2010, июнь, Москва

КОРСАКОВ

Едва Житников упомянул о «заговоре Ягоды», Корсаков понял, что плоскости, прежде казавшиеся параллельными, пересеклись, создавая ломаную пунктирную линию, которая и вела к решению всех загадок.

Игорь даже не стал ничего анализировать. Он устал и хотел только одного: скорее лечь спать, веря в народную мудрость — утро вечера мудренее.

Единственное, что надо было сделать сегодня — договориться о встрече с тем, кто был жирной точкой на той самой пунктирной линии.

Тогда, пробираясь через хитросплетения и загадки «романовских наследников», Корсаков познакомился с очень интересным человеком: Александром Сергеевичем Зелениным, который не только помог Игорю выйти из сложнейшей ситуации, но и, по-существу, спас жизнь провинциального учителя Петра Лопухина, который тут был вовсе ни при чем. Лопухин должен был сыграть свою небольшую «роль без слов». Его просто должны были убить, и все. Кстати, убить нужно было их обоих — и Лопухина, и Корсакова.

Зеленин прожил трудную жизнь, полную резких поворотов, но до сего дня, а было ему уже за девяносто, сохранял ясность ума и бодрость духа, не говоря уже о других качествах, о качествах настоящего профессионала.

Корсаков знал, что фамилию «Зеленин» старик взял после того, как вышел из лагеря, в котором просидел больше десяти лет. То ли хотел начать жизнь с нового листа, то ли были другие причины — неизвестно, но именно тогда он из Зенина стал Зелениным.

Корсаков подумал об этом в тот момент, когда в Ярославле Влада Лешко отдала ему «какую-то бумажку», оставшуюся у нее, и на которой она написала адрес того самого дяди Коли, у которого купила «бумаги».

Именно на этой бумажке Корсаков и увидел слова, которые Владе казались непонятными. Зато для него все стаю ясным до прозрачности, потому что там были нацарапаны всего три слова «Говорова допрашивал Зенин», и все сомнения сразу исчезли, это — тот самый Зенин!

Игорь несколько раз набирал номер телефона Зеленина, но никто не отвечал. Может, гуляет перед сном, а может, наоборот, уже уснул и выключил телефон, чтобы ночью не вскакивать.

Уже решив, что будет звонить завтра с утра, он автоматически набрал номер еще раз, и ему ответили. Голос был не зеленинский, но что-то знакомое послышалось Корсакову Копаясь в глубинах памяти, он пояснил:

— Я звоню Александру Сергеевичу…

— Игорь? — перебили его вопросом. — Это Дружников. Сам хотел вам звонить, но сейчас говорить не могу. Я загляну к вам вечером в гости? Конечно, если вы не против.

Феликс Александрович Дружников был еще одним человеком, с которым судьба свела Игоря в тот раз, и с ним тоже можно было говорить.

К Корсакову он пришел часов в десять вечера. Вообще-то, по московским меркам, это еще не поздно. Насторожило Корсакова другое: Дружников никак не соответствовал прежде сложившемуся впечатлению. Конечно, знакомы они, Корсаков и Дружников, были недавно и недолго, но познакомились при таких обстоятельствах, когда хитрить было некогда, открываться приходилось сразу и без ухищрений. Но вот таким, как сейчас, Корсаков Дружникова не видел и не поверил бы, что такое возможно. Однако случилось: с Дружниковым произошли невероятные изменения!

Гость сам все объяснил:

— Не удивляйтесь моему виду. Я трое суток не спал. — Голос его дрогнул, и он замолчал. Потом, справившись с собой, спросил:

— Выпить у вас найдется?

Заполнил холодной водкой полстакана, бросил ее в горло, рванув кадыком. Помолчал, потом глянул прямо в глаза Корсакову:

— Вы знали, что Зеленин — мой отец?

— Да, — так же прямо ответил Корсаков. — С ним мы об этом говорили. Но вас с ним познакомить, как-то … не собрался.

Дружников навалился локтями на стол, закрыл глаза. Даже не закрыл, а зажмурил сильно-сильно, как это делают дети.

Снова опорожнил стакан водки.

— Теперь уже и не соберетесь. Он умер сегодня в три часа ночи. Говорят, будто время с трех до четырех часов утра называется часом быка, и на него приходится большее число смертей.

Корсаков поставил второй стакан, наполнил оба.

— Помянем.

Потом сидели молча, курили. Что тут скажешь, когда все и так ясно.

— Вы извините, что я вас так вот … напрягаю, но тут… — Дружников замялся. — В общем, я сейчас не в том состоянии, чтобы общаться с людьми, а им надо сообщить о смерти отца. Отца… О встрече с ним я мечтал долгие годы, а встретился всего две недели назад. Хотя слышал о нем, конечно, но не подозревал, кто это такой! Представляете, как поворачивается жизнь!

Дружников снова наполнил стаканы, выпили не чокаясь.

— Понимаете, — продолжил Дружников. — Никогда я не оказывался в такой ситуации. Ну, не «ситуации», конечно… Черт, не знаю, как сказать…

— Да, вы не мучайте себя подбором слов и выражений, Феликс Александрович.

Дружников помолчал, потом посмотрел в глаза Корсакову, и тот увидел, что глаза у гостя совершенно трезвые, будто это не он только что опрокинул почти три стакана водки. Стаканы, правда, не граненные, куда можно влить больше двухсот грамм, но все-таки!

— Собственно, Игорь, я потому к вам и пришел. Ни перед кем я больше в таком виде показаться, наверное, не смогу. Как говорится, положение обязывает. А мне выпить хочется. Вот, правда, хочется выпить.

Выпили снова, и снова наступила пауза.

— И вот какая у меня просьба к вам есть. Черт…

Видно было, что слова даются Дружникову с трудом.

— Отец, ну, то есть Зеленин, был человеком с очень непростой судьбой. Его многие знают, помнят и ценят, несмотря ни на что. Если бы я мог показаться с ним хотя бы полгода назад, я бы испытывал гордость, поверьте, но сейчас… Сейчас его друзья, знакомые, все подумают, что я просто решил воспользоваться случаем, чтобы как-то «перетащить» себе часть его авторитета, понимаете?

— Понимаю, — согласился Корсаков. — Но, извините, говорите вы чушь. В конце концов, это ведь не вы скрывали ваше родство, а он. В чем тут ваша вина?

— Да, кто же поверит, что они вдвоем, мама и отец, проверенные чекисты, шифровались до самой смерти даже от своих друзей и товарищей по работе! Ведь мама-то мне ничегошеньки не сказала, понимаете?

— Ну, что же теперь делать? Обвинять их?

— Нет, конечно, нет! Я, наверное, очень путано выражаю свои мысли, уж простите. В общем, Игорь, вы меня не уговаривайте. Лучше, помогите, а?

— Чем же я могу вам помочь?

Дружников посмотрел на него удивительно трезвыми глазами. Подумал, а может быть, вспомнил что-то, помолчал, потом ответил:

— Мне хотелось бы, чтобы, во-первых, вы обзвонили всех, кого отец хотел видеть на похоронах. Не удивляйтесь, он составил список. Посмотрите сами. Вы тут в числе первых. Кстати, отец о вас очень высокого мнения. Впрочем, тут мы с ним едины, поверьте. Так вот, список. Некоторые из этих людей живут в других городах, а похороны уже послезавтра. Хотелось бы, чтобы все узнали вовремя. Ну, чтобы мне не было стыдно перед отцом. Понимаете?

— Понимаю, — кивнул Корсаков, сознавая, что дает обещание обзвонить всех. — Что «во-вторых»?

— Во-вторых, прошу вас стать своего рода распорядителем на похоронах. Повторяю, я не хотел бы там «светиться». Я бы, например, не поверил в искренность почти семидесятилетнего сына, который никогда в жизни не видел отца. Особенно учитывая род наших занятий. Не волнуйтесь, вам не придется решать какие-то хозяйственные вопросы. Все уже оговорено, оплачено, никаких забот не будет, поверьте. Если вы дадите свое согласие, то вам просто будут звонить и отчитываться. От вас нужно будет только дирижировать церемонией. Да, собственно, и не церемонией… Что-то я уже запутался, — признался Дружников. — Мне, пожалуй, пора. Вы мне дадите ответ завтра утром?

— Да что тут ждать? Александра Сергеевича я знал хорошо и, конечно, сделаю все, о чем вы просите.

Похороны прошли торжественно и, пожалуй, даже пышно. Корсаков, оказавшийся кем-то вроде церемониймейстера, все время был в центре событий, и люди, так или иначе, со всеми вопросами обращались к нему. Только сейчас, на похоронах и на поминках, Корсаков смог представить себе размах деятельности Зеленина. На подъезде к кладбищу выстроилось несколько десятков иномарок с тонированными стеклами и персональными водителями. На небольшом пространстве возле могилы было тесно, и отдельные группки по пять-семь человек растеклись по аллейкам и проходам. Все находились в постоянном движении, здороваясь, перекидываясь парой-тройкой фраз и переходя к другой группе.

После того как гроб опустили в могилу, кладбищенские пареньки долго не могли приступить к исполнению своих обязанностей: слишком много людей хотели бросить в могилу горсть земли, пришлось ждать.

Поминки устроили неподалеку, в столовой какого-то концерна, которая вместила всех, без исключения. Не было никакого контроля на входе, что тоже вызывало удивление. Правда, Корсаков заметил, что все коридоры и коридорчики, кроме того, который вел в столовую, наглухо перекрыты, но это уж внутреннее дело фирмы!

Потом, покидая поминальный обед, к нему подходили с выражением соболезнований люди, которые в обычные дни проносятся в затененных авто по осевой линии правительственных автотрасс, и люди, больше похожие на бомжей, каковыми, может быть, и являлись. И каждый говорил от души, говорил искренне, не «для галочки». Многие оставляли визитки, обещая любую помощь. Надо будет все это отдать Дружникову, подумал Корсаков.

После поминок он собрался ехать домой, когда Дружников окликнул его. Сегодня он опять удивил Корсакова. Спокойный, выдержанный и деловой, он никак не походил на сына, хоронящего отца, и уж тем более на человека, который несколько дней назад вечером сидел и пил водку на кухне у Корсакова. Он подхватил Корсакова за локоть, отвел в сторону.

— Во-первых, огромное вам спасибо, Игорь. По-моему, все прошло очень хорошо, достойно. Во-вторых. Сейчас не время и не место, поэтому назначьте сами, когда нам увидеться. Я бы предложил встретиться на квартире отца. Там поймете — почему. А сейчас — возьмите.

Он протянул конверт и, увидев недоуменное выражение на лице Корсакова, решившего, что ему дают деньги, спохватился:

— Да вы с ума сошли, Игорь Викторович! Это письмо отца, адресованное вам. Прочтите — и вы многое поймете.

Письмо было кратким, деловым, но содержание его пробудило в Корсакове самый настоящий азарт!

«Друг мой, Игорь!

Если вы читаете это письмо, значит, меня уже нет в живых. Этого не избежать никому, и я не первый и не последний. Следовательно, нет причин для долгой печали. Скорее это — повод для грусти и памяти, согласны?

Прежде всего, хочу поблагодарить вас за ту роль, которую вы сыграли в отыскании наследников Николашки Романова. Я уж буду называть его так, как приучен, хотя личной злобы к нему не испытываю, поскольку не имею для нее никаких оснований. Просто жаль, что в нужный момент у власти в России оказался человек, совершенно для этого не подготовленный. Но это уже — лирика и наша российская традиция.

Кстати, его внук произвел на меня благоприятное впечатление. Он — человек разумный и мог бы, при некотором стечении обстоятельств, встать во главе какого-нибудь историко-патриотического объединения, чтобы привести в порядок смятенные умы наших современников, вдруг поверивших в то, что монархия может спасти Россию. Впрочем, это тоже лирика.

Теперь о просьбе. Письмо это передаст вам мой сын, с которым вас, как мы выяснили, познакомило то же самое дело Романова — Лопухина.

Дело в том, что по роду своих занятий я долгие годы, даже десятилетия, собирал самые разные документы и воспоминания, в которых зафиксированы многие стороны деятельности наших спецслужб. Собирательство это, разумеется, было совершенно тайным, поскольку и описываемая деятельность была совершенно секретной. Любая информация могла бы, и, конечно, может еще, вызвать скандалы и серьезные последствия не только в России, но и за ее пределами.

Возможно, не произойди в стране такие перемены, и мы спокойно бы сидели, играя в домино. Но вы сами видите, как все изменилось. Пришлось меняться и нам, старикам. Понимая, что с нами уйдет в небытие и огромное знание, мы постарались внести свой посильный вклад в сохранение нашей истории. Поверьте, что нет абстрактной истории. История — это всегда люди.

Вам известно, что многие страницы нашей истории в последнее время представлены взглядами только с одной стороны, тогда как другая сторона будто бы никогда и не существовала. Оставшись не у дел, мы решили объединиться, чтобы собрать свидетельства, которые, нам хотелось бы верить, помогут вернуть доброе имя многим людям и временам в истории Отечества.

Должен сказать, что мы не были первыми, кто пришел к такой мысли. Наши коллеги давно начали эту работу, но только мы пришли к мысли о необходимости предать суду общественности кое-что, собранное нами. Прошлое подобно той самой травинке, которая пробивается сквозь асфальт. Прошлое всегда откроется, но важно, чтобы кто-то захотел его, это прошлое, увидеть и понять.

В силу своего представления о степени важности я и мои ближайшие товарищи каждому собранному нами архиву придавали определенную степень секретности. Признаюсь, что были документы, которые мы, по общему нашему решению, просто-напросто уничтожали, чтобы не подвергать риску ни людей, ни страну. Все остальные находятся в надежных местах под надежным контролем.

Вы понимаете, что такая работа не может зависеть от жизни и смерти одного человека, поэтому моя смерть мало что изменила в большом, так сказать, глобальном смысле. Однако некоторые последствия неизбежны.

Дело в том, что некоторые дела из наших архивов со временем потеряли актуальность и могут быть тем или иным образом обнародованы. Прочитав ваш газетный рассказ о тех событиях, в которых я и сам, благодаря случаю, принял участие, и, учитывая мнение моих коллег, я прошу вас принять от нас скромный подарок в виде нескольких дел, с которых мы решили снять пелену секретности.

Документы вам отдаст Феликс, мой милый мальчик, перед которым я так виноват…

Еще раз спасибо за знакомство и сотрудничество, искренне ваш Зиновий Абрамович Зенин (это — мое подлинное, а не конспиративное имя). Прощайте».

Ждать было некогда. Стало ясно, что встреча с Дружниковым необходима, и чем скорее, тем лучше. Дружников на предложение о встрече отреагировал так же активно, и Корсаков немедля ни минуты отправился к нему.

В квартире сразу прошли в тот самый кабинет, где Корсаков беседовал с Зелениным. В кабинете все было по-прежнему, даже красивая коробка, в которой Зеленин хранил папиросы, которые сам любил набивать табаком, стояла на своем обычном месте. Дружников взял со стола лист бумаги:

— Это список тех самых дел, которые уже принадлежат вам. Просто по объему они так велики, что унести все сразу вы не сможете. Впрочем, может быть, не все они вас заинтересуют. Читайте и смотрите.

Едва бросив взгляд на исписанный лист, Корсаков увидел строку «Ягода?».

— А почему тут вопрос? — спросил он у Дружникова.

— Ну, и чутье у вас, дорогой друг, — усмехнулся тот. — Честно говоря, я был уверен, что вы на него накинетесь в первую очередь: очень уж вкусно, извините, для сенсации. То, что для меня — собрание слухов и сплетен, для вас — благодатный материал. И вы, и мы нацелены на людей, если можно так выразиться. Только мы хотим делать, а вы — рассказывать. Да, вы не обижайтесь. У нас с вами разные взгляды на жизнь, и это прекрасно.

Дружников не спеша набил трубку, раскурил ее и заговорил, попыхивая:

— Существует легенда, будто нарком внутренних дел Генрих Ягода составил свой собственный заговор, и заговор качественный, профессиональный. Но реализовать его не успел. Как и почему — неизвестно, но — не успел. Именно поэтому, будто бы и поставили во главе НКВД Ежова, чтобы уничтожить даже намек на возможность нового заговора.

— И Ежов раскрыл?

Дружников неторопливо попыхал трубкой.

— Я же сказал — легенда. Никто ничего определенного сказать не может. В свое время, в юности, я расспрашивал маму. Она была посвящена во многие тайны и со мной была откровенна. Думаю, она хотела зарядить меня разумной долей профессионального цинизма, понимая, что в нашем деле неизбежно переступаешь границу добра и зла. Она многое мне рассказывала, причем темы открывала самые серьезные, порой — государственной важности. Отвлеченно, конечно, без имен и адресов, но рассказывала, учила и воспитывала. А вот, когда я ее спросил об этом «заговоре», просто посмеялась, ска зала, что мимо нее такое никак не прошмыгнуло бы. Поначалу я обиделся: дескать, секретничает мама, а потом понял — отвечала честно. Потому и я так говорю: легенда. Но!

Дружников «уперся» пальцем в небо.

— У отца и его товарищей было иное мнение. Сам я в эту папочку не заглядывал, так что, как говорится — табула раса, чистая доска, незамутненное сознание. Это я к тому говорю, что вы, если понадобится, обращайтесь за советом или мнением. Гарантирую беспристрастность, несмотря на свое особое мнение, — усмехнулся Феликс Александрович.

— Один вопрос уже есть: если заговора не было, а Ежова назначили, значит, заговор выдумали. Кто это мог быть?

— Как всегда, — усмехнулся Дружников. — Нужен был повод для уничтожения одной из соперничающих группировок. И группировка скорее всего объединяла людей из разных ведомств и кругов. Обычная практика политической борьбы, всего-навсего принимающая новые, иногда причудливые формы. И не говорите, что в этом наша уникальность. Вы — человек образованный и должны знать, что такова мировая практика.

— Но не в таких же формах! — невольно воскликнул Корсаков.

— Да, это еще как сказать. Вы помните историю с Каином, убившим брата своего, Авеля? А ведь, если верить Библии, все население Земли тогда исчислялось четырьмя человеками, так? Адам, Ева и два их сына. Значит, двадцать пять процентов населения Земли стали жертвами политических интриг и репрессий, — в голосе звучала нескрываемая ирония. — Я уж не говорю о какой-нибудь английской революции, когда головы летели налево и направо. А французы чем лучше? Вы помните их историю? Затрудняетесь? Понимаю. Так вот, изящные и веселые французы в сентябре тысяча семьсот девяносто второго года в течение нескольких дней перебили больше тысячи заключенных, опасаясь, что те «смогут» выйти из тюрем и напасть на мирных парижан. Без всякого суда просто врывались в камеры и уничтожали «врагов народа». Ну, о том, как воевали американцы сами с собой, то есть Север против Юга, и упоминать не буду! А вы говорите, будто Россия — исключение. Отнюдь! Россия — просто частный случай, один из многих. Впрочем, что это я? Ваши взгляды — ваше дело. Что касается «заговора», то в нем просто-напросто сплелись интересы самых разных группировок, сражавшихся и за НКВД.

Дружников побарабанил пальцами по столу, потом заговорил снова:

— Не то чтобы пророчествую, но просто советую. Скорее всего вы, забравшись в материалы, будете удивлены объемом, и вам понадобится какая-то фигура, помимо Ягоды. Так вот, обратите внимание на Бокия. Глеб Бокий был одним из создателей ВЧК, и двадцать лет был одним из руководителей. Причем, заметьте, руководителей реальных, как сказали бы сейчас. Его Специальный отдел занимался самыми разными вещами. Даже сейчас нет точной информации, какими конкретно делами занимался Бокий. Я имею в виду не простую номенклатуру, не перечисление его должностных прав и обязанностей, а то, что называется фактическим осуществлением работ, понимаете?

Дружников помолчал, будто, взвешивая, можно ли сказать Корсакову то, что он хочет, потом продолжил:

— Многое удалось выяснить отцу и его товарищам. Они, например, точно установили наличие некоей связи между «заговором» и Бокием, но какова была его роль — неведомо. Впрочем, я просто передаю мнение отца, не больше. Все остальное — в ваших руках, Игорь Викторович!

2010, июнь, Москва

Расшифровка телефонного разговора, состоявшегося между генералом Плюсниным и неустановленным собеседником

Плюснин: Алло.

Неизвестный собеседник: Мы сейчас пасем Корсакова.

П.: Знаю, и что?

НС.: Ну, мне отзвонились, что он отправился на похороны. Короче… Я сейчас на этих самых похоронах был…

П.: На каких похоронах?

НС.: В том и дело. Хоронили Зеленина.

П.: Кого? (после паузы, уже возбужденно) Кого???

НС.: Того.

П.: Ну может, сосед, мало ли…

НС.: Ага. Корсаков на похоронах всем заправлял, к нему после поминок все подходили, соболезновали.

П. (после долгой паузы): Ты, видимо, не мог ошибиться?

НС.: Не мог.

П.: И что теперь?

НС.: Я поэтому и звоню. Как бы тут не напороться.

П.: Да, ты прав. Если что, огребем неприятностей по самое «не хочу». Давай так: ты все выясни, а за ним пока — только очень осторожный контроль маршрутов, не больше, ясно? Ни в коем случае не трогать!

НС. (с облегчением): Ясно. Ясно, все сделаем.

2010, июнь, Москва

ЖИТНИКОВ

Много лет назад Алексей Житников работал в вузе. В политехническом институте он читал лекции по истории КПСС. Была в те времена такая наука и такая партия. Впрочем, тогда уж обо всем по порядку…

Сразу после школы Алеша Житников ушел в армию. Крепкий и сообразительный парень попал в погранвойска, на Дальний Восток в первой половине семидесятых, когда на границе продолжалась необъявленная война с Китаем. О службе Житников рассказывал мало, но после демобилизации вернулся уже почти коммунистом, с рекомендацией для поступления в институт. А это по тем временам было очень много.

Его всегда влекла география, и поступил он на географический факультет. Правда, в основном там учились мальчики и девочки после школы, которые к нему обращались, чуть ли не по имени-отчеству и в компании не приглашали. Да он и сам не стремился в эти сборища, в которые собирались стихийно, напивались моментально, рассыпались по углам и кроватям стремительно, а потом начинали «выяснять отношения».

Алексей еще в детстве узнал цену дракам, драться умел, но сторонился их, избегал, насколько было возможно.

Да, и свободного времени у Житникова было немного.

На втором или третьем курсе ему попалась книга о том, что «истории», в общем-то, и нет. И что все эти цари-императоры были, оказывается, одним и тем же человеком. И никаких татар не было, и никто Русь не неволил. Леше стало интересно, и он пошел на исторический факультет, находившийся в соседнем корпусе.

В коридоре он случайно встретил Павла Алексеевича Грибкова. Грибков возглавлял партком института лет пятнадцать, вникал во все и решал подчас вопросы, более важные, чем мог бы решать ректор.

Войну Грибков встретил на погранзаставе, поэтому, узнав, что Житников — тоже «погранец», стал за ним присматривать. И уважал потому, что тот никогда и нигде не хвастал своей службой на границе.

Выслушав удивленный вопрос Алексея, Грибков сказал:

— Вот, надо было тебе, парень, не географией заниматься, а историей. Видишь, чего там всякие жиды и вредители намутили. Сам должен понимать: все это на руку нашему классовому противнику. Ты для чего в партию вступил?

— Чтобы строить коммунизм, — не раздумывая, ответил Житников.

— Ну, правильно. Но строить его можно по-разному. Ты вот что, — Грибков сделал паузу. — Поговорят с тобой, кто следует…

Через пару недель секретарша деканата Леночка вызвала его с занятий:

— С тобой хотят поговорить. — И спешным полушепотом сообщила, что «Борис Петрович» «оттуда», и наморщила лобик, показывая, как высоко сидит грозный «Борис Петрович».

Правда, отбор в КГБ Житников не прошел, хотя внешне, казалось, все было в порядке. Когда его не отказались брать, Грибков при нем позвонил своему старому другу, начальнику отдела кадров областного КГБ, и сказал:

— Кадрами пробросаетесь, Володя. — Помолчал, видимо, выслушивая ответ собеседника, и снова повторил, как отрезал: — Даже в политике партии были перекосы, а в политике твоего начальства они бывают чаще, чем надо. С кем будете против американского агрессора сражаться? — И положил трубку.

После этого вниманием своим Житникова не оставлял. Заставил и помог перевестись на исторический факультет, на пятом курсе рекомендовал в аспирантуру, взял к себе на кафедру истории партии.

Алексею еще не было тридцати, когда он защитил кандидатскую диссертацию. Радости не было предела, и работа спорилась.

Близилась середина восьмидесятых, и генсеки стали меняться с неожиданной скоростью. Не стало Брежнева, пришел Андропов. Не стало Андропова, пришел Черненко. Не стало его, появился Горбачев с его умением говорить не по бумажке, умением рассказывать и убеждать. Казалось, что в стране нарастает что-то новое, нужное, важное. Что-то такое, чего ждали все…

Горбачев рухнул в страну, как падает камень в большую, зацветающую лужу, поднимая со дна муть и перемешивая все! Все менялось как-то скрыто, неявно, и это тревожило. Житников еще и сам не смог бы сказать, чем недоволен. Но что-то царапало душу.

Однажды он зашел к своей однокласснице Лизе Стецик. На минутку, просто поздравить с днем рождения. Двери открыла Лизина мама. Лизу звать не стала, а просто за рукав втащила его в прихожую и добрым голосом заорала:

— Лиза, встречай гостя!

Девушка выскочила сразу же, будто стояла за дверью, и, приняв цветы и поздравления, повлекла Алешу в гостиную.

— Пойдем, а то там водку пить некому.

Лиза лукавила. Водку пить было кому. Это было видно сразу, потому что двое утомленных застольем мужичков спорили, уже переходя на личности. В одном из них Житников узнал Грибкова.

Порядком поддавшие мужички, видимо, утомили всех. Воспользовавшись появлением Житникова, женщины хором стали требовать от «алкашей» — «покурить на балконе». Шутливо отругиваясь, те вышли из-за стола и отправились в кабинет хозяина.

Житников не рассчитывал долго быть в гостях, застольем тяготился и был рад, когда через несколько минут Грибков выглянул из-за полупрозрачной двери и позвал:

— Алексей, иди к нам. Тут же тебе стопку выпить не дадут.

Житников, всем своим видом давая понять, что подчиняется начальству, пошел за ним.

В уютном кабинете у окна стоял широкий письменный стол, кресло у стола и небольшой диванчик среди книжных стеллажей.

Грибков спросил у хозяина:

— Знакомы?

— Не приходилось, — ответил тот.

Житников хотел сказать, что он с Лизой учился в девятом классе и он бывал у них несколько раз, но подумал, что тем самым будто бы упрекнет хозяина в забывчивости или, того хуже, в высокомерии, и промолчал.

— Ну, вот. Наша надежда и мост в будущее, Житников Алексей Петрович.

Хозяин встал из кресла, подошел, внимательно посмотрел в глаза молодому гостю, протянул широкую и сильную ладонь:

— Стецик, Иван Данилович.

— Очень приятно, — ответил Житников.

Грибков уже наполнил водкой стаканчик. Водка была холодная, со слезой. Закусывали грибами и огурчиками.

Закурили. Грибков заговорил, и Житников понял, что они продолжают свой разговор. Не слушать их было невозможно. Житников догадался, что его сюда позвали не случайно. Перестройка и гласность — штука, конечно, хорошая, но в этом кабинете о них говорили, как о чем-то проходном, маловажном.

— Ты пойми, Павел, — убеждал хозяин, — ресурсы исчерпаны. Сейчас не сорок второй год. «За Родину, за Сталина» никто в атаку не пойдет. Людям надо дать возможность реально сравнить уровни возможностей и уровни достижимого. Людей надо вынудить работать на всю катушку. То есть, ты пойми, заставлять уже нельзя. Не то время. Надо что-то придумывать. Я тут в ЦК был, разговаривал с Николаем, наш общий товарищ, — пояснил он Житникову, — к нему зашел референт, принес доклад. Ну, Николай мне говорит: посиди, покури. Сижу, курю, слушаю. А референт и говорит: японцы, Николай Васильевич, считают, что в двадцать первом веке лидером станет тот, кто создаст новые технологии. Только не промышленные, а общественные. То есть, ты понимаешь, Алексей, весь мир озабочен тем, как заставить людей работать. Ты думаешь, там все только и хотят работать? Ты думаешь, там все так же, как при Энгельсе, рабочие в бараках живут? Нет, поверь мне.

— Ты, Иван, на молодежь не замахивайся. Ты чего тут дешевый авторитет себе завоевываешь? — спросил Грибков. Вроде улыбался, но что-то недовольное таилось в уголках его рта, когда он продолжал: — Труд, он, видишь ли, разный только по форме. А по содержанию одинаков и равен. Что в шахте уголь рубить, что в кабинете пол мыть, что массы организовывать. Все мы равны в своем труде.

— Паша, окстись, — взмолился Стецик. — Ну, какое равенство, если ты к своей лекции два дня готовишься, а уборщица мигом грязь развезла, на стол начальнику плюнула, работу закончила и пошла водку жрать!

— А уж это ты в своем обкоме должен обеспечить. Равенство наше. Чтобы и уборщица к своему труду хорошо относилась, и чтобы мы с Алексеем после лекции могли по стопке принять, — подмигнул Житникову и потянулся к графину Грибков.

— Ты пойми, теперь нам надо по-иному мыслить. Мыслить, а не только Ленина цитировать, — продолжил Стецик, закусывая.

— А куда же вы с Горбачевым Ильича-то засунете?

— А никуда не засунем. Пойми, Паша, пришло время паузы. Люди устали все время верить, что светлое будущее за отдаленной горкой. И работать хотят и на себя, а не только в движении за эту горку, понимаешь? Мы с тобой под Белгородом в бою свято верили, что нам путь к мировому счастью только фашисты застят. Потому и выстояли, потому и победили. И мы — такие. А они, — он протянул руку в сторону Житникова, — может, и другие.

— А давай их и спросим. Прямо сейчас, — потребовал Грибков.

— Угомонись. Парень на день рождения шел, а не к тебе на дискуссию, — улыбнулся Стецик.

Зависла крохотная пауза.

Житников поспешил ответить:

— Нет, Андрей Андреевич, я, правда, рад, что могу вас обоих послушать. У меня и у самого мозги всмятку.

По паузе, взятой спорщиками, он понял, что ответил правильно.

— Ну, и как тебе мозги в прежнее состояние вернуть? — спросил Грибков.

Житников подумал, затянулся сигаретой.

— Не знаю, Павел Алексеевич. Вроде все по Уставу делается, по правилам. И оснований для возражений нет. Но я не всегда и не все могу понять и объяснить. Хотя бы себе самому. Хотя бы чуть-чуть.

— Ну, хорошо. Ты согласен, что страна должна меняться?

— Конечно. Только если я хочу сменить костюм, то я в магазин за новым не пойду голышом. Мне надо новый выбрать, примерить, подогнать. Принести домой. А уж потом переодеться. А тогда можно в нем и щеголять.

Оба собеседника не спешили возражать.

— Вот тебе, Паша, и позиция.

— А знаешь, Ваня, он ведь мудрее нас оказывается, шельма этакая, — расплылся в довольной улыбке Грибков.

После того случая Грибков вел себя так, будто ничего и не было. Будто в кабинете за рюмкой водки они не обсуждали политику, названную партийной и государственной.

Перед ноябрьскими восемьдесят седьмого поползли какие-то слухи насчет Горбачева и Ельцина. Потом было какое-то невнятное сообщение, будто Ельцина сняли. Потом насчет того, что трудоустроили.

Институт уже готовился к Новому, 1988, году, когда Грибков позвонил Житникову домой, попросил заглянуть в партком после пяти вечера.

В пятницу ректор покидал свой кабинет ровно в семнадцать ноль-ноль. Об этом знали все. В пятницу после пяти можно было отмечать дни рождения, приглашать девчонок посидеть в лаборантских или посмотреть на видике комитета комсомола какой-нибудь боевичок.

Житников пришел минута в минуту. По лестнице он поднимался вместе с моложавым мужичком. Подтянутым, веселым, каким-то кипучим. По всему это чувствовалось. Уже на марше Житников почему-то почувствовал, что и его спутник тоже направляется в партком. И не удивился, когда так и произошло. Двери отворил Алексей, предлагая пройти.

— На правах хозяина? — улыбнулся незнакомец.

— На правах того, кто первым открыл дверь, — улыбнулся в ответ Алексей.

Дверь в кабинет ректора была приоткрыта. В приемной за столом сидел Грибков, кому-то названивая. Из кабинета выглянул Стецик.

Поздоровались.

— Чаю хотите, гости дорогие?

— Хотим, — ответил за обоих незнакомец. — Но сперва ты нас познакомь. — И протянул руку Житникову: — Суздальцев. Павел Сергеевич.

— Житников Алексей.

— А по отчеству? Не люблю неравенства.

— Петрович.

Алексей много раз слышал о новом начальнике областного управления КГБ — Суздальцеве, но видел его впервые.

— Идите чай пить, гости дорогие, — пригласил Грибков, запирая дверь, шедшую из коридора, на ключ.

— Что нового, партийные верхи? — спросил генерал, устроившись за столом.

— Тут вот какое дело, Алексей, — обратился Стецик к Житникову. — Мы должны тебя попросить о нашем разговоре никому не рассказывать. Ни при каких условиях. Человек ты надежный, но слово твое нужно. Чтобы все слышали.

— Да, конечно.

— Генеральный принял решение провести в следующем году партконференцию.

— Ай, молодец, — улыбнулся Суздальцев. — Обосрался, но смеется.

Житников внутренне сжался. Услышать такое от кагэбэшника в первые пять минут знакомства — это уже за гранью.

— Ну, тут важно правильно все обставить, — возразил Грибков. — Кто прекратил эти конференции явочным порядком? Сталин. Кто восстанавливает? Горбачев. Не конференции восстанавливает, а ленинское наследие возвращает. Так и надо понимать.

— Так и будут говорить, — подтвердил Стецин.

— Ну, а что будут делать? — спросил Суздальцев.

— Поднимать его авторитет, — предположил Стецин.

Так и вышло, что Житников оказался один на один с казавшимся непобедимым аппаратом обкома партии.

Шли выборы на всесоюзную конференцию, и обком проталкивал своих, годами проверенных людей.

«Команда», в которую пригласили Житникова, хотела только одного: чтобы о ней услышали. Ни о чем другом и не мечтали.

Наверное, так часто бывает: побеждает тот, кто меньше зависит от результатов схватки. Ну, или считает, что меньше зависит. Какая разница…

Выборы на партконференцию проходили в областной филармонии. Обычно там проходили партактивы. Зал был довольно большой, самый большой в городе. Мест на девятьсот. Обычно мест хватало, были даже свободные кресла.

На этот раз решили сыграть в демократию, пригласить и беспартийных.

Однако уже с утра в день выборной конференции у входа в филармонию толпилось больше десятка пикетов.

Были тут и борцы за трезвый образ жизни, и сторонники демократических преобразований в КПСС, и противники разрушения социализма. Много кого тут можно было найти.

Поначалу, когда только стали собираться, вроде было тихо.

Потом кого-то из демократов возмутил плакатик «Куришь? Пьешь вино и пиво? Ты — сторонник Тель-Авива!!!»

Демократ стал выяснять: что означает приравнивание сторонников табакокурения к сторонникам ближневосточных обитателей. Получив ответ: «И здесь от вас, жидов, жизни нет!», стал аргументировано доказывать, что сам он никакого отношения к евреям не имеет, а просто изучает платформу потенциального союзника. Слово «потенциального» почему-то показалось противникам винопития оскорбительным. Драка стала реальностью, вмешалась милиция, которая уже начала подтягиваться.

Милиционеры привычно растащили сторонников физического воздействия, рассадили их по ПМГ-шкам, отвезли в отделение.

Что делать дальше, никто не знал.

Демократы как находящиеся на подъеме, соображали быстрее. Несколько человек, имевших какое-то отношение к юриспруденции, посовещались и отправились в прокуратуру. Выяснять перспективы.

Часам к одиннадцати стали подтягиваться те, кто считал себя умом, честью и совестью происходящего.

Те, кто пришел с утра, оказались сдавленными почти в единой толпе. С одной стороны теснили носители привычно сделанного транспаранта: «То, что отцы построили — защитим!», с другой — носители круглого значка с чубастым профилем, смутно напоминающим Ельцина, и надписью но кругу, «Борис, борись».

Часов около двенадцати стали собираться сами избиратели.

Одни шли важно, неся себя и свои мысли. Другие пробирались как-то бочком и рывками, задерживаясь у каждой группы и выслушивая наказы и наставления.

Площадка возле филармонии стала напоминать Манежную площадь в столице. И стоящие у бетонных ступенек очага культуры чувствовали себя так же, как и те, кто в самом центре Москвы кричал: «Отстоим завоевания!»

В холлах и буфетах филармонии поначалу было просторно, но постепенно народу набилось полно.

Минут за десять до начала конференции к майору милиции, руководившему контролем у входа, подошли те самые демократы, которые ездили в прокуратуру.

Точнее говоря, они подошли не к нему, а к дверям, намереваясь пройти. Их, конечно, остановили, мол, куда прешь, не видишь?

Слабые аргументы типа «в стране зреет демократия», милиционеров не убедили, и они стояли непоколебимо, как скалы. Подошедший майор только намеревался придать дискуссии завершенность.

Однако его встретили вопросом: на каком основании и кто мешает свободному волеизъявлению граждан. Ответ: «Освободите проход!» не возымел действия. Именно в это время вперед вышел среднего роста молодой человек в очках — лидер местных демократов, до этого шептавшийся о чем-то с Житниковым. Лидер и спросил майора в лоб: кто, мол, запретил людям знать правду о партийной жизни.

Бывалый майор сообразил, что здесь не получится дискуссия типа «где прописан», и на вопрос лидера ответил:

— У меня приказ.

— Покажите, — потребовал лидер.

— Он секретный, — схитрил майор.

— Кем и когда подписан? Номер?

Вопросы были поставлены угрожающе профессионально.

Майор, более привыкший к слезливым крикам: «Руку больно», растерялся. Он старался не показать вида, но с ответом явно затягивал.

— Товарищ майор, представьтесь, — вконец обнаглел демократический лидер.

Майор еще пару секунд постоял молча. Он понимал, что «демократ» не сам все это придумал, понимал, что за ним кто-то стоит, но что было делать? И майор молча сделал шаг назад и двинулся внутрь. Лидер продолжил начатое движение. Милиционеры, стоящие у входа, и наблюдавшие мизансцену, не стали его останавливать, раз уж майор ничего не сказал. Не стали они останавливать и тех, кто двинул вслед за лидером. И все, кто стоял на площадке у входа, хлынули внутрь.

Процессию увидели находившиеся в холле работники обкома, кинулись куда-то звонить. Минут через десять отчаянно гудя, подъехали три машины ПМГ.

Оттуда выскочили всклокоченные милиционеры в звании от лейтенанта до подполковника. Новая бригада ринулась в здание. Надо было выдворить ворвавшихся.

Но — как?

Следом прибыла черная «Волга» с начальником областного УВД полковником Степановым, но это уже ничего не изменило.

В это время в кабинете директора филармонии, временно ставшим штабом, первый секретарь обкома сидел, уже просто раздавленный событиями.

— Какие у товарищей будут мнения?

Мнений у «товарищей» не было. Все понимали, что иметь «мнение» означает пойти на амбразуру своей грудью.

Поднялся секретарь горкома, которого не сегодня-завтра должны были вызывать на бюро обкома за «аморалку» и «бытовое разложение», выражавшееся в романе с завотделом обкома ВЛКСМ.

— Мы, товарищи, — коммунисты! — оповестил он собравшихся. — Партия никогда не отгораживалась от народа. Предлагаю, учитывая создавшуюся ситуацию, начать конференцию в присутствии рядовых граждан. Беспартийных. Пусть все видят, что у коммунистов нет секретов от народа.

Возражать таким словам было бы смерти подобно, все промолчали, и секретарь горкома выскочил «к людям», чтобы сообщить радостную весть. Это запомнили все, кто слышал, как он, захлебываясь от восторга, объявил о «победе демократии».

Конференция, продуманная в тихих кабинетах областного комитета партии, прошла совсем не так, как планировал обком «родной, коммунистической» партии. Пришедшие «демократы» поначалу робко шептались, потом стали выкрикивать какие-то вопросы, а потом и вовсе — зааплодировали!

И коммунисты «поплыли». Даже на самые простые вопросы они отвечали с трудом, если вообще отвечали. Чаще выступающие беспомощно поворачивались к президиуму, но поддержки не находили и там.

И никто не догадывался, что за всеми «стихийными всплесками народной активности», сопротивляясь и превозмогая помощь «консультантов», стоял один человек — Житников Алексей Петрович. Так и получилось, что он, по существу, в одиночку, поломал тот сценарий, который готовил весь обком, с помощью «товарищей» из ЦК КПСС.

И делегатом на партийную конференцию был избран не первый секретарь обкома, как было подготовлено «товарищами-консультантами», а преподаватель местного института, коммунист Житников Алексей Петрович.

Так он поднялся на первую ступеньку.

В августе девяносто первого Алексей был в отпуске и с женой уехал к ее дядьям, в деревню.

Туда и примчался на своем личном «москвичонке» Стецик. Был он мрачен и немного заторможен. Видно было, что на душе у него совсем скверно.

Алексей только приходил в себя от послеобеденных объятий жены, когда услыхал урчание непривычного мотора. Как будто кто шилом кольнул, вышел на крыльцо.

Стецик вылазил из-за руля, покряхтывая.

Поздоровались.

— Что случилось, Иван Данилович?

— Путч у нас, Алеша. Понимаешь, путч!

Присели на скамейку возле забора, и Стецик спешно, прерывисто, перескакивая с одного на другое, стал излагать все, что знал, слышал или подозревал.

— …и сейчас в Крыму. На новой даче. Строитель, твою мать… — непривычно выругался он, завершая рассказ.

— Что думаете делать? — поинтересовался Житников. Спросил с каким-то новым настроением, новыми интонациями.

Стецик смотрел куда-то вдаль. Помолчав, ответил:

— Сам не знаю, честно говоря. Никаких перспектив не вижу. Не получится у них ничего. Это ясно. А вот в войну втащить могут. И так бандитов с оружием полным-полно. Только войны не хватало.

— Иван Данилыч, вам надо возвращаться, выступать по радио или по телику, и говорить, что это — агония коммунистической партии, а вы из такой партии выходите. И партбилет сжечь.

— Ты, Алексей, с ума сошел. — Стецик стремительно побледнел аж до голубизны. — Ты понимаешь, что говоришь? Я в партии тридцать лет. Я с ней все прошел. Я никогда себя вне партии не мыслил!

— А надо было помыслить, Иван Данилович, — в голосе Житникова появилась жесткая нетерпимость. — Хотя бы сейчас, когда там, наверху, никто ни о ком не думает. Ну, вам-то какая польза будет оттого, что вы промолчите? Думаете, все забудут, и все пойдет дальше? Думаете, кто-то поверит, что Горбачев не в курсе? Да, он своей хитростью такую себе петлю завязал, что мало никому не покажется. Вы думаете, что обком — еще сила? Не обманывайте себя, Иван Данилович.

Выкурили по сигарете, не проронив ни слова.

— Вы меня в город подбросите? — спросил Житников.

По дороге, а это почти два часа, тоже не разговаривали.

Стецик ни по радио, ни по телевидению не выступил.

А первый секретарь горкома партии выступил. В тот же вечер. И свой партбилет из кармана достал. И пообещал сжечь у выхода из телестудии. Много народу приехало посмотреть. Посмотрели, поаплодировали, потом проводили до дома и установили круглосуточное дежурство. Чтобы коммунистические реакционеры не покусились на святое…

Так попал в демократы секретарь горкома.

Так Житникова заметили.

Заканчивался октябрь девяносто третьего, когда ему позвонил Стецик.

— Водку не разлюбил? — спросил он то ли шутя, то ли серьезно. — Мне тут новую какую-то привезли. «Абсолют». Шведская. Охренели совсем: русским возят шведскую водку. Заходи, попробуем.

Жил он все в том же «обкомовском» доме на берегу реки. Квартира большая, просторная. Обставлена хорошо. Много украшений, но еще больше книг. И стоявших в стеллажах, и лежавших где попало, украшенных закладками.

Расположились на кухне. И убирать проще, и холодильник под боком.

Разговор был неровный. Вопрос — ответ — пауза.

Потом Стецик отодвинул стопку. Закурил. Посмотрел Житникову в глаза.

— Ты как тогда про партбилет придумал? — спросил он неожиданно.

— В смысле? — удивился Житников.

— Чего «в смысле»? Видал, как Башкатов-то устроился? А ведь бывший первый секретарь горкома партии. Уж куда как рассадник коммунистической диктатуры!

— А вы чего же тогда не послушали, а сейчас интересуетесь?

— Не послушался, потому, что дурак был. Идейный. А сейчас интересуюсь, потому что вопрос есть.

— Слушаю вопрос, Иван Данилович, — улыбнулся Житников.

— Ты в тот раз как догадался, что нужно делать, чтобы тебя избрали?

— Интуиция, — усмехнулся Житников.

— А что это за группа, с которой ты исследуешь какие-то психологические приемы?

— Да, так… Наука…

— Наука — это хорошо. И что не рассказываешь — тоже хорошо. Интуиция — тоже. Не пропала она у тебя? Надо бы хорошим людям помочь.

На следующий день Житников вылетел в Москву.

И окунулся в гущу выборов «первого в истории демократической России всенародного парламента».

С этого все и началось по-настоящему.

Так Житников «вошел в обойму». В новую «обойму», которая еще только создавалась. Разные люди оказывались там. Кого-то потом выталкивали прочь, кто-то уходил сам.

2010, июнь. Москва

КОРСАКОВ

«Дело» при ближайшем рассмотрении представляло собой старенькую, потертую папку из тонкого картона, перевязанную крест-накрест бечевкой.

Придя домой, Корсаков папку раскрыл и стал разбирать, охваченный азартом.

Чтобы не отвлекаться, расположился на кухне, чтобы все необходимое — кофе и холодильник — было под рукой.

Однако, разобрав документы, не знал, чему следует удивляться больше: его, Корсакова, наивности или предусмотрительной хитрости престарелых чекистов. В папке не было ни одного подлинного документа, только «записки» и иные акты «народного творчества».

С завистью Корсаков подумал, что многие из «записок» можно было отдавать в печать прямо сейчас: так точно и смачно было все выписано и нарисовано. И написать на основании содержания этой папки хороший, сочный материал было совсем нетрудно!

Едва остановил себя, напомнив, что эти листки ему нужны в первую очередь не для публикации. Они — ниточка, ведущая к тому, чтобы понять: кто и почему убил Милу Гордееву, а потом Гошу Дорогина, взявшегося за поиски убийц!

Все «дело» состояло из нескольких «памятных записок» и одной «аналитической». Ни на одной записке не было подписи автора, но стояла дата и чья-то пометка «Подтверждаю подлинность», но, опять-таки, без фамилии. Видимо, решил Корсаков, бумаги эти составляли люди, настолько хорошо знающие друг друга, что верили слову. Впрочем, экспертиза сможет установить имя автора, если понадобится.

Судя по датам, сначала были собраны «памятные записки». В них, соответственно названию, излагались воспоминания о том или ином событии, которое, по мнению автора, относилось к «заговору». Между прочим, первая из записок, датированная октябрем сорок первого года, составлена была в Ленинграде. Надо же, война вовсю идет, вокруг города уже смыкается кольцо блокады, а чекисты заняты своим хобби и собирают показания! Видимо, этому делу они придавали огромное значение!

Последняя из «памятных» датирована октябрем девяносто третьего и составлена в Таллинне. Эстония — уже заграница, где вовсю гоняют «оккупантов», а кто-то едет туда, чтобы опросить какого-то старичка о событиях многолетней давности. Нет, что ни говори, а неспроста это, ох, неспроста!

Погоди-ка, остановил себя Корсаков, если первая бумага датирована сорок первым годом, значит, Зеленин не мог иметь никакого отношения к ее составлению, потому что сам в то время был в лагере. Значит, лукавил все-таки, значит, работу начали не в последние годы, стараясь «очистить дорогое имя», а гораздо раньше. Но в ту пору речь о «чистке имени» не шла. Имя тогда сияло всеми цветами совершенно секретной радуги! В чем же дело? Кто вел такое следствие? Или надо просто продлить мысль Дружникова о вечной борьбе спецслужб между собой, и о борьбе группировок в каждой спецслужбе? Надо думать! Читать и думать: что они там искали эти пятьдесят два года с сорок первого до девяносто третьего?

Итоги всего расследования были подведены в «аналитической записке», изложенной на нескольких страницах убористым почерком, но и эта записка была составлена в расчете на то, что поймет только тот, кто знаком с предметом и может дополнять одну записку другой. Стороннему читателю одной записки тут почти все будет непонятно.

Первый раз Корсаков содержимое папки, как говорится, «проглотил». Он читал точно так же, как когда-то читали самиздатовскую «Красную площадь» или «Остров Крым», запоем, не замечая ни течения времени, ни того, что происходило вокруг.

«Аналитическая записка» была написана не только толково, но и очень обстоятельно: на каждой странице несколько раз делались ссылки на «памятные записки», сравнивались и сопоставлялись и отдельные обстоятельства, и общие оценки. Если в «памятной записке» высказывались предположения, не подтвержденные фактами, то автор «аналитической» опирался на что-то, в равной степени известное и ему, и тем, кто будет читать его труд, и дополнял это какими-то своими сведениями, которые, он был уверен, будущие читатели воспримут как достоверные.

Так или иначе, Корсакову приходилось то и дело отрываться от одних листков, копаться в других, отыскивая нужное место, и снова возвращаться к «аналитической», предполагая, что сейчас опять придется от нее оторваться.

Поэтому, завершив наконец первое чтение, Корсаков отвлекся на ужин, потом с наслаждением вернулся к папке.

На этот раз он читал только «аналитическую записку», следя за развитием событий в той последовательности, которую излагал автор. Правда, надо отдать ему должное, логика была безупречна, да и стиль, честно говоря, мог бы вызвать зависть У многих коллег Корсакова по журналистскому цеху.

Только скользнув взглядом по последнему слову, сообразил, что перед ним находится серьезный документ, а не бульварное чтиво.

Теперь можно и расслабиться, решил Корсаков, сварил кофе и с удовольствием проглотил его, дополнив коньяком, конфетами и сигаретой. Причем коньяку не жалел, зная, что скоро начнет клонить ко сну. Сегодня усиливать новости и эмоции уже опасно. Надо все принять, разложить по полочкам и тщательно переварить. Иначе будет несварение желудка или заворот кишок или еще какая-нибудь гадость, но это — образно. А на самом деле, начнет «клинить мозги», потому что столько информации сразу эти самые мозги не смогут воспринять адекватно.

Все-таки не выдержал, взял карточки, на которые выписывал самое важное, что попадалось в записках, еще почитал, стараясь создать самое общее впечатление.

Так и в сон провалился, перебирая карточки со своими записями, но спал беспокойно, видимо, и во сне переходя от одной «записки» к другой, пытаясь что-то понять. Просыпаясь утром, Корсаков успел ухватить хвост мысли, которая то ли уползала обратно в сон, то ли, наоборот, старалась выбраться оттуда, чтобы хоть чем-то помочь Корсакову.

Он сразу же кинулся к столу, чтобы еще раз пробежать, пусть «по диагонали», эту самую записку, дать мозгам работу на все «туалетно-водные процедуры». Подойдя к столу, не сразу смог хоть что-то понять. Несколько мгновений он стоял неподвижно, стараясь осознать то, что видели его глаза. А видели они немного: стол был пуст. На нем не было ни одной бумажки, хотя вчера вечером, он все оставил на столе точно в том положении, в какое сам же и разложил все эти «записки».

Ошарашенный Корсаков как был, в трусах, зашел в комнату, взял сигареты и вернулся к столу, будто веря в чудесные явления исчезновения и появления из воздуха. Закурил, сел, уставившись на стол, будто именно от стола зависело возвращение исчезнувших бумаг.

Курил он долго, понимая, что это ничего не изменит, и не находя сил бросить сигарету. Потом поднялся и отправился по тем самым делам, из-за которых и проснулся.

Заканчивая бритье, привык к мысли, что все случившееся уже случилось и никаких чудес не будет. Вставая под струи душа, стал решать вечный вопрос русской интеллигенции — что делать?

В самом деле, видимо, надо проинформировать Дружникова, и это было самым пакостным. Просто какой-то позор, бредятина. Как говаривала бабушка, «надолго собаке масляный блин», когда маленький Игорь что-нибудь ломал или пачкал. Ну, вот и тут тоже «поломал», иначе не скажешь. Лежала эта папка в кабинете Зеленина долгие годы, и лежала спокойно. Но стоило ей, бедолаге, оказаться в руках Игоря Викторовича Корсакова, известного журналиста, как папка сразу же «дематериализовалась», как сказал персонаж какого-то фильма.

То ли душа стала возвращаться в тело, то ли тело продрогло от ледяной воды, но стали в нем появляться какие-то признаки жизни и, что уж совсем странно, деятельности, напоминающей мозговую. Так, решал для себя задачу «номер раз» Корсаков, надо ли сообщить о пропаже Дружникову? Надо ведь понять, как вообще это стало возможным? Он получил папку, принес ее домой, и ночью папка исчезла. Для того чтобы прийти за папкой ночью, надо было ночью незаметно проникнуть в квартиру. Дверь и замки у него, конечно, не какие-нибудь особенные, но и не игрушечные. Значит, нужен был мастер. И мастер квалифицированный. Но это не все. Надо было точно знать, что папка с документами находится именно у него, у Корсакова. Логично? Логично!

А как об этом могли узнать? Вариантов немного. Строго говоря, их три: узнали от самого Корсакова, узнали от Дружникова и узнали от «кого-то еще».

Вообще-то, все три попахивали дурдомом. В принципе, умный человек, конечно, обязан был заподозрить Корсакова, но сам-то он знал, что ни с кем словом не перемолвился. Ни единым словом!

Узнали от Дружникова? А зачем это нужно Дружникову? Он мог взять любую папку и поступить с ней как заблагорассудится и любые вопросы переводить на покойного Зеленина. Ну, в самом деле, где гарантии, что в момент смерти все «дела» были на месте? Пропало «дело», и ответить за это уже некому. В конце концов, ведь это-то «дело» оказалось в числе тех, которые перестали быть «секретными», так? Так!

Если его отдали Корсакову, значит, с точки зрения коллег Зеленина «по цеху», ни на что важное эти бумаги повлиять уже не могли. Следовательно, Дружников вообще мог бы их сжечь, не нарушая никакие нормы и порядки. Сжечь и ни перед кем не отчитываться! И зачем бы ему в такой-то ситуации отдавать папку Корсакову, потом устраивать похищение с непонятной целью?

В общем, и Дружников тоже отпадает.

Остается третий вариант: узнали «как-то иначе». Отлично! Остается, правда, крохотная неясность: «как» «иначе» могли узнать?

Загадки множились, наползая одна на другую.

Вот и думай, Игорь! Ты ведь уже понял, что нет иного пути в поиске убийц Гоши Дорогина. Ну, и Милы, конечно. Да, разве только их двоих…

Корсаков уже не сомневался, что смерти и исчезновения последних дней следовали за теми самыми «бумагами» из Ярославля.

Ну, ладно, вернемся к пропавшему «делу».

Правда, тут мозги отказывались соображать. Без Дружникова не обойтись, решил Корсаков. Не обойтись, конечно, признала голова, а как об этом сказать, поинтересовалась совесть. Ну, или что там вместо нее?

Нет, надо подумать о чем-то другом, нашел спасительную отсрочку Корсаков. И в этот момент одновременно две мысли шевельнулись в его голове. Две, и обе одна другой лучше!

Качество их Корсаков оценил сразу. Теперь оставалось вспомнить, о чем они были, эти отличные мысли? Мысли дались не сразу. Лишь после третьей чашки кофе и пятой сигареты.

Во-первых, все не так плохо. И это очень важно и очень просто. В самом деле. Ведь и Дружников, отдавая папку, специально сказал, что это — материалы, предназначенные для обнародования. Именно так Дружников и сказал, именно так!

Значит, если оценивать все происшедшее с позиций достижения поставленной цели, то почти ничего не случилось. Основные факты, оценки идей Корсаков просто-напросто запомнил. О, черт!

Вспомнив о важном, он рванул в комнату и сразу же увидел стопку карточек, на которые выписывал кое-то, читая вчера «дело». Вот это удача! Значит, материалы для статьи есть. Немного, конечно, но есть. И это — главное.

Вторая мысль была не такой простой и легко осуществимой. Дело в том, что любой материал следовало, так или иначе, проверить. Проверить в каких-то беседах и встречах. И для этого у Корсакова тоже остались кое-какие наметки на тех же листочках.

Он внимательно перечитал карточки и обнаружил четыре фамилии. Правда — только фамилии, без инициалов и чего бы то ни было еще. Но это уже было кое-что! Он стал вспоминать, к каким фактам и оценкам они были привязаны, и фамилии, образно говоря, ожили, становясь реальными.

Где-то на самом донышке подсознания шевелилась мысль, очень важная. Корсаков это понимал, но ничем не мог ей помочь. Оставалось ждать, когда она сама, эта мысль, созреет, окрепнет и начнет пробивать себе дорогу.

И в этот самый миг так и случилось.

Он вспомнил, где видел эти фамилии. Ну, может быть, не все, а только некоторые, но важно? — отыскан след!

Список! Тот список, который Дружников оставил ему, попросив обзвонить друзей Зеленина!

Корсаков метнулся к столу, холодея от мысли, что и список тоже украли. И радостно и обессиленно упал в кресло, увидев список, спокойно лежащий возле него. Улыбнулся, взяв список в руки.

Ну, конечно! Вот они, эти фамилии! Три из них в списке есть. Правда, только один человек находится в Москве. Жаль, что как раз напротив этой фамилии нет галочки. Значит, с ним не удалось связаться.

Корсаков не помнил, когда звонил по этому номеру и какой получил ответ, но знал точно, что об этом человеке из списка у него нет печальной информации. Значит, человек жив, но отсутствует. Ну а если жив, то Корсаков его найдет.

Еще один человек жил в Питере и один — в Ярославле. Почему-то, звоня по этому телефону несколько дней назад, Корсаков не обратил внимания на то, где живет его абонент. Ну, да. Тогда для Корсакова местожительство этого человека было неважно. Он набирал номера автоматически, так как они были зафиксированы на листе бумаги. Только сейчас ему понадобилось знать, в какие города он звонил.

Ну, что же, зная адреса, зная людей, он готов к действию!

Ночь в поезде — день в Питере — ночь в поезде — день в Ярославле — ночь в поезде, и через два дня он сможет отчитаться перед Житниковым и подтвердить подлинность документов. Вот только, где сами документы, сказать трудно. Впрочем, поиски документов — это не его, Корсакова, забота. В крайнем случае может набраться материал на хорошую публикацию.

В любом случае за эти три дня ничего экстраординарного не произойдет, а потом, после поездки, будет ясно: идти к Дружникову виниться или можно будет рассказать ему о чем-нибудь интересном. Ну, посмеются вместе над странным происшествием.

Порядок действия очень прост, решил Корсаков и в это время зазвонил телефон.

Игорь поднял трубку.

— Игорь Викторович? Моя фамилия Рабельник, мы недавно встречались по скорбному поводу.

Странно, но память сразу выхватила имя и отчество собеседника:

— Здравствуйте, Иван Прокопьевич, чем могу?

2010, июнь. Санкт-Петербург

РАБЕЛЬНИК

На улице буйствовала городская жара, пахнущая всеми ароматами большого города, и солнце нещадно палило, а в квартире было прохладно и пахло как-то по-домашнему.

Солнце, едва пробиваясь сквозь толщу листвы, закрывающей окна квартиры на втором этаже. Дом был солидный, еще послевоенной, сталинской постройки, крепкий и основательный. Однако возраст его спрятать было невозможно. Особенно в этой квартире.

Нина Сергеевна сидела в большой гостиной комнате, в которой все выдавало следы былого высокого положения хозяев квартиры. Точнее, хозяина. Старичок лет восьмидесяти овдовел три года назад, так что теперь следовало говорить не «хозяева», а «хозяин», в единственном числе, мысленно поправила себя Нина Сергеевна.

Ей было неприятно то, что сейчас произойдет. Уже несколько раз она вела такие разговоры, и, как правило, собеседники попадались несговорчивые, упрямые. Юлили, выкручивались, то и дело просили принести лекарства или просто стакан воды. И Нина Сергеевна шла им навстречу, хотя понимала, что это всего-навсего уловки. Делала вид, что поддается, каждый раз надеясь, что хоть на этот раз все пройдет удачно, безболезненно. Так, нет! Всегда одно и то же. Хотя, с другой стороны, что делать? Это — ее работа. За это она и получает деньги.

Хорошо, что у сегодняшнего хозяина квартиры есть дочь. С ней, собственно, Нина Сергеевна и разговаривала все время по телефону. Дочь, кажется, человек разумный, хотя по внешнему виду не скажешь. А голос и манера разговаривать приятные. Вот так и разочаровываешься в людях.

Когда Нина Сергеевна шла сюда, представляла, какой может быть эта самая дочь, надеясь, что найдет в ее лице союзницу, помощницу. Однако, едва увидела, поняла — нет, не будет толку от этой дурочки.

Та улыбалась широко, делая вид, будто от всей души рада гостье. Представилась:

— Меня зовут Татьяна Ивановна, я дочь Ивана Прокопьевича. Это вы со мной разговаривали. Проходите в гостиную, я сейчас приведу папу и подам чай.

Классический тип «тургеневской барышни» — лет около сорока, чуть выше среднего роста, темные волосы, забранные назад, лицо тонкое, приятное, умное. Такие всегда начинают городить какую-нибудь чушь типа «как вам не стыдно» и «вы имеете дело с пожилым человеком».

Что за привилегия — «пожилой»! Разве на пожилых не распространяются все законы жизни? Разве они не пользовались своей силой, когда были молоды и успешны? Так почему сейчас у них должны оставаться какие-то льготы? Жизнь не стоит на месте, и не надо суетливо бежать за ней, теряя свои домашние тапочки!

Ведь жил-то старичок неплохо, еще раз осмотрела комнату Нина Сергеевна. Конечно, все, что тут находилось, было приобретено не позднее восьмидесятых годов, но ведь по тем временам это был жуткий дефицит. Взять хотя бы вот этот столовый гарнитур, то ли румынский, то ли югославский. Настоящее дерево, массив, без лакировки. До сих пор хранит тепло тех, кто его делал. За таким столом приятно сидеть вечерами, пить чай и рассказывать о том, как прошел день.

Наверное, так и сидели, занимались своими делами, не обращая внимания на других, на тех, кто ниже их по социальной лестнице. Чего же теперь ожидать? Прошло ваше время, дорогие «товарищи».

В комнату вошел хозяин квартиры. Морщинистый, шаркает, а туда же! Костюм, галстук, туфли. Не тапочки, а настоящие туфли. Старенькие, видимо, еще от социализма остались, но все-таки…

Нина Сергеевна решительно поднялась.

— Здравствуйте, Иван Прокопьевич, меня зовут Нина Сергеевна. Наконец-то мы встретились. Я уж думала…

— Не говорите так громко. Я хорошо слышу, — перебил ее хозяин.

Он улыбнулся, и Нине Сергеевне показалось — ехидно! Но — сдержалась, села.

— Таточка сейчас подаст нам чай, — продолжил хозяин. — А вы пока рассказывайте, что же вас привело в гости к старику.

А глаза-то у него не стариковские, это ее правильно предупреждали. Глаза у него — многие молодые позавидуют — хоть и смотрят на нее через толстенные стекла очков. Оправа, между прочим, похоже, золотая. Ну, может, позолоченные. Но модная, точно, значит, делали не так давно. Нина Сергеевна сама носила очки, и в этом разбиралась.

— Иван Прокопьевич, — начала Нина Сергеевна. — Я журналистка крупного интернет-издания. Интернет — это…

— Я знаю, что такое Интернет, — снова перебил хозяин.

Сделал он это совершенно естественно, без попытки как-то осадить. Просто ставил свои условия. Вот сукин сын! Нина Сергеевна начинала сердиться.

— Тем лучше, — изобразила она улыбку.

— Как называется ваше издание? — не упускал инициативу хозяин.

— В данный момент это несущественно, потому что я пользуюсь статусом, так сказать, свободного художника. Если вы знакомы с Интернетом, то понимаете, какая конкурентная борьба на этом рынке. Вот, за счет этого я и живу. Когда наклевывается хороший материал, я предлагаю его разным изданиям и, естественно, выбираю лучшие условия.

— Разумно, — согласился с ее доводами хозяин. — Ну, давайте чаи гонять. Чай — не водка, беседе не помешает. Итак, что вас привело ко мне?

Он все так же владел инициативой и отдавать ее не собирался.

«Ну, что же, — решилась Нина Сергеевна, — сам просишь».

— Давайте договоримся, что я не буду открывать свои источники информации. Это люди никогда меня не обманывали, и я им верю.

— Ваше право, — откликнулся хозяин.

Нет, он решительно не изменился за годы вынужденного простоя. Все в нем было таким, как ей рассказывали те, кто знавал его тогда, в семидесятые-восьмидесятые.

И вообще, был ли этот пресловутый «простой»? Может, просто изменилась форма использования высококлассного специалиста?

В ту пору Иван Прокопьевич Рабельник работал в милиции. Начинал простым оперативником, потом пошел на повышение, а заканчивал службу заместителем начальника областного УВД по уголовному розыску. Смутные времена перестройки перетерпел кое-как, а в конце восьмидесятых ушел на пенсию.

Кстати, многих этим решением обрадовал, многим жизнь облегчил. Потому что убрать Рабельника против его воли было бы трудно. Мало того, что хороший работник, так у него еще в верхах много друзей и хороших знакомых. Каждая система этим и держится. Вроде чин у человека невелик, а за счет связей большие дела делать может.

Правда, Рабельник никакими «делами» заниматься не стал.

Оказалось, что есть у него домик в деревне неподалеку от города, сад большой, огород. Рядом лесок, богатый грибами, речка тихонько течет, рыбка плещется. В общем — рай пенсионера! Туда Рабельник с женой и уехал, а в квартире осталась дочь. Видимо, эта самая Татьяна Ивановна.

Ну, да это все пустяки. Никому бы и в голову не пришло беспокоить старика, ушедшего на покой. Дело было в другом, и это «другое» у Рабельника следовало получить. Получить, во что бы то ни стало!

— Вот я и хочу у вас узнать ответы на вопросы, которые у меня уже есть. Учтите, что за информацию я плачу, и плачу хорошо, — снова начала Нина Сергеевна. — Получается так, что вы, пожалуй, единственный из оставшихся в живых знали Тихонова Степана Степановича.

Она замолчала, ожидая хоть какого-нибудь ответа, но Рабельник молчал.

Пришлось спрашивать снова:

— Это так?

— Тихонов, Тихонов… Что-то знакомое, — кажется, согласился Рабельник. — Погодите, погодите. А где и кем он работал?

— Иван Прокопьевич, вы с ним дружили многие годы, а потом сели в его кресло заместителя начальника УВД, — напомнила гостья. — Утверждают, что по его рекомендации.

Терпение ее уже было на пределе.

— Да? Так и говорят? Странно. А кто это вам говорил?

— Послушайте, — Нина Сергеевна повернулась к дочери Рабельника. — Я готова заплатить хорошие деньги за ту информацию, которая мне нужна. Если можете — воздействуйте на вашего отца.

— А вы сами попробуйте, — усмехнулась Таточка.

Вот дура тупая! Не хочет думать. Ну, ладно, последний шанс.

— Иван Прокопьевич, в вашей биографии есть факты, о которых и сейчас многие хотели бы узнать подробнее, понимаете? — сощурила глаза Нина Сергеевна. — Я вам предлагаю обмен информацией и деньги в придачу.

Нина Сергеевна подалась вперед и голосу придала некую задушевность:

— Соглашайтесь.

— Да, никак я в толк взять не могу, что вам от меня нужно-то, — развел руками Рабельник. — Вы что-то бродите вокруг да около.

— Вы Тихонова вспомнили?

— Ну, вспомнил.

— Он вам отдавал когда-то свой архив. Большой такой саквояж, старинный, из свиной кожи.

— Ишь ты! — восхитился Рабельник. — Про саквояж-то откуда узнали?

— Неважно. Важно, где сейчас этот саквояж со всем своим содержимым?

— Саквояж?

— Саквояж.

— Так, получается, вам не мои рассказы нужны, а тот самый саквояж?

В голосе Рабельника слышалась обида.

— Значит, и денег за рассказ я не получу?

— Получите, конечно, Иван Прокопьевич! И деньги получите, и ту самую информацию, о которой я говорила. Все мои предложения в силе.

Рабельник поднял ладонь, будто останавливая поток речи. Помолчал.

— Ну, а как я могу вам верить? Я вам все отдам, а вы обманете. Ни денег, ни информации.

Все! Чаша терпения Нины Степановны переполнилась. Надо переходить к следующему этапу.

— Ну, давайте так, — сыграла она радостное оживление. — Вы сейчас предъявляете мне саквояж. После этого я звоню своей помощнице, и она привозит деньги. Между прочим, тысячу долларов.

— Тысячу долларов? — удивился Рабельник. — Так, что же вы молчали-то? Погодите пару минут. Я же его не на виду держу. И зашаркал куда-то к себе.

«Издевается еще, хрен старый, — подумала Нина Сергеевна. — Ну, ладно, поиграй, поиграй».

Но Рабельник вернулся почти сразу, поставил на стол саквояж.

Нина Сергеевна подалась было вперед, но он остановил:

— По уговору. Пусть несут деньга. (Ну, никто тебя за язык не тянул.)

— Деточка, я вас жду, — проговорила Нина Сергеевна в свой мобильник. — И пояснила:

— Сейчас придет моя помощница.

Потом улыбнулась немного смущенно:

— Трудно с вами, Иван Прокопьевич, разговаривать. Я даже, извините, немного …того… С вашего разрешения отлучусь в туалет.

Вошла в туалет и села прямо на стульчак, не поднимая крышки. Видеть то, что сейчас произойдет, она не хотела. Дважды ей доводилось присутствовать, и оба раза она потом долго приходила в себя. Дня два, не меньше. Все-таки видеть смерть невесело. Тем более что сначала у них обоих, и у Рабельника, и у дочки, будут еще «получать информацию». Мерзкое зрелище.

Заверещал сигнал домофона с первого этажа. Таточка спросила «кто там?» и заранее открыла дверь.

Эта дура и не подозревала, что два человека уже стоят возле их двери. Нина Сергеевна услышала решительные шаги, какой-то вскрик, удар, мягкий шум. И — тишина.

Надо немного подождать.

Спустя несколько секунд в дверь туалета поскреблись тихо-тихо. Нина Сергеевна встала, одернула юбку, открыла замок и сделала шаг вперед. Повернулась, понимая, что картина перед ней открывается какая-то странная, непривычная.

Прямо перед ней стояла субтильная Таточка. Ни слова не говоря, ударила по лицу, схватила за лацканы пиджачка, рванула вниз — в сторону, сбивая с ног. Потом притащила в кухню, швырнула на пол лицом вниз.

— Лежи тихо, не шевелись. Расплющу. И встала над ней, поставив свою ногу между ног Нине Сергеевне, контролируя любую попытку подняться или повернуться.

Из комнаты, где несколько минут мирно пили чай, доносилось какое-то бубнение. Казалось, что говорит человек с туго завязанным ртом.

Потом все смолкло.

В кухню вошел незнакомый Нине Сергеевне молодой парень, перевернул ее на спину, и она с ужасом увидела на рукаве его куртки капельки крови.

— Если все шло не по вашему плану, что ты должна была сделать? — спросил он шелестящим шепотом.

— Что?

— Ну, вот, что-то случилось. Ты сама не знаешь, что надо делать, — медленно, с расстановкой рисовал картину незнакомец. — Ты куда-то будешь звонить или бросишь все и уйдешь?

— Позвоню, — честно ответила Нина Сергеевна. Что-то ей подсказывало, что ее может спасти только полная искренность.

— Хорошо, звони, — разрешил парень, протягивая ей мобилу.

Потом, будто спохватившись, прошептал:

— Ну, сама понимаешь, не надо геройства.

Какое геройство! Жизнь дается человеку один раз, пульсировало в голове Нины Сергеевны, пока она беседовала по телефону.

— Ну, что сказал? — поинтересовался парень.

— Ждать. Сейчас приедет, — ответила Нина Сергеевна. Помолчав, прикинув варианты, предупредила: — Он не один приедет.

— Да ты что… — скучным голосом удивился парень. — Интересно, интересно. Ты не волнуйся, у тебя больше нет проблем.

Как это — нет проблем, хотела сказать Нина Сергеевна, но увидев иглу шприца, не успела даже испугаться по-настоящему…

— Пакуем в подъезде по-быстрому, — скомандовал парень куда-то в глубину коридора. — Иван Прокопьевич, вас сейчас ребята увезут. Как только получим информацию, я приеду.

— Ты, Сережа, не командуй тут, — почти отечески улыбнулся Рабельник. — Ты, когда будешь с ним разговаривать, сперва скорми ему липу насчет договоренности с уральцами. Если начнет крутить, можешь кончать. Значит, уперся и не пойдет на соглашение.

— Тогда можно врача звать? — уточнил тот, кого назвали Сережей.

— Да, можно. Хотя… Да, нет… Пусть врач поколдует. От химии никто не знает защиты.

Рабельник вышел из кухни, но в коридоре остановился, попросил:

— Сережа, дай чистый телефон.

Набрав номер, проговорил:

— Игорь Викторович? Здравствуйте! Моя фамилия Рабельник. Мы с вами совсем недавно виделись по скорбному поводу. Ах, вспомнили. Ну, порадовали старика… Да, нет, не кокетничаю, что вы… Есть необходимость повидаться. Когда вы?… Ах, сами собирались! Когда будете? Ну, отлично, отлично! Тогда — до встречи!

2010, июнь, Москва

КОРСАКОВ

Звонок Рабельника, конечно, удивил Корсакова, но на планы не повлиял: он и так собирался к нему ехать.

Игорь неспешно собирал дорожную сумку, когда в дверь позвонили.

На пороге стояла Аня Дымшиц. «Ее как раз не хватало!» — подумал Корсаков с досадой.

— Привет.

Аня сияла улыбкой. Вообще, надо признать, она всегда была жизнелюбива и все неприятности воспринимала как случайности, которые проходят быстрее, если о них не думать. Правда, так же она воспринимала и людей, которые ей надоедали, а надоесть ей было несложно, и от самого человека это не зависело. Кто и когда ей надоел — Аня решала сама. Из-за чего они и расстались, из-за чего и остались у Корсакова неприятные воспоминания. Он и ответил без лицемерия, неприветливо:

— Привет. Зачем пришла?

С Ани, как с гуся вода: улыбка осталась все такой же радостной, а телом подалась вперед, будто идя грудью на таран.

— Ой, ну, Корсаков, ты хоть пройти пригласи.

— Проходи, — вынужден был согласиться Игорь и отступил поспешно, освобождая ей дорогу. Не хотел соприкасаться и не скрывал этого. Просто не хватило духу закрыть дверь перед ее носом.

Аня это поняла, скорее почувствовала — и обиду не стала скрывать:

— Спасибо, ты очень любезен.

— Я достаточно любезен. Просто ты не вовремя, — ответил Корсаков и разозлился: будто оправдывается перед ней.

— Куда собираешься?

В давние времена его бесила эта ее бездумная манера расспрашивать обо всем, не интересуясь ничем. «Тебе ведь пофигу, как у нее дела», — укорил он однажды Аню, расцеловавшуюся на прощание с приятельницей. «Мне? Конечно», — согласилась Аня, — «А ей приятно на весь день». «И для тебя это важно?» — продолжил Корсаков и получил совет не быть занудой.

— На море я собираюсь, — ответил он нарочито грубо и снова подумал, что Аня невольно управляет им, заставляя играть по своим правилам.

Он сел в кресло, закурил и Аня тут же плюхнулась на диван. Села так, что юбка, и так не слишком длинная, открыла ногу почти до талии. Красивая нога, между прочим. И вторая нога не хуже. Это Корсаков помнил. И вообще, Аня, конечно, женщина мечты.

Аня достала сигарету, посмотрела на Корсакова и сказала с упреком:

— Мог бы и сам сообразить поухаживать за мной.

Увидев, что Корсаков не намерен поднести зажигалку, потянулась сама, еще раз подчеркивая свою привлекательность. Казалось, она не замечает откровенного равнодушия Корсакова.

— Ну, так, куда ты едешь? — повторила она с интонацией милиционера «все равно ответишь».

Корсаков промолчал, сдерживая злость, и Аня вздохнула:

— Ладно, черт с тобой. Я тебе навязываться не хочу. Не для того пришла.

— А для чего?

— Сейчас расскажу.

— Валяй.

Аня недовольно глянула на него. Ей явно не нравилось то, что происходило, но, видимо, она тоже сдерживала себя.

— Игорь, у тебя появились какие-то дела с Житниковым, поэтому, собственно, я и пришла. — Аня замолчала.

Молчал и Корсаков.

— Ты понял меня? — первой не выдержала Аня.

— Что тут понимать? Ты сама пыталась нас свести и сейчас хочешь меня удивить этим знанием?

— Нет, не этим. — Она села прямо, положив руки на колени. — Игорь, наши с тобой отношения — в прошлом, и я не собираюсь тебе что-то объяснять, тем более быть просительницей. Смени тон.

— Не хами. Ты пришла ко мне, чтобы учить меня хорошим манерам?

— Да нет, не в этом дело. — Аня Дымшиц явно была в замешательстве. — Угости меня кофе, что ли.

Корсаков откровенно глянул на часы, и Аня обиделась:

— Бабу ждешь?

Один-ноль, улыбнулся Игорь в душе и промолчал, усиливая эффект.

— А хочешь, я тебя кофе угощу? — улыбнулся он.

— Корсаков, все-таки ты — в числе самых вежливых джентльменов России, — отыгралась Аня.

На кухне еще попыталась, будто случайно прикоснуться к Игорю всем телом и спереди, и сзади, потом села за стол, и завела разговор о современных мужиках, которые…

В общем, песня всех времен и народов, и песня нескончаемая…

Потом встала из-за стола, подошла к раковине и стала мыть посуду. Точнее, не мыть, а усиленно создавать видимость, а еще больше — слышимость.

Пальцем поманила Корсакова к себе, а когда он, злясь на себя, приблизился, зашептала, щекоча ухо прикосновением губ:

— Житников влез в какую-то жуткую историю. Уже несколько недель весь наш Центр на каком-то осадном положении. На работу выходят человека четыре, не больше. Со всеми остальными он встречается, как в фильме о шпионах. Назначает встречи в кафе, на бульваре, в магазине, представляешь?

Всем лицом и телом она выражала крайнюю обеспокоенность.

— Ну, а я тут при чем? — удивился Игорь.

— Понятия не имею. Знаю только, что у Житникова проблемы. Серьезные проблемы. Ты ведь был знаком с Милкой Гордеевой?

Корсаков сыграл «восстановление памяти», рассеянно поглядел на стенку:

— Это какое-то вроде рекламное агентство?

— Не будь дураком, Корсаков, — обиделась Аня. — У них с Дорогиным был роман, и ты ее прекрасно помнишь. И помнишь, конечно, что Гошу недавно тоже убили!

Вышептав это, она замолчала, уставившись в чашку, которую помыла уже на десятый раз.

Корсакову на миг стало неудобно, и он чуть не начал извиняться. Слава богу, вовремя опомнился.

Аня, помолчав, продолжила:

— В общем, у Гордеевой были с Житниковым какие-то дела, и очень выгодные.

Видимо, теперь по сценарию Ани следовала реплика Корсакова, и она замолчала. Но молчал и Игорь.

— Ну, а тебя-то что беспокоит? — как бы между прочим поинтересовался наконец Корсаков.

И Аня не выдержала. Она повернулась к Корсакову и зашептала громко-громко:

— Ее убили, Игорь! И я боюсь, что именно из-за этих дел. И я не знаю, связывают ли меня с этими делами?

— Ты-то тут при чем?

— Я — заместитель Житникова и, по идее, могу знать обо всем, чем занята фирма.

— Ну, логично, — кивнул Корсаков. — Я бы тоже так подумал.

— А я ничего не знаю, — снова взволнованно прошептала Аня.

— Что, такие важные дела? Денежные?

— Не только. Подробностей не знаю, но, как только мы начали с ней работать, Житников начал встречаться с очень серьезными людьми. Но не с теми, кто и раньше делал нам заказы, а с другими, с нынешним поколением.

— Ну, мало ли… Просто, появились новые знакомства, новые связи. Житников, между прочим, профи, а сейчас профи все меньше. Гонят пургу, а дела ни на грош. Вот и вспомнили Житникова твоего.

— Нет, Игорь. Это она его выводила к ним, она поднимала его уровень. А потом погибла.

— Да, я слышал. Странная смерть.

— Игорь, дело не в смерти, а в том, что после этого у нас пропали все контакты. Понимаешь? Все! И новые, и старые!

— Почему?

— Ну, откуда я знаю? Он вообще не очень много рассказывает. Все больше: надо съездить, надо посмотреть, надо составить, ну и все в таком роде. Указания дает, — сарказм вылез наружу.

Она закурила.

— И на тебя он вышел как-то … неожиданно и очень напористо. Такое ощущение, что ты ему необходим. Не спрашивай — для чего? Не знаю.

— Ну, за предупреждение спасибо, — Корсаков попытался закрыть воду, хлеставшую по посуде.

Аня отвела его руку, постучала пальцем себе но виску, потом по ушам.

«Подслушивают?» — поползли наверх брови Корсакова, и Аня кивнула.

«Кто?» — попытался изобразить Корсаков и получил ожидаемый ответ «а я знаю?»

— В общем, Игорь, я пришла вот почему, — продолжила Аня. — Если он сейчас каким-то образом нас с тобой связывает, то я могу оказаться в ответе за тебя и твои действия.

— Не сходи с ума, — посоветовал Корсаков. — Я не мальчик, которого водят за руку, и ты — не моя няня.

— Ты рассуждаешь, как здравомыслящий человек, а Житников рассуждает иначе. Он вообще считает себя гениальным стратегом и непревзойденным тактиком…

— Это — к психиатру, — перебил ее Игорь.

— Да ты пойми, что он ни с кем ничего обсуждать не будет, а просто сделает какую-нибудь пакость. Хорошо, если исправимую, а если?…

— Аня, давай открытым текстом: чего ты хочешь?

— Нет, сначала ты скажи: чего от тебя хочет Житников?

— Я тебе не отвечу, и ты догадываешься — почему. Если все так, как считаю я, то это ваш с ним психоз, и не больше. Если же все так, как считаешь ты, и он от тебя узнает о нашем с ним разговоре, то сама понимаешь, — обидится на меня со всеми последствиями, о которых ты говорила. Вот так.

Аня выключила воду, села за стол, закурила. Докурив по середины, констатировала:

— Ты всегда был таким вот — бесхребетным!

Ткнула сигаретой в пепельницу, вскочила, снова включила воду:

— Игорь, я тебя очень прошу: подумай обо всем, что я сказала, пожалуйста. И имей в виду, что Житников, мне кажется, работает на два фронта. И не просто на двоих, а на конкурентов. Возможно, он и сам сначала не знал, что они — конкуренты, но сейчас попал в переплет.

— Почему ты так решила?

— Интуиция.

Она повернулась к Корсакову, ожидая насмешек, но Игорь промолчал. Он верил в Анину интуицию:

— Что она тебе подсказывает?

— Может быть, он обратился к тебе, как к той самой соломинке, которую хватает утопающий. Думаю, что Гордеева к нему пришла с подачи первого, и основного, заказчика, а уж потом появился второй. Что там было — неизвестно, но после смерти Гордеевой Житников сразу же свернул всю нашу работу.

— Думаешь, испугался чего-то?

— Не думаю, а уверена, хотя доказать не смогу. Видимо, ему стало ясно, что работает на конкурентов, и понял, что рано или поздно они узнают об этом. И тогда ему конец.

«Второй-то знает об этом с самого начала, — подумал Корсаков. — Потому и прилепился к Житникову и качает из него все, и ничего плохого пока не сделает. Невыгодно. А вот первый-то, если узнает, будет очень недоволен. Очень. Это же очевидно».

Но вслух этого Игорь не сказал. Не всякое слово — золото.

1929, январь — апрель

ПОЗДНЯКОВ

Утром 25 января 1930 года, сразу после завтрака, русский эмигрант по фамилии Кутепов, проживавший в Париже, ушел из дома, сказав жене, что отправляется в церковь и вернется к обеду. К обеду, однако, не вернулся.

Едва стало известно об этом, начались поиски. Искали Кутепова и ждали его возвращения несколько суток, однако никаких известий так и не появилось.

Кутепов исчез, и исчезновение это было пугающим.

Долго еще оно будоражило умы эмиграции, вспыхивая изредка вплоть до наших дней.

Среди бела дня в центре европейской столицы бесследно пропал не какой-нибудь обыватель, человек, до которого никому нет дела.

Исчез генерал от инфантерии Александр Павлович Кутепов — председатель Русского общевоинского союза (РОВС), который был известен слишком многим. Скорее всего, хоть об этом не говорили открыто, Кутепов находился под контролем французских спецслужб, а может быть, и спецслужб иных стран, следовательно, просто «исчезнуть» он не мог.

Казалось, шумиха начала утихать, когда вновь поползли слухи: Кутепова похитили агенты ГПУ по приказу Сталина, который очень уж боялся генерала.

Этой сказке суждена была долгая жизнь, ее рассказывали и пересказывали, украшая всевозможными деталями.

Сперва повествовали, будто Кутепов отчаянно сопротивлялся, и только после того, как его нашпиговали какими-то таинственными уколами, парализующими волю, его удалось запихать в автомобиль.

Потом стали рассказывать, что Кутепова под видом подгулявшего матроса завели на борт «красного» торгового судна в Марселе, а позже отправили в Совдепию. Правда, одни «отправляли» его в Новороссийск, другие — в Одессу, а третьи вовсе — в Ленинград. Впрочем, это уже детали.

Дальнейшее тоже различалось деталями.

Ходила легенда, что генерал умер в пути. То ли от сердечного приступа, то ли от пыток. Однако некоторые «достоверные источники» утверждали, что Кутепов умер в Москве после встречи со Сталиным, которого генерал, естественно, даже слушать не стал, обдав холодным презрением.

Ну, а позднее заговорили о том, что никуда генерала не увозили, а убили прямо в Париже и там же закопали. Правда, откопать теперь его никак невозможно: понастроили на том месте много чего!

Потом в том же городе Париже на кладбище Сен-Женевьев де Буа поставили памятник, символизирующий могилу генерала Кутепова.

Забыли, правда, в такой суматохе, а может быть, намеренно упустили из вида, что легенда эта выросла из предположений эмигранта и известного журналиста Владимира Львовича Бурцева, который к тому времени уже почти полвека выискивал врагов всюду, где только возможно. Этим, собственно, и жил.

Забыли и то, что именно он был человеком, подтолкнувшим к роковому решению самого Бориса Савинкова, которого чекисты обманом завлекли в Совдепию.

То ли ошибся тогда Бурцев, советуя Савинкову, то ли, напротив, весьма тонко сыграл роль, приготовленную ему другими… Бог весть… Мало ли их, таких бурцевых…

Между тем Александр Кутепов после своего исчезновения еще довольно долгое время был жив и здоров. Собственно, генерал Кутепов исчез добровольно, в соответствии с тонко рассчитанным планом, и сделал это для того, чтобы нанести ненавистным большевикам очередной «решающий удар». И это было одним из звеньев хитроумной операции, которая возникла, как это часто бывает, в результате случайности.

Впрочем, кто знает, где пролегает грань, отделяющая «случайность» от «закономерности»?…

Все началось с того, что особоуполномоченный ГПУ по Туркестану Кирилл Фомич Поздняков в городе Актюбинске в январе 1929 года случайно встретил своего старого знакомца. Но, пожалуй, здесь «случайности» и прекращаются.

О Позднякове — подробнее, ибо сам по себе был он человеком легендарным. Достаточно было бы и того, что в ВЧК Поздняков работал с 20 декабря 1917 года, то есть с момента ее основания, и был к тому же большевиком с дореволюционным стажем. Но присутствовала в биографии Позднякова страничка, делавшая его человеком необыкновенным. Именно ему было поручено весной 1918 года возглавить тайную экспедицию, которой предписывалось вывезти из Екатеринбурга, из России, семью бывшего российского императора Николая Романова. Именно ему…

Общеизвестно, после таких операций люди оказываются приобщенными. Вот, и положение Позднякова возле Дзержинского стало особым. Именно — особым! Единственная привилегия — самые важные дела, самые рискованные поручения. Опасность провала — максимальная, но и доверие растет, как на дрожжах.

Но летом 1926 года Феликс Дзержинский, основатель и бессменный руководитель ВЧК и ее наследниц, скоропостижно скончался. Труп его еще не остыл, а за пост уже началась схватка, но, как и положено в тех кругах, тайной. Впрочем, та борьба вышла далеко за пределы спецслужб, и на то были иные причины.

Власть еще не пришла в себя после смерти Ленина. Разные люди, различные силы пытались встать во главе страны, во главе партии, потому и возникло несколько группировок. Каждая состояла из разношерстных людей, и было в этом противостоянии важно все!

А тут — такое!

Все понимали, что ЧК в предстоящей борьбе может сыграть роль важную, а то и решающую. И тот, кто овладеет ЧК, овладеет и партией, и страной.

Тогда, летом 1926 года, силы всех сторон были примерно равны, поэтому и решение было принято компромиссное: председателем О ГПУ стал Вячеслав Менжинский. Он долгие годы был заместителем Дзержинского и, следовательно, был политически нейтрален, ибо тот не простил бы никакой ангажированности: сам знал, какую роль может сыграть ЧК. Помнил эсеровский мятеж восемнадцатого года и внимательно следил, чтобы все занимались своим прямым делом и не отвлекались на интриги. Это в Феликсе, между прочим, многим и не нравилось, но кто посмеет высказать обвинение герою революции?

А Менжинский… Да и назначение его выглядело вполне естественным: во-первых, сохраняется преемственность. Во-вторых, Менжинский сейчас нужен для того, чтобы готовить условия для победы мировой революции. Ведь именно Менжинский практически руководил всеми зарубежными операциями.

Однако все понимали и другое: тяжело больной Менжинский — фигура промежуточная, временная. Отдавая все силы закордонным операциям, он вынужден будет передать кому-то все внутренние дела, то есть, фактически, всю реальную работу. А это означает, что надо готовиться к решающей схватке. Как всегда бывает, кто-то оказался проворнее, убирая опасных конкурентов. Многие в Позднякове видели вероятного претендента, вот его и убрали от Москвы подальше. И повод был найден прекрасный!

В 1924 году, после создания Союза Советских Республик, Туркестанская АССР прекратила свое существование, и на ее месте возникали Узбекистан, Таджикистан и другие республики. Создавались и новые органы власти, но жизнь, по обыкновению, ставила задачи быстрее, чем находили решения, и чекисты натыкались на то, что плохо согласовывали свои действия. А время тревожное, напряженное. Вот и решено было отправить Позднякова, с его опытом и авторитетом, с особыми полномочиями, которые позволяли бы ему принимать решения, выходящие за пределы отдельной территории.

А он и не огорчился такому повороту событий. Честно говоря, после смерти Дзержинского многое стало меняться в ЧК. А она должна была всегда оставаться ЧК, как бы ее ни называли. ЧК — это содружество защитников Революции, а не место для подковерных схваток между своими! Вот пусть в Москве и грызутся.

Поздняков прибыл в Туркестан весной 1927 года и сразу же окунулся в работу, тем более что дел было много! Работая здесь, хочешь — не хочешь, а с традициями приходилось считаться. А они тут таковы, что человеку непривычному легче легкого попасть впросак. Работать приходилось сутками напролет, держа в голове все, что происходило в пределах его ответственности, плюс то, что далеко выходило за ее рамки, но другого выхода Кирилл Поздняков не видел!

Работая без устали, Поздняков преследовал главную цель: он должен был вернуться в Москву, в центральный аппарат. А для этого надо провести операцию, которая заставит вспомнить о нем и вернуть на Лубянку.

Между прочим, о возвращении ему намекали и во многих высоких кабинетах в Москве, куда он захаживал по старому знакомству. Говорили люди серьезные, отвечающие за свои слова и облеченные властью, готовые помочь всем, что было в их распоряжении.

Такие намеки Поздняков выслушивал с улыбкой, как шутку дружескую, но неудачную. Он понимал, что каждый, кто сейчас предлагает помощь, потом попросит возврата долгов, и возврата сторицей.

Понимал Кирилл и другое: хорошая работа, сама по себе, его никак не выделит. Честная работа — обязанность чекиста и коммуниста, и награждать тут не за что!

Рывок наверх могла дать какая-то исключительная ситуация, какой-то особый случай, совершенно немыслимый!

Что это будет за случай, Поздняков не подозревал. Однако был уверен — случай этот придет. Он в ту пору часто брал в руки роман молодого писателя Фадеева «Разгром» и читал стремительно, перелистывая подряд по несколько страниц. Главным для него было добраться до конца и прочитать заключительную фразу: «нужно было жить и исполнять свои обязанности».

Вот он и жил, и выполнял. Поэтому не размышляя, а действуя, приехал в Актюбинск. Там и увидел человека, которого встречал летом и осенью 1919 года при штабе Колчака.

В ту пору Поздняков все еще работал по «делу Романовых» и вынужден был крутиться в непосредственной близости от штаба Колчака. Там же они и встретились. Впрочем, весьма условно, учитывая их положение и статус!

Поздняков, которому недавно исполнилось двадцать, скрывался в то время под маской «штафирки», то есть гражданского прохвоста-спекулянта, который по каким-то своим темным делам отвлекает господ штабных офицеров. А человек, которого он сейчас встретил в Актюбинске, носил в ту пору генеральские погоны и проходил по коридорам и лестницам стремительно.

Позднякову тогда омские товарищи сообщили, что человек этот, генерал Защепа, отправляется с особым поручением адмирала Колчака к Деникину для переговоров. Точнее, к известному генералу Кутепову.

Будто когда-то этот самый Защепа и Кутепов служили вместе, однако Защепа тогда был полковником, а Кутепов носил капитанские погоны и с той поры сохранил глубокое уважение к Защепе.

Тогда это Позднякова мало интересовало, а сейчас…

Впрочем, и теперь Поздняков не стал спешить. Уж если не скрывается человек, если каждый день ходит на работу, значит, не убежит. Ну, конечно, если не спугнуть его неловкими движениями. Именно поэтому Поздняков сам занялся этим делом, никого не привлекая. Работалось легко, задорно, как в юности. И спать не хотелось!

Многое, ох, многое, надо было обдумать. Генерал, да еще лично знакомый с бывшими вожаками белых, это был материал богатый!

Но и его следовало использовать осторожно, не спеша, не перегибая и не ускоряя. Нужна была схема, в которой генерал Защепа займет свое место. И схема эта не должна была сразу уходить куда-то из Туркестана. Доложи Поздняков сейчас о Защепе, и дело сразу заберут в Москву. И понятно: там собирается вся информация, а тут, на периферии, только отдельные кусочки, место которым — в общей картине, то бишь в столице. Позднякову объявят благодарность, тем и закончится!

Этого допускать было нельзя категорически.

И мысль медленно двинулась в другую сторону

Спустя несколько дней схема начала прорисовываться. Недаром Позднякова привлекали к разработке самых важных операций еще со времен Дзержинского.

Именно из тех времен выплыло название, ставшее в основу всей конструкции: РОВС.

Спустя два дня все было готово. И в случае успеха Позднякова непременно переведут в Москву, потому что он только начнет важнейшую комбинацию. А конечной целью ее будет РОВС.

Задачу борьбы с Русским общевоинским союзом поставил в свое время сам Дзержинский, едва узнав, что такой союз создан.

Поздняков помнил то самое совещание, на котором докладывали о создании РОВСа, и реакцию Дзержинского.

— Иными словами, — подвел он тогда итоги обсуждения, — белогвардейские недобитки собрались в одну кучу. С одной стороны, это удобно. Теперь мы знаем, где нужно вести наблюдение за всей этой сворой. Но, с другой стороны, теперь, на глазах друг у друга, они не только осмелеют, но и начнут петушиться, все время подталкивая себя к драке. Необходимо как можно тщательнее не только собирать материалы, но и выискивать тех, кто уже давно осознал всю пагубность Белого движения. В конце концов, эти люди, воевали за Россию в годы мировой войны и могут принести ей пользу и сегодня.

С тех пор к РОВСу, конечно, подобрались с разных сторон, и пощипали его достаточно, но замысел Позднякова в самом деле имел размах грандиозный!

Спешить и суматошиться в этом деле не следовало, и Поздняков оставил Защепу под присмотром проверенного человека. Надо было проследить за его связями, чтобы потом использовать все возможности!

Вновь Поздняков приехал в Актюбинск уже в апреле. Встретился со своим человеком, который несколько месяцев был тенью генерала Защепы, и был разочарован: никаких особенных контактов вне службы.

Есть трое приятелей, с которыми раз в неделю, по субботам, играл в преферанс. И только. Играли после обеда, который вместе и готовили. За обедом и во время игры пили коньяк, но умеренно, можно сказать, баловались.

По воскресеньям с утра Защепа уходил «в гости» к врачу местной больницы, женщине сорока одного года, одинокой. Квартировала она у хозяев, но вход в ее половину был отдельный, так что она и Защепа вполне могли верить в то, что встречаются тайком.

Приходил часов в десять утра, уходил часов около восьми вечера, и уж в тот день к столу более не садился. Видимо, насыщался человек по всем статьям.

И — все! Не за что уцепиться!

Сложно, конечно, но Позднякова таким не напугаешь. Думал Кирилл Фомич недолго, решил, что пришла пора самому вступать в дело. Времени, к сожалению, маловато, не может он тут дни проводить, чтобы не появились вопросы: что, дескать, особоуполномоченный тут нашел?

Вечером Поздняков дождался окончания рабочего дня и отправился следом за генералом. Можно было, конечно, ждать его в известном месте, ибо по пути домой Защепа заходил в столовую и ужинал там. Чекист, однако, рассудил иначе: надо прогуляться следом. Если есть за человеком какой-то грешок, он непременно проявит свое беспокойство, а тогда его и взять за шкирку проще простого.

Но Защепа шагал уверенно, даже, можно сказать, бодро.

В столовой сел посредине зала за свободный столик. Тоже штрих, отметил Поздняков. Человек с опаской сел бы в уголок, в крайнем случае возле стены, чтобы сзади некто не подобрался. Значит, генералу скрывать нечего?

Поздняков сидел за своим столом и жевал пирожки с ливером, когда Защепа двинулся к выходу. Надо немного подождать, прежде чем идти следом, решил Кирилл, но все пошло по-другому.

Неожиданно Защепа сел напротив. Помолчал несколько мгновений и заговорил:

— А я вас давно жду, — произнес он так, будто только что они беседовали о чем-то обычном, повседневном. — Честно говоря, уже устал. Давно бы пора все закончить. Хотел сам прийти, да все отговорки выдумывал. Поверьте, господин чекист, сейчас даже облегчение испытываю. Вы удивитесь, а у меня сейчас мечта появилась. Как только осознал, какие перемены грядут, сразу мечта появилась.

Защепа улыбнулся искренне, широко.

— Замечали, что мечта появляется тогда, когда человек в тупике жизненном оказывается? А у меня она самая простая — выспаться в своей кровати. Знаете, я с пятнадцати лет спал на солдатской кровати, готовил себя в Суворовы. И так — почти сорок лет. Учтите, при этом бывало спал и на земле, и на полу. А потом, когда все закончилось … ну, а может, наоборот, только началось… Так вот, стал я себя обманывать, будто просто отвык от домашней жизни и мягкой постели. Купил кровать, перину, подушки пуховые…

Защепа снова улыбнулся, и снова — искренне.

— Не поверите, белье постельное заказал, чтобы вручную мастерица пошила. У меня, знаете ли, была еще до германской, любовница из петербургского света, графиня. Она меня к хорошему белью и приучила.

Впрочем, не о графине я, а о том, что приготовил кровать великолепную, а кому спать в ней придется теперь — неведомо. Интересно, кому теперь мое имущество отойдет?

Он глянул в глаза Позднякову, и было в нем только спокойствие человека, совершившего то, что и хотел совершить.

И Поздняков решился:

— На сегодняшнюю ночь и ближайшее время — вам. Я не буду вас арестовывать, если договоримся. Присматривать будем, а арестовывать — нет. По-моему, контактов и связей у вас нет, Лев Ефимович.

Тому, что его назвали настоящим именем, а не вымышленным, Защепа ничуть не удивился, принял как должное, а вот, обещанием не арестовывать был поражен:

— Как это — не будете? А ну как есть контакты, и я сегодня убегу?

— Тогда — ваша удача, но мнится, что вы сегодня выспитесь наконец-то, генерал, — улыбнулся Поздняков.

Когда вышли на улицу, поинтересовался:

— Скажите честно, не жалеете, что не убежали тогда?

Защепа ответил сразу, и видно было, что вопрос этот он для себя решил давно и бесповоротно.

— Жалел! Что врать-то? Потом успокоился, понял, что Бог меня от беды уберег. А последние лет пять радуюсь, что не убежал, поверьте — радуюсь! Мне, знаете ли, как-то прислали… — Он осекся, потом откашлялся, продолжил: — Прислали газетную вырезку с рассказом Аверченко. Я с ним, между прочим, неплохо был знаком когда-то, и его «Письмо Ленину» читал со смехом и удовольствием. А сейчас, уже после его смерти, прислали из последних его рассказов.

Защепа остановился, раскрыл свой портфель, достал лист бумаги.

— Вот, переписал. Рассказ называется «Трагедия русского писателя». Выдумка, конечно, понимаю, но вы послушайте, как Аверченко своих собратьев передразнивает!

Защепа остановился, надел очки, развернул лист.

— Вот, слушайте, русский писатель в эмиграции отвечает своей жене: «Мало ли что. Начну так: «Шел унылый, скучный дождь, который только и может идти в Петербурге. Высокий молодой человек шагал по пустынной в это время дня Дерибасовской…» — Постой, разве такая улица есть в Петербурге? — А черт его знает! Знакомое словцо. Впрочем, поставлю для верности — Невскую улицу». А послушайте-ка, как он заканчивает — «Была большая дождика. Погода был то, это называй веритабль петербуржьен. Один молодой господин ходил по одна улица по имени сей улица Крещиатик. Ему очень хотелось манжэ. Он, заходишь на Конюшню, сесть на Медведя и поехать в ресторан, где скажишь: — Гарсон, рабинович и одна застегайчик с ухами».

— Ну, Аверченко — писатель. У него свой мир — его работа, — заметил Поздняков.

Защепа поморщился:

— Это вы на ваших занятиях по политграмоте рассказывайте. Это ведь тот самый Аверченко, который над Лениным и большевиками ерничал! Да что я…

Защепа убрал бумагу в портфель.

— В прошлом году был у меня старый мой сослуживец, поручик Саша Лукомский. Три года жил в Харбине. Так он рассказывал, как наши офицеры девиц на панель вытаскивали. Между прочим, таких же беженок, эмигранток из русских семей. Просто хватали и тащили на панель, представляете! Офицеры!

Защепа прошагал несколько шагов, потом повернулся к Позднякову, деланно улыбнулся:

— А вы спрашиваете, хочу ли я туда? Самому-то не смешно? Служил у нас молоденький прапорщик Туркул. Антон, Тонечка. Такой, знаете, скороспелка. В мирное время поступал в военные училища, да никак не получалось. А началась германская, окончил экстренный курс и — в армию. Дослужился до штабс-капитана к октябрю семнадцатого, к вашей, то есть, революции. А потом — в герои, в военачальники. Дослужился до генерала. Потом — после Крыма — эмиграция. И оказался Антоша в Болгарии. Болгары, доложу я вам, к нам, русским, относятся с трепетной любовью. Как-никак, а мы их от турок освободили.

Так вот, поднялся в Болгарии крестьянский бунт. Требовали мужички земли, как всюду. Власти ничего сделать не могут, сами трясутся.

— Это вы мне к чему рассказываете?

— А к тому, что Антоша Туркул со своими дружками это восстание в крови потопил! Восстание, любезный мой непредставившийся собеседник, это толпа мужиков с топорами и вилами, а не красная конница в открытом бою! И не дело офицера — убивать безоружных мужиков!

Защепа махнул рукой:

— Ладно, впрочем. Простите мою несдержанность, но мне никогда еще не приходилось так откровенно говорить с большевиками. Вы ведь большевик?

— Большевик, — улыбнулся Поздняков. — И оплошность свою хочу исправить.

Он протянул руку:

— Поздняков Кирилл Фомич, особоуполномоченный по Туркестану.

— Это вы, получается, вроде чекистского генерал-губернатора? — улыбнулся Защепа, пожимая руку.

— Именно так.

— Не соизволите ли на чашку чая?

— Сейчас — нет. Думаю, Лев Ефимович, вам надо прийти в себя и подумать о нашей встрече. Что касается чая, то я наведаюсь к вам завтра в это же время. Если предложение будет в силе — попьем и чаю.

Защепа задержал руку Позднякова.

Поздняков понял и подтвердил:

— Следить не будем. Мне бы хотелось, чтобы вы сами сделали выбор. Хотя, мне кажется, вы его уже сделали.

2010, июнь, Санкт-Петербург

КОРСАКОВ

Все-таки Питер отличается от других российских городов. Трудно точно сформулировать, в чем именно эти отличия заключаются, но они есть, они почти очевидны, но именно эта неуловимость и делает их настоящими «отличиями».

Корсаков шел по перрону Московского вокзала в толпе таких же, как он, приезжих, и таких же, как шагавших рядом с ним, встречавших.

Плотный паренек, стоявший на перроне, перегородил дорогу. Корсаков попытался обойти его, но тот оставался на пути.

Игорь вспомнил рассказ Ани Дымшиц, напрягся, но в это время заверещал мобильник.

— Игорь Викторович, говорит Рабельник Иван Прокопьевич. Все в порядке, вас встречает мой внук, идите за ним.

Корсаков протянул руку:

— Корсаков.

— Маслов. Я сопровождал деда на похороны Александра Сергеевича, — пояснил паренек.

Рабельника Игорь узнал сразу. Внешне он напоминал великого француза, генерала Шарля де Голля, был высок, жилист, бодр, и даже «р» у него был раскатистый, как у французов!

Корсаков, сел к Рабельнику на заднее сиденье, поздоровался.

— Вы к нам надолго? — поинтересовался тот, пожимая руку, и ясно было, что это не праздное любопытство.

— Посмотрю, как пойдут дела.

— Ясно, — кивнул Рабельник. — Тогда, давайте по порядку. А по порядку, это, извините, начиная с меня. Вчера со мной приключилась некая история.

И, пока выбирались на Суворовский проспект, рассказал о визите «Нины Сергеевны» и ее коллег.

— Вот, после этого я вам и позвонил.

— Простите, Иван Прокопьевич, но почему мне?

— Мне о вас рассказывал Зиновий, и, кроме того, я и сам читал о вашем расследовании «расстрельного дела».

— Вы о Романовых?

— О них. Зиновий хвалил вас как профессионала, а, с другой стороны, повторюсь, я своими глазами видел эффект от ваших выступлений.

Он помялся немного, потом продолжил:

— Поверьте, я переживаю не за себя. Мы с Зямой ровесники, и цепляться за дни просто глупо. Все имеет свои пределы, и жизнь — тоже. Дело глубже и, как бы сказать, сложнее по последствиям. Ну и потом… Зенин советовался со многими, в том числе и со мной, о том, чтобы передать вам некоторые наши материалы, так что я просто хотел вас сориентировать по теме, если можно так выразиться.

Потом повернулся к Корсакову и уточнил:

— Конечно, если вы не против.

Ну, что же, пока все развивалось в выгодном для Корсакова направлении, и на искренность Рабельника надо было ответить такой же искренностью. Иначе с такими людьми нельзя. Не тем лыком они шиты…

— Да, я уже знаю о вашем решении. Не люблю банальности, но вы очень многое делаете для сохранения Истины.

— Не я, — прервал его Рабельник.

— Простите?

— Я не из этой команды. Просто сложилось так, что наши пути пересеклись и мы кое-что делали вместе.

Рабельник отвернулся, посмотрел в окно.

Потом продолжил:

— Если уж вы ко мне приехали, значит, и у вас есть какой-то интерес, но давайте по правилам. Моя инициатива, мне и продолжать. Мы с Зямой, как я уже сказал, почти ровесники, и в органы пришли почти одновременно, и арестованы были почти одновременно. Правда, по разным причинам. Зяму скорее «до кучи», а меня — по делу. Шел я по улице, вдруг слышу крик милиционера. Смотрю, на меня бежит мужик уголовного вида. Ну, я вытаскиваю пистолет, чтобы его задержать, — Рабельник улыбнулся, видимо, вспомнив картину. — В общем, уголовник этот оказался проворнее и опытнее меня. Меня толкнул, пистолет выхватил. Правда, я его сразу схватил за ногу, потом уронил, началась свалка, его повязали. Но он успел до этого три раза выстрелить. Вообще-то, стрелок из него, как из дерьма пуля, но расстояние было небольшое, и милиционеру он в плечо попал. Ну, а вообще, стрельба в центре города, вокруг люди… Сами понимаете… Короче говоря, я, пожалуй, рад был, когда получил пять лет. Мог всерьез загреметь.

Рабельник хотел продолжить, но внук его перебил:

— Дед, приехали.

Квартира находилась неподалеку от Петропавловки, и окна ее выходили в сторону Невы.

В квартирке царил порядок, близкий к идеальному, удивительный для одинокого пожилого мужчины и какой-то «неживой». Все было аккуратно расставлено по местам, никакой пыли и грязи. Только рабочий стол являл собой островок творческого бедлама в этом царстве порядка.

Дав гостю пройти от дверей по коридорчику, хозяин спросил:

— На кухню желаете или в комнату?

— А какая разница?

— Да никакой, просто если будем пить кофе в комнате, то больше суеты, — усмехнулся Рабельник.

— Тогда, естественно, на кухню.

Пока наслаждались ликером, пока хозяин вдумчиво и церемонно варил кофе, пока его пили, Рабельник продолжал свой рассказ:

— Да, получил я, значит, свои пять лет и был отправлен в лагерь. Так бы и отсидел свой срок, но началась война. И это еще не все. Просто лагерь находился не то чтобы на самом Крайнем Севере, но далеко. А когда война началась, когда немец попер, стали заводы и иные промышленные объекты вывозить на восток. И получилось так, что в ближайшем районном центре создалась одна из точек размещения этой эвакуированной промышленности. Ну, а теперь представьте: заводы привезли с рабочими. Иначе стояли бы заводы без толку. Рабочие, конечно, прибывали с семьями. А «семья» — это не нынешние семьи, которые только по выходным все вместе встречаются.

Рабельник досадливо поморщился.

— Тогдашняя семья — это человек пять-семь. Их куда-то надо селить, им надо какую-никакую повседневную жизнь организовать. В общем, так сказать, бытовые проблемы налицо. А бытовые проблемы, это, вы же понимаете, и разные столкновения приезжих с местными, и драки, и воровство, и все такое.

С другой стороны, сюда же повалили и шпионы, и диверсанты, и вся иная подобная шушера. И с ними проблем еще больше. Ну, а теперь прикиньте, какой штат у НКВД в таком райцентре и как он может решать свои задачи.

В общем, в конце октября приводят меня к начальнику лагеря, а там какой-то капитан госбезопасности сидит. Едва я вошел, начальник лагеря мне кивает на этого капитана, а тот подталкивает мне по столу бумагу: ознакомьтесь. А там черным по белому: в связи и тэдэ считать отбывшим срок и освободить в распоряжение капитана Ермакова.

«— Прочитал? — Прочитал. — Распишись. Давай знакомиться, я — капитан Ермаков». Вот так и попал я в тот райцентр.

Ермаков мне еще пообещал, мол, буду присматривать, и если что — обратно ехать недолго. Но, честно говоря, я не столько по свободе истосковался, сколько по работе. Врагом народа-то я не был и стать им не мог!

Но, поскольку был я недавним зеком, поставили меня на заботы, с государственной тайной не связанные. Так, всякое хулиганство, драки, убийства. Да-да, были и убийства. Но, между прочим, выявил несколько настоящих диверсантов и шпионов. Как ни крути, школа-то у меня отличная была. В общем, оказался я вскоре на хорошем счету, и тот же самый капитан Ермаков меня и к званию представил, и к первой награде.

А потом, к концу войны, решили, видимо, что везти заводы назад слишком хлопотно, и оставили их в том самом райцентре, подняв его, правда, до уровня областного, область новую создали.

Ну, а в области и управление областное должно быть. В общем, окончательно я перешел в милицию, и всю жизнь так проработал. Вот так.

Ну, а потом, уже в пятидесятые, оказалось, что и Зяма там же сидел, неподалеку от этого областного центра, то есть, получается, от меня. Увидел я его случайно, на вокзале. Едва-едва узнал, так он изменился. Ну, подошел, попросил его предъявить документы. Он документы подает, хочет представиться, как привык за десять лет, а я его спрашиваю: узнал? Узнал. Ну, бери свои манатки, пошли ко мне. Он, вроде, надо билет оформить, но я уже власть имел, говорю: посажу тебя на любой поезд, не волнуйся.

В общем, всю ночь мы с ним водку пельменями закусывали. Утром я на работу собираюсь, ему говорю: ты отсыпайся, а вечером я тебя на лучший поезд посажу. А Зяма отвечает: спасибо тебе за все, но мне домой надо. Ну, я его, конечно, проводил и отправил.

И не видел его много-много лет. Пока он ко мне сам не приехал, уже сюда, в Ленинград.

— Вот, собственно, и вся преамбула. Не утомил я вас?

— Нет-нет, все очень интересно, продолжайте, — попросил Корсаков.

— Так вот, дальше-то и следует, собственно, моя просьба, о которой я вам говорил. Второй раз мы увиделись уже через много лет. Приезжал Зяма ко мне по вопросу, который интересовал его и его товарищей. Получилось так, что я оказался к этому делу причастен, но совсем с другой стороны.

Рабельник замолчал, и Корсаков, подождав несколько секунд, спросил:

— Так что за дело?

Рабельник пожевал губами.

— Ну, мое дело — рассказать, ваше — верить или нет. Речь идет о заговоре Генриха Ягоды. — Иван Прокопьевич посмотрел в глаза Корсакову. Игорь лукавить не стал: доверие собеседника было много важнее умолчания.

— Странно, что мы независимо друг от друга занимаемся одним и тем же, — усмехнулся он и увидел, как в глазах Рабельника мелькнула веселая искорка.

— Зяма в вас не ошибся, — признал он. — Ну, тем более, я продолжу. Вы, Игорь Викторович, извините, знаете мало и только с чужих слов. А меня это коснулось всерьез, и вчерашнее столкновение — тому подтверждение.

Зяма ко мне приехал потому, что начинал я службу под началом Глеба Бокия. Он, между прочим, один из создателей ВЧК, человек невероятно авторитетный, можно сказать, легендарный. По личному указанию Ленина он создал секретный отдел и возглавлял его двадцать лет.

— Что за отдел?

— Вот и Зяма приехал с тем же вопросом. Дескать, ты у него работал, должен знать. А я, поверьте, ничегошеньки не знал. Во-первых, повторю, работал я там недолго, и до настоящих дел меня не допускали. Во-вторых, Бокий выстроил всю работу отдела исключительно «под себя». Задания давал частные, очень определенные, так, что целостную картину мог составить только он сам, и никто более.

— Так уж и никто?

— А вот сами посудите. Когда Ежов по приказу Сталина пришел в органы, он, естественно, стал все перетягивать на себя. Дошла очередь до Бокия как его заместителя. Ежов требует отчета, а Бокий отказывается. Дескать, работа делается, но работа совершенно секретная, разглашению не подлежит. Ежов и так, и эдак — никакого толку. Он, конечно, к Сталину. Так, мол, и так, Бокий не хочет отчитываться. Сталин на Ежова накричал: что значит, не хочет отчитываться? Бокий — ваш заместитель, а вас назначил ЦК. Ежов возвращается и гордо Бокию выкладывает козыря: отчитывайся, поскольку меня назначил товарищ Сталин. А Бокий отвечает: а меня назначил товарищ Ленин. Пусть он и снимает. Вот такая история.

— И что?

— Известно что. Разоблачен как изменник, шпион и развратник. Хотя, конечно, устранили как политического противника.

— Ну, какой он противник? — удивился Корсаков. — Пользуясь сегодняшней терминологией, — замминистра, и только. Власти-то у него не было.

— Как раз у Бокия она вполне могла быть, и еще какая! Первое время в версию о том, что в политической борьбе двадцатых-тридцатых годов Бокий вел свою игру, мало кто верил. Но потом стали появляться… как бы лучше сказать…факты, намеки… косвенные доказательства, что Бокий что-то затевал. Возможно, нечто очень серьезное! Не исключено, что он принимал участие в самых разных схватках за «красный трон».

— Что вы имеете в виду? Я не понимаю. Ведь битву выиграл Сталин.

— В середине двадцатых-то? Нет, конечно. Сталинское господство в двадцатые годы — миф, рожденный Троцким. Будь Сталин так всемогущ, зачем бы ему были нужны сражения последующего десятилетия?

— Ваш Сталин был параноиком, — возразил Корсаков, не ощущая, однако, внутренней уверенности.

Рабельник промолчал и, подождав немного, продолжил, будто не слышал ничего:

— Вопреки внедренному мнению, борьба велась не такая простая, как нас учили в школах и институтах. У нас ведь принято считать, что решался вопрос: кто возглавит партию и чей портрет будут таскать на демонстрации. А вопрос-то стоял принципиально: куда и как должно пойти человечество? Проще говоря, за кем оно пойдет? А если не прятаться за слова, то вопрос стоял так: а почему бы мне не стать на место Ленина, если уж он умер? Многие рвались к трону «вождя», которое оказалось свободным. И встать во главе человечества гораздо важнее, чем встать во главе партии, согласны?

Корсаков снова хотел возразить, но Рабельник, увидев это, поднял ладонь:

— Не будем спорить, пока я не расскажу все. Так вот, на вопросы Зеленина я ничего толкового ответить не мог, потому что он задавал их чересчур осторожно, скрывая суть своего интереса. А интерес был в том, что они искали следы «заговора Ягоды», отрабатывали линию Бокия и от меня добивались ответа на вопрос: мог ли он иметь отношение к этому заговору. Ну, и я, конечно, ничего им сообщить не имел никакого понятия.

— Но, как я понял, все-таки что-то знали?

— Мда… Так, вот, был у меня товарищ по службе в том самом областном Управлении внутренних дел, Степан Тихонов. Появились мы там в один день, но я, как уже говорил, был вчерашним зеком, а он был уже опытным, проверенным работником, облеченным доверием, но никакого высокомерия за ним не водилось. Сдружились мы в годы войны крепко, и дружили вплоть до самой его смерти. Жил он после того, как вышел в отставку, в Воронеже.

Когда пришло время уйти в отставку, он пригласил меня как-то в свой кабинет и говорит: «Забери-ка, Ваня, у меня кое-что к себе. Сам понимаешь, у пенсионера сейфа нет, а держать такое дома опасно».

Конечно, я понимал, что ничего такого, чтобы меня подвести, Степан мне не передал бы, но, видать, задумался. Он заметил и говорит: «Ты не бойся, я тебе все расскажу, но не сейчас. Просто рассказ долгий. Мы с тобой вечерком посидим, побеседуем». — И достает из-под стола саквояж, подает мне. Забрал я его, положил в свой сейф, и вроде все.

Дня за два до того, как его торжественно выпроводили из кабинета, он ко мне вечером пришел домой.

Выпили по одной — болтаем о жизни. Выпили еще по одной — то же самое. Выпили еще раз, и он говорит:

— Ваня, я не для храбрости пил, поверь. Все время, что саквояж у тебя, я мучаюсь: правильно ли поступил? И никак ответа найти не могу. Давай, вместе подумаем.

— Давай, говорю, правда, мне-то и думать не о чем. Не знаю я ничего. «Там, — говорит Степан, — бумаги, которые мне отдал Комков». А Комков, чтобы вы знали, тоже наш работник, но лет на десять постарше нас. «Комков, — говорит мне Степан, — работал в центральном аппарате, но потом его за какую-то провинность сослали в этот райцентр». Тогда, в середине тридцатых, никто не мог предвидеть, что он станет областным центром. А в районном пересидеть проще. Кто заинтересуется? В общем, работал он там спокойно, и при нас работал, и на пенсию вышел. Правда, никуда переезжать не стал, тут остался.

В общем, пришел как-то Степан к нему проведать, сели за стол, выпили, а тот и говорит: «Душа у меня не на месте, повиниться хочу. Был я правой рукой изменника Ягоды, а потом он меня сюда сослал. Очень я на него обижался, пока Ягоду не арестовали и не расстреляли. Только тогда и понял, что он меня спасал от смерти».

Степан говорит: в чем же твоя вина? Ну, отослал тебя Ягода от греха подальше, и что? Значит, была в нем душа и видел он, что ты ни в чем не повинен и смерти не заслужил.

Комков еще выпил и говорит: виноват — не виноват, не знаю, а отправил он меня сюда с секретными бумагами, которые надо было скрыть.

Тут Степан мой сообразил, что дело не так просто. Комкова этого легко можно даже сейчас, спустя много лет, обвинить в соучастии в заговоре, и, что называется, «со всеми вытекающими». Получается и сам Степан — вроде как соучастник.

Тогда он и спрашивает: ты эти бумаги читал? Нет. В таком случае лучше ты их мне отдай и забудь об этом. Забудь так, чтобы не вспомнить, даже если допрашивать будут. Иначе, говорит, нам обоим — хана.

Таким вот образом у товарища моего Степана Тихонова и оказался этот саквояж с документами, а уж от него перешел ко мне.

Честно скажу, взял саквояж и переживал долго. О том, чтобы отказаться и вернуть его Степану, конечно, и речи не было, но я понимал: мне-то его придется из сейфа убирать точно так же, как пришлось Тихонову. Разница только в том, что он его из сейфа в сейф переложил, а у меня такого «сейфа» потом не будет.

Поехал я к Степану в Воронеж, а он смеется: я, говорит, уже свой сейф для него приготовил, так что в следующий раз привози, и все!

А через полгода телеграмма: скоропостижно скончался.

— Мда, — признал Корсаков, но Рабельник его перебил.

— Это еще не «мда», Игорь Викторович. Саквояж я, конечно, держал при себе и был уверен, что ни одна живая душа о нем больше не знает. И вот представьте себе, полгода назад звонит мне Валерка, сын Степана из Воронежа, и спрашивает: «Дядя Ваня, вам отец отдавал саквояж с бумагами?» Спросил именно о саквояже, а не о портфеле или, например, о чемодане. Я говорю, никакого, мол, саквояжа, о чем ты? Еще через неделю снова звонит. Уже взволнованный, и снова — о том же. Прикинулся «незнайкой»: что за саквояж, что за тревога? Потом, говорит, расскажу, не по телефону, но требуют саквояж люди серьезные. Помощь, спрашиваю, нужна? Он засмеялся: обойдусь. А через два дня его убили и в квартире устроили погром. И в гараже, и на даче тоже. Вот такие дела.

— А следствие?

— Что следствие? Мало у нас «висяков»?

— Иван Прокопьевич, вы не похожи на человека, который будет сидеть сложа руки, — не удержался Корсаков.

Комплимент был, конечно, дубовый, но Рабельник смущенно улыбнулся и согласился:

— Поинтересовался, конечно. Для меня сын Степана — это, считай, сам Степан. Но — мгла. Был один подозреваемый, но очень уж умозрительно все было. Очень. До вчерашнего вечера. Он и отправлял вчерашних моих «гостей».

— Вы точно знаете?

— «Мы — мирные люди, но наш бронепоезд»…

Игорь попытался представить, насколько точно Рабельник мог все узнать, но сразу же отказался от этой мысли.

— Ну, как говорится, наконец-то, — констатировал Корсаков. — «Вышел месяц из тумана, вынул ножик из кармана…»

— Ну, примерно так, — согласился Рабельник. — Но, Игорь, давайте о вчерашнем не будем. Это — мои проблемы, о которых вам лучше не знать. А вот бумаги я вам передам.

— Для чего?

— Вы сейчас занялись «заговором Ягоды»?

— Да.

— Тогда поспешите, — попросил Рабельник. — Вы, Игорь, можете использовать мой рассказ и обращаться ко мне с любыми вопросами по этой теме. Расскажу все, что знаю, и о чем могу догадываться. Но у меня просьба — не затягивайте с этим. Как только появится статья — наступит ясность. Не очень отчетливая, конечно, но все-таки… А ясность будет означать, что вопрос закрыт.

— Так-таки и закрыт? — деланно усмехнулся Корсаков.

— В той степени, которая гарантирует безопасность — да, — отчеканил Рабельник, и Корсаков не стал возражать. Он просто спросил:

— Ну а что за «бумаги из саквояжа»?

Рабельник вышел в комнату и вернулся с саквояжем. Открыл его:

— Смотрите. Время у вас есть, а потом я, если вопросы будут, на них отвечу.

2010, июнь, Санкт-Петербург

Отчет о выполнении спецпоручения от июня сего года

«Во исполнение полученного задания была тщательно осмотрена квартира Корсакова И. Искомая панка, обозначенная как цель поиска, обнаружена не была. Документы, обладающие характеристиками, сформулированными в задании, найдены не были. Учитывая продолжительность осмотра и квалификацию специалистов, его проводивших, имею все основания утверждать, что указанных в качестве цели спецмероприятия документы в квартире отсутствуют.

Руководитель спецгруппы…»

Человек, непосредственно курировавший весь блок «безопасности» и инструктировавший «спецгруппу», сидел молча.

Обыск в квартире Корсакова результата не дал, и Плюснин вполне мог сорваться: слишком напряженно все шло в последние дни. Однако генерал, прочитав отчет, спросил будничным тоном:

— Люди, надеюсь, ответственные?

Увидев обиженное лицо заместителя, сказал:

— Ладно, ты мне гримасы не строй! Мне результат нужен. — Потом посмотрел на заместителя и добавил: — А тебе, кажется, он нужен еще больше.

Заместитель промолчал: он-то знал, какие проблемы у него будут, если Плюснин проиграет в этой гонке.

— Так что, пощупать его в дороге? — поинтересовался он.

— Зачем? — удивился генерал. — Он вполне мог папку с собой и не брать. Что, если он ее отдал кому-то из соседей? Ты ведь не будешь крошить чужие квартиры в надежде там ее обнаружить?

— Не буду, — согласился заместитель.

— Он у нас под контролем?

— Под полным.

— Кстати… Что-то я никак не дождусь отчета о его службе. Проблемы?

— Вряд ли это можно назвать проблемами. Скорее всего какая-то путаница из-за перестроечных передач документации. И потом… Неужели ты думаешь, что он так уж серьезно кем-то был замаскирован?

— «Думать» надо тебе. А мне надо получить точные сведения: где, когда и как он служил, ясно? — Глянул на хмурое лицо собеседника, пояснил, чуть-чуть смягчив голос: — Пойми, мы должны предельно точно знать, на что он способен. Ты можешь исключить, что он — «подстава»? Хорошо подготовленная, тщательно спланированная «подстава».

— Ну а если не служил?

— Если не служил, это все равно зафиксировано. В общем, мне непонятна твоя разговорчивость. Мне нужен простой и ясный ответ.

Плюснин дождался, когда заместитель опустит глаза. Приятно, когда даже взгляда твоего опасаются! Потом будничным, почти товарищеским тоном закончил:

— В общем, мудака этого держать на коротком поводке. Мы его возьмем на обратном пути, выпотрошим и заберем сразу все.

— А если он все с собой не повезет?

— Ну и что? Думаешь, он так и жаждет узнать, что такое экспресс-допрос?

2010, июнь, Санкт-Петербург — Москва

КОРСАКОВ

Откуда-то справа летел переливистый храп, а за стенкой слева женщина отчитывала мужа, который то ли что-то забыл, то ли, наоборот, взял лишнее. Ох, уж, этот плацкартный вагон, где все общее! Общие разговоры, общие заботы и общие ароматы. Может быть, когда-то и в плацкартном вагоне ездить будет удобно. Лет через пятьдесят, а то и больше. Конечно, при условии, что они еще сохранятся. Даже по коридору тут можно идти, только осторожно обходя торчащие в проходе ноги спящих пассажиров.

Колеса выбивали свою вечную песню, под которую так сладко было бы уснуть, но именно этой роскоши Корсаков не мог себе позволить. Было бы недурно размяться, дойти до тамбура, подышать свежим воздухом, но и от этой прогулки пришлось отказаться.

Все-таки плацкарта есть плацкарта, хотя поначалу все складывалось отлично.

Как и предсказывал Рабельник, Корсаков, просмотрев содержимое саквояжа, ничего интересного не нашел. А точнее, не было никакой ниточки, ведущей к ответу на вопросы: что же за бумаги привели к убийству Гордеевой и, следовательно, Гоши Дорогина.

Брать бумаги с собой Корсаков не стал, объяснив это просто:

— Дать серьезное сопровождение вы мне сейчас не можете, а если за мной кто-то идет, то заберут бумаги, что называется, «на раз-два».

Рабельник согласился:

— Лучше я организую нарочного, который бумаги вам доставит в спокойное место.

После этого старик вызвался проводить Корсакова. Пересекая двор-колодец, он едва слышно сказал:

— Давайте-ка прогуляемся по ночному Питеру.

Рабельник двигался неспешно, рассказывал что-то о зданиях, мимо которых они проходили. Потом получилось так, что они, осматривая очередной архитектурный шедевр, вошли во двор, пересекли его.

— Вы слышали о питерских проходных дворах? — в голосе Ивана Прокопьевича послышался смешок. Он открыл дверь подъезда, широким жестом предложил Корсакову войти.

— Акустика тут изумительная, — пояснил Рабельник, пересекая подъезд. — Уверяю вас, мой шепот можно услышать на верхних этажах. А эта дверь выходит совсем на другую улицу.

Они в самом деле вышли на другую улицу. Тут было темно, и никаких прохожих и автомобилей не было. Пересекли улицу, снова вошли во двор, и опять он оказался проходным. Так они миновали несколько проходных дворов, после чего Рабельник открыто осмотрелся.

— Ну вроде хвоста нет, и я перед сном прогулялся. Мне показалось, что вы чего-то опасаетесь, так что вам лучше воспользоваться метро. Видите вход? Там сейчас пусто и каждого человека видно.

Помолчал, потом добавил:

— Знаете, Игорь, фактов у меня нет, но я убежден, что саквояж, который вы видели, — не сирота.

— То есть?

— То есть у него есть братья-близнецы.

— Это почему?

— Сами посудите: Комков, который привез этот саквояж туда, в Сибирь, был человеком Ягоды и приехал незадолго до его крушения. Однако после ареста Ягоды и во время следствия этого Комкова никто не трогал. Значит, что?

— Что?

— Значит, Ягода высылал его сюда с особыми осторожностями, может быть, с каким-то серьезным заданием, которое потом не позволило видеть никакой связи между ним и Комковым, согласны?

— Согласен.

— Однако потом выясняется, что у Комкова было что-то очень важное, и касалось это Ягоды. Связь видите?

— Скорее — да.

— Ну, а теперь арифметика: Комков вывозит по личному приказу Ягоды некие бумаги, которые, как мы видим сегодня, самого Ягоду никак не компрометируют, верно?

— Верно.

— Значит, что?

— Что?

— Значит, этот саквояж — часть некоего комплекса, который Ягода разделил на части. Потом так же, частями, спрятал, поручив тем, кому верил. И произошло это задолго до того, как Ягода оказался под ударом. Согласны?

— Не понимаю — почему «задолго до»?

— Потому что, если бы он был уже под контролем, то его посланцев выпотрошили бы еще на вокзале, — усмехнулся Рабельник. — А если бы еще не было команды — их взяли бы потом.

— Может, и взяли потом тех самых «близнецов», о которых вы говорили, Иван Прокопьевич? — Корсаков молчал, пытаясь найти прореху в рассуждениях, но ничего не находил.

Рабельник протянул ему конверт:

— Тут мои соображения по этому поводу. Главное, о чем прошу — статья, в которой сплошь и рядом издевки по поводу этого заговора. Вам уже надо идти.

На вокзале Корсаков оказался за несколько минут до отхода поезда на Москву и побежал вдоль вагонов: надо было договариваться с проводницей. Покупать билет в кассе было некогда.

— Слушай, красавица, некогда в очереди стоять, опоздать боюсь, — признался он проводнице. — Может, найдем вариант?

Проводница цепким профессиональным взглядом окинула Корсакова:

— Ну, проходи. Двинемся — оформлю тебя.

«Оформила» в купе, где уже сидели трое мужиков и витал густой дух водки. Мужики были поддатые, веселые и о чем-то оживленно спорили, перебивая друг друга и хохоча от души. Однако, как только проводница совершила свой обязательный обход, из портфелей были извлечены на свет божий бутылка водки и какая-то закуска.

— Слышь, сосед, — обратился к Корсакову один из попутчиков, после того как опрокинули «по первой». — Не сиди там сычом, присоединяйся. Сейчас закусим, поболтаем. В карты играешь?

Корсаков отказался: слишком многое надо было обдумать, да и отчет, который успела-таки прислать ему на электронный адрес внучка профессора Россохватского, надо было прочесть скорее.

Попутчик удивился и, активно закусывая, спросил:

— Язва, что ли?

И видя, что Корсаков не реагирует, поднялся:

— Тебя спрашиваю. Язва, что ли?

«Вот незадача, — подумал Корсаков, — только разборок с пьяным мне сейчас не хватает». Попутчик между тем продолжал:

— У нас говорят «Если не пьет, либо — хворый, либо — подлюка». Ты из каких?

— Мужик, — попросил Корсаков. — Ты ведь занят хорошим делом, так не лишай себя удовольствия.

Друзья «мужика» оживились: выпивка могла быть дополнена еще и аттракционами.

— А ты здоровый, что ли? — поинтересовался один из них.

«Вот это совсем зря», — подумал Корсаков, спрыгнул со своей верхней полки и отправился к проводнице. Та, однако, получив уже от него все, что хотела, ответила сухо:

— Сами разбирайтесь. Не хватало еще, чтобы я мужиков растаскивала, — обиженно повернулась она к напарнице.

«Ну, вот и прокатился с комфортом», — подумал Корсаков. Мужики уже достигли того уровня, когда море по колено, и надежд на мирное сосуществование не было никаких. Поэтому, вернувшись в купе, Корсаков только забрал свою сумку и отправился в соседний вагон, надеясь хоть там найти тихое пристанище.

Вот и устроился.

Корсаков хотел посмотреть бумаги, переданные Рабельником, но читать в полутьме было невозможно.

Он уже задремал, когда по купе, распинывая стоявшие в проходе сумки, прошли трое здоровых парней, оживленно о чем-то переговаривающихся.

«Из ресторана, что ли», — подумал Корсаков и заснул.

2010, июнь

Расшифровка телефонного разговора между заместителем Плюснина и неустановленным лицом

Неустановленное лицо: Они сейчас отзвонились.

Заместитель: Ну, что тянешь?

HЛ (после паузы): Вроде все нормально. Пришлось вместе с ним еще двоих закопать?

3.: В каком смысле «закопать»? Они их из поезда вытащили, что ли?

НЛ.: Ну, нет, конечно! Так говорят, просто…

3.: Так говорят! Ты хоть книги-то читаешь? Ладно, проехали. Что там было? Рассказывай, мне докладывать надо.

НЛ.: Ну, короче, они подсели, узнали, в каком он вагоне. Он с попутчиками поддавал. Вытащить его не удалось.

3.: Почему?

НЛ.: Ну, короче, там они… поругались…

3.: И что?

НЛ.: В общем, драка намечалась как бы…

3.: Как бы, как бы… И что, всех троих пришлось ликвидировать?

НЛ.: Ну, да. Иначе был бы шум, ребята бы засветились капитально.

3.: А так твои ребята не засветились?

НЛ.: Нет. Так — не засветились. Они работали с глушителями, а потом сразу выскочили.

3.: Куда выскочили?

НЛ.: Из поезда, блин, куда еще-то?

3.: Из поезда? Они у тебя супермены, что ли?

НЛ.: Вообще-то, конечно, супермены. Просто все рассчитали. Там поворот длинный, и поезда скорость сбрасывают. И склон длинный, пологий. В общем, все нормально.

3.: Точно — нормально? Учти, мне докладывать, а тебе отвечать.

НЛ.: Докладывай, докладывай! У нас все в порядке.

2010, июнь, Москва

ПЛЮСНИН

Плюснин появился в своем офисе только в начале десятого, и это уже было на грани невероятного.

Обычно он приезжал в половине девятого, пятнадцать минут беседовал со своим замом, в восемь сорок пять к нему входили руководители отделов. Без трех девять все расходились по своим местам, и в девять — ноль-ноль центр громадного механизма под названием «Оборона России» начинал работать. Четко, слаженно, зная свое место в общем строю и свою роль в решении общей задачи!

Плюснин не появлялся в половине девятого всего несколько раз, и все это было вызвано, как потом выяснялось, очень серьезными причинами и обстоятельствами.

Когда Плюснин стремительно прошел в свой кабинет, все насторожились еще сильнее. Нарушая еще одно правило, он не вызвал заместителя и, пролетая по приемной, велел отключить все телефоны и его ни с кем не соединять.

Секретарь Плюснина майор Лабынцев слышал, однако, что генерал громко говорит. Значит, по мобильному разговаривает, предположил Лабынцев.

Прошло еще полчаса, прежде чем открылась дверь кабинета и Плюснин приказал:

— Щелгавина ко мне.

Воинское звание заместителя Плюснина, Владимира Григорьевича Щелгавина, «капитан» никого не обманывало. Капитаном он стал в 23 года, в Афгане. Через две недели был вывезен из ущелья, где полегла половина его батальона. Едва вертолет, на котором вывозили Щелгавина, поднялся в воздух, старший лейтенант медицинской службы Игнатович заревела обыкновенными бабьими слезами. Обыкновенными и безутешными.

На земле выяснилось, что жизнь из Щелгавина еще не ушла. Ну, может, и ушла, но не полностью. Злой был Щелгавин до жизни.

Жить хотел!

Жить хотел и воевать хотел!

Так хотел, что после госпиталя, где пролежал полтора года совершенно спокойно, «на голубом глазу» потребовал вернуть его в часть. Аргументы типа «у вас нет руки и глаза, какая вам армия», отметал привычно — площадной бранью. Дошел до замминистра обороны — отказали. Отправился в ЦК КПСС. Там в ситуацию вникли, предложили стать политработником. Снова обматерил. А кто и что ему сделает?

А потом август девяносто первого, и… В общем, думал, все.

Да и было бы, наверное, «все», если бы не та самая Игнатович, которая ревела белугой над Щелгавиным в «вертушке».

Когда в стране стали появляться разные там «бригады», когда началась стрельба, Гражина Игнатович, полька — литовка — украинка — белоруска, гражданка СССР, стала человеком уникальным. С ее медицинским опытом, полученным в Афганистане, она обрабатывала раны так, что ни в какую больницу ехать не надо было. А это исключительно высоко ценилось. После того как она проделала первую такую «операцию», а произошло это случайно, ее попробовали сделать врачом «бригады».

После очередного ранения за ней приехали двое братков. Ввалились в квартирку, буркнули:

— Давай, кобыла, собирайся. Возьми, че надо.

Как хорошо, что этого не слышал Щелгавин!

«Кобыла», имевшая такой опыт скоротечных боевых контактов, какого не могло быть у всей этой «бригады» скопом, мирно взяла все, что было нужно. Молча приехала, куда привезли, сделала все, что нужно, удалив пулю, застрявшую в лопатке.

Погладила по макушке трясущегося от страха и боли «братка», сказала «все, сынок, не плачь, а шрамы тебе еще девки целовать будут».

Получив сто баксов «за услугу», врезала тому, который назвал ее «кобылой», потом — второму, который приезжал за ней, как бы, за компанию. Потом плюнула на купюру и этим плевком приклеила ее к столу. Потом выхватила два ствола у парней, стоявших поблизости. Парни побледнели, а она спокойно расстреляла две обоймы в стены. Благо «штаб-квартира» располагалась в частном домике. Стены-то деревянные, не рикошетит…

Стволы бросила на пол, замершему «боссу» сказала:

— Сунетесь еще раз так же, сама убью.

И ушла.

Через два дня к ним домой приехал тот самый «босс». Стоял в прихожей, переминаясь с ноги на ногу. Приглашенный в «комнату» посидел молча. Сделал предложение.

Идея была проста: Гражина становится «бригадным хирургом» у его «братков». Стрельба и другие ранения в их повседневности неизбежны, значит, надо быть готовыми. Платить будут, как скажет. «Хотите, мужа вашего отправим в Германию, чтобы ему сделали самые лучшие протезы?»

Гражина ответила вопросом:

— Ты думаешь, для меня есть разница — кто кого ранил? Если уж вы такие дураки, то я хотя бы лечить буду. Всех подряд.

И, увидев возмущение, медленно выступавшее на лице «босса», уточнила:

— Или так, как я сказала, или — никак! Все, иди!

Прошло пять дней трудных переговоров, и ее пригласили «на обед» в широком составе. Присутствовали лидеры самых крупных «бригад».

Официантов не было, сами себе наливали и закуску накладывали. Впрочем, кто там ел-пил! С Гражиной разговаривали мало. Точнее говоря, это она с ними мало разговаривала. Просто повторила то, что уже сказала.

Ей оборудовали дачку в бывшем пионерлагере, который сейчас купили «под отдых». Туда и привозили ее «пациентов» в любое время дня и ночи.

«Территория Гражины» была объявлена нейтральной зоной. И все это соглашение соблюдали. Потому что иначе надо везти раненых в больницу. А там менты. А если не менты, то добьют запросто.

Когда Гражине предложили охрану, она кивнула на сумку:

— Там мое личное оружие. Пристрелянное. А ваши ребята забор пусть охраняют. Мало ли…

Щелгавин долго ничего не знал. Узнав, закатил скандал. Гражина долго пыталась мужа успокоить. Потом сама заорала.

Ротой или батальоном она никогда не командовала, но иногда во время операций приходилось орать, чтобы заглушить крики того, кого сама же и резала.

В общем, голоса у обоих были хорошие, зычные.

Скандал прекратился, когда Гражина крикнула:

— Мы тебе протез купить не сможем на те деньги, которое государство платит! А я должна еще думать, как бы «мои» бандиты «твоих» чиновников не перестреляли? Да пошел ты!

И Щелгавин заплакал.

Увидев слезы, стекающие по щекам мужа, Гражина, забыв о своей сложной национальности, заревела. Она и ревела, как боец: молча, стиснув зубы.

Так и решили все проблемы.

Щелгавин все-таки отважился еще раз «поговорить» в Министерстве обороны. Там и налетел на Плюснина.

Причем Плюснин сразу узнал Щелгавина, хотя до этого они никогда не встречались. Просто легенда о «контуженном на голову капитане», который без руки и глаза рвался в армию, была Плюснину хорошо известна.

Увидев человека в черной перчатке на правой руке и с повязкой, прикрывающей пустую глазницу, Плюснин окликнул:

— Капитан Щелгавин!

Разговаривали в кабинете Плюснина больше часа.

С тех пор у Плюснина не было лучшего помощника и советника, чем Щелгавин.

Вот только Плюснин и Гражина друг друга открыто не любили. Плюснин ее — за то, что она «бандитов» лечит. Гражина его — за то, что нещадно эксплуатирует Щелгавина. Все заверения Щелгавина были бесполезны, и Плюснин однажды сам ему сказал:

— Володя, плюнь ты. Она — твоя жена, я — твой сослуживец. Нам не обязательно быть всем вместе.

Так и порешили.

Щелгавин знал все, что имело хоть какое-то отношение к Плюснину и «Обороне России». И Плюснин знал совершенно точно, что ему, генералу, никогда не достичь таких вершин стратегического мышления, которое жило в Щелгавине, наверное, от рождения.

И всю ситуацию с Житниковым Щелгавин знал досконально. Лучше даже сказать, что это Плюснин ее знал досконально, потому что планировал и вел ее именно Щелгавин.

Едва Щелгавин вошел в кабинет, Плюснин объяснил все двумя словами:

— Корсаков убит!

Щелгавин сел к столу, и видно было, что он зол, как черт.

— Не шуми, не убит, — почти прорычал он.

— Как это — «не убит»?…

— Так это. Ты на хрен с этими дебилами связался, Сережа?

Плюснин смутился:

— Там дело такое, что тебе лучше не знать.

— Мое дело — решать все твои «дела», понял? — зло напомнил Щелгавин.

— Володя, ты же знаешь, есть дела, о которых тебе знать не полагается.

— Ты всерьез веришь, что кто-то решит твои проблемы лучше меня? — откровенно усмехнулся Щелгавин.

— Я точно знаю, что ими могу пожертвовать, — Плюснин посмотрел в лицо собеседнику.

Щелгавин взгляда не отвел, но желание возражать у него ослабло. Произнес по инерции:

— И чего добился с ними? У них одна извилина, и та прямая. Они троих убили «просто так», потому что «перепутали».

— Перепутали?

— Перепутали, — Щелгавин немного успокоился. — Корсаков в самом деле сел в это купе, но там трое мужиков устроили пьянку, и он ушел.

— Ты откуда знаешь?

— Я знаю, потому что знаю, кого и куда послать, — с возвратившейся злостью ответил Щелгавин.

— Так Корсаков жив?

— Жив.

— Где он?

— Должен быть дома. И ты больше туда не лезь сам, ясно? Это — моя работа!

— Хорошо, хорошо, — согласился Плюснин, набирая телефонный номер. — Игорь, это Плюснин. Повидаться надо, давай пообедаем. Да? Ну и молодец.

В кабинете ресторана, заказав обед, не давая опомниться, начал:

— Ты мне, Игорь, глаза в глаза скажи, что ты сейчас ищешь? Ты ведь мотаешься туда-сюда. В чем дело?

Корсакову, может, чего-то и не хватало в жизни, но уж в таких допросах он точно не нуждался. О чем и хотел сообщить Плюснину, наплевав, что тот генерал.

Плюснин — не дурак, сам все понял, вскинул ладонь и заговорил, подавляя возможный ответ:

— Да ты не переживай, я на твоей стороне. Не забывай, что как-никак я тебя в Ярославле выручил. Если бы я сомневался в тебе, пальцем бы не пошевелил.

Увидел, что Корсаков немного успокоился, продолжил наступление:

— Ты ведь с Житниковым виделся?

Снова угадал ответ, снова опередил:

— Ты не кипятись. Алексей со мной работает, а я своих в обиду не даю. Но мне надо иметь картину, так сказать «три ДЭ», объемную, понимаешь?

Видит Бог, Корсаков старательно терпел, но, как пел Высоцкий «терпенью машины приходит предел, и время его истекло».

— А от меня-то ты чего хочешь? — спросил он почти лениво, наслаждаясь тем, как генерал багровеет.

Плюснин, потрясенный такой реакцией, расстегнул воротник рубашки, расслабил галстук.

— Ты знаешь, что сегодня по ошибке вместо тебя троих каких-то мужиков замочили?

Он не хотел этого говорить. Лучше даже сказать — «не должен был»! Но — сказал.

Корсаков отреагировал удивительно спокойно:

— Так, это меня должны были? Я слышал, что в соседнем купе кого-то убили.

Игорь врал. Не просто «слышал» он, а рванулся было к вагону, но понял, что его могут узнать в лицо, и затаился.

Глупо лезть в драку, если не видишь противника.

Он устроился неподалеку от перехода в тот вагон специально, чтобы слышать, о чем там говорят.

Когда заговорили о трех убитых, вслушивался, надеясь, что это речь идет о каких-то других мужиках, а не о тех, от которых он ушел.

Не просто ушел, а со скандалом. И если проводница вспомнит о «безбилетном пассажире», он станет первым и единственным подозреваемым.

Именно поэтому Корсаков забрался на верхнюю полку и притворился спящим, понимая всю наивность расчета и моля Бога о чуде.

Чудо и свершилось, никто к нему не подошел со словами: «Предъявите документы». Впрочем, может, это и не чудо, а обыкновенное наше разгильдяйство?…

В общем, знал, что убили, и боялся. Но взял себя в руки. Пропустить удар — больно. Показать это — страшно!

И Плюснин даже догадываться ни о чем не должен!