия, а мне он почему-то залил всю рубашку (рука, блядь, дрогнула у батюшки), на что он, немного смутившись, сказал, что ничего, мол, это, мол, просто Благодать через край льется. И уж ее, этой благодати вылилось, дай божЕ.

Мила, надо сказать, была оченно рада, что мы с ней больше не женаты уже и по небесным законам, потому что ей к тому времени предстояли крестины рожденной не от меня дочери.

Но, естественно, когда Имярек позвонила мне и сказала, что я должен пойти на утреннюю службу и заказать о ней молебен «о здравии», я не думал ни о каких Милах и Ленушках, да простят они мне, грешному, а просто тихо охуевал от голоса любимой. Вообще с тех пор, как она взяла моду исчезать на неоговоренное время и потом сваливаться, как снег на голову, я всегда хуею, когда слышу ее голос в трубке. Меня как будто, блядь, пробивает током, парализует всю мою волю, и эта жуткая все ещё любимая мною женщина делает со мной все, что хочет, а хочет она последние полтора года исключительно какой-то хуйни.

Но тогда все было иначе. Ей действительно было хуево, и я это чувствовал, сразу позабыв о всех своих на нее обидах, каковые тотчас же показались мне мелочными. Я сразу, уже через десять секунд после того, как взял трубку, устыдился всех тех плохих мыслей по поводу пропащей любимой, и был заранее готов сделать все, о чем бы она не попросила меня. Она ещё не успела сказать ничего о том, о чем она меня просит, когда я понял, что если вдруг она скажет, что ей срочно нужно меня видеть, я немедленно продам всю ту скромную недвижимость, каковую приобрел за полгода труда («Ямаху» и компьютер) и немедленно начну движение в ее сторону. Но она ничего такого не сказала. Только еле-еле нашла в себе силы возмущенно зафыркать, когда я после долгих раздумий все-таки сказал, что люблю ее, как и раньше и т. д. Я понимал, что ей не надо этого говорить, но с другой стороны все бабы все-таки дуры, а мужики — сволочи, поэтому им надо, надо говорить, что ты их любишь — пусть даже они и фыркают в ответ. Все равно для этого и звонят, что бы ни говорили.

Короче, я всерьез испугался за нее, и, конечно, сделал все, как она просила, после чего очень здраво объяснил себе, что ждать ее нового звонка бессмысленно, и хорошо сделал — все равно б не дождался.

Она опять пропала. Конечно же я допускал все самое худшее. Мне было хуево от мысли, что если она, допустим, умрет в этой своей Германии, то я даже никогда не узнаю, где могилка ея. Но на самом деле душа моя чувствовала, что скорей всего все не так страшно. Я до сих пор не знаю, что это было, но со временем оказалось, что и впрямь все в порядке.

Я знал уже тогда, что все именно так, и знал это все, когда пёрся ни свет ни заря в церковь, хоть и отгонял от себя все сомнения, чтобы не растратить энергию, необходимую мне при заказе молебна «о здравии». Мне казалось, что если все мои мысли не будут сосредоточены на идее спасения от какой-то неизвестной мне хуевой напасти моей Имярек, то все не подействует. Хотя на обратном пути, конечно, меня нет-нет, да раздражало, что все бабы всю жизнь держат меня за дурака. Но я, опять же, отгонял от себя эти мысли и успокаивал себя тем, что для любимой Имярек я могу и дураком побыть и кем угодно. Такая хуйня.

Более всего мне нравилось во всей этой ситуации, что про свой гребаный журнал она не сказала ни слова. Мне это было очень симпатично, и, казалось, залогом будущего, хоть и далекого, но обязательного, блядь, счастья, раз уж у Имярек ещё периодически возникают ко мне дела личного свойства. Такая хуйня.

 

LX

К очередным давно уже канувшим в Лету ноябрьским праздникам, в которые по традиции новоиспеченным гражданам буржуазной России вновь разрешили послать на самый далекий хуй все трудовые их хлопоты, мне показалось, что мой музыкальный проект, предусматривающий установление в перспективе новых официальных торжеств, подошел к той стадии, на которой стало возможным позвонить девочке Н. и начать репетировать с ней вокал.

Ровнехонько седьмого ноября (в чем, собственно, я тут же, блядь, усмотрел некую символическую преемственность между старыми и новыми праздниками) мне удалось за пятичасовую смену записать все функционально важные инструментальные партии. В трех песнях даже пришлось самому записывать бас. Я целых три недели ждал пока «отелится» господин Коновалов, так радостно желающий взяться за песню «Я тебя ждала», говоривший с уважением старшего к младшему, что это правильно, и надо приучать молодых слушать музыку на пять восьмых, и раскрутившего меня уже полтора месяца назад на то, чтобы стереть почти готовый первый вариант, и начать все заново, — но я не дождался. В очередной раз придя к банальному выводу, что в этом ебаном мире расчитывать на чью-либо помощь кроме своей собственной не приходится, я сел за свои клавиши и через некоторое время, слегка изменив общую аранжировку, вырулил вполне по моему мнению подходящий басовый тембр.

Когда я все это придумал и сам, наконец, увидел в дальней дали конец всей работы, мне пришлось подождать всего каких-то недели две, пока у Эли снова появилось на меня время и, решительный, непримиримый и злой, соответственно закатал на ленту всю придуманную хуйню. Осталась лишь гитара кое-где. Но я верил, что Ваня все сделает хорошо.

Я позвонил Н. Мне показалось, что она была мне рада. Она милостиво согласилась в ближайшее же время встретиться со мной и взять послушать кассету с моим исполнением ее вокальных партий и листочки с текстами.

Н., как положено всем серьезным осьмнадцатилетним девочкам, производила невъебенно занятое впечатление. Отчасти, я ее понимал. Девочке предстояло в этом году заканчивать Гнесинку. Но, так или иначе, в ближайший вторник мы встретились с ней, а через неделю встретились снова, в ходе каковой уже второй встречи выяснилось, что она девочка талантливая, и уже все выучила.

Много смен мы потратили на запись вокала, но Эля была очень мила, изо всех сил стараясь ничем не скомпрометировать «взрослого» меня в глазах юной красавицы, и у нее получалось неплохо. Да и я тоже старался. Все было пиздец — серьезно. И на редкость удачно складывалось. Так, например, как раз в тот день, когда бедную маленькую Н. пришлось задержать на полтора часа вместо того времени, которое она изначально хотела мне посвятить, мне ещё утром до встречи с ней посчастливилось заработать свою скромную копейку поэта-песенника, в силу каковых обстоятельств я доставил ее на пойманной машине к самому подъезду ее дома, чем был невероятно горд. Это же получилось прямо какое-то чудо!

Месяц сидел я без денег и без заказов, и это надо же, что за неделю до той чудесной во всех отношениях смены, мне позвонили клиенты, и как раз за пару часов до «стрелки» с Н. удалось срубить денег за уже выполненную мной работу. Охуительно!

Почему так никогда не получалось с Имярек? Почему все относительно денежные периоды моей жизни проходили на глазах не у моей любимой, а у каких-то иных женщин и девочек?! Я не знал ответа на этот вопрос, и как всегда от отчаяния сваливал все на злого Небесного Папу, который систематически мешает моему личному счастью.

Нравилась ли мне Н., как женщина? Да, конечно. Мне нравятся почти все женщины, которых я когда-либо видел. Нравилась ли она мне более остальных? Да, и это тоже так. Она была очень красивая девочка. В каком-то варианте судьбы у нас могло бы что-то срастись. Мне очень нравился ее голос, ее глаза, ее ещё немного по-детски пытливый ум. Почему же тогда ничего не вышло? Я не знаю. Очевидно ее восемнадцать лет были слишком похожи на мои представления о юности Имярек, которой я не застал по причине слишком юного собственного возраста и в силу ещё многих и многих других обстоятельств. Я видел Н. в ее будущие тридцать лет, и понимал, что это та же Имярек, только чуть-чуть более зависимая от мнения окружающей среды, хотя и Любимой моей таковой зависимости тоже не занимать, хоть это и противоречит ее собственным представлениям о себе. Но уж тут ничего не поделаешь. Все мы люди, все мы боги, все мы чудо-носороги!.. Я вам так скажу.

С другой же стороны я понимал, что с Имярек мне ничего не светит. Она так и не объявлялась после того плачущего звонка. Я верил, что ещё буду с ней счастлив, но у меня уж слишком обширная душа и ум. Поэтому я подсознательно, даже лучше сказать, истинктивно присматривался к Н.

В конце концов, я успокоился на том, что если она сама проявит инициативу, я не откажу ей. Это было по-взрослому гадко и нечестно, но я почему-то решил для себя все именно так, отлично понимая при этом, что инициативы от восемнадцатилетнего ребенка, который неизвестно ещё, не девственница ли часом, даже если она и будет чего смутно-смутно хотеть, ожидать более чем бесполезно. Чему я, откровенно говоря, и радовался, потому что Имярек все же сидела в голове, как и сидела. И мало того, время от времени где-то под утро, часов в пять или шесть в моей квартире иногда громко и величественно, словно набатный колокол, долгими звонками голосил телефон, а когда я поднимал трубку, там копошилось молчание.

Но тем не менее, моя охуевшая, блядь, от горя душа все-таки пребывала в некоем беспокойстве по поводу Н. Мне страстно и инстинктивно хотелось ее опекать, что-нибудь ей дарить, куда-нибудь ее водить и… при этом ничего не хотеть от нее.

В конце декабря, когда все песенки уже были спеты, и оставалось лишь одно сведение, которого я, кстати сказать, тоже ждал целый месяц, я, ещё с Праги помня, что Н., как и я, любит «Bjork», бегал по ебаному славянскому мегаполису, для которого характерны холодные снежные зимы, и искал ей кассеты трех вышедших альбомов вышеупомянутой сумасшедшей ирландки. Надо сказать, что я так ни хуя и не нашел, и мой подарок Н. на новый девяносто седьмой год как-то не сложился, хоть я и поздравил ее по телефону, уже твердо зная, что, как пел Виктор Цой, столь любимый мною в старшем школьном возрасте, уважать которого как профессионала я стал только в прошлом году, «…это не любовь…»

Я понял что это не только не любовь, но и даже не зарождение чувства при следующих обстоятельствах. Мы с Гавриловым сидели в гостях у Кати Живовой, у которой сидела так же ее подруга Дашка, и пили водку. Выпив пару стопочек, я сразу же согласился попеть свои девичьи песни своим неприличным голосом.

Песни были новые. Я сочинил их только-только в ноябре-месяце, и хотя точно знал, что они не войдут в эту сессию у Эли, но думал, что их можно будет приплюсовать впоследствии. Мне казалось, что эти две новые песни как никакие прежние отражают суть Имярековой глубоко почитаемой мною души. Одна из них называлась «Я не права» и там были невероятно длинные строчки в куплетах, а текст припева был весь на смещении границ каждой отдельной фразы по отношению к более чем остинатной мелодии.

В куплетах лирическая героиня раскрывала свою метущуюся душу со всей откровенностью, совершенно охуевая от перестука колес поезда, увозящего ее куда-то на дальний западный хуй и, естественно, непонятно зачем:

Поезд меня вези, увези меня туда, где я никому не нужна! Ветер меня неси, унеси меня туда, где так далеко до тебя! Время лети-лети, сделай так, чтоб я опять-таки не успела к нему! Чтоб не увидеть мне ввек того, без кого я и дня не могу!

(Вполне попсовый текст с паронимически выверенными началами строк и всякими выгодными попсовыми поражающими воображение «нормальных» людей антитезами.) Был там и так называемый запев, плавно выплескивающийся в припев, в каковом Имярек казалась мне наглядной, всей, как на ладони:

Но снова тебе что-то я обещаю, — только вновь уезжаю я…

Как принято в книгах я не прощаюсь — просто я не вернусь сюда!.. (Это уж что правда — то правда.)

И припев:

Может быть я не права, но мне не надо объяснять, что ждать не надо. Ждать, если время пришло, то главное — не опоздать, успеть, вернуть, догнать… Может я не права, но только я права, и мне уже не надо мне ничего объяснять, я знаю только то, что я себя не знаю.

(Такой, блядь, немного опопсовленный Сократ в конце меня особенно умилял.)

Я спел эти песни. Гаврилов на меня как обычно набычился, девочкам же понравилось. Потом Гаврилов поехал к супруге, а я остался пить водку дальше.

Когда стукнуло четыре часа утра, я понял, что хочу идти, оделся и пошел домой от станции метро «Аэропорт» до своей «Тверской». Это был мой первый пешеходный рейд во имя Имярек. Я шел по декабрьской ночной Москве и думал про эту дурочку весьма тривиальные, как и все чувства, вещи. Думал о том, что я ее люблю и хочу, и люблю одну лишь ее, и хочу тем более одну лишь ее, а она неизвестно где, и я ей на хуй не падал, и все хуево, а было ведь все так прекрасно. Через какое-то время я вышел к Белорусскому вокзалу, с которого она уезжала уже почти год назад ещё любившая меня, во всяком случае, так говорящая.

Я вспоминал, как мы с ней ходили покупать ей билет, как у нее были месячные, вследствие чего ей было очень плохо, холодно и больно. Мне вообще почему-то по жизни попадаются любимые девочки, у которых всегда столь болезненно протекают месячные, что они того гляди умрут у меня на руках.

Я понял, что люблю лишь ее одну, и опять был готов все бросить и ехать к ней. Единственное, что меня остановило, так это то, что я вполне здраво рассудил, что это все же хуйня, когда какой бы то ни было человек, пусть даже и не противный тебе сваливается, как снег на голову, когда его совсем не ждешь. Кроме прочего, на хуй так сваливаться, если потом все равно придется уезжать? Я в очередной раз четко уверил себя, что я обязательно встану на ноги, и когда-нибудь обязательно разыщу ее на каком-нибудь ее уебищном европейском авангардном фестивале, и мы оба будем ужасно счастливы.

От холода и эмоционального голода я совсем охуел и опять, в очередной раз на полном серьезе шел весь в российском снегу и строил планы чуть ли не на пять-десять лет вперед. В моем хуевском мозгу все-таки никак не могла уложиться мысль, что то самое-самое мое, без сомнения самое лучшее во всей моей жизни, потеряно не иначе, как безвозвратно. Поэтому я был готов придумать себе что угодно, лишь бы убедить себя в том, что Имярек и я — это Истинная и Вечная Любовь. Я не мог позволить себе думать, что все кончено. Я не мог позволить себе потерять Любовь снова, и я готов был нарисовать себе любую, пусть самую неправдободобную мирокартину, — лишь бы она объясняла Имяреково поведение чем-то иным, вместо той убийственной в своей простоте фишки, что она просто больше не любит меня.

 

LXI

 

Все лето девяносто шестого года мне упорно названивала Катя Живова. Я всегда был рад ей, потому что тогда я считал, что у меня четыре друга, с которыми при необходимости я мог бы (впрочем, потом я понял, что как раз с ними бы и не мог) жить под одной крышей: два мальчика и две девочки: Катя и Добрый-день, да Сережа с Дуловым.

Но я солгу, если не скажу, что катины более чем регулярные звонки несказанно раздражали меня, хоть я и с нескрываемым удовольствием тут же мчался туда, куда она меня приглашала, и радостно вкушал минуты самого задушевного общения.

Между нами никогда не было никаких сексуальных штучек-дрючек, кроме поцелуев в самом начале нашего знакомства; мы всегда просто дружили с ней, весело обсуждая любимых ею мужчин и моих женщин. Такой закадычный друг (именно друг!) противоположного пола совершенно незаменим. Друзья, они ведь не любовники, — поэтому что им стоит сказать друг другу то, что от него хотят слышать. Но при этом все равно один остается мужчиной, а другая — женщиной, и это все очень здорово и классно. Я очень люблю Катю. Мне очень нравится баловать ее всякими вкусностями, когда у меня есть деньги, очень нравится обсуждать с ней ее проблемы с мужчинами, и, конечно, очень нравится обсуждать с ней мои. Катя — это Катя. Она совершенно удивительный и совершенно незаменимый зверь. Я даже не уверен, что можно сказать, что мы друзья. Просто Катя — это Катя, и этим сказано все, хотя, конечно, если опять же вспомнить о том, что мы с ней принадлежим к противоположным полам, сразу начинается клубок дурацких мыслей, но я точно знаю, что мы не созданы с ней друг для друга. Вернее, как раз друг для друга-то мы и созданы, но не так, как созданы мужья для жен и наоборот.

С другой же стороны, разочарованные в Любви ублюдки-родители, страсть как любят попиздеть о том, что такая модель — самая продуктивная для создания здоровой семьи, но я-то, блядь, будучи порождением одной из таких семей, отлично знаю, что это хуйня. Я никогда не заводил семей с девочками, которые мне «подходили». Может быть по этому ни один из моих небесных браков не дожил до сегоднящних дней, но я никогда не позволю себе так поступить. Это говно. Это говно, которое составляет весь наш мир. Я не хочу жениться на женщине, с которой мне хорошо и уютно. Я хочу ту сумасшедшую дуру, даже от телефонных звонков которой со мной начинается сплошная физиология. Вены после первого же ее слова превращаются в провода, по которым эта сумасшедшая дура гонит свои невообразимые, губительные для всего живого токи, со скоростью крови, то есть через пару секунд, достигающее моего глупого сердца. Я хочу быть рядом с ней. Я хочу этой ебаной бури электромагнитной! И пусть меня даже убьет этим ебаным током, но я хочу этого! А жить с девочкой, с которой уютно и хорошо, я не хочу, и никто и никогда не заставит меня этого сделать…

Хотя с третьей стороны, никакая сумасшедшая дура никогда не заменит мне такую родную Катю. Но с четвертой стороны, никакая Катя, которая, впрочем, одна в целом свете такая, никогда не заменит мне никакую мою сумасшедшую дурочку, которая тоже, к сожалению, впрочем, существует, похоже, в единственном экземпляре.

Я вам хуже историю, блядь, расскажу. Ровнехонько накануне того злочастного дня, когда мы познакомились с Имярек, прогуливаясь по августовской Москве с вышеупомянутой замечательной моей Катей, я почти решил в своей голове, что пошло все на хуй, Вечной Любви, наверное, нет и не будет, да и на хуй не надо, буду-ка я Катю любить, даром, что меня от нее током не бьет, как, надо признать, и ее от меня, — все равно, по тем или иным причинам, мы с ней родные люди. Так я решил.

И надо же было такому случиться, что на следующий же день в моей ебаной жизни появилась Имярек! Естественно, что о Кате я вспомнил только через месяц, когда Возлюбленная уебала в свою блядскую Германию. Да и то, с тех пор я раз и навсегда оставил все мысли об уюте и о соединении своей жизни с Катей.

Надо сказать, что я почти уверен в аналогичности катиных чувств ко мне. Даже без почти. Время от времени мы оба садимся на измены из-за того, что нам действительно очень нравится пить вдвоем кофе и говорить обо всем, о чем только можно. Но Природа мудра. Либидо тут не ночевало…

Летом девяносто шестого года меня очень грузили ее звонки. Она звонила мне все время, а я не звонил почти никогда, потому что вся голова была занята Имярек с самых тех пор, как я с ней познакомился.

Всем людишкам оченно свойственно обольщаться на свой счет, и я понятно что предполагал насчет глубинной подоплеки катиных звонков.

Потом я совершенно охуел от своей попсы, Катя стала сильно занята на работе, и ситуация переменилась. Только тут я понял, как был далек от истины в оценках ее летнего поведения. Теперь на свой счет обольщалась уже она, ибо я стал звонить ей чуть ни каждый день и по три-четыре раза в неделю ездить к ней в гости, в каковых гостях святая Катечка, не зная отдыха, отпаивала меня растворимым кофе и занималась всякой психотерапевтической деятельностью, к которой имеет талант от Бога.

Имярек была неизвестно где. Надежда ещё не умерла, но все остальное по списку, в котором занимает она, как известно, последнее место, уже окончательно усопло во мне и зловонно разлагалось прямо на месте гибели, то есть непосредственно у меня в голове. Царя там свергли ещё задолго до моего рождения, поэтому народ делал, чего хотел, а хочет он всегда одного — жрать водку и не работать, вследствие чего трупы не убирались. И вся душа моя была в ту пору отравлена трупными испарениями. (Последняя сентенция должна по идее понравиться Имярек, если ей доведется это прочесть, а скорее всего доведется. Моя бедная девочка любит всю эту фроммовскую некрофилистскую эстетику.)

Так уж случилось, что единственным местом, где мне не было больно в те месяцы, где я отдыхал от своих страданий одновременно и от Имярек и от слишком затянувшегося, блядь, купания Красного Коня, то бишь записи посвященных Имярек девичьих песен, стала катина кухня. И я действительно совсем ополоумел от своих ебаных горестей, и звонил ей часто-часто. Когда мне было особенно хуево и казалось, что я вот-вот сдохну от всего этого пролонгированного конца отдельного взятого мира моей мудацкой души, я выкуривал сигарету, в процессе чего интенсивно сомневался, а стоит ли это делать, после чего решительно набирал ее номер. Когда Кати не оказывалось дома, а умирать оченно не хотелось, я молил бога, чтобы она проявилась сама. И, представьте себе, она всегда проявлялась, когда надежда уже почти оставляла меня. Она звонила мне со своей работы и говорила: «Ну чего, кофе пить приедешь?» Она говорила это всегда немного по-доброму безразлично-экспрессивным, простите за парадокс, тоном, который я так люблю слышать от нее в телефонной трубке. Я говорил, что конечно приеду, а через полчаса я уже перехватывал ее у себя на «Тверской» и мы ехали к ней на «Аэропорт» пить этот сакральный, блядь, кофе.

Когда я сидел у нее на кухне, боль моя, если и не проходила совсем, то во всяком случае на пару часов становилась вполне терпимой и становилась похожа на некое болезненное нытье в желудке, как от непродолжительного, но голода, или на начальной стадии мигрени.

Все мои Имяреки оставались как бы за дверьми катиной квартиры, и мне нравилось, что мне не больно. Я уже тогда постепенно заебывался страдать. У Кати всегда уютно-уютно, тепло-тепло; спокойное счастье окутывало меня своим гребаным одеялом, даже не счастье, а, блядь, воистину платоновское «тихое добро». Такая хуйня. Трое в комнате, ебтыть: мы… и кофе.

После того, как я уходил домой, Имярек не сразу настигала меня. Очевидно она заебывалась ждать меня под дверью и уходила немного прогуляться во двор, в каковом по своему обыкновению глубоко задумывалась о жизни, и задумывалась до такой степени, что иной раз мне удавалось проскользнуть мимо нее и, таким образом, выиграть у боли ещё пару-тройку минут. И я тихонько, боясь нарушить хрупкое душевное равновесие, шел себе без нее какой-то весь вполне себе сам не свой. Но уже в метро она всегда настигала меня, и от катиного тихого добра всего через каких-то две станции оставались лишь рожки да ножки.

Ну а в квартире моей, которую я ненавижу столько, сколько я в ней живу, боль чувствовала себя уже абсолютно полноправной хозяйкой. Короче, ночи (поэзия, блядь!) опять проходили в мечтах хотя бы о самых прерывистых-препрерывистых грезах. А в этих самых грезах якобы осуществлялись все те же самые по-прежнему несбыточные мечты.

Сейчас я расскажу вам одну поучительную историю в трех частях:

 

ЧАСТЬ ПЕРВАЯ

Однажды мы сидели с Катей на ее кухне и пили кофий. Почему-то играло «Русское радио». И вдруг… Сначала я даже не поверил своим ушам. Зазвучала такая попсовая песня, что я, блядь, даже прямо как-то остолбенел, на время позволив себе оставить заботы о производимом мной впечатлении, в каковых заботах, благодаря сформированным моими родителями во мне комплексах, я мучительно проживаю всю свою жизнь.

Музычка была замечательная. В ней был тот самый столь предпочитаемый моим любимым Ваней очень спокойный, совершенно латентный драйв, сродни особому роду движения в музыке «Depeshe mode», хотя многие из тех, кому знакомо и то и это, возможно, не согласятся со мной.

А слова были и вовсе потрясшими меня до глубины души. Поэт был так крут, так изысканно попсов, при отменном чувстве вкуса, которое явно могло бы и, очевидно, делало свое дело в параллельном его, неизвестном миру «серьезном» искусстве.

Я уже пытался робко выразить вам свое восхищение этой песенкой. Это и была та самая песня «Без тебя» Кристины Орбакайте. Это было здорово.

Как вы знаете, там про несчастную, очень умную, клевую, больную на всю голову девочку, которой хуево в огромном городе одной, а любимый ее где-то хуй знает где ебет совсем не ее, которой, простите за Хайдеггера, блядь, «здесь и сейчас» невъебенно хуево.

Она идет по городу, может даже по какой-нибудь железнодорожной насыпи (О! Архетип блоковской Незнакомки и, конечно же, глупой бляди, как и ее создатель, Анны Карениной) и поет:

Под ногами шепот гравия, шорох гравия, грохот гравия…

Как это охуительно! Вы поймите, блядь, как это клево само по себе на любое непрофессиональное ухо! А вы, блядь, пидаразы-филологи, врубитесь, что мало паронимически симметричных строк, а ведь сводятся воедино, в одну, блядь, душу, материально-тактильная фишка «под ногами», каковые ноги соприкасаются с некой поверхностью, и мир чувственного восприятия более высокого порядка; то есть включаются слуховые рецепторы, ибо «шорох», «грохот», «шепот» — это именно звуки. Героиня наступает на звук, а не на какой ни гравий; на душу, блядь, свою наступает. Не на гравий, а почти на противопехотную мину звука, который, кстати, развивается по нарастающей от шепота до грохота взрыва, через стадию шороха, сразу затрагивающего мистические пласты восприятия. Шорох — это не хухры-мухры. Это знак, маркер, буёк. Там, где шорох — там хлопающий ставнями зловещий ветер, буря, ночь и ветви, хлещущие несчастную снегурочку по розовым щечкам. Ах, бедная снегурочка. Будь проклят ебаный Лель! Все хуево! Бедная Лариса-бесприданница!

В этом взрыве ей, лирической героине, не суждено погибнуть, ей предстоит всю жизнь прожить в этом взрыве, медленно, как в ускоренной съемке, разрывающем все ее ткани, всю ее душу, обманутую каким-то неизвестным нам, оставшимся за кадром повествования ебарем. Будь он проклят, блядь! Такую девочку обидел!

А ещё там есть такие слова:

Все нормально, все по-прежнему, но дрожу я под одеждою.

Вот это, блядь, «дрожу я под одеждою» — это вообще все равно что «Мертвые души». Правда там, при всей моей любви к Гоголю, всего лишь оксиморон, а здесь — хуева бездна. Это такая охуительная концепция пространства, словно в зеноновых парадоксах про Ахилла и черепаху. Это вам, блядь, не Лев Толстой бородатый.

И припев замечательный: Без тебя мне не мил этот мир. И я на полном серьезе считаю, что это охуительная рифма «мил — мир», потому что «л» и «р» — это во-первых, слогообразующие плавные, а во-вторых — сонорные, что, по моему мнению, совершенно их уравнивает и позволяет на этом основании считать рифму не только удачной, но к тому же и точной.

А уж слова, что, мол, «позвони, обмани» — и вовсе попали как нельзя более по адресу. Короче говоря, я чуть не расплакался прямо на катиной кухне. И ей тоже ужасно понравилась эта песня. И эта песня охуительна, как я не знаю что. И не надо мне в харю Кэйджем тыкать, Шниткой или Эдисоном Васильевичем Денисовым, царствие ему небесное! У нас и у самих маузеры найдутся! И у всех маузеры найдутся! И вообще скоро все в маузеры превратятся и на юг полетят неровными косяками, потому что каждый сам себе — голова, и никого не ебет, что эта его сама-себе-головость в трудный час оборачивается полной дезорганизованностью, каковая последняя всегда и во все времена неминуемо приводила и будет приводить к тотальному поражению, если не к окончательной гибели. Поэтому маузеры — это хуйня, конечно, но Кэйджем ты в нос мне не тычь, говно!..

Да, «позвони, обмани» — это совсем срубило меня в свете вообще всего того, что я пережил, что я чувствую и как что воспринимаю. Но не надо поддаваться истинно мещанским, в силу чего невъебенно живучим в нас представлениям, выливающимся в формулировки типа того, что «кто-то там испортил кому-то жизнь». Это все хуйня. Смерть мещанскому дискурсу!

Безусловно, и тут двух мнениёв бывать не могёт, что всегда существует огромный соблазн пожалеть себя, заплакать по своей выебанной и высушенной душе, и зло в сердцах воскликнуть: «Ты мне всю жизнь испортила!» Но это все говно. Хотя да, блядь, соблазн велик.

И честно говоря, я поддался ему где-то в середине лета, хотя он уже давно мне себя предлагал в качестве спасительной аксиомы. Как только я так воскликнул, все стало ещё хуже раз в пятьдесят.

Жизнь моя превратилась в какое-то сплошное отсутствие таковой. Кроме этого, мне было очень стыдно за то, что я позволил так хуевско все сформулировать, потому что мне очень не хотелось считать Имярек девочкой, которая способна на то, чтобы испортить кому бы то ни было жизнь.

Я, охуелая голова, думал три дня и три ночи, блядь. И придумал весь тот кусок, так безнадежно со всей очевидностью уже не годный к дальнейшему употреблению ни для ума, ни для хуя, превратить в… литературку. Это уже проверенный метод.

Триннадцатого августа сего года окончательно охуев от воздуха, обнаглевшего до такой степени, что он стал мне прямым текстом напоминать о своем собрате, который властвовал миром на заре нашей с Имярек Любови, я сел за компьютер и вывел первые строки данной ебанной поебени. Я рад, что все так разрешилось, и скоро уже разрешится совсем.

Да и потом, давайте-ка, просто взвесим чаши весов! Хуево быть человеком, которому испортили жизнь? Хуево. Хуево быть человеком, который испортил кому-то жизнь? Хуево. А как насчет того, чтобы стать одновременно и тем, кто испортил, и тем, кому, но не жизнь… а литературу?! То-то же, блядь!

Да святится имя любимой моей сумасшедшей девочки, столь окончательно испортившей мне всю Литературу! Ура! Ура! Ура! Ура! Ура! Ура! Ура! Ура! Ура! Ура! Ура! Ура! Ура! Ура! Ура! Ура! Ура! Ура! Ура! Ура! Ура! Ура! Ура! Ура! Ура! Ура! Ура! Ура! Ура! Ура! Ура! Ура! Ура! Ура! (Количество «ура» исторически достоверно.)

 

ЧАСТЬ ВТОРАЯ

Где-то в сентябре-октябре, где-то в районе двух-трех часов ночи, где-то в «Спорт-баре» сидели Дулов, я и некто Костя Арсеньев. Этот Костя Арсеньев — поэт-песенник, на пару-тройку лет старше меня. У него уже состоялось несколько признанных народом (народом ли?) хитов на его тексты, точнее даже текстов на состоявшиеся впоследствии хиты.

В эстраде есть разные люди. Люди помоложе, с годом рождения где-то после шестьдесят пятого, ебут поэзию в рот и на мой взгляд очень правильно поступают. Они, молодые, любят музыку, а музыка круче. Им главное, чтоб текст был, конечно, чем лучше, тем лучше, но мелодийка для них важней. Они скривят рожу, если поэтец принесет им стишок, в котором в одной-двух строках будут лишние слоги, возможно и кайфовые для стишка, но не вмещающиеся в музыкальную фразу. И я считаю, что это правильно, поэтому у меня всегда все влезает. А если не влезает, то я переделываю все до тех пор, пока все не влезает, — благо лексикон у меня богатый. Мне искренне непонятны людишки-поэты, которые пытаются именно самовыразиться в писании попсовых текстов, то бишь состояться в них, в этих текстах, как поэты. Мне кажется, что это у них все от недостатка образования и общекультурной эрудиции. Мне намного легче, чем им. Кроме того, я в некоторых отношениях очень простой человек: мне платят деньги — значит я делаю то, что от меня требуется, мне не платят деньги некоторые почти друзья, потому что у них их нет — я все равно делаю то, что от меня требуется во-первых, потому что я хороший, а во-вторых, потому что люди, у которых нет денег, много не требуют.

Есть другая категория лиц. Это люди постарше. Многие из них ещё учились в совковых учебно-творческих заведениях, и потому даже у самой последней сорока-сорокапятилетней дуры есть какое-то трепетное отношение к Слову, блядь. Она, конечно, как правило полнейшая дура, но в бытность ее хлопающей на все чистыми глазёнками двадцатилетней пиздюшкой какой-то старый мудак из «бывших», видимо привил ей это слепое уважение к Искусству Слова. Вот с этими людьми работать почти без мазы. Они тупые, как пробки. Они не понимают ни в чем ни хуя. Им по хую, как они будут петь абсолютно неприспособленные для этого гласные и прочие фонетические сочетания, им главное — Смысл, под которым они понимают такую хуйню, что просто страшно слушать их пожелания. Однако они платят деньги, и подобным людям тоже я накатал изрядное количество всякой хуйни. В работе я жлоб. Я всегда делаю то, за что, как мне кажется, каждый конкретный человек отдаст мне свои деньги. Скажу честно, меня совершенно не ебет, идет ли то, что я делаю в разрез с моими собственными представлениями о том, покатит ли этот текст массовой аудитории или нет. Мне на это насрать. Мне нужно, чтобы текст покатил заказчику, а то, что кроме него он, возможно, больше никому не покатит, меня не ебет. Если заказчик такой мудак, что хочет такой хуйни, то это его проблемы. Я к нему в Учителя не нанимался. Мне бы вот денег получить, чтобы спокойно заниматься тем, что покатит всем, потому что я умный и знаю, как надо. А какой только хуйни они не хотят! Муж и директор одной известной певицы, огромный жизнерадостный человек, хотел от меня чего-то наподобие, как он выразился, «серебряного века». Этот же человек в момент записи его знаменитой супруги на «бочковской» студии, стоял в аппаратной и «дирижировал» ей через стекло. «Вот здесь! Вот здесь! Душа! Душа полетела! Полетела!» — восклицал он, и, привстав на одной ноге, этот полуторацентнеровый орел начинал плавно поднимать и опускать короткие ручки.

Мы сидели и пили пиво с этим Костей. Он производил на меня противоречивое впечатление. С одной стороны мне казалось, что он дурак, но с другой стороны мне казалось, что дурак я. С третьей, меня вообще все раздражало, хотя я и люблю посидеть в баре и попить пива вприкуску с сигаретой.

Что-то меня очень не устраивало во всей этой ситуации и в этом самом Косте. Какой-то он был слишком живой. Меня это грузило. Я тогда очень не любил все искренние проявления жизни в людях. Мне не нравилось, что пока Дулов ходил за пивом, Костя подсел к каким-то девочкам за соседний стол, тем самым навязав нам на все проведенные там два часа общение с противоположным полом, каковое общение несказанно бесило меня в тот период, впрочем, как в последующие. ещё меня, наверное, раздражало то, что в то время я только-только собирался переходить на двести за текст, когда Костя уже давно работал по его словам за семьсот. Простить такую разницу в деньгах между собой и, скажем, Германом Витке я мог, потому что у него действительно были очень славные, цепляющие меня тексты для Богдана Титомира ещё тогда, когда я был сторонним слушателем, в принципе не любившим при этом попсу. А уж виткенское «ля-ля-фа» мне и вовсе всегда нравилось. Это же, блядь, находчиво, черт возьми — «ля-ля-фа»! А Костя меня этим раздражал. Я знал уже, что ему принадлежит орбакайтино «Танго втроем», но мне не нравилась эта песня. Я знал, что написал бы лучше, за что мне бы все равно заплатили всего двести, потому что я, дескать, никто в этом сраном попсовом мире, который я иногда все же рудиментарно ненавидел.

В «Спорт-баре» мы оказались после того, как сидели на «бочковской» студии, расположенной тогда в дальнем углу ГИТИСовского дворика и занимающей два этажа в очень милом трехтажном совковом домике сталинского времени. Мы сидели там, поскольку Костя, который хочет ещё и лавров композитора, также хотел от Дулова аранжировок на свои песни, сочиненные от души и в его исполнении под гитару настойчиво напоминающие «Воскресенье».

Дулов тихо слушал костины песни, со всей очевидностью ненавидя его ещё больше, чем я. После каждой песни он говорил: «Ну из этой песни мы сделаем «Джордж-Майкла», из этой — «Sade», из этой — «латину», а тут может быть вполне «рэйв-хуейв» прохиляет, «Продиджи» там какой-нибудь». Костя кивал и говорил: «Да-да, клево-клево!..»

Потом мы пошли пить пиво. Мы его попили и разошлись. Мне не нравился ни Костя, ни его тексты, или я хотел в этом себя убедить, — хуй его знает. У него, Кости, тоже была какая-то зарубежная возлюбленная. Нас, нетрезвых поэтов-песенников, очень огорчило, что имена наших девочек не совпали. Смешная была бы фишка…

 

ЧАСТЬ ТРЕТЬЯ

Тринадцатого августа нынешнего безобразного, как и все предыдущие, года я начал писать данную поебень. Не прошло и недели, как я охуел до такой степени (а охуеть было от чего, ибо задавшись целью просто спокойно изложить обстоятельства моей жизни в течение последних полутора-двух лет, мне пришлось совершенно полноценно заново пережить каждый из описываемых периодов, что, доложу я вам, просто-напросто страшно), что решил немедленно выехать на дачу к Кате Живовой, поскольку уже давно был на нее зван. Помимо себя я прихватил Дулова, в которого тайно влюблены все окружающие его и меня женщины (дуры!); того самого моего друга детства Дулова, с которым к моменту поездки нам уже было абсолютно не о чем говорить. Тем не менее, мы по инерции вместе поехали отдохнуть к Кате, у которой опять гостила ее подруга Дашка, очень милая девушка, в свое время обвинившая меня в наличии у меня же грудного сколиоза. Я в тайне надеялся, что Катя попросит меня что-нибудь построить у нее на участке, ибо я люблю возиться со всякой мужской хуйней. А Дулов надеялся, что на природе ему в течение хотя бы двух дней удастся отходить ко сну раньше, чем через шесть-семь часов после того, как он ложится в постель.

Таким образом, преисполненные самых дерзких надежд мы отправились к Кате всего через каких-то полтора-два часа, после того, как я зашёлза Дуловым, обещавшим быть уже совершенно готовым к моменту моего захода за ним.

И действительно, был ещё совсем ранний вечер, когда мы явились на дачу к нашим суровым, измотанным обыкновенной совковой жизнью подругам.

На следующий день мы сидели и слушали недавно купленный Катей последний альбом Кристины Орбакайте с этой самой песней «Без тебя», открывающей вторую сторону кассеты. Преставляешь, сказал мне Дулов, этот текст Костик писал, я специально уточнял. Он говорит, это из старых его стишков…

Такая вот поучительная история.

 

LXII

Где-то перед самым моим днем рождения, в самом конце января, мне все-таки удалось закончить пять девичьих песен, которые я записывал у Эли почти девять месяцев.

Все это время, пока я сначала ждал, когда мы начнем «сведение», а потом непосредственно «сводил», я не считал возможным звонить Н., потому что к тому времени уже зарекся звонить девочкам с обещаниями, что все, мол, вот-вот, и твердо решил звонить только с результатом. При этом я, конечно, очень рисковал, что девочка Н., у которой в ее восемнадцать лет время течет совершенно иначе, решит, что я просто говно-человек и, видимо, решил ее кинуть на произвол судьбы, даже не удосужившись передать ей кассету с песнями в ее же исполнении. Когда я наконец позвонил ей в начале февраля, она и вправду призналась мне, что уже не чаяла меня услышать.

Я уже понял, что не могу ни на кого променять мою глупую Имярек, и понял, что никогда и не хотел ничего от Н., хоть мне по-прежнему хотелось подарить ей цветов и Bjork.

Bjork я не нашел, хотя искал ещё даже перед новым годом, но подарить цветы я считал совершенно необходимым. Не подарил я их только потому, что прокопался дома; мне внезапно все стали звонить по телефону, сходу начиная излагать суть каких-то там неотложных дел; потом мне обязательно нужно было побриться; потом что-то ещё — наконец, когда я выскочил из дома и посмотрел на часы, оказалось, что до стрелки с Н. остается всего каких-то пять минут. Таким образом, цветы тоже пришлось исключить.

Я не видел ее к тому времени целых два месяца. Глаза ее как всегда излучали романтическую восемнадцатилетнюю деловитость и необъяснимую трогательность. Я отдал ей кассету с нашими песнями, прошелся с ней до следующего пункта ее перенасыщенного разного рода делами пути, и попрощавшись у какого-то подъезда, пошел своей дорогой и уже в скором времени выкатился на Калининский проспект. Там, пройдя всего каких-то сто шагов, я набрел на музыкальный ларек, где, презрев собственное будущее, купил и компакт-диск Агузаровой, и те самые три альбома Biork, которые так хотел подарить Н.

Когда я положил это все к себе в рюкзачок, я понял, что с Н. у нас дальше ничего не получится ни в каком плане, по крайней мере в ближайшие десять лет. Такая жизнь.

Я только-только заработал очередных денег. Я купил себе кофе, любимых сигарет «Житан» в черных коробочках, и упоенно реализовывал всю вышеперечисленную продукцию, слушая свою первую после Другого Оркестра студийную запись. В принципе, все было ничего, если бы не то-то, то-то и то-то.

Все-таки мне не нравился звук. Он был какой-то слишком, наверное, «творческий». И слишком в какой-то очень своей системе координат. Грубо говоря, это было совсем не то. Кроме того, мне уже не нравились аранжировки. И, что греха таить, Н. — умница и совершенно замечательная девчонка, но… ей было восемннадцать. У нее были совсем другие проблемы, чем у моей лирической героини, точный возраст которой определить довольно сложно, но это явно больше двадцати пяти. Н. не понимала, о чем поет, и через ее непонимание этого бы не понял никто. Н. слишком любила ещё академический авангард, слишком удачно, видимо, складывалась ее сексуальная биография (если вообще уже складывалась), чтобы она могла видеть в этих песнях что-то ещё, кроме циничной постмодернистской перверсии. Я не хотел этого. Мне так не нравилось. Точнее, мне-то нравилось все, но я хотел воспитать из себя попсиста.

Короче говоря, попив где-то с неделю кофе и послушав раз пятьдесят свои девичьи песни первой модификации, я вздохнул и принял решение. Окончательное. Потому что в глубине души я уже давно понимал, что завершение записи у Эли — это далеко не конец истории. Из прагматических соображений я старался не травмировать себя излишней же с собой откровенностью, опасаясь не закончить вообще ничего. Но темные лошади уже нетерпеливо поцокивали копытцами о хозяйское темя.

 

LXIII

Чего нельзя? А можно что — ответь! Да ничего нельзя, да хуй бы с ним вовеки! Ебена мать, ведь мы уже не дети, не веки, не глаза, не хуй-нанэ, ебена мать — что в этом пустозвучье для сердца русского опять, блядь, не срослось! О, ткани, ткани, пух и… пух и прах! Ах, все не так! Поганки, тараканы! Ну нет Любви, и на хуй мне она? Ах нет, она одна, одна тревожит, сосет под ложечкой и только, а не хуй, когда б могла б. И когда могла, то ой как здорово. Ведь хуй мой — это вам не ложечка, увы, и не варенье, и не мед, да, впрочем, и не деготь. Ебись конякой красною импровизэйшен, бля! Что делать мне, что мне, дитю вселенной, что предназначено, — да как бы ни хуя! Но почему? Да чем же плох так я?

Да ты ни чем не плох, да мало ль неплохих?! Да может и немало, но велосипеды, велосипеды-то за каждого дают ль? Нет, не за каждого! Иное дело там, за Сталина, за Доблесть и за славу. Да можно даже, блядь, и Шиллера какого велосипедом-то вполне, бля, одарить, и он, тот гневный Шиллинг вдохновенный вполне тебя за все благодарит. Велосипед же, блядь, в особенности в душу, и в тело самое, и в пору, прям по росту, как будто подгадали, будто в воду глядели, блядь, — такое подарив. Ведь это ж надо, блядь, велосипед! Серебряная колесница Славы! О, славься Слава Шиллер! Во веки, блядь, веков, вечко овечек. О, скольких погубил ты, Марсельеза! Великий вождь, прям Атилла какой-то, Ахиллес, не побоюсь сказать — ведь мне твое известно слабоместо! Ты пяточник, наперсточник, козел — а я великий мушкетер, я — Марсельеза! Я песня Революции самой! О сколько, блядь, всего-всего увидеть, нам, грешным пидаразам, предстоит в святой и неостановимой круговерти, в верчении колес Велосипеда. Какая Марсельеза там, какое! Какой там Шиллер, швеллер, блядь, когда у нас в руках революционная труба! Такой трубой легко, блядь, и огреть, и обогреть в каком-то смысле, если, блядь, использовать ее по назначенью, то бишь в нее дудеть! Тобишь-тужур-тук-тук! Тик-так, тик-так, какой хороший крем! Какое наслаждение для кожи! Какой воинственный я и пригожий! Какой я сумасшедший, ебти-мать! «Ура», «Ура» — как много в энтом звуке, а впрочем, как и в Шиллере слилось! Ура! Слилось и вылилось! Зачем?..

А вот зачем! Лихое лихолетье! Гром канонады! Хуй в пальто, Джон Донн — о, циркуль, циркуль, будь-ка ты любезен! Любезен будь, пиздюк, я говорю! Я говорю! Я говорю! Пою я! А помните, ГнедОв был Базилик? О нем узнал благодаря я Кузьмину! Он выпустил его священну книгу спустя, блядь, столько лет, что ГнЕдов не дожил. Да хуй бы с ним, с ГнедОвым Василиском! У нас свой Шиллер есть и Геродот, отец истории, и сын ея народов. Смотрите, вот он храбрый Марсельеза, и он же Геродот — отец-и-сын! Ура! Ебись конем дикОе поле! Я растопчу твои хуевые цветки! И буду на горе стоять я под белым солнцем, а солнце надо мной стоять, как хуй! И будет так, и будет заебись все — гадалка говорит, да не лежит душа, точней она-то и лежит в лице своем хуево-безобразном, в таком лице нарядно обнаженном, лежит Ахматова покойная в могиле, и хуй мой на Андревну не стоит.

А на кого стоит? Да та, на какову стоИт, она его ли стОит? А если нет? Да все равно стоИт! Зачем, любимая, скажи, зачем-зачем мой хуй — твой вечный пленник? Он прям, как Прометей, прикованный к далекой столь постели. О, боги, как вы это допустили? Вы охуели что ли, боги, в самом деле? Мой хуй стоит, а где пизда не знает. Стоит себе и голову теряет: тоскует по пизде мой красный змей, мой красный хвост, наш с Имярекой дивный мост между душой ея, моей и мира. О, хуй мой бедный, где твоя пизда? Пизда, ужель другой, блядь, хуй тебя прельщает? Ты охуела, милая, — ведь мой же лучше! Ты дура, что ль, любимая моя? Как можно не понимать таких простых вещей! Это же, блядь, не философия какая античная! Здесь вполне возможно добиваться почти тотального взаимопониманья путем совокупленья наших душ. Какая дура ты! Ты охуела, И..! Ведь это преступленье перед миром!

С другой же стороны, да хуй с тобой! Живи с кем хочешь, пусть тебя ебет какой-нибудь другой ублюдок. Это ваше дело, любимая моя. Тем боле, может я и не люблю Вас больше! О, как узнать, проверить? Ведь не проверен мир, Данила говорит! Скорей бы ты, Данила, что ль проверил! — Люблю ль я эту девушку ещё иль может быть уже люблю другую?

Но не ебу вообще я никого! Но не ебаться — вопреки Природе! Я чувствую, как с каждым днем хуею, хирею, блядь, и кто тому виной? Все та же Имярек! Испортила мне всю литературу. И в ус не дует. Если дует, то не в мой. А в мой лишь огород кидается камнями, но я ей запретил, отвел удар. Отвел от горемычной дискотеки! О, плюти-плют, мы вроде бы не реки, но кто же мы тогда? Быть может города? Или хуйня из под ногтей? Быть может. Но кому ж тогда те ногти, извините, могут принадлежать? Отцу народов Геродоту, Ивану Грозному? Какой же катапуське? Пиздец котенку, блядь, совсем я охуел…

 

LXIV

Скоро сказка сказывается, да нескоро дело делается. У нас с вами тут что? Неужели дела какие? Да на хуй кто из нас кому нужен! Посему мы и сказку разводим, хуем по пизде водим, вовнутрь боимся.

Я поэтому в этой, блядь, главке, буду вполне себе краток.

Февраль. Мы стали репетировать все мои песни (пять старых и хуеву тучу новых) вживую: Мэо на барабанах, Вова на басу, я на клавишах, да Ваня на гитаре. С Мэо ничего не вышло. Зато одновременно с тем, как с ним ничего не вышло, все очень даже удачно вышло у меня с деньгами, и я купил уже столь хорошо знакомый мне «Alesis». Мы репетировали до самого конца марта. Я уже не расчитывал ни на какую Н. Я хотел дуэта двух девочек. А ля группа «Восток», а ля «Ace of base». Мне нравилось, как мы будем смотреться на концертах: двое черненьких (Ваня и Н-2, которую можно было бы не называть цифрой, если бы я хотел позволить себе придать огласке ее ни чем не похожее на Н-1 имя) двое рыженьких (я и некая С., но не та о которой так много говорят большевики, а жена одного ваниного друга) и бас-гитарист. Но ничего не вышло. Хуй с ним совсем. Зато нам было приятно целых два месяца друг с другом чай пить.

В это время я начал работать на «бочковской» студии дежурным и ночным сторожем. Это было сугубо бартерное соглашение в обмен на часы записи. Мне там нравилось.

Апрель. Я оухел от всех. Меня все заебали, а также я заебал сам себя. Я решил, что не имею права нести ответственность за такое количество вовлеченных в проект людей, которые что бы ни говорили, все равно всегда на все надеятся и будут надеяться. Я понял, что я могу взять ответственность максимум только за одного человека, за вокалистку, которой я ещё не знал. Но ответственность брал наперед.

Меня заебало все. Попсовое текстописание ради денег у меня сидело в печенках. Я по-прежнему делал все, что от меня требовали, но меня это несказанно раздражало. В глубине моего авангардного подсознания все-таки очень прочно сидела неприязнь ко всей этой хуйне, которую я хоть и научился делать и слушать, но душа продолжала хотеть чего-то иного. В попсе меня в свое время купила искренность эмоций, которой не было и не могло быть в тех песнях, которые мне давали для заполнения вокальных рыб текстами. Я пытался что-то сделать, но делать того, что я считал нужным и клевым, естественно, было нельзя. Наиболее известной песней с моим текстом стал хит в среде полных безшеих уебищ «Уголек». По этому поводу нас со столь же несчастным, как и я, Игорем Кандуром — автором музыки, позвали на совковую очень представительную передачку «Песня года», где мы чего-то там напиздели про всю хуйню, а потом передача пошла в эфир по первому каналу ровно в международный женский день, и ее увидели как раз все те люди, которым совершенно не следовало бы ее видеть. Они все, разумеется, решили, что у меня все охуительно и я, блядь, устроился в жизни. Хули, по телевизору показали!

Короче говоря, я решил сделать все на «Ensoniq’е», чтобы никого ничем не парить, а потом часть инструментов прописать живьем. Короче сделать так, как делают все попсисты. К тому времени я уже перестал заботиться о стандартах и решил сделать то, чего душа просит. А просила она полной оторванности и полного электронного отвяза в рамках технических возможностей. Я сел трудиться. И опять сделал хуеву тучу аранжировок на многострадальную «Пойду за моря и реки». Как вы понимаете, каждый раз это была совершенно новая музыка, как и на студии у Эли, как и на только что отгремевших зимних репетициях с живым составом.

Честно говоря, я уже ничего не понимал: что я делаю, зачем, на хуй мне это нужно, зачем я вообще живу, зачем с невъебенной аккуратностью «бартерно» дежурю на студии, чего происходит, чем все кончится. Я просто сел и опять решил, что бля буду, все закончится хорошо. Катино предсказание по-прежнему имело надо мной силу.

Я не буду рассказывать, сколько раз закидывало глупые «энсоничьи» мозги, как сгорали все мои, казавшиеся такими удачными очередные аранжировки, как на следующий день я садился и все делал заново, потом опять все сгорало, и я опять делал, совершенно запретив себе задаваться вопросом «зачем». Я обязан был это сделать. Мне это было важно и нужно. А зачем я не знал. Хотя, конечно, каждый раз, когда что-то ломалось или сгорало, я впервую очередь начинал свои уже набившие оскомину диалоги с Богом: почему, мол, он мне так мешает. Что это может значить: то, что он не хочет, чтобы я это сделал, или же то, что он просто хочет меня как следует испытать прежде чем одарить меня своей благодатью. Мне не было понятно. Поэтому я решал, как выгодней мне, что это испытание, и продолжал, извините за выражение, работу.

Давно уже вся моя жизнь превратилась в сплошное делание этих песен. Повторяю, я уже ничего не понимал, кроме того, что я обязан их закончить во что бы то ни стало. Но заниматься ими все время я не мог, потому что в течение светового дня в мои обязанности входило сидеть в комнате отдыха и следить за тем, чтоб всегда был готов чай для какого-нибудь там Ромы Суслова из «Вежливого отказа».

Что-то делать для своих песен, я мог только ночью. Это уже нисколько не грузило меня, ибо время приобрело какие-то совершенно новые формы. Когда ты чего-то ждешь, время всегда превращается в хуй знает что. Я уже привык, что день — это ночь, а ночь — это день. Я уже привык ложиться спать в районе десяти утра, и просыпаться ровнехонько в five’o’clock. Лишь однажды, когда я вышел из студии с полным отсутствием каких бы то ни было мыслей в мудацкой своей голове, меня поразило слишком яркое солнце для того времени, каким я его считал в момент окончания работы над песенками. Также меня поразило количество явно не только что проснувшихся людей, деловито семенящих по улице; да дети, спешащие в школу. Но и к этому я скоро привык.

 

LXV

Утром того самого знаменательного апрельского дня я работал над текстом для певицы Клементии. Я как всегда еле-еле подтащил себя к письменному столу и магнитофону и принялся заполнять словечками рыбу. Припев у меня уже был готов. Я придумал его по пути от аранжировщика Иванова домой, когда Клементия сказала, что наверно, с той, другой песней, связываться не стоит, а стоит попробовать написать что-нибудь на дуловскую.

И я сел писать попсовый текст на песенку моего друга детства, сочиненную им специально для Клементии за пять с половиной минут своего «драгоценного» времени, о чем он, конечно, не стал говорить заказчикам. Они бы не поняли нашего маленького Моцарта, поскольку привыкли к пафосу наших всеми уважаемых бездарностей, которые, блядь, сидят целыми днями и корпят над полной хуйней.

Я сел писать текст на его песню, и о, ужас! — несмотря на то, что писать мне было легче, чем на все другое говно, принадлежащее, как правило, увы, не его перу, но, честно говоря, я с трудом видел разницу. Увы, опять же, к творчеству это все не имело ни малейшего отношения. Что я могу сделать? Какая песня такой и текст.

Мне было давно уже все по хую, и потому я решил понаписать всяких околоискренних гадостей, так сказать, немного пошалить. Я сочинил стишок про то, как глупая, как моя Имярек, девочка кидает некого мужичка через плечо, шлет его, проще говоря, на самый толстый на земле хуй, говорит ему, что он полное говно, а в бридже, который очень напомнил мне Мусоргского, эта, блядь, лирическая героиня ещё и недовольна, что у него тоже все будет без нее хорошо. Вы представляете, эта баба ебется там направо и налево, а человек, который ее искренне любил, наконец-то с большим трудом находит себе новую любовь, а ее, эту его предыдущую дуру ещё и задевает, что он теперь не ее любит, а другую, добрую и хорошую, разумеется, в отличие от лирической героини Клементии.

И она там поет:

Шаг вправо, шаг влево, шаг вверх — и прямо в небо. Как мало нам надо: день, ночь, душа и тело. Шаг вправо, шаг влево, мне небо надоело! Шаг сделан, ход сделан, прости, я не хотела…

Короче, все там было оченно молодежно. Я тут же поехал к Иванову, показал ему текст. Ему понравилось. Клементии тоже впоследствие понравилось. И я пошел, блядь, для разнообразия на какой-то там модерновый фестиваль в Консерваторию. Пока я шел туда, я опять нечаянно вынашивал у себя в голове планы некоего большого фестиваля, в котором на равных участвовали бы и так называемые попсисты: Алена Свиридова, Валерий Сюткин, Линда, «Мумий тролль», «Аукцыон» какой-нибудь и прочие там рок-н-рольщики, и академисты из консерваторий и прочих серьезно искусственных заведений. Мне казалось, что это охуительно. Что может быть после десятого такого фестиваля все это бездарное мудачье наконец поймет, что культура едина, и что культура — есть все, что под Богом ходит, а ходит под ним все. Мне очень хотелось привести весь этот мир в соответсвие со своим собственным внутренним миром. Не судите, блядь, строго! Ведь вы поймите, это очень нелегко во все въезжать, все любить, все понимать, но почему-то понимать это все только одному. Ну чем я виноват, если люблю и Шостаковича и группу «Колибри»? Ну чем я виноват, если я действительно считаю искусством и подвальный подростковый дворовый рок и каких-нибудь там невъебенных профессионалов? Чем я виноват? Ничем я не виноват! Я виноват лишь тем, что умен и знаю очень много. И только поэтому я обречен ходить чужим среди молодых литераторов, среди молодых джазмэнов и панков, альтернативщиков и рэйверов, среди каких-нибудь Леш Айги и «Вежливых отказов», среди сестер Зайцевых и Германов Витке. Почему? За что, блядь?! Будь проклята моя детская тяга к так называемой «самой сути», потому что я нашел ее, но нашел ее только я один. Поэтому я всем чужой при том, что они мне все родные. Бля буду, я знаю только одного человека, который более-менее похоже смотрит на этот ебаный мир — это Ваня. Все остальные хотят только развлекаться и не хотят напрягать свои ебаные непонятно зачем данные им мозги и души. Ебать их красным конем, всех тех, кто слабее меня, и кто так хочет поставить меня на колени! Сосите хуй, дамы и господа! Не бывать мне под вами, а вы все подо мной будете, если будете себя вести в том же духе!

Хотя, конечно, это я сгоряча. Просто я модель, созданная в одном экземпляре. Меня нельзя содержать в общей коробке со всеми остальными машинками. Я хуевая машинка. Или, напротив, я самая лучшая. Это все не имеет значения. Меня нельзя содержать в общей коробке. Меня надо выкинуть, или переставить на полочку, — главное, чтоб я был один. Я ошибка. И я же работа над ней. Ебать меня в голову!

После концерта современной музычки в Малом зале консерватории, на котором был хорош только наш Владимир Тарнопольский, я решил зайти за Сережей на «бочковскую» студию, которая к тому времени переехала в правое крыло этой самой злоебучей консерватории, в помещение не идущее ни в какое сравнение с богатством ГИТИСа, но, увы, все меняется только к худшему. Он, Сережа, как раз оканчивал работу. Я немного подождал его, и мы пошли прогуляться. Конечно, это было моей ошибкой заговорить с ним о фестивале, которым я хотел бы стереть границы между разными эстетическими лагерями. Ибо не прошло и часа, как я был облит сережиным говном с головы до пят.

В конце концов, я пошел домой, не подозревая об ожидающем меня там сюрпризе, если, конечно, можно так выразиться.

 

LXVI

И как всегда мой основной рабочий день начался в районе одиннадцати вечера. Я сел за «Энсониг» и принялся уже не делать, но доводить до ума аранжировку песенки «Метрополитен». Это такая песенка про глупую Имярек, которая вечно от меня уезжает хуй знает куда и хуй знает зачем. Ну что поделаешь, ну несет ее куда-то к неведомым мне берегам и постелям. Я-то что могу сделать? Там ещё такой припевчик, проще некуда:

Метрополитен… самолеты… «йа» «йа» («йа»-«йа» — это немецкое «да-да», правописание которого в германской орфографической традиции мне неизвестно.)

Я сидел, туго обмотавшись всевозможными наушниками, и потому, конечно, не слышал звонка. Дверь в мою комнату беззвучно распахнулась и на пороге предстала моя мама с телефонной трубкой в руках. Я снял наушники и сказал «алло»…

Ну, естественно, блядь, из всех многих тысяч вариантов моя глупая возлюбленная выбрала-таки самый верный. Она сказала мне «привет» таким тоном, будто мы с ней ежедневно видимся и ведем совместное хозяйство и половую жизнь. Напомню, что был самый конец апреля, а в последний раз я слышал ее голос в сентябре.

Она приехала в ебаную Москву, которую любит и ненавидит, как водится. Я спросил, увидимся ли мы, на что она ответила, что, разумеется, но на каком-нибудь нейтральном литературном вечере, тем более, что у нее есть дело к моему Кузьмину, ибо она все ещё не оставила идею выпускать свой альманах, которому решила дать предложенное мной в приступе интимного отчаяния название «Седьмая печать».

Мы проговорили с ней целый час о какой-то хуйне, оба осторожные друг с другом, как «еб твою мать». После разговора с ней я как всегда пошел перекуривать на лестницу и за аранжировку уже так и не сел. У меня тотчас же нарисовались неожиданные дела по милости моей Имярек. Я пошел в ванную и начал стирать наиболее приемлимую для предстоящей встречи имеющуся у меня скудную одежду. Какие уж тут аранжировки! Стирал я часа два.

На следующий день я вышел в назначенный час из своего подъезда и направился к этому самому вышеозначенному ебаному метрополитену на стрелку с И. Я уже тогда знал, что она обязательно подкрадется ко мне сзади и закроет мне своими мелкими ладошками глаза. Точнее, я не знал этого, но очень на это надеялся. Степень страха перед исполнением этой интимной мечты была, однако, столь высока, что я специально встал в ту позицию ожидания, в которой ну уж никак нельзя было подкрасться ко мне сзади.

Она, пунктуальная прежде, как подобает русским гражданам, часто выезжающим на Запад, на сей раз опоздала на полчаса. За секунду до того, как она появилась совсем не с той стороны, откуда я ее ждал, и все-таки закрыла мне сзади глаза, мне искренне и очень сильно хотелось ее убить.

У нее была короткая стрижка. Я не люблю короткие стрижки. В глубине душонки я мелко обрадовался, что она выглядит не совсем так, как столь долго ожидаемый, представляемый в воображении и безнадежно вожделеемый образ. Но на самом деле я обманывал сам себя, потому что уже через десять минут я понял, что несмотря на то, что «не прошло и года», этих самых полутора лет как будто бы и впрямь не прошло.

Мы поднимались по эскалатору из чрева станции метро «Театральная». Как она и просила, я собирался отвести ее на литературный вечер. Шли мы, как вы не догадываетесь, на какую-то презентацию американского русскоязычного журнала «Черновик». Я заведомо предупредил Имярек, что будет скучно, что чудес не бывает, что все глупы, как и прежде, и вообще на литературных вечерах зрелому литератору делать нечего, потому что туда ходят одни карьеристы да не нюхавшие пороха осьмандцатилетние поэты, желающие ежедневным посещением таковых вечеров соориентировать свою чистую душу в сторону того же самого карьеризма.

Она сказала, что и без меня все знает, но ей надо по делу познакомиться с Кузьминым. Чистая душа! Не мог же я ей сказать, что у нее заведомо ничего не выйдет, как, кстати, потом и оказалось. Я не имел в ее глазах права на подобные тирады, поскольку она считала, что у меня всё со всем плохо лишь потому, что я недостаточно активен, а не потому, что я в свои неполные двадцать пять знаю эту ебаную жизнь как облупленную и знаю, что она — полная фикция и вечный карнавал бездарей. Конечно, я оказался прав.

Мы ещё не дошли до места, а я уже не мог идти с ней рядом. Она, конечно, чисто интеллектуально предполагала, что мне очень плохо и больно, но, естественно, ничего не чувствовала, потому что давно уже приучила себя не тратиться на излишние и неперспективные с ее точки зрения эмоции. Я еле сдерживался, чтобы не придушить ее на месте. Но сдерживаться за то время, что ее не было со мной, я научился — дай бог каждому!

Но все-таки моё измененное состояние сознания дало себя знать, когда мы уже расселись на стульчики в какой-то блядской гостиной. Там давали чай, ебать его красным конем! Она снова посмотрела на меня так, как будто мы с ней в браке уже лет пять и совершенно неразлучны, отчего нам то хорошо, то хуево, и сказала небрежно: «Ой, слушай, тут чай дают оказывается! Принеси, пожалуйста!»

И тут я не знаю, что со мной случилось, но только я понял, что я не могу этого сделать. Нет никаких сил, решительно нет никакой возможности, совершенно нереально! Я сказал ей об этом, и голос мой неожиданно для меня самого приобрел тон, абсолютно исключающий какие бы то ни было возражения. О, если б таким тоном я умел требовать от нее что-нибудь другое! Не исключено, что она бы не держала меня за такое говно, за которое ей удобно.

Услышав отказ принести ей чай, любимая моя, честно говоря, просто охуела. На секунду она даже опешила, не зная, как ей себя повести. Она повторила свою просьбу ещё раз, ещё раз услышала мой отказ; встала, принесла себе чай сама и некоторое время молча потребляла его, не поворачивая в мою сторону головы. Через пару минут она удостоила меня следующими словами: «Все настроение испортил! В первый же час!»

Тут мой тон перестал быть таким серьезным и я по своему обыкновению начал глупо извиняться, хотя всем известно, что как только ты начинаешь извиняться, тебя тотчас же начинают действительно натурально, что называется, извинять, будто ты и впрямь в чем-то виновен. Имярек была таким же человеком, как и мы все, поэтому не преминула сразу объяснить мне, что я говно, и теперь уже точно между нами как бы все кончено.

Еб твою мать! Моя мама, кстати, всегда с большим успехом проворачивала с четырёх-пятилетним мной один и тот же трюк. Она что-то обещала мне за несколько дней, потом ее заламывало исполнять обещанное (жизнь ведь, как вы знаете, не стоит на месте); тут как раз я делал что-то предосудительное с ее точки зрения, а дети они всегда предосудительны и, вообще, по отношению к ебаному взрослому миру всегда предосудительно быть ребенком — и радостная мама, которая ещё за час до этого ломала мне весь кайф и говорила, что мы никуда-таки не пойдем безо всякой серьезной с моей детской точки ума причины, видимо, глубоко казнившаяся собственной несправедливостью, невъебенно радовалась, что теперь, спустя час, я наконец-то повел себя плохо и, следовательно, теперь безо всяких угрызений родительской совести можно отфутболить меня, как дурацкую плачущую хуйню, сказав, что уж теперь-то мы точно никуда не пойдем; так она, дескать, ещё думала, не пойти ли мне навстречу (то бишь просто выполнить свое собственное обещание), а теперь, раз я такой говно-ребенок, так уж точно нет.

Так и моя любимая. Очевидно у нее была та же самая хуйня со мной, что и у моей мамы. Возможно сказывалась наша с Имярек разница в возрасте, естественно, не в мою пользу.

Потом мы оттуда ушли. Но прежде она довольно громко, так что слышали почти все сидящие в радиусе двух метров от нее, хотя как бы только мне на ушко, пересказала мне две пословицы, иллюстрирующие ее отношение к данному мероприятию: «Коту делать нЕ хуя, так он яйца лижет!» и вторая: «Херовая скотина не вовремя ебется!» Я, разумеется, был с ней полностью согласен, о чем и предупреждал ещё во вчерашнем телефоническом разговоре.

Мы ходили по уже потемневшей от времени апрельской Москве, она рассказывала мне о том, как она отвыкла от толпы и про свою учебу на философском факультете какого-то фашистского University, а я говорил, какая она замечательная, клевая и веселая. То, что я всегда говорю всем прогуливающимся со мной девочкам, которые хотят это от меня услышать.

Потом мы сидели в «Макдональдсе». Она ела бутерброды и читала мои посвященные ей писульки о моем одиноком без нее бытии, а я пил чай, потому что у меня, естественно, не было денег, а угоститься бутербродом за ее счет я не смел. Особенно меня удручало то, что Клементия уже была должна мне за написанный мною ей текст двести долларов, которые она, кстати, заплатила мне ровно через три дня после того, как Имярек укатила обратно в Дойчлэнд. Сейчас же денег не было, и рассказывать о том, что они у меня, в принципе, очень даже бывают, было по-меньшей мере глупо. Поэтому я покорно глотал всякие обидные ИмярЕчкины камешки, что, мол, как она видит, за год ничего не изменилось и так далее. Моя повесть «Вася», жанр которой я на правах автора определил как «божественную комедию», произвела на мой куртуазный идеал невнятное впечатление. Она, естественно, смеялась в тех местах, которые были расчитаны на ее смех, но по-моему сочла, что это хуйня. Пока она читала в «канадской забегаловке» «Васю», я читал ее творения. Там было что-то про больницу, а точнее даже про окологинекологическое отделение. Я сделал все возможное, чтобы не обременять себя глупыми мыслями о том, делала ли она там от кого-то (не от меня явно) аборт, или же у нее была другая причина, вынудившая ее оказаться там. Но в том, что она действительно там побывала, я почти не сомневался: слишком уж много было в рассказе эмоций и мало стиля. Как у меня в этом романе, кстати. Ну да хуй со всем!..

По дороге к метро ее оченно рассмешило, что я принял проституток за студенток театрального училища. В принципе, я, наверное, не перепутал бы их, если бы меня несколько больше волновала привычная мне, в отличие от перманентно пребывающей в экзальтации Имярек, московская атмосфера. С другой стороны, ну рассмешил я свою глупую девочку, и слава богу. Я проводил ее до «Речного вокзала». До ее мудацкого, который на самом деле, конечно, мне оченно симпатичен, Зеленого Города она не разрешила себя провожать.

Я вернулся в метро, сел в поезд, и понял, что от ее присутствия в Москве мне несет репу так, как не несло ещё ни разу за все ее отсутствие в ней. ещё как только я увидел ее днем… Точнее, ещё как только она закрыла мне сзади глаза, я понял, что сколько бы раз она меня ни кидала и ни приезжала, я всегда буду попадаться на все ее удочки, каковые она будет закидывать. Еб твою мать, с ужасом я понял, что люблю ее так, как, честно говоря, просто нельзя никого любить, потому что все зверьки и никого ничего не ебет. Чем больше ты любишь, тем верней тебя пошлют на хуй. И чем верней ты даешь понять, что ты сам пошлешь на какой-нибудь иной хуй, чем больше любят тебя. Ебена матрена! Я всю жизнь осмысленно ебал в рот эту азбуку, но почему-то это всегда именно так. Почему? Не иначе, как потому, что все люди — гОвна, а я Д’Артаньян. Других объяснений я почему-то не могу найти, сколь ни пыжусь.

Когда я доехал до «Аэропорта», ноги сами вынесли меня вон из вагона, и я пошел к Кате, позволив себе чуть ли ни единственный раз придти без звонка. Все оказалось хорошо. У Кати была ее подруга Инна, и мы всю ночь пили водку, потом я лег спать на маленький диванчик, свободный ввиду отсутствия Марии Николавны Шестаковой.

Честно говоря, я не знаю, что бы было со мной, не окажись Кати дома. Скорее всего, не было бы ничего, кроме ещё одной бессонной ночи. Но она была мне в тот вечер так нужна, что ее не могло не быть. Так всегда бывает, когда очень нужно. Даже сейчас я могу громко воскликнуть, не стесняясь собственного мудизма: «Слава тебе, Господи, что Катя оказалась дома, и у нее оказалась водка!»

Спать я толком не смог все равно, несмотря на алкоголь. Что делала в эту ночь Имярек, я не знаю. Да все, что угодно. Может даже поеблась под настроение со своим бывшим супругом, с которым и поныне у нее в Москве общая квартира. Ее дело. Пусть ебется, с кем хочет, дура!

Домой я явился в начале одиннадцатого утра. По телевизору показывали поразивший меня ещё в подростковом возрасте мультик «Как кошечка и собачка мыли пол». В этом мультике, если помните, была замечательная музыка, которою Дулов в свое время обозвал банальной. Когда он так обозвал мою любимую музычку, я впервые на секунду усомнился, а понимает ли он что-нибудь вообще в чем бы то ни было, кроме собственного самоутверждения! (Прости, Дулкин! Я не хочу тебя обидеть. Просто я очень злой, и мне больно. Я пишу этот хуевый, в сущности, роман, и все, что описываю, бля буду, переживаю как будто заново. У меня даже опять какой-то острый приступ любви к Имярек уже недели как три. Пиздец! Неужели я буду любить ее всю жизнь?! Я не хочу! Мне плохо и больно! Я хочу, чтоб мне было хорошо и довольно! Я не понимаю, сколько ни думаю об этом, почему она так со мной поступает. По-моему она совсем охуела! А я только жертва ее тотального сумасшествия!)

Увидев мультик про кошечку и собачку, услышав любимую музычку, я понял, что сейчас разревусь, как ребенок. Я спасся деланно неторопливым бегством в свою комнату, и там со мной, конечно же, все-таки случилось именно то, что я и предполагал.

Через три дня, после того, как моя Имярек закончила делать свои многочисленные другие дела, мы снова встретились с ней уже на другом литературном вечере, каковой оказался ещё хуже, чем первый. Если бы не она, я бы никогда так и не узнал, что вся эта литературная хуйня ещё хуевей, чем я мог даже предполагать.

В тот день И. позволила мне проводить ее до подъезда ее зеленоградской совковой девятиэтажки. Перед этим у нас наладились какие-то неожиданные около-теплые отношения. Мы опять сидели с ней в «Макдональдсе». На сей раз она таки заставила меня разделить с ней какой-то бургер, угрожая, что в противном случае она не позволит мне ее проводить. Милое моё больное, странное, самое родное моё существо…

Она опять начала предлагать мне какие-то совместные издательские проекты, от чего я принципиально отказывался, поедая при этом ее бутерброд и отдавая себе полный отчет в том, что мои отказы от совместной деловой деятельности неизбежно будут расценены ею как моя убийственная инфантильность, в какой бы форме я их не преподносил. Она чего-то хотела от меня в этой своей литературной связи, и не сразу стала мне говорить, что я «совок» и говно-мужик. Некоторое время она заставила себя потратить на выяснение моих мотивов, каковые я, сколь ни старался, не мог выразить достаточно ясно по ее мнению. В конце концов, мне это надоело. Я терпеть не могу, когда меня кто бы то ни было на что бы то ни было разводит, — тем более, если я уже заранее точно все для себя решил. Сколько ни борюсь я с бесконечно трогательными проявления человечности в себе, мне очень трудно быть последовательным, когда меня столь трогательно же разводят. Ни то, чтобы я сам, но какая-то высшая сила переносит меня на точку зрения собеседника, и я конечно же вижу, что его позиция нисколько не противоречит его убеждёниям, а убеждёния любого человека — это суть не его убеждёния, а просто заложенная в него Господом микросхема. Поэтому мне так сложно убеждать кого-либо в своей правоте, и так неприятно, когда кто-то хочет убедить в чем-то меня. Я ненавижу все это, потому что знаю, что все равно я умнее всех, как и все они умнее меня. Человек, блядь, замкнутая система, и разомкнуть ее можно только физическим путем, ключ к решению каковой проблемы лежит где-то, на мой взгляд, в области современной нейрохирургии, невропатологии, новейших именно технических средств диагностики психических заболеваний и вообще диагностики всего того, что связано с мозгом. Но поскольку все кругом мудачье, а я Д’Артаньян, то все это интересно только мне, а остальные ебли бы покорную золушку во все дыры, не спрашивая на то ее разрешения, чем, кстати говоря, все уже и так заняты, — то скорей всего меня просто следует изолировать от общества, пока я тихонький и не перешел в наступление. Как писал Александр Анашевич: «Оставьте меня, бляди, пока не случилось беды!» По всему по этому я, будучи слишком коммуникабельным человеком, причем, к величайшему сожалению, коммуникабельным чуть ли не на телепатическом уровне, терпеть не могу, когда кто-то в чем-то меня убеждает. Оставьте меня все в покое! Я все знаю и без вас. И делать совместные дела с Имярек я буду только тогда, если к тому времени, когда мы будем с ней вместе, меня будет ещё что-то интересовать кроме нашей супружеской постели. Да и потом, сколько я ни делал совместных дел с бабами, всегда выходила какая-то хуйня. Я мужик. У меня в штанах хуй. Я всегда готов согласиться с любой хуйней, родившейся в миленькой по тем или иным критериям головке. И действительно, как правило, довожу все до конца, действуя по тому плану, который навязывает мне девочка-партнерша, и естественно получается полное говно, а винить некого, потому что сам мудак. Потому что не мужчина, не мог настоять на своем, гораздо более мудром варианте. Ну что я могу поделать, если у меня рука не поднимается разрушать девочкины иллюзии! Во всей этой полной хуйне, которую они всегда предлагают, есть такое невъебенное обояние, что я не могу противоречить Красоте в высшем ее проявлении. Мыслящая, самоутверждающаяся девочка прекрасна как море, небо, звезды над головой, горные пейзажи, гроза, дождик, ураган, весенние ручейки, половодье, водопады, извержение вулкана, радуга, наконец, северное сияние, миражи и прочие явления высшего природного порядка. Идти против Природы я не могу. Это глупо, да и невозможно.

Поэтому я не выдержал. Из последних душевных сил я нарулил себе тот самый тон, в котором отказал Имярек в чае, и сказал, что я принципиально не хочу иметь с ней никаких отношений. «А что ты хочешь?» — неожиданно громко воскликнула она. И ещё громче как бы вынесла мне окончательный приговор: «Я знаю, ты трахаться со мной хочешь!» Ближайшие соседи в радиусе все тех же обычных трех-четрых метров посмотрели в нашу сторону. Очевидно их очень заинтересовало, кто же это конкретно и с кем, собственно, хочет трахаться, и не начнется ли это представление, паче чаяния, прямо сейчас.

Ввиду того, что в последний Имяреков приезд звезды не были ко мне расположены, я ответил какой-то очень блеклой, скучной и немужественной фразой «да не в этом дело» и стал что-то бубнить дальше.

Потом она позволила мне таки проводить ее до Зеленограда. В автобусе мы даже очень мило попиздели о своих музыкальных делах, она рассказала, как закончился их ансамбль новой импровизационной музыки, потому что ее музыканты, выпускники джаз-школы, в которой заканчивает свое обучение С, решили играть коммерческую музыку, подразумевая под ней так называемый «мейнстрим», отчего уже я, съевший в совковой попсе хоть и маленькую, но уже вполне собачку, изрядно охуел. Бедные имярЕчкины ребята, которым после авангарда кажется, что стоит им заиграть стандартный джаз, и к ним потянутся миллионы! Я это уже проходил. Миллионы не потянутся. Никто не потянется ни к кому, потому что никого не ебет чужое горе… Всем насрать на чей бы то ни было прерывистый сон. Ебать меня в голову!..

Когда мы шли через столь любимый мной ночной лесопарк по направлению к ее дому, она уже в третий или четвертый раз сказала, принципиально не смотря в мою сторону, будто бы себе под нос: «Так хочется тебя потрогать…» В лесу природа взяла свое. К этой уже усвоенной и приводящей меня в невъебенный трепет формулировке моя любимая добавила сказанное с вопросительной интонацией «можно» и то, что она же все-таки женщина. Я сказал «конечно», и она прикоснулась к моему затылку. Я несколько секунд, пока она ласкала мои волосы, думал, надо или не надо, и все-таки сделал неуклюжее поползновение обхватить ее, извините за пошлость, гибкий стан, каковая пошлость, к моему горю, чистая правда, но мы с Имярек одновременно отдернули мою руку. «Тебе нельзя. Только мне можно». — сказала она мне в этом ебаном лесу. Ну нельзя, так нельзя.

На последний автобус в Москву я опоздал. Я опять долго думал, надо или не надо, можно или нельзя, и все-таки поперся искать телефон-автомат. Там я разогнул металлическое кольцо для ключей от моего далекого дома и, сунув его в паз для жетонов, набрал ее номер. Между нами состоялся невнятный разговор, с первой секунды которого, по интонации с которой она отреагировала на мой голос, я понял, что все без мазы и окончательно охуев сказал, что я ничего не понимаю и так со мной поступать просто бесчеловечно, не имея в виду, разумеется, сегодняшнюю ситуацию. Зачем я сказал ей такую хуйню.? Зачем я такой мудак? Может я действительно хотел от нее услышать, что это только по-моему бесчеловечно, а по ее мнению очень даже человечно? Хотел ли я это услышать? Может и хотел, но по-моему все-таки не очень.

В Москву я шел пешком. Часа полтора я оглашал ночное и соответственно безлюдное ленинградское шоссе громовыми проклятиями в адрес возлюбленной. Я первый раз в жизни не скупился на выраженияв ее адрес. К концу этого моего отчаянного монолога, занявшего у меня часа полтора и обращенного к абсолютно, конечно же, безразличному небу, я исчерпал весь свой весьма богатый арсенал цензурных и нецензурных, в первую очередь, гневных ругательств, самым лояльным из которых была все та же вечная «еб твою мать».

Мы договорились, что созвонимся утром, часов в десять. В восемь я попал, наконец, домой. Созванивались мы раза четыре, потому что на следующий день Имярек собралась уебывать обратно в свою иллюзорную alma mater, вследствие чего никак не могла распланировать свои срочные «дела» в Москве таким образом, чтобы выкроить пару часов для ублюдка-меня. Хорошо, что у меня лежал ее компакт с музыкой сына господина Штокгаузена, а то бы она, наверно, решила со мной не встречаться.

Между ее такими же резкими, как и она сама, телефонными звонками, я прерывисто спал и ни хуя не видел во сне. Наконец, мы забили стрелу на «Маяковской». На этой самой «Маяковской», ещё не будучи моей женщиной, она впервые закрыла мне сзади глаза, а потом на последующих стрелках, выскакивая из поезда, сразу устремлялась в мои объятия. Но это все было давно.

Я живу почти на равном расстоянии и от «Маяковской» и от «Тверской», но выйдя в тот день из дома и найдя состояние своих ног весьма неудовлетворительным после ночной прогулки, я все-таки выбрал «Тверскую», купившись на какие-то выигрышные в сравнении с «Маяковской» сто-двести метров.

Компакт Штокгаузена-младшего мне так и не удалось послушать, ибо она дала мне его вчера вечером и строго до сегодняшнего полудня, когда мы ещё оба не знали, что мне предстоит попасть домой через десять часов. Мы оба рассмеялись тому, что я его не послушал. Я сказал, что там все равно скорее всего какая-нибудь ерунда, быстренько заменив этой «ерундой» другое, более подходящее к случаю, слово женского рода. Имярек со мной, кажется, согласилась.

Потом на улице Герцена она внезапно решила как-то отреагировать на мой вчерашний ночной звонок из зеленоградского автомата. Она сказала все очень просто и ясно, что если я хочу определенности и хочу поставить точку, то пусть я же ее и ставлю, а она же этого сделать не в силах, и что, вообще, я во всём виноват. Кончилось все тем, что мы поссороились с ней из-за расхождения во взглядах на эстетику масскультуры. Имярек не интересна культура масс или для масс. Меня это очень раздражило, и я сказал ей какую-то гадость, о чем, разумеется, пожалел в ту же секунду, но было поздно. Жизнь — говно.

Мы окончательно поссорились. Я был очень искренне послан ею на хуй, после чего мы почти мгновенно встретили мою первую жену Милу, которая ехала по противоположной ленте эскалатора, в силу чего мы с ней ограничились короткими улыбками и кивками. На самом деле, я очень благодарен Миле за то, что она появилась в самый, но лишь на первый взгляд, неподходящий момент. Благодаря ее случайному появлению Имярек сразу переключилась на тему моих жен, сказав, что Мила — просто красавица, и сказав это искренне. На что я моментально зачем-то сказал, что вторая тоже была очень красивая.

Мила мне потом позвонила и хотела было сказать, что моя «новая девочка» произвела на нее такое-то и такое-то впечатление, но узнав, что эта самая моя «новая девочка» классифицировала ее как красавицу, сразу же стала передавать ей через меня ответные комплименты. Ебано пальто!

И все же я был ужасно ей благодарен, потому что из-за нее Имярек перестала меня столь импульсивно посылать на хуй, и мы опять помирились. Но через пять минут опять поссорились, и наговорили друг другу ещё пущих гадостей, чем в прежний скандал.

В результате, в скандалах и выяснениях отношений мы провели весь последний час нашего драгоценного очного общения, и расстались на невъебенно хуевой ноте. Короче, все грустно. Я пошел пить к Дулову чай, и он меня накормил вареньем и сыром, по-дружески пытаясь вникнуть в мои проблемы и искренне рекомендуя свой тельцовский метод, а именно заканчивать все на хуй и как можно скорее. Однако, советовать легко, извините за никчемное упоминание о всем известной хуйне. Я слишком хорошо помнил, как я выгуливал его по улицам, и советчиком тогда был я. Я поел сыру с чаем и пошел домой, понимая, что я ничего не понимаю, кроме того, что одиночество — это такая же хуйня, как и почти-беременность. Я не понимаю ни одного слова из того, что говорит мне Дулов, а он, в свою очередь, не способен понять ничего из того, что говорю ему я. Засада, бля. Мы все погибнем, и даже пятиконечную звездочку никто не установит на наших могилках. Говно все это. И Имярек моя погибнет без меня. И я без нее. И вообще так не любят. Я не верю, что если любишь, то можно так поступать. С другой стороны, сейчас я сам, например, не имею никаких сил для новой любви. Наверно, кто-нибудь очень обломал мою дурочку до меня, и она неспособна ничего такого чувствовать, на что была способна не со мной. Такая жизнь. И я теперь так же. Не дай мне, Господь, связать свою жизнь с кем-либо кроме Имярек! Она сильнее всех. Я не терплю варианты ебли для здоровья. Я не могу так и не хочу. Мне это противно. Но почему же все так всегда? Почему я никогда уже не смогу дать никому счастья? С Имярек это невозможно, потому что я не нужен ей. Ей не нужен никто. А давать счастье самой — это ей зодиакально не присуще, в чем, собственно, и нет ничего предосудительного. Дать же счастье какой-нибудь другой девочке я тоже не могу, потому что я никогда не смогу остаться с кем бы то ни было, если меня вдруг позовет к себе Имярек. А с девочками так нельзя. Даже с мужчинами так нельзя. Нельзя так с людьми. Еб мою мать! Зачем она меня родила? Ладно бы она родила меня осмысленно, а то ведь была она обычной двадцатичетырехлетней дурочкой, которая вышла замуж и завела ребенка, потому что так все делают. И зачем за девять лет до этого печального события случилось не менее печальное рождение Имярек, да ещё и в паре с ее неизвестным мне братом-близнецом. Родители! Вы заебали — пиздец! Прекратите резню! Вы охуели. Мы не хотим жить. Почему вы решаете за нас, жить нам или нет!? Вы охуели! Прекратите резню! Прекратите эту бесконечную и самую жестокую из всех придуманных человечеством казнь! Прекратите! У вас у всех руки в крови! Вы убийцы! Прекратите насиловать нас! Прекратите резню! Прекратите эту вечную бойню! Прекратите рожать! Прекратите нас мучить! На ком-то должно прекратиться это бесконечное мщение стариков своим детям и внукам! Прекратите! Найдите в себе хоть немного мужества!

А никто не понимает! Никто и не хочет понимать! А статисты, знай себе, подсчитывают сколько людей в какой день взошло на эшафот, скольких посадили на кол, скольких сожгли на костре, скольких расстреляли, черпая информацию из родильных домов, которые всегда с удовольствием передают свои списки казненных на сегодняшний день. Статисты считают. Ученые обсуждают, дискутируют. Демографы, экономисты, ебать их красным конем. Мертвый экономист и мертвый демограф подсчитывают ресурсы: как там, что, хватит ли, чтобы прокормить такую ораву мертвых? Как там? Что там?

Мертвые космонавты кружатся по орбите. Их мертвые жены, убийцы их свежеказненных детей, высылают им теплые вещи и флакончики с запахом своей промежности.

Говорят, что через три года, когда начнется, блядь, новое тысячелетие, на Земле будет жить семь миллиардов мертвых…

 

LXVII

Уже целую неделю, как только дело к вечеру — у меня начинает гореть лицо. Горят щеки, лоб, глаза, подвласяной скальп. Пиздец какой-то я наблюдаю с собой по вечерам в течение всей последней недели.

Говорят, что так горишь, когда кто-нибудь очень похотливо думает о тебе. Правда ли это? Кому же я понадобился вдруг, несчастный, рыжий, судьбою забитый ебарь? Кому я понадобился? С? Вряд ли. Она водолей, как я, но она моложе меня. Если не по летам, хотя и по летам скорее всего тоже, то уж во всяком случАе по опыту. Ей, кажется, ещё не довелось как следует обломать себе лепестки, поэтому у нее полно планов, жизнь ее многообразна и интересна, много обещает, как она, С, полагает. Все это я уже проходил. Вряд ли она думает обо мне. Кроме того у нее восьмичасовой рабочий день при пятидневной рабочей неделе. Когда ей, несчастинке, грезить о какой бы то ни было любви!

Имярек? Очень может быть. Страсть, которая одна лишь поддерживала наши отношения, живучей любой ебаной трогательности и всякой разной голубиной хуйни. Если люди когда-либо испытывали друг к другу страсть, они всегда будут допускать в мыслях возможность новых контактов. По крайней мере — сексуальных.

Но Имярек тоже вряд ли. Я не верю, что я кому-нибудь до пизды. Точней в то, что какой-нибудь более-менее милой пизде есть до меня дело. Слишком это бы было желательно, чтобы быть правдой. Видимо, рожа моя горит понапрасну. Да и хуй бы…

Я ходил на презентацию альбома Клементии, коего являюсь одним из авторов. Скучно и грустно. Всем. Всегда. Удивительно клевая девочка-сучка Алена Свиридова, чьим творчеством я вполне искренне и давно пленен, очень мила в общении с моими знакомыми. Мы несколько раз от нЕ хуя делать посмотрели друг на друга. Когда она посмотрела на меня в очередной раз, я нечаянно подавился пивом и закашлялся. Такое, блядь, смешное и нелепое совпадение. Если какой-нибудь далекий от попсы дурачок спросит меня, знаком ли я лично с Аленой Свиридовой, я не буду знать, что ответить…

Я послушал, как поет Клементия, и пошел домой пешком, ибо было уже два часа ночи. Я прошел мимо той самой церкви, где крестился, венчался, и ходатайствовал перед Папой за Имярек, а также мимо подъезда одного расположенного рядом с храмом дома с крылечком, поставив на которое маленькую Имярек, я уже больше двух лет назад исследовал ее странную и хрупкую женскую душу.

А два дня назад я ездил за яблоками для бабушки, умело спекулирующей близостью к ней тривиальной смерти от старости, к ее младшей, но не менее старой сестре тете Тане. Но это все хуйня. Не хуйня то, что когда я поднимался из метро, движение моё затруднил какой-то четырёх-пятилетний ребенок, который прикололся не шагать по лестнице, как все нормальные люди, а, держась за руку своей матери, прыгал обеими ножками со ступеньки на следующую. Меня это несказанно раздражило, потому что его детские приколы серьезно замедляли темп человеческой, спешащей домой толпы. Я считаю, что это хамство — в пять лет уже следует понимать, что ты живешь не один, а улица — это тебе не твоя «детская». Если бы в аналогичном возрасте я позволил себе так вдруг от нЕ хуя делать запрыгать, я бы тут же получил устное замечание от матери, если не по жопе, за нарушение общественного порядка. Но с другой стороны, если бы мать моя позволяла мне так вольно общаться с окружающим миром, наверное, я бы достиг большего, и, например, не давился бы пивом, а стусовывался с интересующими меня женщинами легко и просто, обладая при этом многообразием приемов укладывания понравившихся мне девочек в постель. Если бы мне позволено было старшими вот так вот прыгать когда мне вздумается, я бы наверняка избежал многих комплексов, да и вообще весь дискурс был бы совсем иной. Я уверен, что ребенок, кем бы он ни вырос, не будет годиться мне даже в подметки — я лучше босым стану ходить, как Толстый Лёва, чем носить обувь с такими подметками, но, следует признать, что он будет любим и обласкан всеобщим вниманием, и бабы его будут ему позволять делать с ними то, что не позволяют гораздо более охуительным с моей точки зрения людишкам. Такая хуйня.

 

LXVIII

На следующий день после того, как мы расстались с Имярек, как раз примерно в тот час, когда она должна была прибыть на Белорусский вокзал, чтобы ее снова по ее же мудацкой воле увез фашистский паровоз на радость всем немецким хуям, я понял, что если я немедленно не начну работать над чем-нибудь, то я могу умереть или впасть, мягко выражаясь, в измененное состояние сознания.

Я выкурил мудацкую сигарету, выискивая в тайниках своей души, чем бы мне таким заняться. Ситуация несколько осложнялась тем, что я, как мне тогда казалось, уже закончил все аранжировки и, мало того, уже даже вычистил их настолько, насколько позволяли мне технические возможности: мои личные и творческий потенциал используемых технических средств. Некоторые песни из записанных в первой редакции на студии «Мизантроп» у Эли я решил было не делать, заполнив ряд льготных вакуумов новыми сочинениями. Так, например, я уж хотел было грешным делом лишить права на жизнь песенку «Я тебя ждала», «Радость» (мой дуэт с предполагаемой певицей) и ещё кое-какие.

Я сидел на краю кровати в своей неизменно пасмурной достоевскоподобной восьмиметровой комнатухе и в сущности был занят ни чем иным, как чесанием рук и измученного красного вещества головной мозгИ. И вдруг меня осенило! Трудно было выдумать что-либо более циничное и, естественно, более трогательное, чем как раз в момент отхода Имярекова поезда в Дойчлэнд, заняться все-таки именно «Я тебя ждала». Все циничное, пошлое и попсовое всегда было и будет самым действенным и бьющим по нервам. Это так, бля буду! Ведь цинизм — это только следующая эмоциональная стадия слишком чувственного мировосприятия. Так было и так будет. А пошлость — так это просто голая, как схема метрополитена, карта психологических архетипов и прочей байды. Потому так и раздражает нас пошлость, что действует безотказно, что все мы беззащитны перед ее лицом. Такая хуйня.

И в тот самый момент, когда моя глупая Вечная Возлюбленная, Единственная Девочка Моя, уселась в свой ебаный фашистский паровоз, я включил «клавишку», вошёл в секвенсер и принялся экзальтированно аккомпанировать ей. Я, блядь, ощутил себя вдохновенным тапером, озвучивающим это наше печальное, как «Ромео и Джульетта» в Луи-пастеровском переводе, гребаное кино, и не испытывающим никакого стыда за стандарт романтического поведения.

Я послал на хуй прежнюю «живую» аранжировку с двенадцатиструнной около-испанской гитарой и собственноручно прописанным мною шейкером, пятью восьмыми и банальной нервозностью, каковыми качествами отличается вариант, записанный у Эли. Я сделал все так, как чувствовал в день отъезда Имярек. А чувствовал я такую, знаете ли, спокойную творческую депрессию; вся мыслеактивность, все внутренние разговоры мои, весь мой внутренний мир на момент создания второй и последней аранжировки «Я тебя ждала» можно было со всеми основаниями сравнить с той самой, культивируемой в период Другого Оркестра, ледяной пленкой над гибельной водяной бездной. Пленочка была тонюсенькая-тонюсенькая, и для того, чтоб предвигаться на ней, как вы помните из курса физики, было лишь два варианта: быстро-быстро бежать, чтобы лед ломался уже за спиной, или ползти, дабы уменьшить давление на каждый ледяной сантиметр за счет увеличения площади занимаемой моим телом ледового кружева.

От старого варианта не осталось ничего. Песня стала начинаться с фэйд-ина, то есть с постепенно нарастания громкости, процесса, обратного типичным попсовым кодам с постепенным уменьшением уровня записи. Мне удалось создать очень депрессивным, вполне, на мой взгляд, отражающим фишку с передвижением по тоненькой корочке льда, рифом. Это были все те же пять восьмых, но с сажающей на измены строгой «техновой» четвертной бочкой, которая пробивала первую долю только на каждый третий такт, каковой такт, в свою очередь, был очень четко обозначен несколькими партиями «стеклянных» мелодиек, выраженных всякими «стеклянными» тембрами типа виброфона, челесты, маримбы и прочих.

Эти «стеклянные» мелодийки, все состоящие из ровных восьмых, то пересекались в одной точке, то расходились в разные стороны, то снова сходились; то стекались в один горестный ручеек, то опять рассекались на несколько печальных никому на хуй не нужных струек. Все это печальное тиканье напоминало мне такую пошлую, но, опять же, весьма действенную хуйню, как падающие, блядь, слезки. Эти слезки падали, блядь, на безучастный асфальт и разбивались на маленькие-маленькие стеклянные шарики, которые как бы рикошетом тоже отпрыгивали чуть-чуть вверх, тоже падали, тоже разбивались на ещё более мелкие слезки, которые тоже отпрыгивали, тоже разбивались… — и так до тех пор, пока не превращались слезки бедного поебасика в легкую стеклянную пыль, наполняющую легкие лирического героя, и ещё более озлобляющие сердце заколдованной лирической героини, которая перестала чувствовать чужую боль. Разумеется, не по своей воле.

Потом снова капали слезки; с ними повторялась та же история, и так далее до бесконечности… Был там и мотив неумолимого фашистского паровоза, который увозит, увозит мою глупую Имярек. И колесики его стучат, и давят выпавшую на рельсы вместе с росой стеклянную слезкину пыль. Такая хуйня.

Когда я позволил себе перекурить перед тем, как окончательно закончить удавшуюся мне работу, раздался телефонный звонок. То есть все даже хуже. Он, телефон, зазвонил ещё когда я сидел с пафосной рожей в наушниках, а когда я их снял, дабы перекурить, я услышал уже последний звонок, а когда я поднял трубку, то ее и вовсе уже успела схватить моя бабушка, только и находящая развлечение в том, чтобы подходить к телефону. Когда я сказал «алло», было уже поздно, ибо бабушка успела это сделать раньше меня, вследствие чего мне достались одни короткие гудки. Я точно знал, что это звонила мне Имярек. Очевидно уже с вокзала. Наверное, моя глупая девочка все-таки не хотела расставаться так, как мы расстались вчера.

Я точно знал, что это она. Несколько дней назад, когда мы сидели с ней в гребаной «канадской кофейне», она сказала мне: «Если тебе твои бабушки скажут, что кто-то звонил и повесил трубку, — даже и не сомневайся, что это была я!..» Ебаный пылесос!

Я докурил и продолжил работу.

 

LXIX

Карл Густав Юнг — без сомнений величайший ебарь мозгов! Я даже затрудняюсь сказать, уступает ли он своему великому учителю Зигмунду Фрейду. Тот тоже тот ещё ебарь. Полагаю вам известен некий апокрифический анекдот о Зигфриде Фрейде, блядь, в котором к нему утром является озадаченная своим странным сном дочка и говорит: «Папа, так, мол, и так, растолкуй мне, дуре, к чему бы это: ко мне пришли три мужчины, одним и из них был ты, папа. Вы принесли мне на подносах по банану. Твой был самый гнилой. Что это может значить?» Анекдотичный Зигфрид ответил ей, что, дескать, доченька, бывают ведь и просто сны… Вспомнили?

Еще был знаменитый ебарь, научный внук Зигфрида Фрейда, Эрих Фромм, блядь. Тот совсем образина! Его «Анатомия человеческой деструктивности» ему не удалась. В нем слишком много слишком человеческой ненависти к Адольфу. Я никогда не встречал такого ненаучного подхода к проблеме. Человек Фромм, будучи выпускником Высшего Учебного Заведения, отдает должное положительным сторонам главного фашиста всех времен и народов, его огромному творческому потенциалу, его парадоксальной, если принять во внимания его деятельность, любви к аполлоническим видам искусства, но тут же какой-то другой Фромм, постоянно пытается дискредитировать бедного несчастного Адольфа, сказать, что тот мудак, и что на самом деле — он глубоко закомплексованный бездарь. Ты, Фромм, — козел вонючий! Мир твоему праху, конечно, но ты говно. Это нечестно. Адольф, будь он жив, нашел бы способ утереть тебе жопу по самые помидоры. А ты, скотина, выебываешься на дохлую собаку, которая уже никогда и так бы не смогла тебя укусить. Хули ты такой выебистый пиздобол, а? Ты кто, блядь, есть по понятиям? Хуерих Хуёмм…

Твой научный папа Юнг, и тот ведь не позволял себе такой хуйни. Это хамство. В твоем исследовании психологии Адольфа, Эрих, я, сколь ни вращал, не заметил никакого более сильного чувства, чем элементарная червячная зависть к нему. Ты, Фромм, — сука! Баба! Говно!..

А вот Юнг, тот умел ебаться, как никакая иная умница! Честь ему и хвала! Всем своим попсовым занятиям я обязан исключительно его теории Коллективного Бессознательного. Я, блядь, его ученик. А Митя Кузьмин и Юра Владимиров, какие-то странные люди. Им в армию надо сходить, раз они, в отличие от меня, без армии не могут понять элементраных вещей.

Но все же ты, Карл, тоже лучше будь проклят! Потому что мне очень трудно в стольких референтных группах сосуществовать. Я не могу. То есть, конечно, могу и дальше буду мочь, и чем дальше, чем больше, конечно, мочь буду скакать от молодых интеллектуалов-литератОров к Кандуру, к Иванову, к сестрицам Зайцевым. Блядь!..

Массовое увлечение психоанализом, применение спорных навыков к практическим жизненным ситуациям — это не хуй кошачий! Мудачье! Будьте впредь осторожны, если, конечно, уже не попали в беду, как непокорная золушка, которая вас всех ненавидит. Всех тех ничтожеств, которые гораздо слабее ее, но которые так и норовят поставить ее в коленно-локтевую позицию и отыметь в нежную девичью манду. Суки! Никому не дам в обиду мою бедную Золушку! Только мне должна быть покорна ее манда, лоно и ротовая полость! Да будет так!..

 

LXX

Н-2, которую для удобства я буду величать просто Н., ибо о Н-1 речь более не пойдет, училась со мной в Литературном институте имени Максюхиана Горького. Она считалась поэтом, а я — прозаиком. Она очень хорошая девочка. Мы довольно давно собирались с ней петь мои песни. Материал я показал ей ещё весной девяносто шестого. Но потом не срослось. Ей не следовало водить меня в тусовку своих друзей. До сих пор я не понимаю, что со мной там происходит. Я прекрасно могу общаться и находить огромное удовльствие в этом, когда мы наедине. (Не подумайте лишнего.) Но находясь в компании ее друзей, которые все — милейшие люди, я потом долго не могу ни о чем разговарить с Н. Не знаю, что со мной. Я никогда не хотел ее, надеюсь, как и она меня. Со всей очевидностью между нами, конечно, могло бы что-нибудь быть в порядке случайной связи, но я и она слишком любим Любовь, поэтому случайной связи, единственного возможного между нами секса, так никогда и не случилось до сей поры. Любим мы с ней иных, чем мы есть. Я люблю иных, чем она. Она любит иных, чем я. Хоть хуй его знает. Ебать меня в голову!

Мы очень смешно с ней познакомились. Мой сокурсник Игорь Зайцев, очень милый писатель из Нижнего Новгорода, душевный и очень в теле малый, с которым охуительно пить и мистифицировать, как-то раз, ещё на первом курсе дал мне на один день почитать повесть своей знакомой, с которой он поступал в «Лит» в прошлом году. Он что-то сказал мне про то, что по его мнению повесть немного не сделана, но это оказалось хуйней. Писатели, подобные Игорю, всегда помешаны на технике письма и причем, как правило, на какой-то одной строго определенной манере. Это вполне объяснимо, если учесть, что Игорь — человек верующий и ему гораздо спокойней в пусть и вымышленной, но талантливо наделяемой им абсолютностью, системе координат. Это его дело и его право. В литинституте вообще никто никогда не умел воспринимать искусство, как природное явление. Это вообще беда слишком-людей. Они не могут воспринимать ни прозу, ни поэзию, ни музыку, ни живопись, ни скульптуру как извержение вулкана, наводнение, ураган и тому подобное. Им нужно всегда обязательно озадачиться вопросом, а имела ли право Природа устраивать эти самые, пусть и конструктивные катастрофы. Они странные люди. Это их право. Раз им не нужна самая суть, пусть живут себе в своей координатной системе союза советских писателей. Когда они все вымрут, а вымрут они обязательно и гораздо скорее, чем предполагают, я, если буду богат к тому времени, непременно поставлю им мемориальный обелиск, ибо такая приверженность к полной хуйне вполне может быть приравнена к гражданскому подвигу. Да святятся вовеки веков имена тех, кто недалек и неправ!.. Аминь!

Я читал ее повесть «Чужое рождество» и не мог оторваться. Мне очень нравилось эта девочка. Мне было очень хорошо с ней в литературной постели. Даже лучше, чем в литературной постели с Имярек. Девочка Н. была мудра и талантлива. Чтение для меня и вообще восприятие искусства — это всегда прежде всего секс с Автором. Остальное я в рот ебал, и вам того же желаю. Хотя, если уж так надо, мне всегда есть чего сказать на любом из рецензентных языков. Хули, на филфаке не зря учился! Знаю чего почем. Только это хуйня все, потому что за редким исключением все филологи — инфантилы. Не нюхали горюшка и не пережили должных мучений духа и плоти страданий. Женщин-филологов вообще не бывает, потому что все они извращенки, которым тесно в постели с мужчиной. Дуры, блядь!

А те филологи, которые мужики настоящие, как, например, Аркадий Белинков, — это уже да. Его и проблемы волнуют соответственные. Словом, конечно, бывают настоящие мужики, которые филологи от Папы, а не потому, что в «точные» науки не дано им врубаться!..

Мне очень понравилась Н. как литератор, и я хотел с ней познакомиться. Вообще в ту весеннюю сессию моя попсовость цвела буйным цветом. Я с невъебенной легкостью сходился с людьми, оставлял о себе самое хорошее и наивыгоднейшее в своей противоречивости впечатление, травил бесконечные анекдоты, очень трогательно и многозначительно поводил рыжими бровками, поднимал оригинальные проблемы, увлекал воображения всяких поэтов и поэтесс, и так устал, что уже в осеннюю сессию сменил тактику на прямо противоположную, и хотя продолжал водить бровками и улыбаться девочкам, совершенно перестал тусоваться, пить с ними водку, а в следующую, минувшую весну и вовсе послал все на хуй. Я не люблю, когда мне легко все дается. Меня это грузит. Я не люблю молодых литераторов, считающих себя профессионалами и не врубающихся ни во что. Все, конечно, милые люди и я всех люблю, но они неминуемо рано или поздно начали бы меня ненавидеть.

А тогда, на первом курсе, мне было весело. Я был беззаботным евроремонтным рабочим, только что сдавшим очередной объект и радостно угощавшим некоторых друзей пивом. Ах, зачем я так тосковал тогда по уже кинувшей меня Имярек! Лучше бы ебал поэтесс! Бедный я преданный мудак! Сколько было возможностей! Дурак я дурак. Ебал я тогда поэтесс, ебал я их и поныне, ебя тем самым в рот свою Вечную Любовь, и был я тогда нормальным мужчиной и все было бы у меня хорошо. Зачем Небесный Папа вечно подкупает меня сомнительными перспективами? Почему он не дает быть мне обычным ебарем? Ведь такие способности пропадают, еб мою мать! Ах, каким бы я мог быть бабником! Может ещё не поздно? Не знаю… Как бы так все знать и много-много баб ебать, не казнясь и не заботясь об их будущем? Как бы мне так научиться? Наверно, раньше надо было думать. Старый я стал в свои неполных двадцать пять. Хуевско…

Короче говоря, мы очень трогательно познакомились с Н., устроив всем нашим сокурсникам представление в лице нашего спонтанно возникшего горячего спора на семинаре по современной литературе. Спорили мы действительно так горячо, что продолжили даже после окончания пары. Точнее горячо спорила Н., а я охуевал, как ей может быть это так интересно, поскольку сам начал спорить даже не с ней, а с преподавателем, который взбесил меня своей полной мыслительной импотенцией. Мы ещё не знали имен друг друга и обращались просто на «вы». Потом мы пошли на «практическую грамматику», которую я уже года как три сдал на филфаке, но в Лите это никого не ебло. Там-то и выяснилось, что девушка, с которой я только что спорил, это и есть Н., написавшая так понравившуюся мне повесть «Чужое рождество». Мы стали регулярно пиздеть с ней о жизни и тусоваться. Оказалось, что она, как и я, человек интересной судьбы. Училась ранее какой-то точной хуйне совместно, что самое смешное, с моим бывшим одноклассником Пашей Камышанским, с которым мы в шестом классе начистили друг другу ебала за то, что я нечаянно уронил его очки, а он первым неожиданно для меня дал мне по морде. Я тоже дал. Мы подрались было, но нас разняла учительница алгебры и геометрии Флорида Львовна, ибо битва крылатых гигантов состоялась прямо на уроке.

Потом Н. поступила в Лит, одновременно учась в Педагогическом институте на преподавателя музыки. Любила петь. Писала попсовые песни. Это нас сблизило. Мне искренне очень симпатичны люди, которые слушают запоем совковую кабацкую попсу в лице групп «Ласковый май», «Мираж», «Фристайл» и одновременно с этим пишут курсовые работы на материале Мартина Хайдеггера. Это амбивалентно, блядь. Я это все очень люблю, а кто в сие не врубается, может незамедлительно прошествовать по направлению к ближайшим гениталиям! Я серьезно. Можете отправляться прямо сейчас! Чего вы ждете, я не пойму?

И мы стали с Н. сидеть на лавочках, курить сигареты и гонять чаи, культурологИруя на темы взаимопроникновений элитарного и массового искусств и прочей якобы интересующей нас хуерды.

Мы стали обмениваться с ней всяческой творческой продукцией и по прочтении ещё нескольких ее опусов я понял, что она без сомнения ровный и хороший писатель. Но, повторяю, после каждого визита в ее тусовку, у меня долго не возникало потребности в новом общении, хотя, честное слово, я не могу ничего плохого сказать ни о ком из ее друзей.

Так мы с ней и общались. Тем не менее репетировать с ней мои песни мы стали только спустя где-то полтора года после знакомства, после того, как я уже записал вариант с Н-1 на элиной студии. (На днях я, кстати, после долгого перерыва послушал то, что мы тогда назаписывали и мне все это понравилось гораздо больше, чем раньше. Так всегда бывает. И осьмнадцати — (теперь уже девятнадцати) — летняя Н. очень даже неплохо все спела. Очень она все-таки красивая девушка. Ни прибавить, блядь, ни отнять. Хороша она. И песенки ничего даже в том варианте.)

С самого начала я не был уверен, что Н. — это то, что нужно для моих песен, хотя она безусловно лучше всех остальных претенденток понимала, чем я, собственно, занят.

Кончилось, все очень грустно, хотя и по-взрослому. Надо отдать должное нам обоим. Мы долго репетировали под скинутые на обычный магнитофон минусовки; я ездил-ездил к ней в гости, на репетиции; наконец мы пошли на студию к Сереге и там, в сущности, ничего не получилось, хотя ему очень понравилась девочка, вследствие чего он терпеливо писал ее в течение четырёх часов.

Послушав дома несведенный вариант с энным пением, я понял, что это не то. Я не знал, как быть. Это было совсем-совсем не то. Я не мог допустить, чтоб снова было не то, после того, как потратил столько времени на весь предшествующий вокалу этап, выжав из себя самого все наличествующие во мне, хоть и немногочисленные, но опять-таки все, соки. Я не мог. Я не мог. Я не мог.

Две недели я жил в ужасе перед звонком Н. Если бы вы знали, каких трудов мне стоило сказать ей правду, когда она наконец позвонила, видимо, уже все почувствовав. Н. замечательная девочка. Но я не мог. Она здорово поет, но это было совсем не то. Видит Бог, блядь. Я не мог. Мне кажется, она не сердится на меня. Н., прости меня, пожалуйста, амбициозного мудака. Я не мог. Честное слово… Я чувствовал, что мне нужна другая девушка для этих ебаных девичьих песен. Слишком многое я, быть может и неосмотрительно, но таки поставил на карту… Ебать меня в голову!

Простите же мне мою целеустремленность! Во всём виноваты проклятые родители-убийцы, раз и навсегда посеявшие в меня семена, взошедшие в моей душе в виде неразумного, злого, но вечного стремления к идиотским, в сущности, целям. Прости меня, Господи, блядь…

 

LXXI

В этой, блядь, неоправданно, как всегда, буйной голове вам, милостивые государыни и царьки, будет предложено путанное изложение космогонической подоплеки всей этой ебаной поебени, коей я вас уже вне всяких сомнений невъебенно, блядь, наверняка утомил.

Все, конечно же, как вы понимаете коренится в моем взгляде на этот мир и в моем же, блядь, понимании того, что следовало бы считать ИСТИННЫМ БОЖЬИМ ПРОМЫСЛОМ, благодатью, если угодно и далее так же.

В начале тысяча девятьсот девяносто пятого года я понял для себя очень простую, как и все гениальное, штуку. Я пережил, блядь, в один из зимних, блядь, вечеров божественное откровение. Для меня стало ясно, как судный день, что все беды человечества заключаются во множественности обитаемых миров. Да-да! Не удивляйтесь!

Фашист Фихте был очень близок к пониманию божественного промысла. То есть, до, собственно, промысла он не дошел по причине жизни его в доиндустриальную и до-НТР-ную эпоху, но обозначил фишку очень правильную. Эти его хуйни с Я и не-Я — это и есть ключ к решению всех проблемОв.

Всегда все говно случалось от органической неспособности принять точку зрения другого субъекта, если можно так выразиться. Все войны, вся хуйня — это оттуда.

На следующий же день я нагрузил этой фигней Вову и Сережу. Мы много и возбужденно курили. Но, блядь, тайной вечери не состоялось, потому что некоторые слишком любят индивидуальные удовольствия. Короче, все мудаки. Но мне бы со всей очевидностью не было бы так больно, если бы я был такой же мудак, как и они. В этом-то, блядь, все и дело.

Неслучайно Слон, мой учитель истории Михаил Николаевич Александров, говорил мне, что великие все объединяют, а бездари все разделяют. Он прав, блядь, бля буду!

Путь к Папиному Царству — это путь к созданию всеобщего Я, к достижению той ситуации, при которой не-Я не существует по определению. Божественный промысел, таким образом, — это, собственно, и есть как таковое воскресение, второе пришествие Господа нашего, благодаря усилиям подобных ему человеков.

Только индивидуальные отличия между людскими душами служат причиной всех существующих несчастий. Язык же — ничто. Об этом кто только не пиздел из деятелей изхуйства! Безусловно в этих отличиях есть свои прелести, но именно благодаря им не бывает счастливых людей. И даже те из них, кто считает себя счастливым, слишком часто придаются непонятной, так называемой «светлой» грусти, чтобы всерьез утверждать, что кажущееся им личное Счастье — не есть обыкновенная иллюзия, на которую так падки, блядь, человеки. Вспомните совковый, до невероятия попсовый и кассовый фильм, пробивший сердца миллионов своей созидательной и конструктивной пошлостью «Доживем до понедельника»! Вспомнили? Так в чем же, блядь, счастье? Ах в том, когда тебя понимают? Съели, блядь? Это же и есть создание единого субъекта из двух! Понятно?

При ситуации, когда все составляют единое Сверхчеловеческое Я, когда все многообразные обитаемые миры как бы слиты в единый резервуар, вполне очевидно, что этот резервуар и есть Бог, как совокупность всех представлений о нем, как Целое, как Идеал. Вы это хоть понимаете? Неужели вам никогда не было больно от непонимания самых, казалось бы, близких людей? Было? Ну так хули тогда выебываться?!

А если вспомнить, простите за банальность, Библию? «Возлюби ближнего, как себя самого». Кто возразит мне, что это противоречит всему изложенному выше? Никто. Просто Библия афористична, а я все разжевал, и наполнил своей слюной. Но ведь вы так же можете добавить к моей слюне свою! Вы, кстати, любите целоваться? А умеете ли?

А секс, который благодаря великому ебарю человеческих душ дяде Зигмунду правит миром? А само по себе слово «совокупление» вас вообще не наводит больше ни на какие мысли, кроме того, что неплохо бы, в принципе, поебаться? Нет? Если нет, то мне вас очень жаль. Я знаю, что вас большинство, поэтому с точки зрения божьего промысла — хуй с вами, я могу стать таким же, как и вы, ебливое большинство, лишь бы воскресить Господа нашего, кем бы он ни оказался, что бесспорно зависит от духовного наполнения большинства. Все ж таки физика от Бога наука! С этим, блядь, глупо же спорить!

Вас никогда не смущала такая словоконструкция, что, мол, кто-то там со своей точки зрения прав? Меня всегда смущала. В особенности, повергало меня в безысходку то, что это чистая правда. Если человек убил другого человека, то он ведь совершенно безусловно прав… со своей точки зрения. И наш Папа, кстати, всегда призывал к милости к падшим. А? Он ведь, блядь, никого из лука не призывал расстреливать.

Эта хуердень была темой первого нашего разговора с Имярек, состоявшегося на Тверском бульваре. Глупей не придумать. Я ещё тогда же сказал, что есть два метода решения этой проблемы: растворение своего Я в чужом и растворение чужого в своем. Но это все была полная хуйня, потому что тогда я ещё воспринимал собственную доктрину в большей степени, как аллегорию или метафору. Тогда я ещё не знал, что это вполне реально и с технической точки зрения даже на современном технологическом уровне.

Я понял, что это возможно физически, осенью девяносто пятого года, когда Имярек первый раз улетела в свою Херманию, будучи уже моей женщиной. Мне снесло крышу ее гадание по рунам. Те сказали, что я уже есть тот, кем я хочу стать. Я охуел и до сих пор не знаю, как относиться к этому предсказанию, ибо на момент того гадания я навязчиво ощущал себя новым мессией… Ебать меня в голову!

В тот самый ноябрьский день девяносто пятого, когда я понял, что все действительно РЕАЛЬНО, я так охуел и почувствовал вдруг ни с того ни с сего, такую охуительную Силу в себе, что не смог находиться дома и тотчас же примчался к Кате Живовой, которая тогда ещё большинство времени проводила либо дома, либо на тусовках. Это был пиздец. Я понял ещё одну очень простую вещь. И вы ее тоже сейчас поймете.

Язык — как самый главный из божественных даров — это отнюдь не кошачий хуй! В нем все и дело. О, будь проклята семиотика! Рано или поздно она совсем сведет меня с ума.

Коль скоро существует такая хуйня, как энцефаллограмма; коль скоро человеческое мышление имеет материальную элетромагнитную природу, то следовательно все дело в простых тривиальных приемниках и передатчиках, точнее в системах комбинирующих и то и другое. Что это даст? Это даст возможность при правильно выбранной волне передатчику, помещенному в мозг одного субъекта, передавать информацию приемнику, пощенному в мозг другого субъекта, и наоборот. То есть в недалеком будущем, при изучении данной проблемы квалифицированными специалистами, нЕ хуя делать — создать канал реальной телепатической связи, которую можно будет, простите за каламбур, потрогать руками.

Это пришло ко мне в голову благодаря размышлениям на тему, как бы так сделать, чтобы все то, что рождается у меня в голове, не пропадало черт знает куда, а фиксировалось на какой-нибудь информационный носитель. Видите ли, мне было жаль собственных творческих фишек, которые я не всегда успевал донести до бумаги и ручки. Проблема же только в адаптационной системе, то есть в Языке, то есть в способе перевода электромагнитных волн в реальные речевые словоконструкции, что мы, кстати, с успехом имеем в лице теле- и радиовещания. Дело только за специалистами.

А коль скоро все наши органы чувств являются ни чем иным, как периферийной нервной системой, фиксируемые каковой сигналы немедленно передаются в мозг, то стало быть, при наличие принимающего и передающего устройства, возможно в БУКВАЛЬНОМ смысле слова чувствовать не только свой оргазм при ебле с Имярек, но и ее оргазм; буквально чувствовать ее боль, чувствовать запахи, которые чувствует она, чувствовать своей жопой то, что чувствует ее далекая жопа, покоящася на каком-нибудь стуле в западно-европейском кафе. А весь мыслительный процесс и вовсе станет тогда единым. И даже тело, которое чувствуем мы благодаря опять же распознавательной системе своего мозга станет у нас единым.

А если объединяться не вдвоем, а втроем или всотнером? Понятно теперь?

Проблема лишь в том, что все люди козлы и не понимают собственной выгоды. Они сразу начинают думать о своих быдланских радостях, о лично своих автомашинах и лично своих домах, не понимая, что всего этого не будет в случае рождения Коллективного Я. Не понимая при этом так же и того, что никого это не будет удручать. Просто мир станет иным…

Просто случится Конец Света. Просто настанет Царствие Божие, где все будут счастливы. Просто сама идея Бога есть не что иное, как дорастание Человека до того, чтобы дать ему РЕАЛЬНУЮ ЖИЗНЬ. Для того и приходил к нам Христос, чтобы намекнуть об Истине и отдать за один лишь смутный намек свою единственную жизнь. И второе пришествие его — это не что иное, как жизнь его в Едином Человеческом Я.

Библия, снова простите меня за банальность, учит тому, что Человек создан по образу и подобию божьему. Это так. Но в небесах никто и никогда не сидел на облачных подушках. Точнее сидел, но подушки эти находились в иных небесах, расположенных в головах Человеков!

Никогда не было войн между людьми, но были лишь войны между различными искажениями образами Бога. Ведь только после изгания из Рая расплодился род человеческий. Проклятие заключалось лишь все в той же множественности обитаемых миров. Бог пошел на осознанное искажение своего образа, на расслоение картинки. Разбилось Зеркало Мира на мельчайшие куски, в каждом из которых вроде бы отражается единый некогда мир, но это не он — это лишь осколки, и, отражаясь в них, Бог выглядит иначе в каждом отдельном случае.

Так поймите же вы, что Промысел Божий состоит в том, чтобы дать ему жизнь, чтобы воскресить его, чтобы снова все осколки стали единым зеркалом, чтобы восторжествовал над миром единый Богочеловеческий Образ.

И я точно знаю, что так оно все и будет. Иного пути нет, и не может быть! Если не сейчас, так через тысячи лет, но будет именно так.

Не для того ли все эти тысячелетия нашей бездарной человеческой пострайской истории мы используем ресурсы нашего мозга лишь на пару-тройку процентов? Не для того ли в каждом из нас существует такой запас, чтобы все стало так, как я говорю? Бля буду, я прав!..

Да здравствует Вечный и Грядущий Господь наш! НАШ Отец, НАШ Сын и НАШ Святой дух! Да здравствует Конец этого бездарного Мира, созданного лишь в наказание нашим небесным родителям! Да наступит во вселенной Царствие Божие! Да здравствует НАШ Отец, НАШ Сын и НАШ святой дух!..

 

LXXII

Ебано пальто! В тот день, когда я все понял про этот ебаный мир, я, будучи, как и Отец, человечком, изрядно, блядь, охуел. Голову мою разрывали помыслы об Имярек и о великой Миссии, которую, как мне тогда показалось, поручил мне Господь. Скажу честно, мне было попросту страшно.

Катя была первой, кому я все рассказал. Язык издавна мой самый верный друг. Когда я нахожусь в состоянии экзальтации, я иногда способен говорить с такой силой чувства, что могу убедить в чем угодно кого угодно. Бедная моя Катечка тоже изрядно охуела от моего долгого и пламенного монолога.

В тот вечер мы пошли с ней на концерт группы «Аукцыон». Это был роковой для меня вечер.

Я смотрел на толпу пляшущих тинейджеров и ужасался всему тому, что кипело во мне. Собственное знание сути божественного промысла разрывало мою душу. Знанию было очень тесно в моей стандартных размеров рыжей башке. Я смотрел на людей и ужасался тому, что в этом зале лишь я один знаю, что все это происходит в один из последних разов. Подробности этого вечера изложены мною во втором моем практическом произведении «Достижение цели», которое я как раз тогда писал.

Трудно описать мои чувства. Чувства человека, знающего, что с сегодняшнего дня пошел обратный отсчет (часов, дней или лет — неважно) времени, оставшегося до конца Старого Мира и наступления Царствия Божьего. Лишь я один знал, что все это неминуемо кончится и придет иная Эра. Лишь я один знал и до сей поры лишь я один знаю, что подобно тому, как весь Древний Мир расположен большей своей частью в летах, маркируемых как такие-то ДО НАШЕЙ ЭРЫ, так же и наш мир, так же и наше летоисчисление уже со всеми основаниями можно назвать времнем-ДО. Я знал это точно. И сейчас знаю.

Божественное откровение кончилось для моего личного счастья плачевно. В какой-то момент я испытал вечно присущее мне чувство стыда за то, что, мол, лишь я один. Мне показалось, что Отец мой слишком мягок со мной, мне показалось, что я недостоин. В рамках «Достижения цели» я принялся писать письмо Господу. В каком-то диком нечеловеческом трансе я сказал ему, точно зная, что именно сейчас он действительно слышит меня; точно зная, что именно сейчас открыт канал, открыт, может быть, чуть ли не в единственный раз; я знал все это, я знал все это точно и поступил так, как я чувствовал. Что бы ни делали человеки, все всегда происходит, как и должно было произойти.

Выкурив сигарету, я собрал все свои душевные силы и сделал то, что мне велела Высшая Сила. Я никогда с тех пор не испытывал большей боли, чем в тот момент, когда рука моя вывела следующее: «Господи, отними у меня мою единственную и любимую Л-ву — и это будет малым наказанием для меня! И убить меня, Господи, нельзя. Нет для меня наказания. Сделай же! Отними!»

Я помню каждую миллисекунду того времени, пока я выводил эти строки. Ничтожно малые частицы времени, требовавшегося на написание каждой из букв превратились в долгие годы, но я прожил их все без остатка, каждый их миг чувствуя, что Он слышит меня.

Мне никогда не было больнее. Это, блядь, тоже распятие — прожить за секунды всю свою Вечную Любовь, которой не суждено быть вечной. Только это такое хитрое распятие. Распятие эпохи НТР, блядь. Ненавижу себя и ебаный мир! Ебать меня в голову! Красным копытом ебать меня в девственный анус!

Хотите верьте, а хотите и нет, ибо мне по хуям, но именно тогда я и потерял Имярек. Да, она приехала ко мне через месяц на Новый девяносто шестой год, но это уже не была та девочка, с которой нам ещё в сентябре была обещана Вечность…

Ебена мать, бог дал — бог взял. What can I do, блядь? Fuck me in my soul, my favorite Father!

Benimm Dich wie Du willst, fuhl Dich wohl wie zu Hause und nimm Dir nichts ab!

 

LXXIII

Снова, снова, снова, снова жизнь моя была хуёва. Как же так, не понимал я, и опять говну внимал я. Почему же, почему же, жизнь моя — всегда в говне? Неужели ж потому, блядь, что говно — оно во мне? Вряд ли, блядь, говно во мне! Я хороший, знаю точно! Но опять я весь в говне, с ним знаком я незаочно. Почему же незаочно я, а не кто-нибудь другой? Неужели потому, блядь, что я ещё молодой?

Злобной мамы молоком я вскормлен на свою беду. Потому не то хочу я и люблю не ту пизду!.. Отчего не ту пизду я на свою люблю беду? Отчего другую, боже правый, не найду никак себе пизду? Может быть потому, что я и не ищу, полагая, что все это просто слишком затянувшийся период испытаний? Затянувшийся мрачной удавкой на моем одиноком хую. Я, блядь, больше так не могу! Да, пусть, пусть я люблю не ту пизду, но ведь я люблю ее! Да и какая пизда та? Надо полагать, что в каковой пиздато, та и пизда та. Ебаный помри! Ебаный помри! Морская фигура на месте замри! Все цветы надоели, блядь! Все цветочки не те какие-то! Не те лепестки я желаю, каковые открыты, но которые мраком покрыты, окутаны ебаной тайной и невъебенно, блядь, далеки. О, как тривиален я и мой одинокий хуй! О, как неправилен! О, как вожделенна не та пизда, каковую б мне мамка желала, не врубаясь, в сущности, ни во что, но мечтающая, чтоб стало мне хорошо! Ебти мати, ебти мати, каждому, блядь, по расплате! О, божья кара! О, омнибусы и медузы! О, мягкое солнце слабых! мое-то ж не таково! У меня очень сильное поле! У меня очень сильное солнце! Я хорошо делаю куннилингус. Я очень хороший мангуст! У меня в штанах притаилась очень сладкая и трогательная змея! Ебать меня красным конем! Не спрашивать меня о хуёвом! Не спрашивать меня не о том! Любить до гроба меня! Лежать в постели со мной! Жарко целовать меня и ласковый хуй мой! Дура! Дура! Дура! Лежать! Лежать в постели со мной!

 

LXXIV

Где-то с конца мая Имярек вновь начала будить меня по утрам своими выводящими меня из терпения телефонными экспансиями. Она была со мной холодна и якобы деловита в меру своих представлений о том, как ведутся всяческие дела. Она особенно напирала на свой гипотетический альманах «Седьмая печать». Она стала мне присылать предполагаемые для печати тексты. А я стал их читать, более всего интересуясь ея творениями.

После каждого звонка у меня начались тихие истерики на фоне и без Имярек перманентной депрессии. Я бросался к компьютеру и начинал писать ей длинные письма, которые так и не отправлял в силу разных причин, главным образом из-за того, что абсолютно не мог приложить своего скудного ума, чем ее можно пробить. Эту, блядь, ебаную спартанку.

Когда мы с ней хуево расстались в ее последний приезд, я долго думал на эту тему, и в какой-то момент мне показалось, что самое разумное нарулить просто какой-то новый эпистолярный язык. Я был очень горд своим изобретением, которое так и не довелось использовать. Я задумал направить ей в ебаный Дойчлэнд пачку цветной бумаги без каких-либо надписей. Просто много-много разноцветных листочков, маленькую, блядь, красноречиво бессловесную, простите, блядь, за оксиморон, вселенную: красные, белые, желтые, голубые, зеленые, фиолетовые, черные листики. Мне казалось, что она поймет. Но она бы не поняла. Точней, не позволила бы себе понять. И я ей не отправил цветную бумагу.

Меня все грузило. Я уже больше года занимался попсовыми девичьими песнями. Уже даже Имярек очно приехала и не пустила меня в свою зеленоградскую постель, а я все так и не сделал никакого удобоваримого цельного законченного варианта. Я не понимал, когда все это кончится. Я не понимал уже, блядь, ничего, а тут она опять стала звонить, дабы держать руку на моем аритмичном пульсе. Ебаное пальто!

Еще в апреле, в самом его начале, ещё до ее приезда, мне удалось создать точную формулировку, которую я всегда отчеканивал в качестве ответа на вопрос, чем я, мол, живу. «Я ежедневно и постоянно уже долгое время занят одним и тем же, но похвастаться мне пока нечем!» Это всех удовлетворяло сполна. Ведь они звонили мне для того, чтобы подпитаться моей энергией, энергией настоящего, блядь, Творца, и их более чем устраивал такой ответ, потому что с одной стороны их радовало, что я продолжаю творить, и что искусство живо хотя бы в моем лице, и далеко не все, блядь, занялись бизнесом; а с другой стороны их самолюбию льстило, что мне тоже нечем похвастаться, что мне тоже хуево, и не они одни едят столовыми ложками собственное дерьмо.

После первого же звонка Имярек, когда я думал, что она уже никогда мне не позвонит, я с болезненной радостью положил трубку и сел строчить ей неотправленное письмо, каковое мне и сейчас смешно читать. Посмейтесь же и вы, блядь! Хули, почему нет?..

«Как это по-русски? Привет, вот.

Разбуженный твоим телефонным звонком, решил, что пришло время тебе чего-нибудь написать, хотя это, конечно, бесполезно по определению. Причем неважно, о чем: о личном ли, о делах ли. Ну что поделаешь! Ну не умеешь ты слушать, ну что уж с этим поделаешь. Зато, вот, говорить умеешь о чепухе всякой. И о делах, конечно, тоже, не сердись, пожалуйста. Хотя, впрочем, на что тебе сердиться?

Я живу хорошо. Читаю «Клима Самгина». Его, если ты не знаешь, написал Горький. Хорошая книга. Если б в свое время не передумал быть филологом, я бы много им занимался. Хотя, наверное, нет. Потому что тогда бы я ни хуя не знал о жизни и считал бы, что Горький — мудак. К счастью, это не так. И я сегодняшний безусловно прав по отношению к себе позавчерашнему. Это так хотя бы потому, что сегодня — это сегодня.

Печально, знаешь чего? То, что мы с тобой все-таки чем-то похожи. Вот, например, ты сейчас (или не сейчас) читаешь или слушаешь меня и постоянно, видимо, отмечаешь про себя, что это во мне не так, то не эдак и вообще… Да и ладно бы ты, так ведь у меня с тобой то же самое. Это, наверно, потому, что мы не спим вместе. Когда люди ведут друг с другом регулярную половую жизнь, картина мира всегда очень трогательно искажается и, словом, можно жить. А когда не ведут, то все ходят обиженные и якобы что-то такое важное понимающие. Но это все чушь. Потому что, я думаю, я тебе не открою Германии, если скажу, что иллюзорно, в принципе, все, но в разной степени. Люди — животные, и ничего большего или меньшего им не дано.

Я не могу перестать любить тебя лишь потому, что не могу забыть, как мы сидели с тобой у твоего дурацкого озера, как потом было то, что потом, а когда я пришёл домой и лег на полчаса полежать, то физически чувствовал тебя рядом. Это, как ты понимаешь, не хрен собачий.

Я сегодня избрал такой стиль, потому что чувствую себя достаточно незащищенным перед тобой и последнее время всегда, когда общаюсь с тобой, чувствую агрессию с твоей стороны. Это все, наверно, чепуха. Но иногда задумываешься, куда же это и когда, собственно, потерялась моя кожа. Почему впервые ещё в детском саду постоянно, мягко говоря, подшучивали надо мной, играли в «облаву» на меня. Я не понимаю, почему так происходит. У меня не было никаких физических недостатков, кроме того, что я рыжий. И так всегда все было. Какие-то девочки-ровесницы, которым с одной стороны очень любопытно было со мной разговаривать на доступные в 5–6 лет философские темы и вообще было со мной интересно, что не мешало им в ином расположении духа участвовать в «облаве» и т. д. (В это время тебе было лет четырнадцать. Очевидно, у тебя уже вовсю росла грудь и месячные принимали все более и более регламентированный характер. Потому-то я и не мог воспринимать всерьез ровесниц до тех самых пор, пока и у них не стали просматриваться вторичные половые признаки.)

Впрочем, это все, конечно, ерунда. Одно настроение — одно важно, а другое, так другое. Но, по-моему, не это называется шизофренией. Вообще, знаешь, откровенно говоря, я полагаю, что те мои душевные качества, которые тебе как раз во мне импонируют, уживаются во мне с гораздо большей «нормальностью» чем у большинства моих знакомых, в коих так же присутствует и то и то.

Или вот, ты говоришь, что ты приехала, а за год ничего не изменилось. Черт его знает! Я бы так не сказал. Напротив, после зимы 95-96-го годов, когда распался Другой Оркестр, когда с тобой все стало почему-то ломаться, я изменился ещё сильнее и круче, чем после того, как от меня ушла Мила. Но я не знаю, как мне об этом сказать, чем доказать, да и вообще, по-моему, это глупость, и ты же первая с этим наверняка согласишься.

В той ситуации, в которой я живу, к величайшему сожалению резко и быстро ничего измениться не может. Слишком велика инертность семьи и товарища дедушки, который, если помнишь был женат три раза (все три раза без гроша в кармане, ибо простым советским писателем был, да ещё войну прошел в штраф-роте из-за того, что долог был на язык в письмах своей возлюбленной моей бабушке) и оставил после себя шестерых детей, причем первая его семья, то бишь наша, ещё неплохо себя чувствует по сравнению с остальными.

Но я не теряю надежды, хотя многие бы уже потеряли ее. Однако, да, ты права, за год ничего не изменилось, кроме того, что мне стали платить (время от времени) за мою халтуру. Это, конечно, очень грустно, что люди, которые могли бы снимать настоящие фильмы, снимают рекламу; первоклассные, талантливейшие музыканты занимаются попсой и той же рекламой; литераторы тоже известно чем занимаются. Конечно, это ужасно. С другой же стороны профессиональный уровень масскультуры безусловно растет, но с ещё более другой стороны, академическая культура в России умирает, потому что лучшие умы вынуждены думать только о выживании, зачастую даже о физическом. О выживании себя, как биологической единицы, в первую очередь, о выживании близких и пр. Ты, наверно, давно здесь не была, а когда была мало общалась с теми, о ком я говорю. Здесь, к сожалению, не Германия. Здесь эпоха первоначального накопления капитала и жесточайший естественный отбор. И пройдет ещё немало лет, прежде чем отбор этот выйдет на уровень отбора в эстетике и искусстве. Сейчас речь идет только о биологии. К сожалению, это так.

Я пытаюсь что-то делать. И надо что-то делать. Но все настолько серьезно, действительно серьезно, что когда, как снег на голову, приезжаешь ты и говоришь, что так, мол, и так, давай делать, деньги есть, давай делать, давай делать, я поневоле отношусь к этому настроженно. Пойми, это не потому, что я стал более инертен и все такое прочее, а потому, что время у меня здесь другое, чем у тебя там. Нельзя с бухты-барахты давать согласие на неожиданные предложения, делаемые в «Макдональдсе». Нельзя больше действовать «на шару», соглашаясь на все, и опять-таки на все тратя энергию. Мне уже не так мало лет. (Тут ты, наверное, улыбнешься.) Тем не менее, я физически чувствую, что у меня не так много лет впереди, запас уже не так велик, как раньше, энергетический потенциал уже давно не обновляется. Самое главное для меня сейчас сделать правильный выбор, нанести удар туда, куда его действительно следует нанести, чтобы получить от жизни это, это, это и это, куда входишь ты, искусство, моя личная раскрутка и раскрутка тех, кто мне небезразличен. Мне нельзя больше палить из пушки по воробьям. Но сейчас слишком пасмурно и туманно, чтобы четко прицелиться, куда надо. Максимум, что я сейчас могу и должен, да и, в принципе, делаю, — это достать снаряд, вложить в ствол, и молча ждать у орудия, чтобы выстрелить, как только рассеется туман. Не исключено, что я промахнусь. Но тогда будет тогда, а сейчас лучше не думать об этом. От этого вида думания только возрастают шансы на промах.

Может быть ты, хоть теперь стала лучше понимать меня. Нет, так нет.

Что до Кузьмина, то будь с ним осторожна. Он и умен, и человек талантливый, но я веду себя с ним осторожно, и пока за те семь лет, что я знаю его, ничто не указало мне на то, что степень осторожности можно снизить.

Такие дела.

Кстати, ты читала Курта Воннегута? Прочти, если нет. Это очень здорово. В особенности, «Крестовый поход детей».

P.S. Ну, счастливо тебе. Ты не забывай все-таки, что я люблю тебя. Ты же девочка моя самая-самая талантливая.

P.P.S. Вообще, конечно, мои рассказки лучше всё говорят, чем я сам. Извини за пафос. Больше не буду.

Макс.

8 июня 1997-го года.

…Решил продолжить, потому что письмо не отправлю сегодня точно, а сказать вроде как есть о чем, хотя, конечно не о чем. Жизнь очень не люблю. Суди сама, я знал, что буду писателем и вообще человеком творческим уже в семь-восемь лет. В 11 я понял, что профессией моей будет либо история, либо литература. В 12 понял, что литература. В 16, что и музыка тоже. А жизнь — это что-то совсем другое. Я вот написал давеча тебе вышеследующее письмецо, и уже раскаиваюсь, потому что все не так. А когда рассказки пишу или песенки с музычками сочиняю, то не раскаиваюсь никогда. Жизнь — такой очень неприятный, неизбежный довесок, некая сфера, в которой я должен изо дня в день что-то делать, не чувствуя особого к ней таланта. Знаешь, так ведь часто бывает: начнет человек чем-нибудь заниматься, втянется, прекратить уже невозможно по ряду причин, но тем не менее бездарность собственную вполне осознает. Очень от этого плохо подобным людям, если они, конечно, совесть имеют и чувствуют тоньше среднего.

Совсем я тут с ума сошел. Вот слушаешь песню какую-нибудь (о песнях вообще отдельно, ибо это не хрен собачий, и только ограниченный человек может что-то ставить во главу угла, а что-то по стеночкам) или читаешь что-нибудь, и вдруг так остро все это чувствуешь, что просто, кажется, сейчас разорвется все. Бывают в искусстве такие незатейливые штучки, которые, впрочем, возможны только после того как проходит весь этот хуевый псевдоавангардный пафос в башке; так вот, бывают такие в искусстве незатейливые штучки, простые-простые, но сделанные так, как сама природа; такие знаешь тонкие-тонкие идеально зеркальные и гладкие корочки льда, которые притягивают к себе с невероятной силой; и вот ты как читатель, слушатель или зритель идешь по этому льду, а поскольку ты при этом неглуп, то понимаешь, насколько он, этот лед, тонок, и что под ним просто полная катастрофа, по сравнению с которой даже смерть — хуета хует; вот идешь, думаешь, что ещё секунда и провалишься туда, но незатейливая штучка прочна, и хоть и видишь весь тот ужас под ногами, и хоть и почва ходуном ходит, но не упадешь, потому что автор действительно Мастер. Вот какая фигня!

Впрочем, я стилист. Я не умею по-человечески говорить. Все мне надо какие-то фигуры строить и разрушать. Дурак я.

Все эти идиотские мои теории с Я и не-Я — это чушь полная. Все это нужно было только для того, чтобы близкие люди не отталкивали друг друга в самый неподходящий момент. Я просто физически чувствую, что все, что я пишу, говорю тебе, — я делаю. Я физически чувствую, как ты не понимаешь меня, или делаешь вид, что не понимаешь. Я тоже не понимаю тебя, или делаю вид. Никакой шизофрении тут нет. И вообще разговоры о психическом здоровье и нездоровье в среде «новой русской интеллегенции» — это очень неприятная лично мне черта. Как-то так противно-противно. Это как когда кто-нибудь пылкий что-нибудь пафосно объясняет тебе, и готов тебя разорвать в клочки, лишь бы убедить тебя в том, в чем ты сам убеждался, а потом неизмеримо дальше пошел, когда этот Пылкий ещё «Тремя мушкетерами» зачитывался, в чем, конечно же, нет ничего плохого, но все-таки.

Я понимаю, что не нужно было всего этого писать. Ты можешь спросить, зачем же тогда? Я не знаю, зачем.

Все девочки, в том числе и ты, всегда играют со мной в одни и те же, в сущности, незатейливые свои игрушки. Я знаю, что нужно делать, чтобы было так-то и так-то. Я знаю правила. Я даже знаю, как выиграть у тебя, если даже играть в твою игру. Но я не могу этого делать. Я устал. Мне некогда. Я спешу играть в свою игру, которая, на мой взгляд, более полезна для нас обоих.

Зачем я это написал?

Я очень люблю тебя. Я все время думаю о тебе. Все, что я делаю, все что пишу, записываю, играю — это все играется для тебя. Я ничего не могу тебе предложить. У меня ничего нет. Может быть будет, а может нет. И я ничего не хочу от тебя, но ты моя часть. Ты все время со мной. Это и тяжело и больно и хорошо. Я ничего не знаю. Я сказал в этом письме слишком много лишнего и откровенного. Ты при всей моей любви к тебе, по-моему, не тот человек, который способен это оценить, но мне все равно. Ты вот ненавидишь все эти слова «люблю» и т. д. Я тебя очень хорошо понимаю. Честное слово. Но я могу тебе объяснить, что такое любить тебя.

Любить тебя, это ни на что не рассчитывать, ни на что не обижаться, ждать, ждать, ждать, перестать понимать мужчина ты или нет; это когда случайно встречаешься с какой-нибудь женщиной взглядами, безо всякого намека на желание чувствуешь себя безнадежно старым, да и в сущности не существующим человеком; это когда видишь на улице счастливые пары, независимо от их возраста, то испытываешь чувство, родственное тому, которое испытываешь, глядя на мальчишек, играющих в «казаки-разбойники»; это когда думаешь, что так больше невозможно, а потом ты снишься во сне; это когда вообще забываешь, что такое половое влечение, это когда от любого случайного прикосновения бьет током; когда думаешь, что это, наверно, просто совсем другая болезнь, на самом деле все прошло, но тут ты приезжаешь, и как только я слышу твой голос, (еще даже не видя) все время, здесь, без тебя, как будто вываливается, как будто ты не в прошлом январе уехала, а в этом; когда идешь на первую стрелку с тобой (в смысле сейчас) и лихорадочно думаешь что же сказать, когда ты подойдешь сзади и закроешь мне глаза, (в том, что это будет именно так почему-то нет никаких сомнений, как, собственно, и происходит на самом деле, разве что я забываю сказать то, что придумал.) А потом ты просишь налить тебе чаю, за что я, конечно, снова и снова извиняюсь, а я, правда, не могу этого сделать. Совсем не могу. Я не знаю, чем это объяснить.

Когда уже почти два года назад ты первый раз была у меня в гостях, ты сказала, что любишь письма длинные-длинные, и на моем игрушечном льве навязала узелков.

До свидания, Л….ва. Надо заканчивать, потому что на самом деле я все время пишу тебе длинное-длинное письмо, только не то что не отправляю, а даже не записываю на бумагу. Оно настолько длинное, что если всю эту бумагу спрессовать и наделать из нее стройматериалов, то вполне можно было бы построить небольшой и уютный дом для тебя и меня.

Извини, что я позволил себе в эти два дня как-то слишком отпустить вожжи. Обычно я себе этого не позволяю.

Я знаю, что ты вряд ли мне ответишь, потому что, насколько я понимаю, длинные письма ты больше любишь получать, нежели чем… Да и вообще, ничего мне не надо от тебя, Белка. Я тебя просто люблю и верю, что мы с тобой ещё будем вместе. Как, когда и зачем, — не знаю. Просто я этого очень хочу. Хотя, мало ли чего я хочу! Правда?..

Черт, я не знаю, что со мной делается. Я тебя крепко-крепко целую, всю, с ног до головы. Я тебя очень люблю. Я тебя всегда буду любить.

Но я таких писем теперь долго не буду писать. Да и это как-то нечаянно вырвалось. Прости меня, пожалуйста.

Счастливо.

Макс.

9 июня 1997-го года.

Опять привет!

Извини, Белкин, никак не могу заткнуться, хотя, конечно, сказать нечего. Но нечего было бы даже в том случае, если бы мы с тобой общались каждый день. Вот, например, Дулов. Каждый день видимся. Соберемся у меня или у него заполночь и помалкиваем, шутим о ерунде. В общем, это конечно, мудрее и более разговор, чем всякое перемалывание псевдожизненное, без чего, естественно, тоже не обходится.

Словом, считай, что я тебе всего того, что написано выше, не писал. Хуйня это всё, слова всякие. Я думаю, что ты согласишься со мной, что мы с тобой гораздо большее из себя представляем и чувствуем друг о друге, да и вообще по жизни, чем сказать можем.

Плохо мне от того, что приходится все время говорить тебе банальности, понимая при этом, что ни чем более, как именно этим, наносится вред нашим отношениям и твоему отношению ко мне (в первую очередь).

Но… с другой стороны, можно ли не говорить глупости, будучи поставленным в глупое положение?! Тут ведь что ни скажи, все за глупость сойдет, если, тем более, желание есть за таковую сие посчитать.

Я все время думаю о тебе. Это правда, и кроме того, если помнишь, ты мне тоже об этом писала раньше. Ну, да ладно.

Все не вовремя.

Я вот немного отдохну от всякой личной фигни с тобой, и на днях напишу тебе «по делу». Конкретно, это будет письмо о проекте с романами и вообще о будущем «деловом». Хотя, чисто по-человечески, все это представляется мне сомнительным, как и все вокруг. Делать надо, тем паче, что выхода другого нет.

Слишком поздно менять ориентацию. (Речь, как ты понимаешь, не о сексе.)

В скором времени, возможно у меня выйдет «книжка-малышка» кузьминского розлива, исключительно со стихами. Называться она будет «Салтан-топор» и в нее войдут стишки последних пяти лет, естественно, с креном в сторону современности. Мне это нужно потому, что «Вавилон» мне сказочно надоел, как и все тусовки на базе якобы интеллектуального и эстетического родства, что полная чушь и игры в солдатиков, но так называемая «Библиотека молодой литературы» без меня неполна, а отличия есть. Почему стишки? Потому что, в принципе, стишки свои я не люблю, но этого нельзя сказать об окружающих; к тому же, прозу не хочется отдавать в «книжку-малышку».

Такие вот дела.

«Болтовня» и «болото» — слова однокоренные. За сим, пора заканчивать.

Надеюсь, что по жизни ты не думаешь, что если человек (прежде всего речь идет о «делах») производит на тебя благоприятное впечатление и говорит тебе примерно то, что ты бы хотела услышать, то он и есть — идеальный деловой партнер? Надеюсь, нет?

Это очень хорошо.

Кроме прочего, все люди разные, и если ты пропадаешь на несколько месяцев или почти на год, а потом начинаешь с серьезным видом говорить о делах, то только дурак может серьезно к этому отнестись. Таких-то вот дураков и следует опасаться. И следует радоваться, что я отнесся к этому настороженно, хоть и слишком эмоционально, на что были слишком простые причины.

Я последние сутки думал, что и это письмо тебе не следует отправлять, но потом подумал, что это ведь все только от недоверия к тебе, после чего мне стало стыдно и я подумал, что надо себя заставить, благодаря чему ты все это и прочитала. (Или не прочитала. В зависимости от того, не случится ли чего в ближайшие дни. По-моему, это все правильно.)

Не грусти. Я все ещё люблю мускатный виноград.

Оле-Лукойе.

10 июня 1997-го года.

P.S. Всякие чужие рукописи я тебе перешлю в течении лета. На то есть свои причины. Если получится раньше, пришлю раньше. Всё.

Пока».

Естественно, что это письмо я так и не отправил. Отправил теперь, и сделал, видимо, очередную глупость. Ну и ебись все красной кавалерией, блядь! Семен Буденный — хрю-хрю-хрю, а мне, Скворцову, по хуЮ!..

Однажды в июне мы сидели с Дюдюкиным (Дуловым) у меня на кухне и он удовлетворял там свои эстетические потребности путем совместного со мной просмотра фильма братьев Коэнов «Фарго».

В районе четырёх часов ночи по московскому времени моё бездарное сердце, извините, бешено забилось, потому что на всю квартиру заголосил международными звонками мой телефон. Дулов выразительно на меня посмотрел, нажал на «паузу» и полез в мой холодильник за сыром, а я побежал к себе в комнату, мечтая только об одном: поднять трубку раньше, чем это сделает моя бабушка и скажет туда свое сонное бездарное старческое «алло», прости меня, Господи!

Там, в трубке, все к моему удивлению на моих же глазах складывалось в мою пользу. Милое моё дитя только что, видимо, пережило какой-то крутой истерический приступ, в силу чего голос у нее был ниже обычного и в нос. Не иначе как ребенок до этого плакал в своем ебаном Дойчлэнде. Плакала она очевидно долго, а потом не придумала ничего лучше, чем позвонить мне. Бездарное сердце моё содрогалось от тривиального сострадания. «Бедная, бедная моя девочка!..» — рефлексировал я. А она говорила тихо-тихо и заплаканным таким голоском. Говорила, что люди, мол, все такие недобрые. А я ее успокаивал через две с половиной тысячи километров. И так хотел прижать мою глупую к себе, гладить ее по голове, целовать ее заплаканные глазки, говорить, говорить ей всякие ласковости, что она самая моя любимая, самая лучшая в мире девочка, что все будет хорошо, что я у нее полный мудак, но это ничаго, надо просто подождать лет пять, и все будет заебись, и я ее заберу к себе. А она мне говорила, что столько не проживет, мрачно улыбаясь на том конце провода. Бедная, бедная моя девочка!

Как я был счастлив, что она не говорила никакой хуйни про свои альманахи! Как я был этому рад. Как я люблю, когда девочки плачут, ибо только тогда они не выделывают из себя ничего и абсолютно искренни. «А если я к тебе совсем-совсем бабушкой приеду, ты все равно меня будешь любить, правда?» — спрашивала плачущая Имярек, а я, конечно, говорил то, что она хотела слышать. И она сказала, что хочет уехать далеко-далеко, чтобы там никого-никого не было, только я чтобы там был. А я и радовался всему этому и думал, как же я все-таки люблю эту девочку, которая такая маленькая, такая слабенькая, такая беззащитная, чтобы она там про себя не думала, глупая спартанка такая, живет себе в своем ебаном Дойчлэнде, а ее там ебаные немецкие суки обижают до такой степени, что моя русская дурочка вся в слезах звонит мне! Это же пиздец! Это как же нужно обидеть мою бедную Имярек, чтоб она вспомнила обо мне?! Бедная, бедная, любимая моя девочка!..

И конечно, мы чуть было снова не поклялись любить друг друга до гроба, ебена утроба!..

Перед тем как отжать «паузу» на «Фарго», Дулов спросил меня участливо, что моя любимая. Я сказал, что там пиздец совсем, что все как и должно быть. Что, мол, ничего особенного, люблю я ее. И не пошлости ради закурил сигарету и уставился молча в экран. Такая хуйня.

Наступил ренессанс, блядь. Стоило Имярек пошевелить пальчиком, и наступил Ренессанс, ебена матрена. Спал я опять хуево. Надеюсь, как и она…

 

LXXVI

Это ведь со всеми так. Согласитесь!

Так и со мной: всю мою жизнь Максим живет во мне не один. Двести милионов нас, блядь, — вешать, прямо сказать, заебешься!

Но среди всего этого максостада есть, конечно, несколько лидеров, непокорных, блядь, пастушков. Наиболее двое сильны, любой гаудеамус им, блядь, по зубам…

Один — мудак и аскет, а другой слишком человеческих удовольствий желает. Хочет настоящим быть мужичком: при деньгах, при квартире и преданной бабе. Хули тут сделаешь? Все таковы, а кто не думает так, тот себе самому пиздит. Это хуево себе самому пиздить, потому что рано или поздно обязательно выйдет, блядь, боком. Такая хуйня.

Я ничего не знаю и знать не хочу. Я хочу того, что я получу, а получу я то, чего я хочу. Такая хуйня.

Я ничего не знаю и знать не хочу. Будет, что будет, а чего не будет, того и не будет. Буду я с С, любя ее нежно искренне и счастливо, так буду с С. Буду я с Имярек в постоянной депрессии, несчастливо и хуевско, так буду с ней, с вечной возлюбленной.

Ни хуя не знаю и знать не хочу. Знаю одно: я честный, хороший, добрый, ласковый, нежный, ебарь хороший и собеседник, друг хороший и опять-таки ебарь, и будущее за такими, как я. Всех могу понять, всех могу любить, всем я друг и всем враг!..

Ах, как мила милая не-моя С! (Чья же? Да я не знаю! Какая разница, пока не моя.) Пошло все в пизду!

Ах, как мила С, но как же хочется при этом закончить жизнь в постели с Имярек! Ебать меня в голову!

А первый самый мудак — это Гамлет! Я в жопу его ебал, и вам того же б желал!..

 

LXXVII

Если и не две, так уж недели полторы как пить дать провела непокорная золушка в околотрансовом состоянии и лихорадочном поиске вариантов, где бы найти необходимую для моих песенок девочку-вокалистку. Песни мои должны быть спеты, как они того требуют с моей авторской точки зрения, и двух мнений тут быть не должно.

Я уже думал было обратиться к Виктории Пьер-Мари, моей знакомой охуительной вокалистке, дабы попросить ее просто все спеть, на что она почти было согласилась, но я сам все замял, потому что все-таки мне нужна была именно моя девочка, участвующая именно в моем проекте, поющая именно мои песни, способная связывать с ними свою творческую карьеру. От Вики этого было ожидать без мазы, потому что у нее и так уже есть свой проект, в котором я, кстати, участвую в качестве «поэта». А мне же нужна была такая девочка, которая считала бы своим сольным проектом именно мой, а не какой-то там другой, хотя и тоже оченно охуенный. Такая хуйня. Поэтому я и находился в трансе до тех пор, пока не позвонил Жене Костюхину, у которого всегда по понятным причинам было море знакомых девочек-вокалисток. Бля буду, я не ошибся, набрав номер его рабочего телефона. Хотя, хуй знает, может быть и ошибся, но в чем-то другом. Может быть я по жизни ошибся, набрав его номер. А может и напротив спасся на веки вечные. Время покажет. Хочется надеяться, что что-нибудь более оригинальное, чем обычный безмазовый свой хуй…

К тому времени, когда Женя с неожиданным воодушевлением принял участие в моих творческих хлопотах, я уже был на грани полного охуения от своей мегаломанской затеи с этими девчачьими песнями. Уже проклинал я себя за былую свою самонадеянность, каковое качество давно уже исчезло во мне к настоящему времени, но когда я задумал все это, то, что воплощаю, блядь, уже полтора года, самонадеянность моя как раз прочно зависла в недвусмыленном апогее, хотя тогда же и начался ее медленный, но неуклонный, блядь, спад.

И действительно, только такой самоуверенный самоделкин как я мог позволить себе начать с написания песен, а потом уже искать для них исполнительницу, в то время, как все умные люди всегда поступают наоборот.

Короче, на момент нашего свидания с С на станции метро «Домодедовская» я заведомо чувствовал себя полным ублюдком. Кроме всяких тривиальных околотворческих заебов, у меня были заебы ещё более тривиальные. На дворе был июль девяносто седьмого, а в последний раз я был с женщиной 19 января девяносто шестого, и это притом, что секс — самое главное в моей жизни. Можете себе представить, чего мне стоила спокойная «светская» беседа с Женей, пока мы ожидали с ним С.

И она таки не преминула явиться на встречу, блядь, с композитором. Все как всегда: я увидел очень впечатливший меня далекий женский силуэт и в следующую же секунду с радостным ужасом понял, что именно этому, а ни какому другому силуэту Женя и машет рукой. Ебать меня в голову! Это и была С. О, еб мою мать, зачем она была так похожа на смутный образ моей идеальной лирической героини?

Ебать меня в голову! Я пытался успокоить себя тем, что мужчине, не имевшему ни с кем секса в течение полутора лет, идеальным образом может показаться любая девушка, с которым ему светит гарантированное взаимопонимание. Хуй меня знает. Я искренне пытался, и в первый момент и чем дальше, тем больше, убедить себя, что зарубаться на девочку-вокалистку не нужно, но почему-то не вёлся на все самые убедительные доводы моего скромного практического рассудка.

Мне понравилась эта девочка с первой секунды. Я ещё не знал, и, кстати, целых полторы недели ещё не знал, как она поет, но был уверен, что она та самая, каковую я искал для этих песен так долго и трудно. Блядь, я шел и сам себя ненавидел за то, что в ходе своей попсовой работы так охуительно научился пиздеть с незнакомыми людьми, а тем паче с теми из них, кого как нЕ хуя делать можно причислить к по меньшей мере симпатичным девушкам. Блядь, я ненавидел себя за то, что научился с хуя заводить разговоры на те самые темы, которые с одной стороны вроде бы обоюдоинтересны, а с другой заведомо и как бы невзначай придают мне вес, уважение и доверие. Еб мою мать. Я не питаю никаких иллюзий насчет своей внешности, но я (небезосновательно) питаю иллюзии, что за последние года два-три я охуительно придрочился делать из своих недостатков достоинства, варить, варить, варить эту бесконечную, вязнущую на зубах кашу из топора. Как же я это все ненавижу! Как же я ненавижу жизнь, которая из всех юношей с пламенным взором и охуительнейших, милейших девочек делает обычных людей, которые всегда ведутся и будут вестись на ПАФОС. Они, блядь, в меру своего интеллектуального коэфициента конечно могут понимать под ним разные вещи, но, грубо говоря, существует лишь два варианта: одним из нас нужно говорить прямо, открыто и нагло, что ты, мол, крут, как яйца, а с другими играть в «скромника», деликатно, но умело выебываться в синтаксисе, в лексике, употреблять побольше парадоксальных и авторских стилистических фигур, искусно вворачивать элементы «арго», и говорить, что может быть ты неправ, и это только тебе что-то такое так кажется, таким тоном, чтобы у собеседника исчезали все сомнения в твоей правоте.

С тоже кое-что понимала в этой, блядь, нехитрой науке, и нам вполне удалось дать друг другу понять, что мы на равных. Я, кстати, никогда не хочу никого побеждать, подчинять себе, и, вообще, мне искренне отвратительна вся эта так любимая вами всеми примитивная более чем хуйня со всей этой ебаной и сраной борьбой. Но… я хочу быть на равных. Потому что я и есть на равных… И ещё потому, что я не прошу большего, чем на равных, в принципе, вполне имея на это право. То есть, блядь, я добрый и хороший, но только не надо мне без спросу на хуй садиться!

Короче, бля, не ебя понапрасну вола, я бы мог резюмировать так: С мне понравилась существенно больше, чем я считал это для себя правильным. Бесспорно меня очень волновал вопрос, понравился ли ей я, но вроде бы, особой реакции отторжения я не вызвал. Да и почему я должен вызывать реакцию отторжения? Что я, урода какая? Нет, не урода. Всегда вот все так: полные уебища переебали всех самых охуенных девчонок, а истинные орлы погрязли в комплексах надуманной неполноценности. Все как в искусстве, блядь: бездари — властители дум (впрочем, таких же бездарей, наверно), а Талант перманентно «хапает писюна». Что за говно, блядь?!

Во всяком случае, в отдельных его проявлениях, то бишь проявлениях случая, С смеялась с теми интонациями, на которые я грешным, конечно, делом и рассчитывал, которых (интонаций) я от нее и вожделел услышать, адресуя ее ушкам свои остроты, охуевая при этом от приступа собственного красноречия, хорошо зная при этом же, блядь, что если уж я так вдруг красноречив с какой-нибудь девочкой, то, блядь, мама моя дорогая, неужели же я все ещё способен любить? Пиздец котенку мне. В первый же день я испытал страх. Я заебался обламываться по жизни. С тех пор, как я в последний раз отлюбил Имярек в далеком позапрошлом уже январе, я не ебался ни с кем, конечно же не в первую очередь потому, что хотел, блядь, играть в верную жену моряка, а прежде всего потому, что мне просто (хотите — верьте, а хотите — проверьте, что, к сожалению, без мазы) не довелось никого по-настоящему захотеть.

И надо же такому случиться, что я впервые после И. захотел новую женщину как раз тогда, когда все еле-еле хрупко-хрупко почти пошло на лад! Ах, на какие хуевые мысли это тут же меня навело! Ебти мати, выносите святых из избы!

Но с другой стороны, почему, блядь, во всём целом свете один только я должен, блядь, казниться такой ужасной хуйней, каковою не грузится кроме меня ни один мужик. Что за «еб твою мать» такая!

Почему даже Имярек, и та ебется с кем хочет в своем ебаном иномире, а если и не ебется, то уж никак не потому, что мне верность хранит! А если все же хранит? А? Если все же хранит мне моя Имярек верность? А? Тогда что? Тогда ничего. Тогда, блядь, она скажет, что, блядь, она так и знала: я вырос, стал обычным говном и опять же она так и знала, что я говно. Все-то она знала, блядь! Ебать-колотить! И что мне теперь делать? Ничего уже не поделаешь. И нет никакой разницы будет ли у нас что-нибудь с С или нет (хотя это, конечно, пиздеж чистой воды — разница есть, и я хочу ее, ебать меня в девственный анус!) — все равно я говно, и Имярек так и знала! Ну еб твою мать! Ну что же это за наказание господне?! Почему я не могу позволить себе ебаться с теми, с кем я хочу? Ведь я же так редко хочу! Какого хуя я так должен страдать?! Это бесчеловечно! Но, блядь, как известно, это ведь только с моей точки зрения — бесчеловечно, а с любой другой — очень даже человечно…

Когда мы поехали по домам, и в конце концов оказались в вагоне метро, я специально сел напротив С и галантного Жени, решившего ее проводить. С улыбнулась мне и сказала что-то типа того, что я, мол, такой золотистый, на что я ответил правильным тоном «взаимно», и мы оба остались довольны, по законам жанра смутившись.

Блядь! Ну что я могу поделать, если С так убийственно привлекательна и мила? Что я могу с собой сделать? Но… без вопросов — если она даст мне… понять, что без мазы, я не смогу умирать от неразделенной любви… Доколе? Всему есть предел, хоть это и оченно грустно…

Когда я вернулся в свою ублюдочную и вечно пасмурную квартиру, я очень быстро лег в постель и там долго казнился, а потом крепко-крепко прижимал к себе мою милую, самую родную мою Имярек, а утром снова казнился, что этой ночью не только с ней мы имели друг друга во сне…

 

LXXVIII

Бля, да если бы жизнь действительно была столь сложна, сколь сие для столь многих желательно, то и жить-то было б существенно проще. Всегда б каждое, блядь, хуйло могло вырулить себе нишу и там сидеть, чувствуя себя Человечком, не страдая, как писал Лермонтов, не отворачивая глаз. Каждому была бы предоставлена в этом случае, если б жизнь была так вожделенно сложна, его собственная, простите опять же за Лермонтова, «дева Рая», с каковой каждое мужское хуйло б проводило «небесный час». («Небесный час» — я ебу, блядь! О, поэзия, ебтыть. Прямо какая-то Алена Свиридова-акмеистка! Даром, что я пивом из-за нее подавился! НЕБЕСНЫЙ пилигрим СМИРЕННОЮ рукой…..И предо мной любви РАЗВЕРЗЛАСЬ БЕЗДНА… Клевая она все-таки девочка. Талантливая, бля буду. Эко, блядь, — ЕРЗЛ-ЕЗДН! Я это все люблю, что мне делать с собой? А БГ — старый дурак, хоть и отмучился с ним по полной программе во времена первого брака. «Вот идет мальчик. Он просто влюблен… И что мне делать с ним?!» Ебаное солнце, блядь, ближневосточной поэзии. Я ебу, блядь!)

О, как мила-таки С! Я дозвонился-таки до нее. ещё не вечер, блядь! ещё придет на мою рыжую улицу новый праздник! И встречу, блядь, его я, этот праздник новый, радостно у входа, и всю нежность и страсть, на каковые ещё, бог даст, способен, ибо ранее богатства мои в этой области неисчерпаемы были, несмотря на бесхозяйственное использование моих природных ресурсов первою Милой да пятой Любимой, этому новому празднику, который придет и останется со мной навсегда, подарю.

Ведь любой праздник — он только с третьих сторон обладает всякими там разнообразными чертами, а в первую очередь каким бы ни был этот Праздник, он в первую очередь — Женщина, то есть, блядь, простите за истинную банальность, венчик алый, блядь, из роз, то есть, блядь, увы, Творенья. Ура Женским Женщинам, которых так Зубрик не любит по понятным причинам! Хули, я тоже мужских мужчин не люблю, но зарядкой по утрам неспроста занимаюсь, ибо знаю, что ум мой, талантище невъебенный, и кроткий мой нрав — это все заебись, конечно, но, увы, блядь, лишние бицепсы ещё никому не вредили.

Почему это так? Да потому, что жизнь не так сложна, как о том бы любому мечталось. Она очень проста. Потому что гений — Дарвин. Потому что только тот, кто достиг ступени высшего совершенства, согласно теории естественного отбора, имеет право на богословские разглагольствования. В противном случае, это лишь комплекс неполноценности. Уверен, что у Иисуса все было в порядке с бицепсами. Иначе бы человечество никогда не сочло его сыном божьим, ибо языком сколь угодно искренне болтай, но об имидже не забывай!

Согласитесь, что есть разница, кто висит на кресте: рыхлый, мягкотелый выблядок или стройный красавец-самец. Есть разница, кто не позволяет себе прелюбодеяния: какой-нибудь ублюдок, не вызывающий никаких сексуальных эмоций, или, как выражается Катя Живова, «чемпион породы» с красивым торсом, соблазнительными ягодицами и охуительным хуем. И есть так же разница, кто подставляет другую щеку: рыхлое, опять же, ничтожество, который в любом случае и так получит пизды, или же другую щеку подставляет Сильный Мира Сего. Согласитесь, что это так? (Риторический вопрос, блядь, — это вопрос, не требующий ответа. Эту формулировку в шестом классе нас заставила написать девочка-практикантка, с гордостью предварив диктант сентенцией о том, что это, мол, из «теории литературоведения» и нам, блядь, это будет весьма полезно. Бедная дурочка. Заставило ее-таки общество давать уроки в совковой школе вместо того, чтоб с любимым ебстись. Бедная девочка. Так и видел двенадцатилетний я эту девочку, обнаженную, раскинушуюся в своей двадцатилетней постели. Не говно ли после этого слишком простая жизнь, а? Риторический вопрос, блядь.)

Поэтому, блядь, все хуево. Сам Отец мой требует от меня жертвоприношений. Зачем ты так, Папа? Потому что ты Настоящий Мужчина, да?

Почему я должен пропихиваться через толпу, подчинять себе народы и чужие судьбы, почему я должен быть пафосным, уверенным в себе говном, спокойно и твердо идущим к своей цели, когда цель эта состоит только в том, чтоб никто не вел себя так, как я, чтобы никто не толкался, чтобы всем стало заебись?! О, Небесный Отец, зачем ты толкаешь меня на преступления против собственной совести, каковая есть Ты; почему ты толкаешь меня на преступления перед тобой; почему ты толкаешь меня на убийство тебя? Зачем ты так?

Почему это должен делать именно я? Что за «еб твою мать»?

Скворцов: Отец, неужели все так, как я это для себя понимаю?

Небесный Папа: Да, сын мой.

Ебать меня в голову! Спасибо, я хоть писатель, а не общественный деятель.

Ну, хорошо, отец, если уж ты так настаиваешь на продолжении моих занятий божьим промыслом, так уж, будь добр, дай мне друга с пиздой! Дай мне женщину, которая любила бы меня хоть в половину моей любви к ней! Большего я ведь и не требую — все равно без мазы, как мне мой личный опыт подсказывает.

Ебаный мир, хули ты так прост? Хули ты, не стоя моей крайней плоти, заставляешь меня действовать по твоим законам? Ты кто, блядь, есть по понятиям?! Хуйло ебаное… Да я таким в три года был, каким надо быть, чтоб иметь успех. Ты, мир, блядь, не дождешься от меня, чтоб я на месте стоял. Иди на хуй, блядь! Божий промысел ещё даст себя знать!..

 

LXXIX

Открой-ка свой, залупка, ротик!..

 

LXXX

Сегодня Ваня и я перевозили холодильник «ЗИЛ» для его роковой Л. Акция!

Я очень давно предвкушал, как настанет время — и я скажу про Ваню и Л. то, сё, проведу аналогии с тем-то, тем-то и тем-то; роились в моей мозговой яме всякие стильные лексические черевЯки, но вот, все как как всегда, — время, оно, блядь, пришло, кажись, да говорить — пиздец, как неохота. I’m very, блядь, sorry! Next time. В ином измерении, блядь.

Да и что тут скажешь? Кажется, это принято называть «сложными отношениями». У Вани с Л. сложные отношения. У меня с Имярек сложные отношения. У Имярек со всем, что движется и дышит, — сложные отношения. У меня, опять же. У Вани. У Л. со всем миром и с самой собой, в первую очередь, сложные отношения. У Имярек со мной сложные отношения вообще вплоть до никаковых. С С у покорной слуги сложные отношения. У нее же со мной все гораздо проще, по-моему. Хуй ее знает, то ли он отсутсвует у нее в данный момент, и место сводобно, то ли есть, но мой ей кажется лучше, или, напротив, кажется хуже, но, блядь, в целом, всё всё равно проще и светлее. Номинатива обязывает ее.

Хуй знает, то ли я С хочу, то ли Имярек — это, сколь ни вращай, судьба моя, блядь. Хуй знает. У меня с судьбой сложные отношения. Как у Л. с Ваней. Как у Вани с Л. Как у меня с С. Как у Имярек со мной. Как у меня с Имярек. Как у Дулова с А., вплоть до отсутствия таковых. Как у А. со всем окружающим миром. Как у Катечки Живовой с Г. Как у Г. со всем окружающим миром. Как у окружающего мира с миром неокружающим, блядь. С миром, блядь, содержащемся В… Ебена матрена, все как-то неустроено хронически. Все какой-то полный пиздец перманентно разворачивается на наших глазах. Да, Имярек? Да, С?

О, милая С! Нам не стоило знакомиться. Ебать в рот все эти мои девичьи песенки! Не будь этих ебаных песенок, я бы и не познакомился с тобой никогда и в каком бы то ни было клубе ночном, никогда бы я первым не подошел к тебе, а подошла бы ты, я был бы вежлив и привлекателен, но не удержался бы от того известного удовольствия: когда пришло бы время прощаться, не стал бы просить у тебя телефон.

Вот так. Сложные отношения, блядь. Сложные отношения, заключающиеся в ночных молчаливых звонках, в пересылке чужих рукописей, на судьбу которых насрать, как и на судьбу третьих лиц, через которых и осуществляется эта ёбаная пересылка. Сложные отношения…

Когда я закончу свои девичьи песенки, буду ли я так счастлив, как мне мечталось? Да, конечно же, нет. Я был бы ещё вполне удовлетворен, когда бы это все кончилось хотя бы в нынешнем августе, но этого не произошло. Я, блядь, сломался. Я не выдержал и написал новых песенок, уже мужских. Видит Бог, я этого не хотел. Я хотел не писать ничего нового до тех пор, пока не закончу со старым. Но я сломался.

Сколько, блядь, фортепианных сонат, вполне умилявших меня, послал я на хуй за эти полтора года! Сколько всяких минималистских хуйней, уже прикинутых в секвенсере, я отправил в дьяволову пизду. Весь проект «Напрасный труд» заморозил я, и хорошо, потому что это говно было. Ложные эстетические идеи, интересные лишь нищим иллюзионистам от Изхуйства. Слава Богу! Но под конец я не выдержал. Эти, блядь, мужские песни полились из меня, как будто прорвало кран. Я сочинял их с легкостью, которую дал мне опыт платной творческой работы. Я послал все на хуй и сочинил за неделю штук двадцать альтернативных, о чем, впрочем, знаю лишь я один, ибо я настоящий мастер, вполне попсовых хитов. Скорей бы уж все на хуй пошло. Я сочинил Андрюше Звонкову, в данное время гитаристу Владимира Преснякова, текст для его русской попсы. Получилось очень дешево и сердито:

Ко мне пришла весна, и расцвела сосна моей любви-и-и-и-и-и… Как рыба и блесна, как ветер и волна, — ты так близки-и-и-и-и-и… Не терпит суеты, не любит пустоты моя сосна-а-а-а-а-а… И смотрит с высоты счастливая, как ты, в ночи луна-а-а-а-а-а…

Еще там есть такие, например, строчки:

И в профиль и в анфас ласкает женский глаз моя сосна-а-а-а-а-а… Из многих сотен тыщ тебя прельщает лишь она одна-а-а-а-а-а…

У меня, как вы понимаете, сложные отношения с творчеством, будь то — искрЕнность, или же работа — по хую мороз, блядь! А у Вани сложные отношения с Л. И с творчеством весьма не Иначе обстоят у Вани дела.

А у Имярек тоже со мной сложные отношения. ещё у нее сложные отношения с сексом и столь занимающей ее богословской идеей Греха. С С у меня тоже сложные отношения. Я хочу простоты. Я не хочу сложностей. Я хочу элементарной человеческой нравственной и морально-этической простоты, каковая, как известно, вне всякого сомнения хуже воровства… Да и ебись все Красным Конем, раз все так ебанно обстоит.

 

LXXXI

Да пошли вы все на хуй, простите за откровенность! Вы сначала играть научитесь как следует, а потом суйтесь в мою высокосложную душу! Иначе вы меня уже достали, блядь, суки! Заебали, минуя постелю! Посему, будьте бобры, пройдитесь в пизду по коридору направо! Вам там, блядь, самое место будет. Там, блядь, и развлекайтесь в свое удовольствие, и ебите во все дыры кого пожелаете, а меня, блядь, и мою бабу не троньте! Потому что в противном случае я вам пасть разорву и одномоментно с последней так же и жопу, блядь!..

Ты, Имярек, прости меня! Очень может быть, что я перед тобой и виноват в чем-либо. Оченно запрОсто. Я всегда виноват перед теми, кто того страстно желает. Всё всегда всем пожалуйста. Нету problem, блядь. Завсегда и по-свойски. Подходите по одной: никто не уйдет обделенной моим комплексом вины перед ней. Записывайтесь загОдя. Желающих много ведь. Вины у меня, блядь, на всех хватит. Доброты у меня на всех хватит, любви у меня на всех хватит, простоты у меня на всех хватит и мудрости тоже, блядь, ни отнять — ни прибавить. Всем всегда подсоблю: кого ужалю, кого успокою как следует.

Ты, Имярек, прости. У меня не было сил. Время вышло. Я хочу, чтоб мне было хорошо. А ты хочешь, чтоб мне было плохо. Это, конечно, по твоему мнению круто и охуенно, когда влюбленные мучаются, когда они в разлуке, когда в каждом редкостном поцелуе оба чувствуют привкус Смерти, блядь, оба мечтают о совместном самоубийстве, оба чувствуют постоянную, разрывающую на части боль, блядь, — короче вся эта ложная эстетическая хуердень: «Империя чувств», блядь, Мисима, «Гранатовый браслет», «Звезда и смерть Хоакина Мурьеты», «Малыш и Карлсон, который живет в Дармштадте»…

Все это вне всяких сомнабул оченно заебся, но… есть, простите опять за банальность, каковая правит мирком, сколько он себя помнит (память его, разумеется, за мой счет существует — это нормально, блядь, я уж не жалуюсь боле) есть, блядь, одно НО: Небесному Папе я нужен живым. Поэтому ты прости меня, Имярек, звезды против. Папа не позволяет мне пока принять смерть в нашем с тобой совместном любовном ложе. Увы! Увы, мне, тебе, нам и мировой революции! Хуевско, конечно, но что я могу сделать. Понимаешь, я бы, оно, конечно, и рад бы сдохнуть, тем более с тобой; то есть, чтоб не только я, но и ты, дорогая моя, но — Папа не дозволяет. Он мне дозволяет, похоже, с каждым днем все более и более любить С, потому что она добрая, хорошая, очень красивая, классная, замечательная, и не обливает меня говном, чего я просто-таки не выношу.

Кроме прочего, меня заебал этот ебаный капиталистический мир, которым самовластно правит кто-то другой, а не я. Это совершенно непростительная ошибка, ибо я бы обеспечил всем человеческим доходягам Золотой Век. Вы же все козлы. Заебали, блядь. Я кого только не сильнее, но сижу себе и не выебываюсь. Мне не нужно быть круче всех. Мне достаточно просто быть равным с теми, с кем я по-меньшей мере и равен на самом деле.

Вы же, людишки, нет. Вам нужно, блядь, каждую секунду утверждать свое превосходство надо мной. Я обычно очень долго терплю, но у всего есть начало и Конец. Вы охуели! Куда вы лезете? Пупок развяжется! Не надо меня третировать. Я этого не люблю, и это ни для кого добром не закончится. Ужели это вам непонятно? Да не прикидывайтесь! Вы же все умные женщины. По крайней мере настолько, насколько сие максимально возможно.

Так что, блядь, ни хуя ни в чем я не петрю. Кого я люблю? Кем я любим? Так, как я люблю Имярек — это так, как ей надо? Так, как я люблю С — это то, что она искала в жизни? Так, как Имярек любит меня — это то, что нужно мне на самом-самом деле? Не верю я в это. Я, блядь, не люблю, разлюбил, простите меня все за это, но я, блядь, живой человек, не люблю, разлюбил альтернативное искусство, потому что оно из людей демонов делает, что в лучшем случае, а как правило просто самонадеянных бездарей. Я не люблю, блядь, альтернативу — это не искусство, блядь, но его труп смердящий. Уберите заразу с зеленой улицы! Смерть гниющим отходам! Я не люблю это все.

А гниет-то все. И любови прежние гниют, тухнут, разлагаются, становятся похожи на мятые, скукоженные, дурно пахнущие помидорины. Трупные испарения проникают в мозг. Я не могу.

Я всегда больше всего на свете ненавидел так называемое «Двоелюбие», блядь! Меня поэтому всегда бесила «Анна Каренина» Великого Толстого, «Идиот» дяди Федора, пса и кота, и вообще вся эта бабская поебень. Я объяснял триста раз — я ненавижу полигамию. Я считаю, что весь мир говно, что человечество должно состоять из одного хуя и ровно одной, прикрепленной к нему пизды.

Господи, кому, как ни тебе знать, как не хотел я никакой иной пизды, кроме той, что была моей первой (Милой)! Господи, как я этого не хотел. Как меня устраивала во всех отношениях ее пизда! Почему, блядь, ты вынудил меня ебаться дальше, как все пидаразы — обыкновенные мужчинки!? Я не хотел этого.

Потом я захотел Лену, точнее сказать захотел ее захотеть, ибо она была слишком красива, чтобы я мог по-настоящему сходить по ней с ума. И я захотел ее хотеть, захотел ее, и уже не хотел ее хотеть, но в порядке мастурбационного бреда хочу и поныне.

Но ты опять не успокоился, Папа, ты дал мне ещё двух женщин, с которыми мне было очень хорошо в постели, но я не умею так жить. Я не могу ебать женщину и не говорить ей, что я ее люблю. А говорить ей, что я ее люблю просто так, я тоже не могу. Поэтому, блядь, я зарекся ебаться до тех пор, пока не встречу ту, от которой совсем снесет мою многогрешную крышу. И, блядь, ты, Господи, удружил, так удружил. Пришла в мою жизнь Имярек! Здрасте-пожалуйста! Наше вам с кисточкой! Пришла, и крышу мою унесла с собой в свой ебаный Дойчлэнд. Какого хуя!

Я подумал, ну ладно, теперь-то это точно моя судьба. Для меня действительно это очень важно. Я ненавижу обычную жизнь с беспорядочной еблей. Меня это грузит. Мне скучно. Мне неинтересно тратить на еблю время. Мне интересно провести всю свою жизнь в постели с единственной, блядь, любимой, и никогда постель эту, блядь, не покидать. Вот так я люблю.

И ведь сидели же в самом начале нашей половой жизни с Имярек в Рахманиновском зале, слушали вполуха, ибо профессионалы, индийскую музычку; и ведь зачем она, как она позволила себе говорить, что жалеет, что у нее был не только я один. Как можно говорить это? Зачем? Зачем это было говорить?

Конечно, было бы здорово, если бы мы с ней прожили всю жизнь вместе, и еблись только друг с другом, но куда ей с ее темпераментом. Да еби я ее хоть целыми сутками, ей все равно всегда нужны будут новые ощущения, она все равно останется при своих инфантильных идеях грехов, покаяния и прочей хуйни, выливающейся в новых мужчин, вливающихся в нее неукратимым потоком. А если даже и не в новых мужчин, то в какую-нибудь другую хуйню. Какая же ты дура! Как же я это все ненавижу. Как же я ненавижу весь этот ебаный мир, породивший тебя, меня и позволяющий тебе до сих безнаказанно разгуливать с моей крышей хуй знает где, делать с моей крышей все, что твоей инфантильной душе угодно: ебаться с другими, ставя мою крышу на самое видное место, и в оргазмических своих стонах смотреть моей крыше в глаза и испытывать этот свой ебаный перверсивный кайф от того, что в голове у тебя полный пиздец (метущаяся душа, ёбтыть), а в пизде у тебя хуй, принадлежащий не мне, что доставляет тебе чувство болезненной-болезненной радости; а потом этот не-мой хуй оказывается у тебя во рту (это у тебя всегда получается «на ура»), и ты здорово, почти на автомате, управляешься с ним, опять же глядя моей крыше в глаза, вспоминаешь мой хуй, мой язык, мои руки; при этом твой непосредственный партнер — он тоже, блядь, тебя вполне занимает; ты сосешь ему хуй и в какой-то момент находишь для себя, что уздечка, или ещё какая-нибудь там хуйня похожа на какой-то там третий хуй, бывавший в тебе ещё до меня или где-то между мной и хуем непосредственным, каковой непосредственно у тебя во рту; и ты начинаешь рефлексировать на темы третьего хуя, и рефлексируешь долго, продолжая сосать; а потом твой сегодняшний партнер, каковому ты сосешь хуй, что-то такое проделывает с тобой, чтобы стимулировать тебя к продолжению минета, а то что-то ты по его мнению потеряла темп (слишком задумалась о двух других хуях), и эта его стимуляция напоминает вдруг тебе уже четвертого твоего ебаря, например, твоего бывшего мужа, и ты немедленно начинаешь думать о нем, вспоминать уже его хуй, и его манеры. Наконец у твоего приятеля происходит эякуляция, и степень ее интенсивности напоминает тебе что-то там ещё. И так до бесконечности.

Через пару-тройку часов ты остаешься одна и время от времени думаешь обо мне. Про мою бороду, форма которой претерпела неузнаваемые изменения, про мой хуй, который, блядь, до самого сегодняшнего дня так и не был ни в одной пизде, кроме твоей. Почему я такой мудак? Почему я не человек совсем? Может, блядь, я все-таки боженька, нет? Вам так не кажется? Мне вот решительно кажется, что я боженька, потому что совершенно не умею ебаться с женщинами, из рук которых я отказался бы принять смерть. Я не умею этого.

Ты знаешь, Имярек, возможно, я погорячился. Возможно ты девочка-аскет, но я в это не верю. Так не бывает. Я знаю все. Знаешь, если бы не то-то и то-то, я бы, конечно, так не относился к этому. Ну ебешься ты там себе и ебись на здоровье. Твое дело. Но мы чудовищно неравны. Вопиюще. Я не могу так. У меня хуй встает лишь на тех барышень, которые с самого начала испытывают ко мне аналогичные чувства. Я не могу ни с кем ебаться, пока точно не пойму, что ты не нужна мне на хуй. А то я же знаю, как будет. Я полюблю девочку, буду с ней взаимно счастлив — тут приедешь ты и все сломаешь. Сломаешь, сломаешь, можешь не сомневаться. Что ты, себя не знаешь? И вот, стало быть, сломаешь ты все, как нельзя основательней, опустишь меня до того эмоционального уровня, когда мне в моменты сладостной ебли с тобой тоже будет о чем вспоминать и чем казниться, уравняешь нас таким образом, а потом опять уебешь в свой Дойчланд. Меня это заебало. Я не могу так и не хочу. Но с другой стороны, я этого хочу. Но с третьей, которая одновременно и первая, я хочу не тебя, а С, но тебя я тоже хочу, но С хочу по другому. О, блядь, по другому! Вот корень всех зол. Я ненавижу другое. Я хочу доброе и хорошее. Иначе я не хочу. Я Любовь люблю. А Любовь — это МОНОГАМИЯ. Я ненавижу тебя за то, что ты трепешь мне нервы, а спишь не со мной. Это жлобство. Это жлобство. Так не поступают с людьми, кем бы они ни были. Никто не смеет так ни с кем обходиться. Это говно все и «Альтернатива». А добро — это всегда попс. Это, блядь, изощренному сверхинтеллекту, видите ли, блядь, скучно. Да еб вашу мать!!! Как же я вас всех ненавижу, нормальных мужчин и женщин! Да чтоб у вас пизда заросла и хуй отсох! Вы охуели, блядь, ебаться! Я ненавижу вас!!!

Ебать меня во всю мою тысячу жоп! Я, блядь, Аргус тысячежопый! У меня компьютер даже покраснел от вбиваемого в него текста, и стал выебываться на меня доступными ему средствами. Да, блядь, только я ему Хозяин, а не он мне, блядь! Я переждал, дал ему, слабонервному, отдохнуть. Перекурил. Приостановил на пять минут метатекст.

Я курил и молил об одном: господи, только бы С не дала мне. Только бы моя девочка нашла в себе силы мне отказать. Только бы она не раздвинула предо мной ноги, ибо я сделаю все возможное, чтобы взять ее. Но, господи, наставь ее на путь истиный, объясни ей, что мне не надо давать, как бы я ни просил. Это гибель для нас обоих, ибо если она мне даст, то мы оба будем слишком счастливы. Господи, вразуми девочку С. Не дай ей мне дать, ибо я слишком люблю ее, чтобы стать для нее тем же, кем для меня является Имярек. Ведь я же знаю, как это пожизненно больно. Я не хочу, чтобы она испытала ту боль, которую никогда уже не перестану испытывать я. Господи, только бы она не дала мне, ибо я сделаю все, чтобы ее получить.

Проклятая сука, Мир! Я тебя ненавижу! Ты, мир, мне слишком много должен, чтоб позволять себе так со мной вести. Ты, блядь, будешь передо мной на коленях стоять, кровавыми слезами плакать и хуй у меня сосать! Ты, блядь, во всём, как милый, раскаешься, сука ёбаная! Не бывать тому, чтоб слуги на господах верхом ездили!..

Папа, пожалуйста, забери меня отсюда! Умоляю тебя, забери меня отсюда, пока не случилось беды! Умоляю тебя, Папа! Пожалуйста, забери меня отсюда, пока не поздно! Забери, забери же меня к себе на небо! Увези меня отсюда! Забери на небо! Забери на небо меня! Забери к себе, ну что тебе стоит?..

Ну, пожалуйста…

 

LXXXII

В июле С и я стали репетировать мои песни. До добра это не довело. Никакого секса между нами не было. Не было, по-моему и намеков. Хуй знает. Вроде бы не было. Кроме, разве, того, что я позволил себе в одну из наших с ней встреч сказать что-то такое о том, что она, мол, замечательный человек, вследствие чего при всем желании не сможет спеть мои песни плохо. Услыхав такой текст, она тут же спросила меня, глядя прямо в глаза: «Так тебе певица нужна или замечательный человек?» Ну хули, в глаза, блядь, я надрочился смотреть оченно хорошо и говорить при этом все, что мне вздумается (работа такая. Поэту-песеннику без такой хуйни невозможно), поэтому так же глядя в глаза С, я сказал ей, что одно другому не мешает. Таким же тоном я мог сказать: «Я хочу тебя!»

Короче говоря, вроде бы и ничего ещё не было, но многострадальная крыша свернулась в один момент. И началась самая хуйня, каковую я так ненавижу, но на которую, видимо, осознанно напоролся. Иначе, на хуй бы мне было так упорствовать с записью своих девичьих песен. Ведь, блядь, совпадение ли это, что единственную подходящую мне вокалистку (прежде всего с профессиональной точки зрения) я сразу же захотел как женщину. Что, блядь, делается на свете? Как только Отец допускает, охуевшая морда!

Началась, началась, блядь, хуйня. Ну что я мог сделать с тем, что мне было охуительно здорово рядом с С? Что я мог сделать с тем, что я готов был пить с ней чай и курить сигареты до тех пор, пока не уезжал последний поезд метро? Что я могу с этим поделать? И что, блядь, могу я поделать с тем, что приезжая от удивительной девушки С, как только я удалялся от нее хотя бы метров на сто, в голову мою стремительным смерчем врывалась все ещё плохо забытая Имярек? Что я могу с этим поделать, если это так до сих пор? Что я могу сделать, если сегодня мы собрались с С в ночной клуб, и у меня прыгает моё глупое сердце весь день в предвкушении встречи с ней, но одновременно с этими сердечными прыжками я вижу перед собой лицо моей дурацкой Имярек, и нет сил, как хочется прижать ее к себе и никогда больше не отпускать ни в какой Дойчлэнд? Что я могу с этим сделать?

И ведь с другой стороны, видимо, я просто очень хороший мальчик, потому что так, как я охуеваю, и то, от чего я охуеваю — это все просто нормальная обычная жизнь всех остальных мужчин. Блядь, как же я ненавижу мужчин! Как же я ненавижу женщин! Был бы на свете только я один и только одна девочка! И, если быть честным, я вынужден буду сказать совершенно ужасную и циничную вещь: мне все равно, кто это будет: Имярек или С, или Катя Живова, или Ира Добридень, или кто-нибудь ещё, кого я не знаю. Мне все равно. Я ненавижу проблему выбора! Я не хочу выбирать. Я хочу, чтобы со мной была лишь одна всю мою жизнь. Для меня это принципиально, и ни что иное. Простите уж, но я материалист. Не бывает и не будет никаких чудес: всем все по хую и до пизды. Любая баба будет ебстись абсолютно с любым, если у нее не будет выбора, ибо не ебстись она не может. И то же самое — мужики. Енто-то и говно величайшее, и в том-то, блядь, и Достоевский весь и отвратительный Толстый. Еб нашу мать!

Но ведь есть и другая правда: когда я через час с небольшим увижусь с С, я буду уверен, что я люблю ее, и это будет совершенно истинное чувство. И никакой Имярек рядом не будет. Только если я выпью лишнее, но если я выпью лишнее, то ещё ближе, чем Имярек, будет С. До нее будет, извините, рукой подать. Но с другой, уже с десятой, блядь, стороны, Имярек все равно будет ближе. Но с одиннадцатой, ближе будет все-таки С — и все бы ничего, если бы не существовало тринадцатой стороны, с которой опять ближе И., но и это бы легко можно было, блядь, пережить, когда бы со стороны четырнадцатой не была бы ближе мне С, да и вообще, если бы число сторон, с каковых можно на все посмотреть, не было бесконечным. Такая хуйня. Не надо на меня сердиться. Когда я понимаю все это, то я всегда хочу уебать куда-нибудь на хуй, и там, кто ко мне первой приедет, с той я и буду счастлив, но скорее всего счастлив я буду один.

Вообще вся хуйня в том, что было изложено в так называемой «космогонической» главе. У меня нет своего Я. Зато, блядь, во мне, похоже, охуенно устроилось все человечество. Ему там тепло и мухи, блядь, не кусают. Вы охуели, люди, вы мне сели на шею!

И так было всегда. Не успел я родиться, как все человечество тут же мне село на шею. Это проявляется во всём. Назову только две из бесконечных сторон: 1) Всем со мной всегда хорошо, я всех понимаю, а меня не понимает никто, и мне со всеми хуево. 2) Мне неинтересны собственные оргазмы. Для их достижения нет ничего надежнее моей собственной левой руки или струи душа. Мне интересны оргазмы тех, кого я люблю, а люблю я всех, за исключением себя самого, потому что меня нет, потому что у меня нет своего Я, блядь.

Меня очень беспокоит, насколько пророческим является один мой рассказ под названием «Запах»:

— Я — Ароматизатор. Всю свою жизнь я занимаюсь тем, что распространяю запах ландышей везде, где я появляюсь. Это нудная неблагодарная работа, но я занимаюсь ей уже много лет с тех пор, как моя первая любовь, кажется, ее звали Роза, умирая, попросила меня стать Ароматизатором. Видите ли, она умерла в ужасных условиях: темная, затхлая, душная комнатушка без единого окна и электрического освещения. О наличии ландышей и говорить жестоко…

Тем временем из глаз красавицы покатились чистые слезы искреннего сострадания. Возлюбленный же ее продолжал:

— А теперь, теперь мне кажется, что все это было зря. Теперь кажется мне, что всю жизнь я искал Вас. Милая, милая, прелестница моя, поедемте в кинотеатр!..

 

LXXXIII

………………………….. ………………………….. ………………………….. ………………………….. ………………………….. …………………………… ………………………….. …………………………… …………………………… ……………………………… ……………………………… ……………………………….. ………………………………… ………………………………… …………………………….

 

LXXXIV

Блядь! Да вообще бы в этот дом, блядь, никогда бы не возвращался! Ебаный в сучий свой рот! Ненавижу этот дом, в котором только два жильца, простите за пошлость: я и моё горькое горе. Дом этот — рай для настоящего онаниста! Я ненавижу его! Я ненавижу свой дом! В нем я несчастен! В нем мне хуево и горестно!

Проводя в этом доме целые сутки, лишь на полчаса выходя составить компанию дуловской собаке Тепе, прогуливающийся со своим долговязым хозяином, так сложно шутить, радоваться, посещать молодежные вечеринки, любить жизнь, улыбаться не одними губами, и то, как только девочка твоя посмотрит в другую сторону, так и вообще не улыбаться, ибо все это шоу, для той, кто счастливей меня. Но это же ведь говно! Человек не имеет права считать себя несчастней других, потому что это элементарная бестактность; потому что это такая степень ощущения собственного морального и эстетического превосходства, что, блядь, не в рот ебаться! На хуй! На хуй весь этот ебанный мир дома моего!

Заебало! В этом доме со мной вечно говно и хуйня, а за его пределами — царица С. Милая, добрая, непростительно чуткая, похоже, знающая всю эту хуйню, всю эту жизненную порноеботину. Нет, вряд ли она знает, но, блядь, интуитивно чувствует то, что ей не надо чувствовать, потому что я хочу, чтоб она была счастлива. Потому что все мертвецы вокруг, и лишь она одна живая. Даже я — мертвец в свои, блядь, неполные двадцать пять. Зачем, зачем я мертвец? Господи, зачем я уже мертвец? Зачем ты даешь ей понять, что я мертвец, и делаешь это так подло? Зачем ты так с этой удивительной девочкой, Господи? Как ты так можешь? Неужели же ты, Господи, такой же, как и все остальные? Неужели и ты тоже мой враг?..

Ладно бы, если б ты давал ей понять, что я мертвец и что от меня бежать надо без оглядки, пока, как говорит Анашевич, не случилось беды. Но нет, ты подл, Господи, ты такой же самец, как и все! Ты, сука, сучий потрох ты, ты бравируешь тем, что я мертвец, ты, сука, делаешь все, чтобы она легла с мертвецом мной в постель. Зачем ты так, Господи? Зачем ты всегда убиваешь нас по одному и никогда непопарно? Это жестоко.

Почему ты сначала убил Имярек, и сделал так, что я, будучи ещё живым, полюбил ее всем своим глупым сердцем и любил до тех пор, пока тоже не стал мертвецом? И зачем теперь, когда ты добился своего, заживо лишив меня жизни, ты столкнул меня с этой удивительной девочкой С? Что же ты делаешь, сволочь?!.

И ведь ты добился своего. Ты, блядь, всесилен, на хуй. Тебе все можно. Все работает. Я — говно, а ты — Господи. Тебя устраивает такой вариант, isn’t it? ещё бы, блядь, тебя не устраивало.

И ты радуешься, чувствуя, что я снова попался; что меня влечет к С с такой силой, с какой только может стремиться мертвый к живому…

Ты добился своего. Сколько раз уже тебе все удавалось, гнида, а? Ведь, блядь, и не сосчитаешь поди? Доволен?

Приятных сновидений! Наше вам с кисточкой! Наше вам с хером и с луком! Целую в божественную пипису!..

 

LXXXV

«Привет, Л…ва!

Хорошо, я напишу все в письме.

Давай играть, как будто я злой и маленький.

Исходя из этого, сообщаю.

Я получил твой пакет в среду. Кстати, извини, что когда ты звонила (только что) я не спросил, как у тебя дела. Чего-то у тебя с голосом не то. Но ты, главное, знай, что слова — чепуха. Я помню все, что с нами было и знаю, что с нами будет. Примерно. Все будет хорошо. Я тебе вообще лучше сам буду звонить, если это удобно. Это удобно? В любом случае сообщи, да или нет.

Так вот, все по порядку.

Тышковская: все бы ничего, но много сахара и позерства (неискреннего). В 1994, в Москве, она читала очень славные тексты, но печатать их, видимо, нельзя, т. к. вся фишка была в интонации прочтения. Это было очень сильно безо всяких там.

Это же (то, что ты мне прислала) конечно неплохо и очень даже, но таких текстов можно написать море, а можно его и не писать. Ты же знаешь, я люблю кровь, боль, отсутствие одежды и т. д.

Помня, как выглядит Тышковская, я думаю, что она тоже все это любит, но вся в каких-то бабских слюнях, лучше которых, пожалуй, ничего и нет, но при том условии, если это настоящие слюни, а не так, от нечего делать.

Лапинский и его «LUDI»: текст, начинающийся со скрытой цитаты из Данте — это, по моему мнению, дурной вкус. Данте все читали, а то, что мир развивается по спирали, было известно даже Фридриху Энгельсу. Точнее, он так полагал.

Короче говоря, желание объяснить всему миру, что он, мир, говно, потому что не понимает гениального Лапинского, вылезает из каждой буквы, да ещё и под маской искренности.

К тому же это все очень неритмично написано. Такой, знаешь, типично совковый ритм, когда все если и не мимо, то во всяком случае вперед.

Конечно, такие тексты очень пользительны для самого автора. Но это хорошо в период интенсивной учебы, потому что писание таких вещей позволяет в игровой форме расставить бурно поступающее в голову новое знание по полочкам и т. д. Но, помилуйте, Лапинскому все-таки тридцатник-то уж точно есть, если не больше! Короче говоря, этот текст показался мне претенциозным и инфатильным.

Максим Тхоржевский: оно конечно так, что поэтика Букваря и вообще детских учебников — штука весьма и весьма занимательная, но, честно говоря, этого сейчас пруд пруди, и к тому же, даже интересную идею можно воплотить топорно.

То что «у Антона два кубика. У Вовы полтора. Кого прет больше?» — это, конечно, полный пиздец. Так можно писать от силы лет в восемнадцать. Да и то, лучше этого никому не показывать, а тихонечко продолжать работу над стилем и, главное, культурным уровнем.

В этом отношении «ПРО МАЛЬЧИКОВ и ПРО ДЕВОЧЕК» — вещь более прогрессивная, но опять же автор не мог не повыебываться и не сказать читателю, что он настолько умен, что про принцип дополнительности знает.

Александра Денисова мне понравилась. И с умом все в порядке, и с цинизмом, и темки волнуют такие вроде бы как серьезные. Я люблю такие словосочетания как «резолюция ангела» или «замечательно красивый». Это простенько и со вкусом.

Макс Шелер очень хорош. В особенности хорош переводчик, хоть я и не читаю по-немецки. Во всяком случае, в языке перевода меня ничего не ломает. Талантливый переводчик. Ничего не могу сказать.

В акуленковский как бы перевод я только что врубился. Это круто, но к переводу не имеет никакого отношения. Вообще, я не знаю имеем ли мы право проводить такую раскодировку того словоотбора, который производит автор, в данном случае Моррисон. Ведь, как говорила тетя Аня Ахматова, стихи рождаются из сора. Да и вообще любое искусство есть искусство отбора. Здесь мы имеем дело с осознанной деструкцией стиха. Если я правильно понял идею, как раскодировку и вообще претензию на новое слово в искусстве перевода, то я бы, конечно, не уходил от исходной строки, на основе которой Акуленко пишет практически новое стихотворение, наоборот пытался бы вскрыть эту строку как бы изнутри, выявляя всевозможные лексико-семантические связки, ассоциативные цепочки (что отчасти присутствует) и т. д. В противном случае, это вряд ли правильно относить к жанру перевода, от чего вся эта работа не становится хуже. Я все понял, и мне очень понравилось, хотя, как читатель, я предпочитаю другой стиль в принципе.

В известном смысле, стихотворение Моррисона, которого я кстати не люблю по той же причине, что Джангировские сборники, все равно остается чем-то более совершенным, чем «перевод». Дихотомия по схеме: Бог/богослов.

Я, как я сам по себе, считаю, что чем тоньше чувство, тем строже форма, т. е. рациональная. Меня смущают тексты, из которых можно безболезненно вытаскивать целые строки.

Игорь Маханьков — по-моему неплох. Есть картинка, есть мир, есть умения, есть ритм. Отсутствие псевдо-философических соплей мне симпатично, так как это явное свидетельство глубины мировосприятия. Уровень проблематики кажется мне существенно более серьезным, чем у Лапинского. Впрочем, все это относится только к первым двум рассказцам. Дальше мне не понравилось.

Купряшина хороша без вопросов. Там со всем все в порядке. Она мне ещё пять лет назад понравилась, когда Кузьмин ее в первом типографском «Вавилоне» печатал.

Сен-Сенькова я хорошо знаю и писать о нем бесполезно. Это наша диаспора.

«Сентиментальное странствие» — это хорошо для любого журнала. Все развлекательно и в то же время — вроде как и о чем-то важном, хотя тут я пас. Эпиграф — единственное, что вызвало у меня активное неприятие. Кроме прочего, аппеляция к Стерну, заявленная в названии, была бы более изящной (на мой дураковский взгляд), если бы вместо странствия было бы путешествие, как и в оригинале. Тем более, что я не помню, чтобы у англичан «странствие» было чем-то принципиально отличным от «путешествия». Как это звучит на английском я не знаю. Вообще мне понравилось.

То, что называется «Морщины перчаток» производит впечатления какого-то очень сумбурного текста. Такое ощущение, что человек не считает нужным относиться к себе строго. Название же «Морщины перчаток» — это талантливо.

Очень приятное впечатление произвела ленина графика.

Николай Румянцев мне понравился. Хотя, конечно, не как читателю. Просто это ничем не плохо, что уже само по себе хорошо.

Конечно же, наибольшее впечатление на меня произвело то, что на обороте «Сентиментального странствия». Ты, конечно, наверно это как будто бы случайно отправила, да? Очень трогательно и действительно здорово.

Хорошо про трубу и рояль.

А там, где «…Я никогда не вела дневников и не понимала людей, которые их пишут» и т. д. — это вообще то, что я действительно люблю в литературе, да и в жизни тоже.

Вообще, вот живут себе талантливые люди и не высовываются, а всякие бездари пишут и пишут, а талантливые люди, вместо того, чтобы писать побольше, зачем-то их издают. Не понимаю. То есть, конечно, очень хорошо понимаю. Сам скоро возобновлю всякую деятельность. Только сил ещё покоплю. Да и потом доделать кое-чего надо.

Ну, пока.

По поводу Калинина договоримся дополнительно. Скорей всего тебе лучше сообщить мне свой e-mail, а Калинин тебе со своей работы перешлет свой роман сам. Он его как раз вот-вот закончит вводить в компьютер.

Ну, пока.

Береги себя, пожалуйста. Знала бы ты…

Твой Макс.

12.07.97.

Опять привет!

Сегодня 13 июля. Опять пишу тебе письмо. Потому что каждый день, каждую секунду что-то меняется в мире. Естественно, хаотично. То к лучшему, то напротив. Я тебе все время пишу и с тобой разговариваю. Это происходит автоматически. Просто уже довольно давно мой процесс внутреннего разговора является длинным монологом, который на самом деле является частью диалога с тобой.

Все время все меняется, и все время что-то уходит из под ног, всё время все слова мои нужно подкреплять каким-то контекстом, а сам контекст другим контекстом. Я поэтому-то и не люблю слова и искусство. Человек не должен переставать стремиться к Абсолюту. Пусть он недостижим и «пусть сладость от того, что не вместе», но только в этом стремлении к недостижимому можно ещё как-то перебиваться, то есть, собственно, жить.

Конечно, наверно, я выбрал неверный тон для предыдущих страниц. такое уж было настроение. Все так устроены, isn’t it?

Конечно, во всём всегда можно найти что-то хорошее. Лишь бы искать хотелось. На самом деле, мы просто вполне авторитарно выбираем для себя, над чем ставить плюсы, а над чем минусы. И я все-таки думаю, что опять же все зависит от настроения.

Ведь, например, если знать лично Тхоржеского, если тем более любить его, то само собой разумеется, что все его тексты заиграют совсем иными красками; во всём появится жизнь, глубина и т. д.

Конечно, идеи Акуленко будут выглядеть более состоятельными, если ознакомлению с ними предшествовала какая-нибудь ситуация знакомства, в ходе которой она могла проявить себя в высшей степени обаятельным человеком.

А если, скажем, с товарищем Лапинским ночью на прокуренной кухне посидеть, да ещё и за жизнь поболтать или, как ты говоришь, за Бога, то «LUDI» — действительно вполне искренне покажутся чем-то сопоставимым с «Божественной комедией» или «Мертвыми душами».

С другой стороны, если с детства знать, к примеру, того же Ролана Барта или там Бахтина, знать, что у него там, допустим, носки воняют или с женщинами не лады, то все его творчество будет восприниматься какой-то хуйней и всегда, что бы он вновь ни придумал, найдется тысяча аргументов против того, что это хорошо.

Это все, естественно, банальные истины, но люди, по моему мнению, тем и отличаются, что одни из них в качестве определяющей жизнеидеи выбирают одни банальные истины, а другие — другие.

Вообще, у меня сейчас не самый лучший период для того, чтобы высказывать о чем-либо свое мнение. Я очень сильно запутался. Я очень легко могу сейчас ошибиться и точно знаю, точней, конечно, не знаю, а чувствую, или даже лучше сказать мне кажется (довольно давно), что мне сейчас лучше воздерживаться от каких-то строгих идеологий, независимо от того, об искусстве ли речь или вообще о чем-то там ещё. Словом, я сейчас слишком занят собственным физическим выживанием и выживанием в качестве вообще творческой единицы, чтобы иметь наглость кого-то или о чем-то судить. Поэтому я и прикрыл все собственные общественные инициативы. Кроме того, мне с некоторых пор кажется, что лучше таких людей, как я, постепенно уничтожать, потому что когда пытаюсь отвечать не только за себя, я очень легко и быстро перехожу опять же банальные нравственные границы (прежде всего, как ты понимаешь, свои же собственные). Общественная деятельность для меня — это, как красная тряпка для быка.

К тому же, все-таки, если быть честным, а я думаю, что с тобой мне лучше быть честным, все-таки все, что я пишу в течение последних лет, начиная с «Псевдо» — это все-таки осознанная опозиция тому, что ты мне прислала. Я искренне хочу другого в мире, в искусстве и в себе самом. То есть, это, конечно, в том случае, если вообще имеет смысл заставлять себя вновь чего-то хотеть, поскольку душа моя последнее время чего-то уже ничего не хочет, кроме отдохновения, которого я при этом все ещё никак не заслужу. Может я его вообще никогда не заслужу. Я не знаю. Я скучаю по тебе. Хотя этого нельзя говорить, потому что нет шансов. В сущности, мы уже почти полтора года ничего друг о друге не знаем, и даже когда говорим по телефону, заняты только тем, чтобы произвести друг на друга какое-то впечатление, а точнее, чтобы его как раз не произвести.

Может, я ошибаюсь. Я, вообще, наверно, рожден, чтобы ошибаться. А может и нет. Я все-таки до сих пор не понимаю, потому что нет указаний в эмоционально-чувственной сфере, безнадежно ли все или это так затянулся испытательный срок.

Не знаю.

Ваня Марковский, которого я тебе посылаю, мне очень дорог и как человек и вообще. Гавриловский цикл «Поль и Анна» по-моему тоже хорош. Но ты знаешь, по-моему то, что ты назвала в прошлый раз незрелостью — это в большинстве случаев все-таки жизненная и эстетическая позиция, поскольку отдельные люди, которых ты мне прислала показались мне чудовищно инфантильными по сравнению даже с Данилой Давыдовым. Уж даже начинаешь думать, не легла ли где-то между 68-м и 75-м годами рождения черта между поколениями.

Наверно, все же легла. Но с другой стороны, она легла, только если брать это сраное искусство, которое я, по-моему, не люблю чем дальше, тем больше, а в других сферах, на службе у которых это искусство стоит (и не наоборот!) границ никаких не бывает.

Кажется мне, что когда Даниле будет столько же лет, сколько Лапинскому, он никогда не напишет такого «велосипеда», о которых, если помнишь, мы с тобой в свое время беседовали у тебя дома.

Если что, не сердись на меня. Я не хотел никого обидеть. И вообще, тебе обо мне все же известно более, чем кому бы то ни было.

P.S. Если будет презентация в Киеве, позови меня пожалуйста. По-моему, я это вполне заслужил. Что касается твоего там присутствия или неприсутствия, то вообще-то главному редактору как-то неприлично не посетить презентацию собственного своего детища. Конечно, это тоже все обряды и не более того, но в рамках общепринятой обрядовой системы это так же странно, хотя и, в принципе, допустимо (отчего ж нет, если «можно все — вопрос как») как и отсуствие живых родителей на официальной свадьбе детей. (Во всяком случае, если с ними это происходит впервые.)

Пока.

Твой Макс.

И опять привет!

Я опять чего-то не то тебе написал вчера ночью. Я не знаю, как написать то. Если бы знал, мы наверное уже давно были бы вместе. Но я не знаю, что и как надо говорить, чтобы соответствовать твоей системе координат. Интуитивно мне кажется, что нужно просто говорить то, что я думаю и считаю на самом деле. То, что я говорю окружающим меня дорогим мне людям.

Я вспомнил. Я хотел поговорить с тобой о новой форме. Когда я тут сегодня ходил за сигаретами, у меня очень красиво получилось все тебе изложить, но теперь я уже не помню ни строчки из этого весьма аккуратно сложенного мною текста.

Но смысл был, грубо говоря, в том, что все так по-дурацки выходит (в смысле — нет коммуникации) потому, что те составляющие живого человеческого обаяния, которое столь действенны при живом человеческом общении, отсутствуют в присланных текстах (за редким исключением) на уровне стиля. Иначе сказать, мне кажется, что если трудиться на благо создания новой знаковой стилистической системы, которая позволит передать то, что в столь больших количествах присутствует и успешно работает при непосредственном личном контакте, то это будет НОВОЕ. То самое вечное НОВОЕ, благодаря погоне за которым и меняются стили в искусстве. В этом и есть развитие. В поиске соответствий живой и непосредственной жизни. По-моему, так было всегда.

То есть, существуют два варианта творчества: культово-мистический, в котором форма всегда более догматична вследствие того, что во все времена как только кто-то изобретал новый мистический язык, тут же возникал институт жречества, который в течение двух-трех, а то и в первом же поколении, превращался в бюрократическую структуру, препятствующую дальнейшему развитию языка; и творчество, как форма общения. На самом деле все, конечно же, ещё глубже и сложнее.

В целостных культурных системах античности мы находим следы того, о чем я сказал выше, в строгой иерархии жанров, которая присутствует и в эпоху классицизма в Европе, который, как ты знаешь, вполне осознанно культивировал античный способ мировосприятия. Об этом много есть у Лосева, хотя все и без него понятно.

В средневековье эта дихотомия выражена в противостоянии монастырской литературы аскетизма и светской ветви, именуемой также «литературой ереси», куда входили такие жанры, как средневековый фарс и т. д. (надо вспоминать). На границе этих двух течений стояла так называемая Куртуазия со всем ее комплексом рыцарей и Прекрасных Дам.

Революция в этой области конечно связана с такими именами, как Франсуа Вийон, который впервые пытается пародировать куртуазную и аскетическую эстетику, то есть использует методы типично постмодернистские. Постмодернизм — это ведь вообще чепуха. Потому что в какой-то степени можно назвать одним из первых русских постмодернистов А. Пушкина, который вполне осознанно строит собственную эстетическую концепцию на материале предшествующей литературы. Это все вообще большая проблема. Чтобы выработать собственное мнение по этому поводу, нужно искать где-то в районе философии таких понятий, как аллюзия, цитата, реминисценция и любимая кузьминская рефлексия. Следует особо отметить Рабле. Но это уже другая эпоха. В литературоведении все это именуют «гуманистическим реализмом» и в философском плане связывают с волной нового «эпикурейства», охватившем Западную Европу в эпоху Ренессанса.

Короче говоря, зачем я все это тебе пишу, я не понимаю. Наверное, чтобы самому кое-что вспомнить и в очередной раз предпринять безнадежную попытку разложить все по полочкам.

Одним словом, все это хорошо, но двадцатый век — это вам не хер собачий, и об этом даже начинать писать в жанре письма глупо.

Возвращаясь к своей мысли о новой форме, хочу сказать, что по-моему, литература нашего времени очень быстро и резко меняется в свою обычную сторону: в сторону большего соответствия реальности. Недаром Константин Вагинов писал в своем «Свистонове», что литература — это исключительно попытка загробного существования, постоянное строительство «того» света. А такое творение предусматривает более пристальное изучение реальности, чтобы образ и подобие действительно были таковыми.

Кроме прочего меня вообще по жизни интересуют более маргинальные штучки, поскольку для меня очевидно, что именно из сегодняшней маргинальности выходит завтрашний официоз. А официоз же отличается от андеграунда так же, как сущестование отличается от не-существования. Существовать же — это миссия, которой нас наделяет Господь. И только на первый взгляд кажется, что это просто. Это очень сложно — существовать. Этому, именно, этому и следует всем учиться.

Что же касается сегодняшнего официоза (в том числе масскультуры), то не изучив его досконально, невозможно понять маргинальность, потому что официоз и маргинальность — это то же самое, что человеческие эмоции и мысли по отношению, к высказываемым вслух словам. Или это как произведение искусства и Автор. Только научившись понимать язык (то есть научившись чувствовать и улавливать соответствия говоримых слов мыслимым образам) официоза можно претендовать на понимание маргинальной сущности. А сущность для меня лично — всегда маргинальность. Это очень просто. Где больше Автора? В основном тексте или в том, что вынесено за скобки и помечено курсивом как «примечания автора»?

А и в том и в другом! Опять же, прости за банальность, но без текста нет примечаний. Отсюда и мой интерес к тому, что ты презрительно называешь масскультурой.

Но для меня и Данте — это масскультура. Да и вообще, когда мы говорим о так называемом «признании» — что ж это такое, если не культурная инициация, не переход из состояния маргинального жанра в статус официального золотого культурного запаса человечества!

Потому я и сказал тебе, что у тебя какой-то очень академичный стиль, что знаю какая ты на самом деле, и потому что очень люблю слушать, когда ты просто о чем-либо говоришь, потому что люблю стиль твоего речевого общения и вообще твой стиль, потому что люблю тебя живую, какая ты есть, когда не следишь за собой, какая ты, например, в «Фальшивке».

Потому мне понравилась Денисова. Потому что словосочетание «замечательно красивый ангел» — это жизнь. Потому что «ангел» — это текст, а «замечательно красивый» — это примечание, и оно же — неповторимость индивидуальности, это как узор отпечатков пальцев.

И в том, что на обороте Акуленковской прозы — это тоже здорово, потому что это жизнь.

Что такое талант? По моему, это умение чувствовать, жить, испытывать боль, испытывать удовольствие, любить, ненавидеть — только так, как присуще тебе одной, одному и т. д.

Не бывает такого, чтобы человек выложил душу и остался неинтересен. Значит просто не выложил. Мне, во всяком случае, именно души интересны, а когда навыки без души — то это, извините, it’s not my type.

Да и потом знания играют определенную роль. А истинное знание — это умение почувствовать, как ты говоришь «проникнуть». Это умение при упоминании слова «фарс» попасть на средневековую площадь, хохотать как безумный над какой-то грубой народной хуйней и невзначай какую-нибудь торговку ущипнуть за здоровую такую задницу. Это умение при упоминании слова «Спарта» ощутить себя сильным и непобедимым или слабым и низвергаемым в пропасть, или спящим молодым и крепким рабом, который и не подозревает, что этой ночью его убьют во сне, как это регулярно происходило в Спарте во избежание народных волнений.

Это умение в нужный момент как будто оказываться рядом друг с другом и вспоминать твое зеленоградское озерцо.

Твой Макс.

14 июля 1997. Поздравляю тебе с 208-й годовщиной со дня Великой Французской Революции».

 

LXXXVI

Еще позавчера я полагал, что закончу этот роман длинной бредопоэтической, прозополитической песнью с неровными строками, со свингованным ритмом, если, конечно, попадутся грамотные читатели, способные этот хитрый свингованный ритм уловить. Но сегодня я уже так не полагаю, потому что, откровенно говоря, заебся.

А если быть и ещё более откровенным и уж совсем позволить себе невозможную наглость, то можно сказать, что заебся я даже не сегодня, а при рождении, блядь. У мамы хуево получалось меня рожать. В целом, все бы оно ничего, если бы я не захлебнулся околоплодными водами при рождения. А поскольку я захлебнулся, то для того, чтобы получить от меня необходимый младенческий первый крик, меня сразу, не успел я родиться, принялись пиздить. Сначала по голой жопе, а потом добрались и до души, подсылая болезненных женщин. Такая хуйня.

Мне казалось, что мой роман должен кончаться прозобредопоэтической поебенью, заканчивающейся, в свою очередь, аллюзией на господина Шекспира: Мудак ль я, не мудак ль я — вопрос не в этом, бля!..

Потом я предполагал несколько пустых многоточечных строк, после которых считал необходимым как-то все-таки сдержать данное читателям слово и спизднуть-таки что-то о браке и семье. Сие должно было выглядеть так:

…………… …………… …возлюбленной чарующее лоно и… ебтыть, хуй с ним, с браком и семьей!..

Подписаться я хотел фамилией Пушкин. Но этого, как видите, не случилось…

 

LXXXVII

«Макс, привет!

Спасибо тебе за письмо (и комментарии)

Люблю, когда ты умничаешь, не люблю, когда пускаешь слюни (извини за «натурализм»)

По прочтении поняла, что из затейливого юноши ты на глазах превращаешься в незатейливого мужчину. Или наоборот.

… Что ещё:

Опять шлю свою мутотень в виде пьесы-импр. и порнуху, кот., скорее всего, тебе понравится. А может быть и нет.

Покай.

И.»

 

LXXXVIII

Я спешил на личную стрелку с удивительной девушкой С. Когда я достиг метро «Тверская», я понял, что я напрасно спешу, потому что у меня в запасе ещё десять минут, а она наверняка опоздает. Такая хуйня.

Весь день, сегодня, 25-го сентября, у меня ехала крыша на почве проблемы выбора. Посему, когда я решил выкурить ещё одну сигарету прежде, чем спуститься в метро, мне было о чем подумать.

Я стоял, как мудак, напротив светящейся вывески «COCA-COLA», которая появилась в Москве сразу после начала перестройки, и пятнадцатилетний Дулов, увидев ее из окна, подумал, что началась ядерная война, — и спрашивал себя, подражая голосу Господа: «Скворцов, ты сам-то, блядь, понимаешь, куда ты идешь? Ты сам-то уверен в том, что ты делаешь? Ты вообще отдаешь себе отчет, куда и зачем ты сейчас пойдешь? Ты понимаешь, что именно сейчас ты решаешь свою ебаную судьбу или нет? Ты хорошо понимаешь, что ты делаешь?»

Я больно ужалил осенний асфальт докуренным до фильтра бычком и стал спускаться в метро. На седьмой ступеньке я увидел, что мне навстречу поднимается моя первая жена Мила. Мы с ней дружим. Она очень хорошая девочка. У нас с ней была общая юность и взаимное лишение девственности, что сближает интеллигентных особей противоположного пола на всю жизнь.

Я и выпалил ей весь свой внутренний текст. Да, сказала, она, вздохнув, тебе тяжело. И хорошо сказала, как немногие бы могли. Уж она, моя первая Мила, она-то уж знает, как это тяжело. Кому, как ни ей это знать?

Мы посмотрели друг другу в глаза, и я понял, что у нее все то же самое. Мы договорились созвониться завтра утром и попиздеть, ибо я уже начал опаздывать к С.

Я пришел, я решил, я увидел ее после полуторамесячной разлуки и четырёх-пяти бездарных телефонных звонков. Да и была ли это разлука, если у нас ещё все впереди, а все то время, пока мы не виделись, я хуячил о ее персоне роман?

Ебать меня в голову! Мне нельзя ее любить. Мне нельзя ее хотеть. Но я уже и то и другое по уши. Ебать меня в девственный анус!..

 

LXXXIX

Я сам. Я виноват сам. Когда нужно было быть взрослым мужчиной, я был затейливым юношей. Но я ведь не мог им не быть!

Я виноват сам. Я сам накликал эти Новые Праздники. Теперь пей, гуляй, веселись, празднуй победу! Пришли, пришли Новые Праздники на мою рыжую улицу! Утонуло, блядь, все в конфетти и запуталось в серпантине. Ура!!! Хлоп-хлоп, «Шампанское»! Бряк-побряк нейлоновые струны, блядь! Ура!!! Осанна! Ебись все красным конем! Ура!!!

Пойду, блядь, за моря и реки, За леса и горы, ебена матрена, скоро-скоро. Тебя я увижу снова, я на все готовая, блядь, снова и снова, блядь! Когда корабли надежды гибнут в синем море — это горе, блядь!

Пусть Ветер уносит в небо (кого и за каким хуем?), словно ты и не был, блядь, но я-то, я-то, блядь, помню всё…

Помню, например, как в маленьком городе мне приснилось, что я хорошая, что мы со Скворцовым живем, как муж и жена, ебемся и оченно счастливы. Ебано пальто! В который раз убеждаюсь я в том, в чем убеждалась уже хуеву тучу раз; в который раз я соглашаюсь с Сократом — воистину, счастье — не родиться!.. О, как я его понимаю! Как я его понимаю, блядь!

Только, блядь, чудес не бывает. Он всегда будет любить меня. Никогда он не сможет меня разлюбить. Никогда не разлюбит. Потому что Я — его девочка единственная!..

 

XC

На самом деле, я согласен со своей лирической героиней. Чудес действительно не бывает. Все кругом козлы, говно и сломатые. Ни один из обладателей мошонки и хуя не минует момента становления обыкновенным мужчинкой! Ни одна из счастливых обладателей Великой и Ужасной пизды не минует превращения в обыкновенную бабскую бабу!

Посему, все это правда: Имярек — единственная моя девочка по имени Имярек, но С — не менее единственная моя девочка по имени С. А ещё у меня была единственная девочка по имени Лена, а ещё была единственная девочка по имени Мила, которая все, как ни странно, оказывается, понимает. А вот, например, Мила-2 и Аня — и не думали претендовать на девичью единственность в моей скучной судьбе, но с ними было фантастически кайфово ебстись!..

Ты этого хотел, Великий Ублюдок?! Получи, блядь! Целую в пипису!.. Зачем ты и внука своего загубил, Иегова? Дурак ты старый. Зубы выпадут — хуй я тебе амврозию пережевывать буду! Попомнишь мои слова-то ещё, I hope…

 

XCI

Пёсенька маленькая мне хорошего не забыла. Об этом любой не забудет, если, конечно, достаточно хорошо ему сделать.

Видите ли, когда я утром ранним в дверь позвонил, Пёсенька лай подняла, чтобы родственников разбудить, а то бы долго под дверью стоял.

А как впустили меня, Пёсенька деликатно удалился, давая понять, что это он для меня старался, а не оттого вовсе, что гулять хочется. Да и действительно не хотелось ему.

После того, как сонные разбрелись обратно, Пёсенька встал со своего коврика и подошел ко мне.

— Гав-гав! Где был ты?

— Я, Пёсенька, девочку убивал.

— Як же сие? Ты такой милый, добрый… Как же? — и глазоньки свои выпуклые округлил.

— Да сапогом, Пёсенька.

Тот вопросительно глядел на меня.

— Ладно тебе. Ступай, Пёсенька! Я спать сейчас лягу — сказал я ему и для вящей убедительности потрепал его за ухом.

Затем вошёл в комнату и грустить лег. Не успел, однако, постель расстелить, дверь заскрипела, — на пороге Пёсенька со смущенной улыбкой.

— Что тебе, дружок? — спрашиваю устало.

— Я… (пауза) за книгой, — и в глаза прямо так, а те, естественно, говорят: «Ни за какой такой не за книгой. Сам знаешь зачем».

Я же все не сдаюсь:

— И какую же тебе книгу, Пёсенька? Гофмана тебе, конечно, ещё?

— Нет, — отвечает. — Говно этот Гофман. Дай мне лучше свой роман «Псевдо».

— Что ты такое говоришь, Пёсенька? Видит Бог, книга эта не для собак.

Тогда Пёсенька в порыве смешной внезапной решимости порог мой переступил, отогнул простыню, на краешек примостился. Далее потянулся за пачкой «LM», хотел сигаретку двумя неуклюжими лапками вытащить, но, разумеется, все рассыпал. Засмущался тут же до невероятия, аж слезы в глазах.

Я ему сам достал, сунул в полугнилые собачьи зубки, зажигалку поднес.

Пёсенька кашлянул пару раз, но, состроив очень деловитую гримаску, задымил.

Мы молчали. Время от времени Пёсенька поворачивал ко мне голову, и в глазах его опять стояли слезы.

Наконец он решился:

— Как же ты?.. Зачем… — и снова глубоко затянулся.

Я намеренно сделал педагогическую паузу, чтобы Пёсенька подумал, что я думаю про себя следующее: «Кто такой этот Пёсенька, чтобы я перед ним исповедовался, да и в чем, собственно?» И когда он так подумал, сказал:

— Вот ты, Пёсенька, что? Прости пожалуйста, пудель, не знающий ни одной своей собачьей женщины. Даром, что к бабам моим все под юбку норовишь заглянуть (он пристыженно уставился в пол). А я (продолжал я), я нет, не пудель. Как хочешь понимай… И вообще, чего тебе от меня надо, Достоевский лохматый?

— Зачем? — едва не плача, не унимался Пёсенька.

— Да успокойся ты! Не убивал я никакой девочки. Да и при всей необходимости не смогу никогда. В том и беда моя. Правда. Так просто ляпнул. Не знаю, почему в голову взбрело так сказать.

Пёсенька повеселел. Если бы не его навязчивое стремление во всём походить на людей, вследствие чего он сидел своей кучерявой попкой у меня на кровати, закинув одну заднюю лапу на другую, он завилял бы хвостом.

— Знаешь что? — сказал я — Спой мне лучше песенку!

Некоторое время Пёсенька помолчал, чтобы я подумал, что он думает про себя так: «Вот ещё! Стану я, как собака, по первому зову песенки петь!», а потом запел. И так хорошо он пел, что сам в песенку превратился.

Так что нет у меня теперь Пёсеньки. Зато песенка не умолкает с тех пор.

 

XCII

Ну закончилась Вечная Любовь. Ну что ж поделать. Ну значит мифология была неверна. Видит бог, я в этом не виноват. Я устал. Я ничего не знаю. У меня хронически не получается никакое из предпринимаемых мною действий, потому что прежде чем спокойно добраться до конца, я успеваю тысячу раз усомниться в необходимости задуманного дела. Я заебался страдать! Я хочу сдохнуть, но перед этим ещё немножечко с кем-нибудь погулять под луной. Я хочу выебать И. Сказочно хочу ее выебать! Но я так же сказочно хочу выебать С, потому что она удивительна хороша, и мне спокойно, уютно и я вполне счастливо чувствую себя рядом с ней, в то время, как ощущение счастья мне, с моей склонностью к рефлексии, подарить довольно непросто. Находясь с С, я вспоминаю о единственной И. только когда она, С, время от времени выходит из комнаты по нужде. С, извините за банальность, манит меня, как магнит. Я никогда таких ранее не встречал, чтобы человек все очень тонко чувствовал и понимал, но при этом производил совершенно здоровое впечатление и обладал такой замечательной фигуркой. Удивительная девушка.

Я могу очень четко сформулировать природу своего чувства к С, которое, слава богу, пока ещё не переросло в Любовь. Даже обидно, что все так банально. Понимаете ли, понимаешь ли И., от С веет такой примитивной штукой как Жизнь! Это что-то потрясающее! Она совершенно живая! Я никогда не видел таких девушек! (А уж не аутотренингом ли я сейчас занимаюсь?!) И. тоже живая, но это жизнь, которая с невъебенной силой обнаруживает себя ввиду болезненного ощущения постоянного присутствия смерти на расстоянии вытянутой руки. То есть, собственно говоря, это не жизнь, а, напротив, смерть обнаруживает себя через жизнь, которую она неторопливо, капля за каплей, любовь за любовью, мысль за мыслью, чувство за чувством, методично уничтожает, пожирает клеточку за клеточкой. Вот что такое И.! А С, она, представляете себе, просто живая сама по себе! С ней уютно, тепло, приятно, здорово, весело, перспективно, а с И. холодно, больно, безнадежно, обидно и опять же больно. Но вот беда: мне не дано сделать выбор, что для меня важнее!

Я решил расстаться с И. не потому, что хочу предпочесть ей С. Я ничего не знаю, и в том-то и беда моя, что я не умею такой ерунды, какую умеет любая девчонка, не говоря уж о зрелых женщинах, а именно, правильно оценить ситуацию, рассчитать, что выгоднее, не тратя при этом лишних соплей на размышления о чувствах того, кто возможно любит тебя больше жизни, и хладнокровно сделать правильный ход, после чего умудриться совершенно не рефлексировать, а просто всей душой и, конечно же, телом отдаться запланированному блаженству.

Нет, я решил расстаться с И. не поэтому. Я просто инстинктивно отдернул руку от горячего утюга. Это было весьма нелегко, потому что я так привык ее там держать, что, возможно, держал бы (или ещё буду держать?) там и дальше, но в какое-то мгновение к его невыносимой температуре прибавился ещё и мощный разряд электротока, и тут уж рука моя как-то сама отскочила. Да и ничего я не знаю. Собственно, и пишу я только затем, что мне нечем больше заняться, а накладывать на себя руки мне Господь не велел. Кроме прочего, думается мне, что то, что я пишу, в сущности, это охуительная литературка, и вполне по-моему массовая, так что мирок мне денежку должен, а то вдруг я женюсь на С, — не могу же я предстать перед ней таким же ничтожеством, как перед М., Л., или И.!.. Никак не могу. Наверное, не женюсь. Нам не дано предугадать, ебена мать, ебена мать…

 

XCIII

Счастье в моем представлении выглядит просто и, естественно, гениально: я, будучи хозяином некоего жилища, сижу на собственной кухне и как всегда страдаю хуйней, куря сигарету за сигаретой и попивая мудацкий свой кофий, когда внезапно раздается подсознательно давно уже ожидаемый звонок в дверь. Я иду открывать. На пороге моя Прекрасная Сожительница, при виде которой дурацкое сердце моё наполняется несказанной радостью. Или наоборот, эта чудесная девушка занимается какими-то своими делами (например, поёт) в жилище, хозяевами которого являемся я и она, когда раздается звонок в дверь. Она впускает меня в наш дом, и при виде ее сердце моё опять же таки наполняется несказанной радостью.

Но, так или иначе, независимо от того, кто кому открывает, мы ничего друг другу не говорим, но друг к другу тянутся наши руки; крепко-крепко мы прижимаемся друг к другу и думаем об одном и том же: господи, какое счастье, что мы друг у друга есть!…А потом, разумеется, ужин.

Больше я не хочу ничего от этой ебаной жизни!.. Но если, не приведи Господь, я перестану верить, что это у меня хоть когда-нибудь будет, я сделаю все, чтобы положить этому ебаному миру конец!

Я тебе, мир, дальше больше скажу: если этого не будет, скажем, у Вани Марковского или ещё у кого-нибудь из любимых мною людей, я тебе, сука, при случае такого говна подложу, что уж никак не покажется мало! Ты, блядь, запомни мои слова, пиздюк!.. Ненавижу тебя! Презираю!

 

XCIV

Не желают себе уяснить, в каком контексте чего лежит. Где чего между, собственно, Я… и хер знает чем.

Видит Бог, я хочу быть другим. Хочу быть маленьким. Хочу быть сорок вторым. Хочу сорок третьим. Хочу в то безобразное лето, и чтоб была эта маленькая война…

Чтобы я лежал на нечистой травке и гладил ее по лицу, повторяя, маленькая, маленькая моя война, моя маленькая, маленькая войнушка моя.

А если она действительно… Вдруг — и война!.. С кем тогда: с какой такой заинькой, кисонькой, белочкой, снегурочкой убогой с какой?

И чтобы она непременно была санитаркой, впрочем, кем угодно, лишь бы не девственницей, а я был бы такой дурацкий воин, у которого всё из рук, окромя санитарок.

Давать зарок. Давать зарок. Давать зарок. Давать зарок. То есть, проще сказать, опять же друг другу поклясться и завтра же непреднамеренно сдохнуть, чтобы кисоньке-зайке-белочке разорвало осколком не сказать пизду, а (как это у Набокова?) — вот! — «бархатное устьице», а мне бы оторвало голову, а голова бы, в свою очередь, куда-нибудь отлетела и куда-нибудь плюхнулась. Куда-нибудь во что-нибудь, знаете, такое зеленое и жидкое… Чтоб тина над головой сомкнулась, а над телом, как вы понимаете, нет.

Маленькая война! Затруднения в соблюдении элементарной гигиены, но все равно ртом, ртом, хватать, хватать маленькую войну за здоровенный набухший от похоти сосочек, и сдохнуть потом обязательно.

А все, блядь, хотят развлекаться. Никто не считает необходимым сдохнуть! Ни одна зайка, ни кисонька, ни белочка, ни носорожек.

Маленькая война! Маленькая война, мне по голове стукни! Дай мне мое!.. Санитарку-кисоньку, замполита-белочку, зайку туда же… в маленькую войну, глубже, плотнее и пробкой, пробкой заткнуть.

А потом взрыв, и чтобы осколком какой-нибудь девочки мне голову оторвало…

Но и тогда не придется мне усомниться в том, что я знаю больше, чем кто бы то ни было.

 

XCV

«Самолет к одиннадцатому подъезду!» «Розовым лепестком Скворцову по голове — раз, два!..»

«Господин Скворцов, поспешайте в укрытие! Вас хотят ударить железной вагиной в глаз! Берегитесь! Берегитесь, но ничего не бойтесь! Я с вами, и значит все хорошо!»

А губы шептали, шептали слова, пузырьки копошились в прокуренном рту.

Потом вышибли дверь. Я сломал себе ногу. Тут зазвонил телефон. Кисонька затеяла со мной разговор о своих колготках, Белочка о философии, Заинька улыбнулась в метро, а у одной девочки как начали все знакомые помирать… Безобразное лето!..

«Сорок два безобразия казнены на Сенатской площади».

Ты поблюй — тебе легче станет. Ты поблюй, поблюй — тебе ещё легче станет. Ты поблюй — от тебя не убудет.

Да как же это так не убудет?! Очень даже убудет!

«Знаете, эта вагина, она, как удав, как чулок, натягивается на жертву. Она поглотила уже два этажа. Скорее на крышу!»

А на крыше за столами сидели судьи. Они улыбались и пили вино. А ещё читали данный текст.

Потом самый главный судья поднял на меня свои изумрудные глазки (никогда не видел доселе столь прекрасного собою судьи!) и молвил: «Господин Скворцов! Как вы могли это написать?! Это же полное говно! Мы назначаем вам четыре удара пресс-папье в зубы…»

И меня избили. Я извивался, как змееныш, и скулил, как щенок. А потом глазки мои стала застилать кровавая пелена. И я увидел его: полонтин. И ярмарку на ВВЦ, где он был мною куплен. В ту же секунду я понял, что я лгу сам себе…

и что дареному коню в зубы не смотрят, что его нужно седлать поскорей (скорее на крышу!) и скакать на фронт. Что нужно спешить, спешить выебать мою маленькую войну.

 

XCVI

И вот тут-то и началось самое интересное. Знаете, такая забавная штука-дрюка, когда знаешь все наперед, и наперекор всякой философической хитрости все так и происходит, как наперед предначертано.

А началось-то все с пустячка. Мы с Богом сидели, тихонько писали какой-то моей возлюбленной письмецо и в общем-то ответа от нее не хотели. А она в это же самое время с тем же самым вышеупомянутым божеством думала чего-то трогательное обо мне.

Таким образом, далеко не сразу заметили оба мы вчетвером, что подали пресловутый мой самолет ко всем подъездам единовременно, ибо… Ибо. Охуительное такое словечко «ибо».

Ибо дверь исполинского лайнера превышала размером весь многоподъездный домик брезентовый. Почему брезентовый? А важно ли это? Опять, опять неверный контекст. Неправильный выбор.

А самолетик из прочной-прочной бумажки-фольги принял нас, приютил, и мы полетели, и лайнер на борту с нами, дурочками, САМО полетел.

Я, достоевский малюсенький, увидал забавненький сон, как будто запели девушки красиво и хорошо. И было их пятеро, и пели они трехголосьем. И были это все мои бывшие женщинки. Даром, что лишь одна из них обладала развитыми способностями к музыке, коих, увы, не отнять.

И пели они одно-одинёшенько слово «Макс», наподобие «аллилуйя».

А я, дурачинка, мальчиком себя ощутил, ребенком. Конечно, как свойственно детям, подумал, отчего же это иные (большинство) трахаются себе, и все как ничуть не бывало, а у меня с каждой женщиной прибавляется новый враг.

А злые любимые девочки, як на грех, пели изумительно хорошо надо мной, знаете ли, наподобие «аллилуйя»: «Макс… Макс… Макс…»

 

XCVII

Утром проснулся я. Ничуть не бывало. Я очень прост. Очень прост. Мысли мои подобны сапогам (скороходам) — слова серебряным шпорам. Я очень прост. Господи, скажи, не утаи от меня одного, ответь мне на примитивный вопрос: кем я любим?..

В полдень пришёл мастер. Его имя — Анатолий Васильевич. Он — специалист. Электронщик. Компьютерщик. Анатолий Васильевич. Свидригайлов — его фамилия. Он всегда смеется над собой и своей фамилией. Говорит, мол, вот до чего всеобуч довел — на работу устроиться непросто с такой говорящей фамилией. Уж лучше б я был Свиридов, как мать. Или, как отец, Спиридонов. Вообще… И тут он всегда начинал травить длинные генеалогические байки. Клиенты слушали, позабыв о причиняемой боли. А он говорил, говорил, говорил. Оказывается, Свидригайлов — это даже и не фамилия. Это псевдоним его прадеда, известного писателя Достоевского. А мать его — она из Свиридовых будет. А отец, знаете ли, Спиридонов.

— Вам не больно? — спросил он, вскрывая мою черепную коробку. — Сейчас, знаете, все с ума посходили. Хотят все помнить. В пору бы уже все позабыть, а им, извините, вам, все только бы вспомнить все, да попомнить все, да и пополнить туда же, все в одну корзину. Вот вам, зачем это? — и осклабился.

— Я хочу, чтобы все мои мысли, музыки, образы, приходящие ко мне вовремя прогулки, в общественном транспорте, и так далее, не пропадали, а сохранялись. Вы знаете, я могу объяснить конкретнее. У меня очень примитивный компьютер: 386-й IBM, поэтому самый доступный текстовой редактор — это для меня «Лексикон». Вот, понимаете ли, набьешь текстик какой-нибудь, а потом — бац — F 10: вошёл в меню, а там — ТЕКСТ. Шлёп на ENTER — вопрос: Сохранить? Ты опять — шлёп на ENTER. Да, дескать, схоронить. И вот хочу, чтоб и голова тоже, того…

— Понятно — сказал Свидригайлов. — Готово дело. Самолет «Маленькая война» подан к одиннадцатому подъезду. Повсеместно. Можете нажать клавишу ENTER. Даже лучше, не можете, а нажмите!

— Спасибо…

Когда Анатолий Васильевич ушел, я написал у себя в голове: Милая моя Господи, маленькая ты моя война, ты моя война, не утаи от меня одного: кем я любим?.. кем я любим?.. Ира, на правах последней на сегодняшний день, 15 июня 1996 года, выстрели мне в затылок…

Ира, на правах все ещё последней на сегодняшнюю ночь, 26 сентября 1997 года, пожалуйста, будь так добра, выстрели мне в затылок ещё один раз, потому что предыдущая пуля, выпущенная тобой не убила меня, но напротив, пустила корни, и теперь я сущий олень. В таком виде стыдно выйти на улицу. Пожалей моё социальное реноме, будь другом, — выстрели мне в затылок повторно!.. (А то в него выстрелит кто-нибудь другой.)

 

XCVIII

Макс, привет! Я получила твое письмо, в котором ты просишь меня выстрелить тебе в твой рыжий и глупый затылок ещё один раз. Выполняю твою просьбу, потому что не выполнить ее я не вижу причин, полагая, что если даже люди и перестают друг друга любить, это не значит, что тут же надо начать отказывать друг другу в элементарной человеческой помощи. Подожди только, я прицелюсь как следует, потому что в третий раз стрелять в тебя мне будет уже совершенно неинтересно.

 

XCIX

ВЫСТРЕЛ

Автор проекта: Александр Сергеевич Пушкин.

Военный консультант: Михаил Юрьевич Лермонтов.

Автор слова «Поехали»: Юрий Алексеевич Гагарин.

ОГОНЬ!: «Макс, ты ещё не умер от моих «заумей»? Просто я на подъеме и хочется творить, созидать, любить (любимый ты). Когда же мы увидимся с тобой? Когда?

И ещё: пока я жива, я с тобой (не слова) — пока я мертва. Хочется скорей умереть, чтобы быть с тобой вечно (ты же знаешь, что мы после смерти вместе будем созидать, любить, творить).

Пока Целую

Всегда Ваша Л…ва»

C…

13 августа — 26 сентября 1997-го года

Официальный сайт группы «Новые Праздники»: http://www.novopraz.com