1 марта 1881 г. на Екатерининском канале в Петербурге по приговору Исполнительного комитета «Народной воли», вынесенному еще 26 августа 1872 г., бомбой народовольца И. И. Гриневицкого был убит российский самодержец Александр II. Это был заключительный акт революционной ситуации 1879—1881 гг. Как писал Александр Блок в поэме «Возмездие»,

Все издалека предвещало, Что час свершится роковой, Что выпадет такая карта… И этот века час дневной — Последний — назван первым марта 42

Взрывом на Екатерининском канале завершилась целая эпоха в развитии русской общественной мысли и освободительного движения — эпоха гегемонии разночинной интеллигенции, эпоха революционного народничества. «…Революционеры исчерпали себя 1-ым марта, — писал В. И. Ленин, — в рабочем классе не было ни широкого движения, ни твердой организации, либеральное общество и на этот раз оказалось настолько еще политически неразвитым, что оно ограничилось и после убийства Александра II одними ходатайствами»43 .

Лишенные поддержки масс, народовольцы оказались не в состоянии продолжать борьбу. Неравный бой закончился их поражением, после которого наступила полоса реакции. «Народная воля» была разгромлена и распалась, однако идеология народничества как политического течения и направления общественной мысли не исчезла с политической арены Российской империи, хотя характер ее существенно изменился. Главной причиной живучести народнических взглядов было наличие в России благоприятной почвы для этой разновидности мелкобуржуазного домарксистского социализма, в которой сочетались антикрепостническая тенденция и мелкобуржуазная субъективистская критика капитализма.

Подчеркивая особенности расстановки политических сил в России и отличие русского мелкобуржуазного утопического социализма от западноевропейского, В. И. Ленин указывал: «…на Западе речь идет почти исключительно о крестьянине в капиталистическом, буржуазном обществе, а в России — главным образом о крестьянине, который не менее (если не более) страдает от докапиталистических учреждений и отношений, страдает от пережитков крепостничества. Роль крестьянства, как класса, поставляющего борцов против абсолютизма и против пережитков крепостничества, на Западе уже сыграна, в России — еще нет»44 .

Борьба крестьянства против всех остатков средневековья была борьбой прогрессивной, в которой мелкобуржуазные лозунги выступали как лозунги демократические, революционные. Вместе с тем народническое мировоззрение было утопическим, так как не учитывало конкретной действительности и тенденций ее развития, не опиралось на соответствующую расстановку классовых сил и роль каждого из этих классов в отдельности, а исходило при построении общественного идеала из желаемого. Но в этой утопии выражалось стремление «трудящихся миллионов мелкой буржуазии совсем покончить с старыми, феодальными эксплуататорами и ложная надежда «заодно» устранить эксплуататоров новых, капиталистических»45 .

Философской основой народничества была одна из разновидностей субъективного идеализма, так называемый субъективный метод в социологии, сущность которого заключалась в отрицании объективной закономерности исторического прогресса и роли масс в истории.

Ведущей силой исторического развития создатели «субъективного метода» считали интеллигенцию, которая, по их мнению, не зависела от материальных интересов какого-либо определенного класса и поэтому была способна «тащить историю по другой линии», в соответствии с «социальным идеалом», выработанным выдвинутыми из ее среды «критически мыслящими» личностями.

Наиболее характерными чертами народнического мировоззрения были, во-первых, отрицание прогрессивной роли капитализма, который объявлялся упадком, регрессом, и вытекающее отсюда стремление задержать его развитие. Во-вторых, народники верили в самобытность, в особый путь России, поскольку в ней сохранилась община, представлявшая собой ячейку будущего социалистического общества. В-третьих, они идеализировали крестьянина и признавали его «стихийным социалистом», а крестьянство — главной силой социалистической революции. И наконец, народники отрицали классовый характер государства, связь самодержавия с материальными интересами определенных классов и делали из этого вывод, что достаточно свергнуть царя, чтобы Россия пошла по социалистическому пути.

Главным в программе революционного народничества был переход всей земли к крестьянству и равномерное распределение ее между теми, кто обрабатывает землю своим трудом. Что же касается политических требований, то они были весьма расплывчатыми, что естественно для организации, отрицающей значение политической борьбы. «Отнятие земель у помещиков и бояр, — говорилось в передовой статье первого номера «Земли и воли» (1878 г.), — изгнание, а иногда и поголовное истребление всего начальства, всех представителей государства и учреждение «казачьих кругов», т.е. вольных автономных общин, с выборными, ответственными и всегда сменяемыми исполнителями народной воли — такова была всегда неизменная «программа» народных революционеров-социалистов: Пугачева, Разина и их сподвижников. Такова же, без сомнения, остается она и теперь для громадного большинства русского народа. Поэтому ее принимаем и мы, революционеры-народники»46 .

Причисление Пугачева и Разина к социалистам само по себе говорит о характере народнической программы, но ее утопичность выступает еще более рельефно, если принять во внимание данное тут же определение социализма как высшей формы всеобщего человеческого счастья, которая только когда-либо вырабатывалась человеческим разумом.

Созданная в 1879 г. «Народная воля» вынуждена была ходом событий выдвинуть более определенные политические лозунги. «Мы полагаем, — говорилось в ее программе, — что народная воля была бы достаточно хорошо высказана и проведена Учредительным собранием, избранным свободно, всеобщей подачей голосов при инструкции от избирателей. Это, конечно, далеко не идеальная форма проявления народной воли, но единственно возможная в настоящее время на практике, и мы считаем поэтому нужным остановиться именно на ней».

Далее в программе предлагалось ввести широкое областное самоуправление, обеспеченное выборностью всех должностей и экономической независимостью народа; сельская община (мир) должна была стать самостоятельной экономической и административной единицей; земля объявлялась принадлежащей всему народу; предполагалось осуществить систему мер в целях передачи заводов и фабрик в руки рабочих и заменить постоянную армию территориальной; провозглашались полная свобода совести, слова, печати, сходок, ассоциаций, предвыборной агитации и всеобщее избирательное право без сословных и имущественных ограничений47 .

Конкретные политические требования, изложенные в этом документе, — по сути дела требования демократических преобразований. В то же время целью этих преобразований объявлялось достижение социализма. Таким образом, в программе народовольцев смешивались демократические и социалистические задачи. Источником этой ошибки являлась неразвитость в России классовых антагонизмов буржуазного общества, подавляемых антагонизмами крепостничества, которые порождали солидарный протест и создавали иллюзию об отсутствии большого различия между демократическими и социалистическими задачами. Народники еще не смогли увидеть, что ушло то время, «когда демократизм и социализм сливались в одно… целое»48 .

Борьба крестьян против пережитков феодализма вызывала у идеологов народничества представление о революционно-демократическом крестьянском движении как движении прямо и непосредственно социалистическом. Они были убеждены, что его победа будет означать ликвидацию всякого угнетения вообще, и грезили призраком социализма, который бродит по России в крестьянской сермяге. Этот мираж толкнул их на провозглашение несбыточного курса на крестьянскую социалистическую революцию. При этом народники исходили из предпосылок о преимуществах отсталых стран и самобытности России, из которых вытекало, что народ Российской империи ближе к социализму, чем народы Западной Европы.

Народнический социализм — политическая утопия, т.е. такого рода пожелание, «которое осуществить никак нельзя, ни теперь, ни впоследствии, — пожелание, которое не опирается на общественные силы и которое не подкрепляется ростом, развитием политических, классовых сил»49 .

Поскольку народничество выражало интересы мелкого производителя, а социальным слоем, в который уходили его корни, было крестьянство, В. И. Ленин квалифицировал мелкобуржуазный, утопический социализм революционных народников как «крестьянский социализм». «Вера в особый уклад, в общинный строй русской жизни; отсюда — вера в возможность крестьянской социалистической революции, — вот что одушевляло их, поднимало десятки и сотни людей на геройскую борьбу с правительством. И вы не сможете упрекнуть социал-демократов в том, чтобы они не умели ценить громадной исторической заслуги этих лучших людей своего времени, не умели глубоко уважать их памяти»50 , — писал В. И. Ленин о революционных народниках. «Крестьянский социализм» был знаменем крестьянской демократии в борьбе за общедемократические требования и ликвидацию остатков феодализма, против самодержавия и крепостничества. Однако боевой, прогрессивный демократизм сочетался в нем с реакционной утопией о самобытности России и закреплении крестьянина в общине, со стремлением задержать развитие страны в капиталистическом направлении.

Утопической теории и «субъективному методу в социологии» соответствовала и тактика народовольцев. Их трагедия заключалась в том, что никто больше, чем они, не говорил о служении народу и в то же время никто так не принижал народных масс, отводя им роль толпы, следующей за героической личностью. Народовольцы считали, что не следует ждать, когда созреют условия для социалистической революции, ибо массы можно поднять на нее в любой момент. В качестве средства для осуществления своих идей народовольцы выдвигали террор и как высший его акт — убийство царя.

И теория и тактика народников были ошибочны и не могли привести к социалистической революции, но тем не менее В. И. Ленин высоко ценил их революционную деятельность. «Несмотря на то, что они шли под знаменем теории, которая была в сущности нереволюционна, — писал он, — их проповедь будила все же чувство недовольства и протеста в широких слоях образованной молодежи. Вопреки утопической теории, отрицавшей политическую борьбу, движение привело к отчаянной схватке с правительством горсти героев, к борьбе за политическую свободу»51 .

Казнь Александра II вопреки народническим теориям не вызвала революционного взрыва и не внесла никаких изменений в государственный и экономический строй империи. Не была преодолена отсталость ее общественных отношений, в экономическом и политическом строе России по-прежнему сохранялись многочисленные пережитки феодализма и крепостничества. Основную массу населения страны составляли промежуточные классы, колебавшиеся между буржуазией и пролетариатом, в первую очередь крестьянство — основная экономическая опора мелкобуржуазной идеологии. Таким образом, сохранялись условия, которые способствовали распространению народнических теорий и взглядов.

Распад революционного народничества после первомартовского выступления шел в трех направлениях. Одна его часть, в первую очередь ряд членов «Черного передела», начинала склоняться к марксизму и ориентировалась на пролетариат как движущую силу социалистической революции. Такую позицию, в частности, занимала созданная в 1891 г. «Группа народовольцев» во главе с М. С. Ольминским, которая близко стояла к «Петербургскому союзу борьбы за освобождение рабочего класса». В ее типографии на Лахте печатались прокламации и брошюры «Союза», а в собственных изданиях все ощутимее становился отход от народничества к марксизму. В 1896 г. группа была разгромлена полицией, а ее руководитель через два года вступил в РСДРП.

Другая, более многочисленная народническая группировка, ориентируясь на гегемонию буржуазии в революции, перешла на позиции либерализма. Либеральные, или, как их иначе называли, легальные, народники, сгруппировавшиеся вокруг журнала «Русское богатство», представляли собой господствующее направление в народничестве 80—90-х годов. Журнал не имел определенной программы, он пекся о благе «русского человека всех сословий и состояний». Редакция «Русского богатства» поддерживала связи с более радикальными народническими группами, однако главные усилия ее были направлены на сближение с либеральными кругами.

Народничество эпигонов уже не было народничеством в старом смысле слова, оно отличалось приспособленчеством, мелкотравчатостью. Политика либеральных народников дала полное право А. Блоку сказать в поэме «Возмездие», что «последний века час дневной» сменила

…Ночь умозрительных понятий, Матерьялистских малых дел, Бессильных жалоб и проклятий Бескровных душ и слабых тел! 52

Все свое внимание теоретики либерального народничества сосредоточили на проповеди улучшения сельскохозяйственной техники, создания крестьянских банков и дешевого кредита, организации сельскохозяйственной кооперации и т.д.

Элементы «крестьянского социализма» у либеральных народников быстро улетучились и «из политической программы, рассчитанной на то, чтобы поднять крестьянство на социалистическую революцию против основ современного общества — выросла программа, рассчитанная на то, чтобы заштопать, «улучшить» положение крестьянства при сохранении основ современного общества»53 . Они уже не мечтали о крестьянской революции, а полагали, «что если попросить хорошенько да поласковее у этого правительства, то оно может все хорошо устроить»54 . Это была программа «культурнического оппортунизма», которая способствовала бы усилению крестьянской буржуазии. В основе народнической доктрины лежало не исторически реальное, а мифическое представление о крестьянине как «стихийном социалисте», и это явилось одной из причин эволюции народничества к либерализму. При соприкосновении с действительностью мифический «крестьянский социализм» превратился в демократическое представительство мелкобуржуазных слоев деревни.

Вместе с тем теории либеральных народников сохраняли характер мелкобуржуазного утопического социализма. «Рыцари мещанства», как называл их В. И. Ленин, продолжали твердить, что у капитализма в России нет будущего, что можно «тащить историю по другой линии». Отворачиваясь от фактов, они не хотели замечать развитие капитализма в сельском хозяйстве и стремились во что бы то ни стало сохранить мелкого производителя, что практически означало консервацию самых неразвитых и тяжелых по методам эксплуатации форм капитализма.

Взгляды либеральных народников были, по определению В. И. Ленина, теориями «утопического, мещанского социализма, т.е. мечтанием мелкобуржуазных интеллигентов, которые искали выхода из капитализма не в классовой борьбе наемных рабочих с буржуазией, а в воззваниях ко «всему народу», к «обществу», то есть к той же буржуазии»55 . Либеральные народники повторили ошибки революционного народничества, но утратили его положительные стороны, хотя и в их программе сохранялись демократические элементы. Поэтому, не делая ни малейших уступок «насквозь гнилому якобы социализму» народников, следовало проявлять «величайшее внимание к крестьянской демократии»56 .

Либеральное народничество являлось главным препятствием на пути распространения марксизма в России. И дело заключалось не только в том, что надо было освободить массы от иллюзий мелкобуржуазного утопического социализма, но и в том, что его лидеры вели упорную борьбу против марксизма. Один из признанных столпов народничества, Н. К. Михайловский, в конце своей деятельности стал проявлять скептицизм в отношении к крестьянству как движущей силе социального переворота. Однако он не видел и не хотел видеть в рабочем классе борца за социализм и все свои усилия направил против марксизма. Поэтому распространение марксизма в России началось с беспощадной критики народнических теорий.

В работах первых русских марксистов был дан анализ российской действительности, подвергнуты критическому разбору взгляды народников на развитие общества. Полный идейный разгром либерального народничества завершил в 90-х годах В. И. Ленин, в чьих трудах была проанализирована история народничества, причины его распада и эволюции, четко определены различия между революционным и либеральным народничеством, вскрыта политическая сущность этого течения, его гносеологические и социальные корни.

Отрицательно оценивала деятельность либерального народничества и некоторая часть самих народников. Например, будущий лидер будущей партии эсеров В. Чернов писал, что «боевое народничество 60-х и 70-х годов сменилось пресным культуртрегерским народолюбием восьмидесятников», которые «затеяли возню вокруг кустарных промыслов, артелей, общественных запашек»57 . Он назвал их «Тартаренами культуртрегерства», пытающимися «вырастить баобаб в горшке из-под резеды»58 . Правда, сам Чернов, как и другие лидеры эсеров, часто и охотно вступал на проторенную тропу социал-реформизма, но тем не менее ему нельзя отказать в объективности характеристики, данной либеральным народникам.

Из той части народников, которая осталась на позициях радикальной мелкой буржуазии, в 90-х годах создается ряд нелегальных групп и кружков, стремящихся подчеркнуть, что они являются преемниками «Народной воли». Первыми среди них были образовавшаяся в России «Группа молодых народовольцев» (1892 г.), а за границей — «Группа старых народовольцев» (1893 г.), которая начала издавать журнал «Вестник русской революции». Вслед за ними возникают и организации, принявшие название социалистов-революционеров: «Заграничный союз социалистов-революционеров» (1894 г.), «Северный союз социалистов-революционеров» (1896 г.) и «Южная партия социалистов-революционеров» (1897 г.).

Оживление общественно-политической жизни в стране способствовало активизации деятельности народнических кружков и групп, образовавшихся из осколков «Народной воли», и побудило их предпринять шаги к созданию единой левонароднической партии. В создании такой партии и формировании ее программы большую роль сыграли также «Рабочая партия политического освобождения России» (1899 г.) и заграничная «Аграрно-социалистическая лига» (1900 г.).

Процесс этот в общих чертах проходил следующим образом. «Северный союз социалистов-революционеров» издал в 1896 г. «Основные положения программы социалистов-революционеров», в которых заявлял, что следует за программой «Народной воли» и считает подготовительными мерами социального переворота пропаганду и агитацию, а решительными — террор и массовую революционную борьбу. Систематический террор, утверждалось в этом документе, приведет к дезорганизации врага и прекратится лишь после свержения самодержавия и достижения полной политической свободы.

«Союз» установил связь с заграничными народническими группами и с лидерами либерального народничества А. В. Пешехоновым и В. А. Мякотиным. В 1900-х годах он начал издавать газету «Революционная Россия». Ее первый номер появился в январе 1901 г. 14 февраля исключенный из университета студент П. В. Карпович смертельно ранил министра просвещения Н. П. Боголепова, вошедшего в историю как автор знаменитого приказа об отдаче в солдаты 183 киевских студентов. При аресте Карпович назвал себя социалистом-революционером.

В мае 1901 г. с призывом к террору вышел второй номер «Революционной России». Был установлен контакт с «Южной партией социалистов-революционеров», которая образовалась через год после создания «Союза», на съезде представителей Киевской, Полтавской, Харьковской, Петербургской и Воронежской нелегальных народнических групп.

«Манифест партии социалистов-революционеров», принятый «южными» эсерами на их IV съезде летом 1900 г., свидетельствовал, что они прислушивались к критике народничества социал-демократами, и был с интересом встречен русскими марксистами59 . В «Манифесте», в частности, указывалось на невозможность в настоящее время массового крестьянского движения и на то, что главной силой революции может быть лишь «городской фабричный пролетариат крупных промышленных центров»60 . На этой точке зрения стоял и «Заграничный союз социалистов-революционеров», члены которого писали о своем стремлении к тому, «чтобы городской рабочий класс… сделался авангардом всех трудящихся слоев России, объединил все выдающиеся элементы этих слоев под своим знаменем и своей неослабной деятельностью доставил торжество социалистической революции в России»61 .

Наиболее ярых сторонников террора объединяла «Рабочая партия политического освобождения России», которая образовалась в Минске и имела свои группы в Петербурге, Екатеринославе, Белостоке, Житомире, Двинске и Бердичеве. Возглавлял ее Г. А. Гершуни. Партия заявила, что принудит правительство дать сначала либерально-буржуазную, а затем и рабочую конституцию62 . В 1900 г. минская группа была разгромлена полицией, а остальные влились затем в партию эсеров. При этом Гершуни уже во время переговоров осенью 1901 г. приступил к созданию «боевой организации», на которую предполагалось возложить осуществление террористических актов.

Полностью на платформе народнического социализма стояла «Аграрно-социалистическая лига». В ее программе крестьянство объявлялось классом, наиболее восприимчивым к революционной пропаганде, Россия противопоставлялась Западу и предлагалось главное внимание направить на распространение среди крестьян аграрно-социалистических идей.

В конце 1901 г. представители «Северного союза социалистов-революционеров» выехали за границу на встречу с делегатами «Южной партии социалистов-революционеров» и «Аграрно-социалистической лиги». В результате переговоров, как сообщалось в январе 1902 г. в третьем номере «Революционной России», было достигнуто соглашение о создании партии социалистов-революционеров. Таким образом, накануне первой буржуазно-демократической революции в России на политической арене появилась новая мелкобуржуазная партия, которой суждено было занять хотя и далеко не почетное, но достаточно заметное место в политической истории.

Новая партия, по признанию ее основателей, появилась «в такой момент, когда политически революционная арена была занята почти исключительно другой фракцией русского социализма, крайне враждебной ее тенденциям»63 , т.е. социал-демократией. Чем же в таком случае следует объяснить появление политической партии, стоящей на платформе домарксистского, мелкобуржуазного социализма? Слабостью марксизма, упадком его авторитета, ослаблением революционного движения? Ведь именно таким образом пытаются объяснить идеологические противники марксизма-ленинизма появление тех или иных антимарксистских, антиленинских группировок и теорий в современных условиях.

Поскольку в капиталистическом обществе сохраняется мелкая буржуазия, крестьянство, а часть рабочих заражена мелкобуржуазными настроениями, постольку в ходе революционной борьбы возможно возвращение к тем или иным формам мелкобуржуазного социализма. При этом их оживление вовсе не обязательно свидетельствует об упадке революционного движения, а сплошь и рядом оно наступает в период его подъема. Революция, подчеркивал В. И. Ленин, это взрыв массовой борьбы, в которой участвуют и часть мелкой буржуазии, и отсталые рабочие, которые приносят в движение свои слабости, ошибки и предрассудки64 . Оживление народнической утопии было спутником нараставшего революционного кризиса, следствием развития, как подчеркивал В. И. Ленин, несомненно революционного крестьянского движения65 , одним из признаков которого явились крестьянские волнения весной 1902 г., получившие особый размах в Полтавской и Харьковской губерниях.

Первый же опубликованный проект программы новой партии, образовавшейся из обломков народничества, свидетельствовал, с одной стороны, о ее попытках гальванизировать это умирающее течение общественной мысли, с другой, он, хотя и в своеобразных формах, демонстрировал победу марксизма над народничеством, развитие общественной мысли от народничества к марксизму, от демократизма к социализму66 . Своеобразие же заключалось в том, что, отступая от народнических принципов, социалисты-революционеры заменяли целостность мировоззрения эклектикой.

Объединение левонароднических групп произошло не на основе платформы «Южной партии социалистов-революционеров», а под лозунгом «назад к 70-м»67 , выдвинутым «Северным союзом», «Рабочей партией политического освобождения» и «Аграрно-социалистической лигой». Но если ошибки революционных народников были прежде всего данью времени, то их эпигоны, апеллируя к прошлому, в то же время пытались модернизировать и приспособить народнические теории к условиям империалистической России и с этой целью разбавляли их всевозможными заимствованиями. Поэтому, хотя социалисты-революционеры, положившие в основу своего мировоззрения народнические взгляды, явили собой пример своеобразного «революционного старообрядчества», между ними и «людьми старой веры», как назвал народников В. И. Ленин, нельзя поставить знак равенства.

Выступая в качестве последователей «субъективного метода в социологии» Михайловского и Лаврова, идеологи эсеров хотели одновременно опереться на философские учения Герцена и Чернышевского, Канта и неокантианцев, «эмпириокритиков» и прагматистов68 . Общепризнанный теоретик партии В. М. Чернов, на все лады расхваливая родоначальника ревизионизма Э. Бернштейна, особо подчеркивал его поворот к Канту69 , а другой лидер эсеров — Н. Д. Авксентьев заявлял, что он сам возвращается в ряды кантианцев70 .

Эсеры делали даже попытки примирить народничество с марксизмом. «Они никогда не восстают решительно против Маркса, — писал В. И. Ленин, — боже сохрани! Они, напротив, походя сыплют цитатами и Маркса и Энгельса, уверяя со слезами на глазах, что они с ними почти во всем согласны»71 . Под воздействием марксизма в программных документах эсеров появились отдельные положения, более или менее правильно отражавшие ход общественного развития, такие, как признание России капиталистической страной, наличие «классового антагонизма» и некоторые другие. Но это не мешало им с идеалистических позиций «критиковать» Маркса и делать «поправки» к марксизму.

Заявляя о признании экономической теории Маркса, эсеровские идеологи отрицали первенствующую роль экономики. Все факторы и условия общественной жизни, утверждал Чернов, играют равнозначную роль в развитии общества и экономические отношения и производительные силы не являются определяющими72 . Отодвигая на второй план материалистические основы революционного процесса, теоретики новой партии утверждали, будто марксизм «покрывает одним экономическим фактором… всю глубину и сложность общественных явлений», не учитывает роли личности в истории, «ее потребности, запросы и условия развития»73 .

Пытаясь исправить «узость» марксизма, социалисты-революционеры писали в своей программе: «Социальный прогресс человечества, выражающийся в борьбе за установление общественной солидарности и за всестороннее гармоническое развитие человеческой личности, предполагает не только развитие безличных классовых антагонизмов, но и вмешательство сознательных борцов за истину и справедливость. Его необходимым условием является рост власти человека над естественными силами природы в соответствии с ростом населения и его потребностей. Но в современном буржуазном обществе рост этот совершается не на началах планомерно организованного общественного хозяйства, а на началах разрозненности и конкуренции индивидуальных хозяйств, частной собственности на средства производства, превращения их в капитал и отлучения от них непосредственных производителей»74 . Но по мере усиления «критической струи» и стремления эсеров избавиться от малейшего сходства с марксизмом даже эта формула была объявлена слишком марксистской.

Уже на I съезде партии эсеров раздавались голоса с требованием исключить из программы всю теоретическую и вводную часть, так как в ней имеются элементы марксизма. А позже, в 1918 г., эсер Трутовский писал: «Нам необходимо… переработать соответствующую часть программы в смысле освобождения от того марксистского духа, которым она проникнута, и для придания ей действительно творческого характера»75 . Его соратник Голубовский предлагал устранить из теоретической части «остатки марксистской догматики, влияние которой заметно в ряде утверждений программы, в частности в противоположении принципа развития производительных сил («рост населения и потребностей») идеологическому фактору («рост власти человека»), в невольном, быть может, фетишизировании гипотезы диалектического развития капитализма (концентрация, пролетаризация, пауперизация и пр.)»76 .

Но если накопление богатства на одном полюсе и нищеты на другом не закономерность, а лишь гипотеза, значит, прогрессивное развитие общества возможно без революции, путем «улучшения» капитализма. И вслед за Бернштейном и другими ревизионистами и социал-реформистами эсеры декларировали возможность «совершенствования» капитализма и достижения социалистических целей путем частичных реформ. Они считали, что страхование от безработицы, прогрессивный налог на наследство, кооперация, коммунальная политика — не что иное, как ячейки социализма, вводимые в существующий капиталистический строй77 . Аграрная программа социалистов-революционеров предлагала в рамках буржуазного строя и товарного производства изъять землю из товарного оборота78 .

Уже в первых наметках своей программы эсеры выставляли требование организации «всевозможных видов общественных соединений и экономических коопераций для постепенного высвобождения крестьянства из-под власти денежного капитала»79 . А несколько позже сущность переходного от капитализма к социализму периода эсеры определили как «время органического врастания социалистических принципов в буржуазно-капиталистический строй»80 .

У последователей Бернштейна, Давида и Герца эсеры восприняли отрицание общих закономерностей капиталистического развития. Вслед за ними эсеровские идеологи признавали существование лишь национальных типов капитализма и особых законов развития сельского хозяйства, которые якобы ведут к некапиталистической эволюции земледелия. «Законы развития сельского хозяйства, — заявляли они, — совершенно иные, чем в индустриальной (фабрично-заводской) промышленности. Если в индустрии концентрация капитала не только факт, но при условии частной собственности на капитал — закон, если здесь мелкие хозяйства, не выдерживая конкуренции крупных предприятий, поглощаются последними, то в сельском хозяйстве наряду с мелкими погибают и крупные хозяйства, а за счет обоих растет среднее трудовое крестьянское хозяйство»81 .

Таким образом, мелкобуржуазная, эклектическая программа эсеров представляла собой, по меткому определению В. И. Ленина, «старинное народничество, подновленное модным европейским оппортунизмом»82 . Вожди социалистов-революционеров вообще отрицали необходимость единого мировоззрения. Они придерживались своеобразного «мировоззренческого нейтралитета» и проповедовали самую широкую «терпимость» к мнениям и убеждениям членов своей партии. Создавая «синтетическую» программу, в которой было «немножко Канта, немножко Маркса, немножко Михайловского и Лаврова, немножко синдикализма, немножко отсебятины»83 , В. Чернов и его сподвижники рассчитывали удовлетворить всех. А это было не так-то просто, ибо партия, по свидетельству ее основателей, складывалась как «конгломерат совершенно разнородных элементов»84 , от полуанархических групп с ярко выраженной тенденцией мелкобуржуазного революционаризма до «Русского богатства» с его стремлением создать легальную, т.е. приемлемую для самодержавия, партию.

Возводя беспринципность в своего рода принцип, выдавая эклектизм за «широту» взглядов и противопоставляя эту «широту» «узости» марксизма, эсеры пытались «прикрыть свое внутреннее бессилие размашистостью порыва, «широтой» программы, сиречь (читай) беспринципным сочетанием самых различных и противоположных программ, одинаково приложимых, именно в силу этого их качества, и к интеллигенции, и к пролетариату, и к крестьянству»85 .

Попытка опереться на все классы, так же как и связанный с ней эклектизм, является характерным признаком политического авантюризма, который «не думает о последовательности, стараясь только уловить момент, воспользоваться борьбой идей для оправдания и сохранения безыдейности86 . Еще Маркс писал, что «демократ, представляя мелкую буржуазию, т.е. переходный класс, в котором взаимно притупляются интересы двух классов, — воображает поэтому, что он вообще стоит выше классового антагонизма. Демократы допускают, что против них стоит привилегированный класс, но вместе со всеми остальными слоями нации они составляют народ»87 .

Перенося классовые различия из производства в распределение, эсеры отрицали наличие какой-либо разницы между пролетариатом и крестьянством, поскольку они, так же как и интеллигенция, живут на средства, заработанные личным трудом. В этом теоретики новой партии следовали за вульгарными социалистами, которые видели отличительные признаки различных классов общества в источниках дохода.

Исходя из принципа «трудовых доходов», эсеры создавали некий триединый класс: крестьянство — пролетариат — интеллигенция. На этот «класс-троицу» и мечтала опереться партия социалистов-революционеров. «Настоящая социалистическая партия, — записано в одном из эсеровских документов, — должна объединить весь рабочий класс — народ: и трудовое крестьянство, и наемных рабочих (пролетариев), и тружеников-интеллигентов, учителей, фельдшеров, докторов, писателей, т.е. всех живущих трудом своим, а не беструдовым доходом»88 .

В соответствии со своими субъективно-идеалистическими взглядами на исторический процесс теоретики социал-революционаризма фактически вообще отрицали роль деления общества на классы. Их внимание привлекал не класс, «не богач и не бедняк, не буржуа и не пролетарий, не помещик и не крестьянин, не интеллигент и не дикарь… а каждый из них — постольку, поскольку он есть человеческая личность, способная к непрерывному, всестороннему развитию»89 .

В. М. Чернов объявлял человека «мерилом истины». Эмоциональная природа человека, писал он, его потребности, следовательно, субъективная сторона его духа суть настоящие законодатели в области истинного для него, человека90 . Что касается «экономических данных», то они имеют «лишь значение негативных, отрицательных условий, ограничивающих… проявление потенций, заключенных в человеческой природе»91 . Н. Д. Авксентьев выражался прямее. Человек, писал он, создает «свой закон из собственной разумной воли»92 .

Из подобных рассуждений естественно вытекал вывод, что интересы крестьянства, рабочего класса, интеллигенции полностью тождественны и поэтому их должна объединять одна «надклассовая» партия. Социалисты-революционеры, таким образом, разделяли свойственную демократическим партиям в период борьбы с феодализмом и абсолютизмом иллюзию о возможности существования подобной партии. Но тогда эта иллюзия порождалась совместной борьбой буржуазии и трудящихся против общего врага, а за спиной у авторов идеи «надклассовой» партии не было опыта предшествующих революций. В России шла борьба не только против абсолютизма, но и против буржуазии, а от прошлого остался опыт европейских революций XIX в., который наглядно доказал несостоятельность этой идеи.

В ряде эсеровских документов, в частности в резолюциях I конференции (1908 г.), утверждалось, что социалисты-революционеры воплотили в своей программе идею союза рабочего класса и крестьянства. Однако подобное утверждение не соответствовало действительности. Ведь включая в понятие «рабочий класс» и пролетариат, и крестьянство, и интеллигенцию, эсеры вели речь не о союзе, а об отсутствии определенных классовых границ между ними, т.е. фактически ратовали за слияние пролетариата, крестьянства и интеллигенции в один класс. Их попытки в равной мере опереться на все три социальных слоя неизбежно вели «к идейному порабощению русского пролетариата русской буржуазной демократией»93 и пренебрежительное отношение социалистов-революционеров к теории шло на пользу буржуазной идеологии.

Разделяя иллюзии старого русского народничества о том, что крестьянская община — ступень к переходу в социализм, а крестьянин — природный социалист, социалисты-революционеры объявили крестьянство главной движущей силой революции, полагая, что лишь деревня может стать «возбуждающим моментом», а пролетариат — «слишком узкий фундамент, чтобы опирающаяся на него политическая партия могла играть определяющую роль в политике страны»94 .

Не отрицая революционной роли фабрично-заводских рабочих, эсеры оговаривались, что признают ее «лишь наряду с осуществлением социалистических идеалов крестьянства»95 , и категорически отбрасывали идею о гегемонии пролетариата в революции. Особенно резко они выступали против диктатуры пролетариата, признание которой расценивали как исключение крестьянства «из активного социального творчества», и противопоставляли ей «чистую демократию».

Но хотя эсеры, исходя из неверных предпосылок, так и не смогли исторически правильно определить роль крестьянства в революции, радикальный демократизм их программы нашел свое выражение именно в ее аграрной части. Предложенная ими «социализация земли» основывалась на народнических концепциях и поэтому носила противоречивый характер. С одной стороны, она правильно отражала революционно-демократические устремления крестьянства и пользовалась поэтому его поддержкой, а с другой — имела ряд отрицательных черт и с точки зрения научного социализма была утопической.

По мнению социалистов-революционеров, «социализация земли» должна была проводиться в интересах социализма и борьбы против буржуазно-собственнических начал и опираться на общинные и трудовые воззрения и формы жизни русского крестьянства. Она означала изъятие земли из товарного оборота и обращение из частной собственности в общенародное достояние без выкупа при условии, что «все земли поступают в заведование центральных и местных органов народного самоуправления, начиная от демократически организованных бессословных сельских и городских общин и кончая областными и центральными учреждениями…». Пользование землей предполагалось уравнительно-трудовым, т.е. обеспечивающим «потребительную норму на основании приложения собственного труда, единоличного или в товариществе». Рента путем специального обложения обращалась на общественные нужды96 .

Таким образом, аграрная программа эсеров, во-первых, исходила из предпосылки, что «социализация земли» — мера социалистическая, отвечающая воззрениям русского крестьянина. Во-вторых, в качестве главного орудия «социализации» выдвигалась община, иными словами, утверждалась самобытность России, ее особый путь к социализму. Наконец, в качестве основного принципа распределения земли предлагалась уравнительность. Однако все эти моменты не имели ничего общего с действительным ходом экономического развития деревни.

Уверяя своих последователей в прочности и незыблемости общины и приверженности крестьянина к «мудрой и надежной мирской организации», авторы эсеровской программы пытались доказать, что именно эта «правовая и психологическая особенность» определяет, каков должен быть будущий земельный порядок. Только община делает «социализацию» вообще возможной.

Устойчивость общинной организации социалисты-революционеры объясняли слабостью или даже отсутствием расслоения в деревне. Эти их доводы были блестяще опровергнуты В. И. Лениным, который проанализировал гигантский статистический материал и показал, что, не владея марксистской методологией экономического анализа, народники для доказательства правильности своих суждений об общине использовали некие «средние» цифры, которые «затушевывают разложение и являются потому чисто фиктивными»97 .

Народники, а вслед за ними и эсеры противопоставляли общинное, а точнее, все крестьянское землепользование остальному землевладению, в то время как надо было рассмотреть отношения внутри общины. Только таким образом можно было правильно ответить на вопрос о ее судьбах. Если бы эсеры отбросили «остатки дореформенной старины», они бы увидели, что «этот строй деревенских отношений показывает полное разложение крестьянства, что, чем полнее будут вытеснены кабала, ростовщичество, отработки и проч., тем глубже пойдет разложение крестьянства»98 .

Рассуждения эсеровских идеологов об использовании общины в интересах социализма были абсурдом, тем более что, стремясь закрепить существование общины, они отказывали крестьянину в праве распоряжаться своей землей, отстаивали «задержки развития капитализма» и фактически хотели повернуть историю вспять. Именно за защиту сословной замкнутости общины В. И. Ленин назвал эсеров «социалистами-реакционерами» и советовал сознательным рабочим «давать бой» по этому поводу левым и всяким иным народникам.

По мнению эсеров, община стремилась к уравнительности и поэтому должна была служить орудием осуществления уравнительного землепользования. Земля поступала в ее распоряжение для передела по потребительно-трудовой норме, т.е. каждая крестьянская семья должна была получить такое количество земли, которое она могла обработать своими силами и которое обеспечило бы ей необходимый прожиточный минимум. Подобное распределение земли должно было якобы привести к уничтожению разницы между богатым и бедным, к превращению деревни в массу идеальных мелких хозяйчиков, которые в условиях капитализма и товарного производства не будут ни покупать, ни продавать рабочую силу. «Социализация земли, обращение ее в народную собственность с уравнительным пользованием… — заявлял Чернов, — сплачивает и объединяет все трудовое и земледельческое население в этот один уравнительный, сообща поднимающий благосостояние всех тружеников-земледельцев рабочий класс, рабочий народ деревни»99 .

Однако в пореформенной России общинное землевладение развивалось не в сторону уравнительности, а по пути усиления неравенства. Более или менее уравнительно внутри общины распределялась лишь надельная земля, роль которой по мере развития капитализма в деревне непрерывно падала. Действительное же землепользование, включающее купчую и арендованную землю, было далеко не равномерным, и остановить в условиях капиталистического товарного производства процесс концентрации земли в руках сельской буржуазии и обезземеливания бедноты ничто не могло.

Социалисты-революционеры утверждали, что в сельском хозяйстве доминирующую роль играет не капитал, а личный труд земледельца и производительные силы земли, которая, «не будучи продуктом человеческого труда, не есть капитал сама по себе, хотя при существовании частной собственности на землю может служить средством эксплуатации»100 . Следовательно, ликвидация частной собственности на землю ведет к уничтожению эксплуатации в сельском хозяйстве. Однако практически тот, у кого нет ничего, кроме рабочих рук, остается рабом капитала, поскольку даже после полной ликвидации частной собственности на землю самостоятельное хозяйство можно вести, лишь обладая определенными денежными средствами и орудиями производства.

Поэтому «мысль о «социализации» земли без социализации капитала, мысль о возможности уравнительного землепользования при существовании капитала и товарного хозяйства есть заблуждение»101 . Эсеры провозглашали уравнительность во имя социализма, в то время как переход всей земли к крестьянам без выкупа лишь ускорил бы развитие капитализма в его наиболее демократической форме, которое пошло бы свободнее и менее мучительно для массы крестьянства.

Поравнение, которое предлагали эсеры, носило мелкобуржуазно-утопический характер. Это было, как определил его В. И. Ленин, «мечтание интеллигента-народника и крестьянина-трудовика о том, будто можно было бы новым и справедливым разделом всех земель устранить власть и господство капитала, устранить наемное рабство или будто можно было бы удержать «справедливый» «уравнительный» раздел земель при господстве капитала, при власти денег, при товарном производстве»102 .

Желание эсеров введением уравнительного землепользования уничтожить разницу между богатыми и бедными было вполне социалистическим, но на фоне благих намерений их расплывчато-демократические воззрения выступили еще резче. Идеологи эсеров не видели разницы между капиталистической и остатками феодальной эксплуатации, между демократическими и социалистическими преобразованиями. Резко осуждая и критикуя капитализм, но не понимая объективного хода экономического развития, они не видели, что «не может быть уравнительного пользования землей, пока есть на свете власть денег, власть капитала»103 . Самый «справедливый» раздел земли при капитализме только способствовал бы дальнейшему развертыванию товарного производства, освобожденного от всех феодальных перегородок. Социализм, который пишет проекты о всеобщем уравнительном пользовании землей и полагает, что можно всех людей сделать «уравнительными» хозяйчиками, В. И. Ленин назвал мелкобуржуазным, мещанским социализмом.

Равенство, которое хотели ввести социалисты-революционеры, было не равенством изобилия, а равенством нищеты, поскольку рассчитано на мелкие и средние крестьянские хозяйства. «Социализация земли, — писали впоследствии сами эсеры, — когда принимает меры к охране и поддержанию мелкого единоличного крестьянского хозяйства путем дополнительного наделения их землей», приспособляется «к беспросветной мужицкой жизни»104 .

Своими рассуждениями о «социализации земли» и «трудовых хозяйствах» эсеровские теоретики играли на руку буржуазии, затушевывая капиталистические отношения в деревне и тот факт, что большинство этих хозяйств либо покупали, либо продавали рабочую силу. «Интересы буржуазии (за которой слепо плетутся народники), — писал В. И. Ленин, — требуют смешения крестьянского пролетариата с крестьянской буржуазией.

Интересы пролетариата требуют борьбы с этим смешением, требуют ясной размежевки классов повсюду, в том числе и среди крестьян»105 . В то время как рабочие разъясняли мелким крестьянам, что они сами полупролетарии и их спасение только в союзе с рабочим классом, капиталисты уверяли их, что они сами хозяйчики, их «трудовое хозяйство» может расти и при капитализме и поэтому их место в лагере буржуазии. Левонародники, указывал В. И. Ленин, на деле повторяли «учение буржуазии, развращая мелких крестьян «хозяйскими» иллюзиями»106 .

Эсеры объясняли поддержку крестьянами требования уравнительного раздела земли их «социалистической» психологией и «социалистическим» характером крестьянского движения. Но причина заключалась совсем не в этом. В уравнении, как подчеркивал В. И. Ленин, крестьяне прежде всего видели уничтожение помещичьего землевладения. Они боролись не за социализм, а за «свободного фермера» на «свободной», очищенной от средневековых перегородок и пут земле, за условия, наиболее благоприятные для массы народа из всех возможных при капитализме107 . Идея равенства, самая революционная в борьбе со старым порядком вообще и с крупнопоместным землевладением в особенности, была законной и прогрессивной у мелкого буржуа-крестьянина, поскольку она выражала стремление 10 млн. разоренных земледельцев к разделу помещичьих латифундий. «И плох был бы тот марксист, — делал заключение В. И. Ленин, — который, критикуя фальшь социалистического прикрытия буржуазных лозунгов, не сумел бы оценить исторически-прогрессивного значения их, как самых решительных буржуазных лозунгов в борьбе против крепостничества»108 .

Социализмом эсеры называли уравнительные крестьянские требования, и вполне понятно, что в капиталистической стране в эпоху обостренного движения против крепостников эти требования пользовались поддержкой. Осуществление их, т.е. успех несомненно революционного, но не социалистического крестьянского движения, означал бы радикальный буржуазно-демократический, но никоим образом не социалистический переворот. А социалисты-революционеры видели в уравнительном землепользовании переход от крепостнического угнетения к свободе и равенству, стало быть, к социализму. В этом сказалась их мелкобуржуазная ограниченность. Они не замечали, что их «социализация» «из рамок капитализма выскочить не может, наемного рабства не уничтожит, но средневековье смести с лица русской земли может»109 .

Демократизм эсеровской аграрной программы заключался именно в том, что она правильно отразила стремление крестьянской демократии к полному уничтожению остатков крепостничества, к ликвидации помещичьего землевладения. «Ложный в формально-экономическом смысле, народнический демократизм, — писал В. И. Ленин, — есть истина в историческом смысле; ложный в качестве социалистической утопии этот демократизм есть истина той своеобразной исторически-обусловленной демократической борьбы крестьянских масс, которая составляет неразрывный элемент буржуазного преобразования и условие его полной победы»110 .

В замечании В. И. Ленина: «…с.-р. потому носят свое двойное прозвище, что их социализм вовсе не революционен, а революционность не имеет ничего общего с социализмом»111 — содержится очень точная характеристика сущности эсеровской программы, особенно ее аграрной части. В ней ясно видно, что социализм эсеров мелкобуржуазный, утопический, а не революционный, а их революционность носит характер отнюдь не социалистический, а всего лишь демократический.

Сочетание этих двух сторон программы эсеров являлось для В. И. Ленина исходным моментом при выработке отношения к ней революционной социал-демократии. Он требовал от марксистов, не смешивая буржуазные меры с социализмом, поддерживать буржуазно-демократические преобразования против крепостников и крепостничества, «заботливо выделять из шелухи народнических утопий здоровое и ценное ядро искреннего, решительного, боевого демократизма крестьянских масс»112 .

Резко и справедливо критикуя «трудовое начало» и уравнительность как отсталый, реакционный, мелкобуржуазный социализм, нельзя было забывать, что эти теории одновременно выражали передовой, революционный, мелкобуржуазный демократизм и служили знаменем борьбы против крепостнических порядков. Забвение этого положения приводило к тому, что ни одно из оппортунистических течений никогда не могло правильно решить крестьянского вопроса. К его решению они подходили либо с правореформистских и догматических позиций, либо с позиций мелкобуржуазного революционаризма и ультрареволюционной левизны. В силу этого обстоятельства одни из них (меньшевики, троцкисты) недооценивали крестьянство и считали его союзником буржуазии, а другие (эсеры и иные мелкобуржуазные партии народнического направления) преувеличивали его революционность и считали главной движущей силой революционного процесса.

«Социалистическая фраза» интеллигентов-эсеров, которые были «из рук вон плохими социалистами», ни при каких обстоятельствах победить не могла, но крестьянская демократия при благоприятных исторических условиях могла добиться победы. Эта победа вопреки надеждам эсеров развеяла бы легенду о всеспасающем действии уравнительного землепользования, но в конце XIX — начале XX в. именно эта доктрина выражала решимость крестьянских масс очиститься от всех и всяких остатков крепостничества.

Таким образом, даже центральная, аграрная часть эсеровской программы заключала в себе ряд противоречий. Но еще рельефнее черты мелкобуржуазного социализма, эклектизм и расплывчатость выступали при решении других проблем будущего устройства общества. «Идеи, выражающие потребности, интересы, стремления и вожделения известного класса, — писал В. И. Ленин, — носятся в воздухе, и скрыть тождество этих идей не в силах никакое разнообразие костюма, никакие варианты то оппортунистической, то «социалистски-революционной» фразы. Шила в мешке не утаишь»113 .

Российский эсер со своими идеями мелкобуржуазного народничества «оказывается «поневоле братом» европейского реформиста и оппортуниста, который, когда хочет быть последовательным, неизбежно договаривается до прудонизма»114 . Характер эсеровских взглядов как разновидности домарксистского, мелкобуржуазного социализма нашел свое выражение в тесной связи с раскритикованными еще Марксом и Энгельсом представлениями о социализме Бакунина и Прудона

Как известно, мелкобуржуазным утопическим социалистам Прудону и Бакунину ломка общественных отношений представлялась как разрушение многих общественных связей, характерных для эпохи капитализма, смена централизации полной децентрализацией, замена сложной системы капиталистических связей между людьми и странами самодовлеющими коммунами-ассоциациями. Прудон считал, что появление нового общества начнется с организации более или менее обособленных ассоциаций, основанных не на общественной собственности, а на эквивалентном обмене продуктами и услугами. Бакунин полагал, что освобождение труда заключается в установлении независимой друг от друга деятельности отдельных небольших групп. Их теории отражали анархические настроения мелких буржуа, боявшихся капитализма и видевших в нем прежде всего угрозу разорения мелких собственников. Они, как указывал Маркс, являлись выражением утопических мечтаний мелкой буржуазии, которую вытеснял крупный капитал.

Децентрализацию фактически предлагали и социалисты-революционеры, подчеркивая, что «вместо централистского пути обобществления… должно быть отдано предпочтение федеративной системе политического и хозяйственного строения общества»115 . Как и в области сельского хозяйства, эсеры противопоставляли марксистскому требованию национализации социализацию промышленных предприятий, которая, как и «социализация земли», была для них неотделима от децентрализации, и обе направлялись на превращение народного хозяйства в систему автономных экономических единиц.

Структура социалистического общества у эсеров выглядела как союз сельскохозяйственных общин и производительных ассоциаций в промышленности, которые объединялись территориально и по отраслям производства в коммуны и синдикаты. «Социалистическое общество, — подчеркивалось в эсеровских документах, — прежде всего не государство, а самоуправляющийся союз производительных ассоциаций, сельскохозяйственных общин — коммун и синдикатов индустриальных рабочих, которые на добровольных началах (по сговору) связываются между собой в целях обмена вырабатываемых ими продуктов и услуг и в целях равномерного распределения нетрудовых доходов, т.е. доходов, обусловливаемых разностью плодородия и богатств отдельных участков земли»116 . По мысли эсеров, эти объединения вполне самостоятельны, сами регулируют свое производство и распределение, а члены каждого из них получают одинаковые доходы.

Социализированные предприятия и отрасли промышленности должны управляться коллегиями, состоящими из представителей рабочих и технического персонала в лице профсоюзов, делегатов от потребителей — кооперативов или тех предприятий и отраслей промышленности, которые используют их продукцию, и, наконец, представителей «государства, как общества в целом». Руководители социализированных предприятий и преподаватели высших технических учебных заведений образуют корпорацию, которая представляет кандидатов на замещение ответственных должностей на предприятиях. Представители коллегии, кооперативов, профсоюзов, корпорации составляют Высший совет народного хозяйства.

Роль государства в развитии экономики, таким образом, практически равнялась нулю, ему отводилось лишь представительство. При этом значительная часть предприятий, производящих предметы потребления, исключалась даже из-под контроля «общества в целом», так как фабрики удобрений, мыловаренные заводы и т.п. просто должны были передаваться потребительским обществам с сохранением за государством лишь права на долю в прибыли117 . Это была самая настоящая анархо-синдикалистская схема, подтверждавшая правильность марксистского определения представлений эсеров о государстве как «детски-анархических».

Но как быть с «самоуправляющимися ассоциациями», свободными в своей «хозяйственной жизни» и общающимися лишь в целях обмена продуктов и услуг, если надо произвести какие-то работы, выходящие за их пределы? При решении этого вопроса у эсеров наряду с анархо-синдикализмом четко вырисовывается и другая характерная черта мелкобуржуазной революционности — «левизна» и приверженность к мелкобуржуазной уравниловке. Эсеры предлагали решить эту проблему путем милитаризации труда, на основе всеобщей трудовой повинности и создания трудовых армий. Для производства общественно необходимых работ крупного масштаба, по их мнению, следовало ввести: 1) ежегодный призыв на полугодовой срок граждан призывного трудового возраста с зачислением по отбытии этого срока в трудовой запас; 2) краткосрочные для всех без исключения периодические призывы по отдельным категориям… запасных трудовой армии; 3) чрезвычайную мобилизацию для экстренных работ118 .

Такая «архиреволюционная» позиция была не случайна, так как увлечение разными формами массовых мобилизаций, отрицание необходимости материальной заинтересованности и уверения в возможности решить все проблемы, опираясь лишь на «голый энтузиазм», свойственны всем течениям мелкобуржуазного революционаризма. Известно, что впоследствии и Троцкий предлагал форсировать строительство социализма, «закручивая гайки» и создавая трудармии, а «левый коммунист» Осинский пропагандировал организацию обособленных военизированных коммун.

В программе эсеров мирно уживались не только анархизм Бакунина и Прудона с трудармиями, но и вообще «левая» фраза с правым социал-реформизмом. И это вполне закономерно, ибо мелкобуржуазный революционаризм, «грозный, надутый, чванный на словах, пустышка раздробленности, распыленности, безголовости на деле», и мелкобуржуазный социал-реформизм, т.е. «прикрытое добренькими демократическими и «социал»-демократическими фразами и бессильными пожеланиями лакейство перед буржуазией», несмотря на кажущееся порой столь резким различие, — две стороны одной медали119 .

Проповедуя поддержку и развитие кооперации как способ постепенного высвобождения крестьянства из-под власти денежного капитала, эсеры вообще сползали с позиций революционной борьбы к дюжинному мелкобуржуазному реформизму. В теории революционная фраза, а на практике «беспомощное подхватывание того или иного модного средствица»120 — так характеризовал В. И. Ленин сочетание в эсеровской программе уравнительного землепользования и кооперации.

Социалисты-революционеры не могли правильно определить не только роль крестьянства и пролетариата, но и роль буржуазии в революционной борьбе. С одной стороны, они были склонны преувеличивать реакционность буржуазии и на этом основании накануне первой русской революции утверждали, что эта революция не может быть буржуазной, так как опрокинет самодержавие — главный оплот буржуазии. С другой стороны, они приукрашивали буржуазию и затушевывали эксплуатацию ею наемных рабочих.

Отрицая буржуазный характер надвигавшейся революции, эсеры в то же время считали, что она не будет и социалистической, ибо в результате ее победы у власти окажется буржуазия. Они называли ее то просто «социальной революцией», то «социально-революционным переворотом», то «революцией политической (как будто может быть какая-то другая! — Авт.) и до известной степени демократической». Эти пустые фразы свидетельствовали о полном непонимании характера революции и вместе с рассуждениями о «народном социализме» служили «для обхода вопроса о том, какой класс или социальный слой везде в мире за социализм борется»121 .

Даже у части членов эсеровской партии вызывали недоумение заявления о невозможности социалистической революции в сочетании с признанием социалистического характера крестьянского движения. «Одно из двух, — говорилось в «Вольном дискуссионном листке» эсеров, — или мы верим в социалистические, полусоциалистические… общинно-трудовые традиции, воззрения или стремления наших народных масс — тогда мы должны признать их готовность к социалистической революции; или не верим, и тогда мы не верим в самих себя, в самые отправные идеи своего мировоззрения»122 .

Политический авантюризм эсеров нашел свое выражение в тактике индивидуального террора. Она была заимствована у «Народной воли», и признание ее главным средством революционной борьбы вытекало из неверия в силу массового движения.

Террористическую деятельность эсеры рассматривали не только как средство дезорганизации правительственного аппарата, но и как средство пропаганды и агитации, подрывающей авторитет правительства, и средство самозащиты. При этом они подчеркивали, что индивидуальный террор — отнюдь не «самодовлеющая система борьбы», которая «собственной внутренней силой неминуемо должна сломить сопротивление врага и привести его к капитуляции…». Террористические действия должны не заменить, а лишь дополнить массовую борьбу, а «партийный контроль и партийное регулирование предотвратят опасность — как бы террористская борьба не оторвалась от всей остальной революционной борьбы»123 .

Однако уверения в том, что индивидуальный террор не противопоставляется работе в массах, не отражали действительного положения вещей. «У кого больше сил, — писала эсеровская газета «Революционная Россия», — больше возможности и решимости — тот пусть не успокаивается на мелкой работе, пусть ищет и отдается крупному делу — пропаганде террора в массах, подготовлению сложных… террористических предприятий»124 . Таким образом, вся работа, кроме организации террористических актов, объявлялась незначительной. Что же касается контроля партии, то и тут постановка дела не соответствовала провозглашенным принципам. «Боевая организация» эсеров фактически обладала полной самостоятельностью, ее взаимоотношения с партией регулировались особым «партийным соглашением», составленным Гершуни.

Пропагандируя и защищая тактику индивидуального террора, социалисты-революционеры доказывали, что «толпа» якобы бессильна против самодержавия. Против «толпы» у него есть полиция, против революционной организации — полиция и жандармерия, а вот против отдельных «неуловимых» террористов ему не поможет никакая сила. Эта «теория неуловимости» переворачивала вверх дном весь исторический опыт революционного движения, ясно доказавший, что единственная сила революции есть массы и бороться с полицией может лишь революционная организация, которая не на словах, а на деле этими массами руководит. Этого никак не могли понять эсеры со своей субъективистской индивидуалистической идеологией.

Тактика индивидуального террора наносила прямой ущерб революционному движению, лишь отвлекая силы от мобилизации масс на решительную борьбу против самодержавия. Проповедники террора утверждали, что «каждый поединок героя» будит в массах «дух борьбы и отваги» и в конце концов в результате цепи террористических актов их «чаша весов» перевесит. Однако на деле эти поединки, вызвав скоропреходящую сенсацию, в конечном итоге приводили к апатии, к пассивному ожиданию следующего поединка.

Особо стоит сказать о так называемом аграрном терроре. Под этим термином, как разъяснялось в резолюции женевской группы социалистов-революционеров, подразумевались «насильственные действия против имущества или против личности экономических угнетателей крестьянства: потравы, порубки и захваты имущества, совершаемые миром, поджоги и другие формы повреждения имущества, убийство помещиков, вооруженные нападения и т.п.». Для осуществления «аграрного и политического террора» предлагалось создавать в деревнях боевые дружины, задача которых состояла в «расширении и обострении экономической и политической борьбы» крестьянских масс со своими «непосредственными эксплуататорами» путем организации стачек, бойкотов, отказа от уплаты налогов, аренды, а также «вооруженных массовых столкновений крестьян с полицией и войсками»125 . Таким образом, практически аграрный терpop означал борьбу против помещичьего землевладения.

Однако с самого начала «аграрный террор» поддерживался далеко не всеми деятелями эсеровской партии. Одна из ее основателей, Е. А. Брешко-Брешковская, выступая за «аграрный террор», считала, что для экономии сил эсеры должны «подбивать» крестьян лишь на политические убийства. Позже специальная комиссия эсеров высказалась по вопросу об «аграрном терроре» уже полностью отрицательно, заявив, что он «не может быть принят в число тех средств борьбы, которые рекомендует партия, прежде всего потому, что не соответствует… целям организованной борьбы со всем современным строем… не может также служить целям воспитания и организации народных масс, этой важнейшей задаче современного момента». Признавались лишь выступления против охраны помещичьих усадеб, которые, однако, расценивались не как аграрный, а как политический террор126 .

Группа эсеров, выступившая против «аграрного террора», мотивировала свое отрицательное отношение к нему тем, что самовольные захваты и запашки помещичьих земель якобы развивают лишь хищничество и ничего общего с «социализацией земли» не имеют. Наконец, IV Совет партии социалистов-революционеров принял специальное постановление об «аграрном терроре», в котором говорилось, что он ведет скорее к насаждению, чем к уничтожению частного землевладения, увеличивая число собственников среди крестьянства и содействуя его расколу, и грозит внести в деревню жесточайшую междоусобицу, которая отодвинет на второй план всякую систематическую борьбу, как за «социализацию земли», так и за политическое освобождение127 . Практически это, конечно, был шаг, принятый в угоду правому крылу партии.

Итак, программа и тактика эсеров показывали, что на свет появилась партия, наиболее ярко выражавшая тенденции мелкобуржуазной революционности, мелкобуржуазного социализма. «…В такой стране, как ваша, — писал Ф. Энгельс в 1895 г. Г. В. Плеханову, — где современная крупная промышленность привита к первобытной крестьянской общине и одновременно представлены все промежуточные стадии цивилизации, в стране, к тому же в интеллектуальном отношении окруженной более или менее эффективной китайской стеной, которая возведена деспотизмом, не приходится удивляться возникновению самых невероятных и причудливых сочетаний идей»128 . Таким сочетанием и были взгляды социалистов-революционеров.

На политическую арену Российской империи вышла партия, революционная на словах и нереволюционная по своим действительным воззрениям, революционная по резкости нападок на правительство, но неспособная найти достойный ответ на его действия и правильно оценить расстановку классовых сил129 , партия мелкобуржуазного социализма, программу и тактику которой В. И. Ленин определил как «революционный авантюризм».