Ганс привел Василия Комаху к себе в два часа ночи. Часовые ― один у калитки, другой в доме, на нижнем этаже, ― молча пропустили их. Они поспешно отступали назад, как только узнавали Ганса. Кто идет следом за шефом, их, видимо, уже не интересовало. Почти в полной темноте поднялись на второй этаж. Ганс открыл ключом дверь, зажег две толстые стеариновые свечи, и Василий увидел просторный кабинет с массивным письменным столом, сейфом, большой деревянной кроватью у стены. Возле сейфа висел портрет Гитлера Фюрер был сфотографирован в эффектной позе, подбоченившийся, в новеньком френче.

Шеф поставил одну свечу на сейф, достал из стального ящика бутылку, два стакана и закуску. Василию налил полный стакан, себе половину.

— За твое здоровье, Комаха! — поднял руку со стаканом шеф. — Слышишь?..

— Чтобы и вы были здоровы, пане Ганс. Выпили.

— Оба будем здоровы, невредимы, если не будем дураками… — туманно высказался шеф, посасывая ломтик сала. — Комаха, я все подготовил. Лучше и желать нельзя. Работать будешь спокойненько — капля на тебя не капнет.

— Благодарю, пане Ганс. Я все сделаю, как вы советуете.

Шеф откинулся на спинку стула, надул губы, задумался. В такой позе он сидел минуты две. Затем сказал негромко:

— Поставь вторую свечу на сейф.

Василий поспешно выполнил приказание. Он привык повиноваться, не рассуждая, не задумываясь, когда имел дело с шефом.

— Стань лицом к портрету фюрера, — скомандовал Ганс. —Так… Сложи руки на груди. Чуть выше. Не оглядываться… Не напрягайся, расслабь мускулы.

Василий Комаха стоял спиной к шефу и не видел, как тот вынул пистолет и, не поднимаясь из‑за стола, начал целиться в него.

Прогремел выстрел.

— Ой! — дико вскрикнул Василий, хватаясь за руку. — Зачем? Я все сделаю… Не убивайте! — Он повернулся и увидел ухмыляющееся лицо шефа.

В ту же минуту раздался сильный стук в дверь. Это стучал взбежавший на второй этаж Белинберг. Запыхавшийся оберштурмфюрер был в одном нижнем белье, он барабанил ручкой пистолета в закрытую дверь, дергал ее и тревожно восклицал: «Ганс! Ганс?!»

Казалось бы, оберштурмфюрер Белинберг не должен жаловаться на судьбу: гнев начальства обошел его, после самоубийства Гильдебрандта он был повышен в чине. К тому же вскорости после трагических событий от обер–штурмбанфюрера Борцеля прибыл человек, в руки которого перешла вся работа с агентурой, доставлявшая так много хлопот гестаповцам. Отныне исполняющий обязанности начальника княжпольского гестапо Белинберг отвечал только за охрану железной дороги и выкачку контингента.

Однако тут‑то и начались самые трудные, кошмарные дни.

В документах и секретном предписании присланный Борцелем коренастый, склонный к полноте сорокалетний мужчина именовался Гансом. Это было его именем и фамилией. Вернее, это была кличка, заменявшая ему то и другое.

При одном взгляде на Ганса можно было убедиться, что он обладает отличным здоровьем и незаурядной физической силой. Правда, при более внимательном обозрении его тяжелой, точно литой фигуры, заключенной в добротный охотничий костюм зеленоватого сукна, становилось ясным, что толстые ноги несколько коротковаты для мощного, похожего на куль с мукой туловища, а руки, наоборот, слишком уж велики, свисают почти ниже колен. Однако это сразу же вылетало из головы у каждого, на ком Ганс хотя бы на мгновение останавливал взгляд своих широко расставленных, серых, немигающих глаз. Очень уж неуютно и зябко становилось под этим взглядом.

Лицо у Ганса было скуластое, с коротким, точно обрубленным носом, и хотя своей внешностью он слегка напоминал Германа Геринга, его с одинаковым успехом можно было принять не только за немца, но и за поляка, латыша или русского. Ганс, видимо, не умел улыбаться, лицо его всегда сохраняло выражение упрямства и жестокости.

Белинбергу Ганс не понравился с первой встречи. Оберштурмфюрер был ошарашен его неуемной энергией, бесшабашностью и ни с чем не сравнимым хамством. Ткнув в руки Белинбергу предписание, в котором указывалось, что посылаемый в Княжполь господин Ганс наделен особыми полномочиями и в вопросах, связанных с созданием агентурной сети, не подлежит контролю со стороны местных гестаповцев, посланец Борцеля окинул взглядом кабинет и заявил, с легким акцентом выговаривая немецкие слова:

— Здесь буду я. Кровать!

— Это невозможно! — не в силах скрыть своего удивления, запротестовал Белинберг. — Здесь телефон, сейф, документы.

Ганс досадливо пробормотал польское ругательство, свидетельствующее о том, что он не собирается считаться с мнением таких, как Белинберг, и тоном, не допускающим возражений, повторил:

— Я буду здесь. Телефон мне не нужен, уберите. Бумаги убрать! Кровать, ключи от сейфа…

Он вынул из карманов две советские гранаты, из‑за брючного пояса вытащил пистолет также советского производства и небрежно свалил это оружие на край письменного стола. Затем попытался вытянуть что‑то из‑за пазухи, но пошатнулся, едва не упал. Бросил на Белинберга дикий, непонимающий взгляд.

— Кровать. Быстро! И оставьте меня одного… Никто мне не нужен…

Только тут Белинберг понял, что Ганс пьян, да так, что едва держится на ногах.

Как только кровать с постелью была установлена в кабинете, Ганс сунул пистолет спереди за брючный пояс (видимо, он никогда не расставался с оружием) и, не раздеваясь, не снимая сапог, завалился спать. Спал он беспокойно, ворочался, разбрасывал руки, стонал, бормотал какие‑то русские слова. От него исходил тошнотворный запах мужского пота, водочного перегара и чеснока. Ужасный запах был настолько сильным, что проникал даже через закрытую дверь в коридор.

Можно было предположить, что Ганс проспится только к утру, но, к удивлению Белинберга, этот дьявол через два часа поднялся и, посетив нужник, принялся за работу. Прежде всего он потребовал, чтобы ему были переданы документы, связанные с деятельностью агентуры. Эта процедура не заняла много времени. Гансу не надо было долго объяснять, он схватывал все на лету, так как, очевидно, обладал хорошей памятью и прекрасно разбирался в делах такого рода. Когда последняя бумажка была брошена в сейф, он мог, не заглядывая в принятые им документы, назвать клички агентов и осведомителей, указать места явок, пароли, сказать, когда, какой агент прислал последнее донесение.

Делу Иголки он посвятил значительно больше времени, нежели другим ― минуты две. Задал только один вопрос:

— Вы доверяете Иголке?

Белинберг пожал плечами, ответил уклончиво:

— Возможно, Иголку ввели в заблуждение и он не виноват. Покойный Гильдебрандт считал его самым лучшим агентом и, безусловно, доверял ему.

— Иголку нужно прикончить, — категорически заявил Ганс, заканчивая этот короткий разговор. — Я этим займусь. Пусть не ошибается… Агент, который допускает такие крупные ошибки, — не агент, а дерьмо.

Когда с документами было покончено, Ганс распорядился ― он разговаривал с оберштурмфюрером бесцеремонно, точно со своим заместителем или дворецким, ― чтобы сейчас, в сию минуту, для него были выделены два переодетых в цивильные костюмы солдата, вооруженные автоматами, гранатами, пистолетами, кинжалами, пароконная бричка с хорошими лошадьми, три исправных велосипеда. Что касается автомашины, то было милостиво заявлено, что он, Ганс, будет пользоваться ею редко, в исключительных случаях, так как этот вид транспорта не всегда подходит для него.

Затем был осмотрен склад, где хранились реквизированные у населения вещи, которые частично использовались для поощрения осведомителей. Ганс посетовал, что нет хорошего женского белья, сунул в карман янтарные бусы и дамские часики. Ключ от склада он также прихватил с собой. После этого Ганс исчез, выйдя не в ворота, а через маленькую потайную, запиравшуюся на ключ калитку, что в заборе за сараем. Через час вернулся тем же ходом, вместе с молодым человеком, оуновцем Канчуком, которого, оказывается, знал и Белинберг. Ганс потребовал закуски и, закрывшись в кабинете, долго обсуждал что‑то с ним.

Приходили в ту ночь к Гансу еще два или три человека, он сам встречал их у ворот, вел к себе в кабинет. Просыпаясь, Белинберг слышал скрип ступенек лестницы, тяжелые шаги на втором этаже. Кажется, уже под утро Ганс привел женщину. Они пили в кабинете, возились там, бабенка то хихикала и взвизгивала, то издавала какие‑то ужасные, пугающие часовых вопли, а когда было совсем светло, выскочила в коридор в одной сорочке с криком: «Ой, помогите!» ― и все узнали в ней косоглазую Каську, кельнершу кабачка «Забава», пользующуюся репутацией самой доступной шлюхи в городе. Ганс успел схватить ее за руку, втащил в кабинет и дважды повернул ключ в замке.

Возмущенный Белинберг решил прекратить это безобразие, но, когда он подошел к дверям, ссора, видимо, закончилась: из кабинета доносился веселый смех пьяной Каськи и оглушительное ржание Ганса.

На следующую ночь повторилось то же самое. И закрутилась карусель…

Ганс не знал ни дня, ни ночи, он куролесил круглые сутки, неожиданно исчезал пьяный, так же неожиданно возвращался, тоже пьяный, ездил на бричке, велосипеде ― когда с охраной, когда один, приводил каких‑то людей, устраивал оргии с бабами. Спал он, кажется, всего по три–четыре часа в сутки, да и то урывками.

Да, это был сущий дьявол. Белинберг ничего подобного раньше не видел и даже не мог себе представить. При первом же телефонном разговоре с начальством оберштурмфюрер осторожно дал понять, что прибывшее лицо ведет себя недостойно и превращает служебное помещение не то в кабак, не то в публичный дом. Но начальство оборвало этот разговор коротким указанием: «Не трогайте его…» Тогда Белинберг по своим каналам навел все возможные справки и узнал, что Ганс ― фольксдойче, несколько месяцев был начальником полиции в каком‑то белорусском городе, не раз ходил с такими, как сам, головорезами в леса, выдавая себя за командира партизанского отряда. Именно благодаря Гансу был чрезвычайно успешно проведен ряд карательных операций большого масштаба против партизан. Сейчас Ганс считается непревзойденным мастером–провокатором и до последнего времени был не то начальником разведшколы, не то главным экспертом по вопросам подготовки агентуры, засылаемой к советским партизанам.

Сам Ганс коснулся своего прошлого только однажды, сильно пьяный. Вначале он начал хвастаться перед Белинбергом, что скоро от отряда Бородача останется только мокрое место и что, дескать, все это будет сделано без единой жертвы с немецкой стороны, руками украинских и польских националистов. Когда оберштурмфюрер усомнился в столь великолепном варианте, Ганс не стал спорить, а лишь прищурив пьяный глаз, пристально посмотрел на гестаповца и произнес игривым тоном, точно кокетничал с молоденькой женщиной:

— А знаешь ли ты, мой мальчик, что я дважды, и оба раза заочно, приговорен советским судом к смертной казни через повешение? Что? Как слышимость? Перехожу на прием…

Он лукаво подмигнул, дважды громко щелкнул языком.

— Но, очевидно, под разными фамилиями? — осторожно осведомился Белинберг.

— Не имеет значения! — отмахнулся Ганс. — Получить два смертных приговора — это что‑нибудь да значит? — Он сделал жест, словно набрасывая себе на шею петлю и подтягивая веревку. — Дважды… Фю–ю-ють! А? Надо уметь…

Откровенно говоря, Белинберг боялся этого человека. От Ганса всего можно было ожидать. Он мог устроить пожар в помещении гестапо, подорвать себя и других на тех гранатах, которые он с вложенными взрывателями так беспечно таскал в карманах, завязать с пьяных глаз перестрелку с часовыми. Его могли застрелить, он мог подстрелить кого‑либо или даже по глупости мог самому себе пустить пулю в лоб. Сколько будет мороки, неприятностей… Поэтому, когда ночью на втором этаже раздался звук пистолетного выстрела, испуганный вскрик и стон, оберштурмфюрер, не одеваясь, прихватив только пистолет, мгновенно выскочил из своей комнаты.

Часовой доложил ему, что Ганс прибыл полчаса назад с каким‑то молодым мужчиной и что до последнего момента наверху сохранялась полная тишина. Приказав часовому следить за окнами второго этажа, Белинберг взбежал по лестнице. За дверью кабинета слышался стон. Оберштурмфюрер дернул ручку ―дверь была заперта. Он забарабанил кулаком.

— Ганс! Ганс!!

Щелкнул ключ, дверь открылась почти наполовину. На пороге с пистолетом в руке стоял разъяренный Ганс. Кабинет был освещен двумя свечами, и у дальней стены можно было разглядеть человека, бледное лицо которого было искажено болью и страхом.

— Вы живы? —растерянно спросил оберштурмфюрер. — Что здесь происходит?

— Что тебе нужно?! — яростно набросился на него Ганс. — Что вы все ходите за мной по пятам? Вон!! — Он захлопнул дверь перед самым носом Белинберга, да так, что посыпалась штукатурка.

Тяжело дыша от возмущения, Белинберг стоял у закрытой двери, не зная как поступить. До его слуха снова донесся стон, обиженное бормотание. Тут же послышался насмешливо–суровый голос Ганса: «Ну, чего хнычешь, как баба? Сейчас перевяжу. Можно подумать, насквозь его прострелили. Для тебя же стараюсь… Так тебе легче работать будет».

Утром Белинбергу сказали, что Ганс зовет его к себе.

Ганс сидел за столом и, поглядывая на карту, что‑то записывал или подсчитывал. Он был в нижней рубахе, сквозь распахнутый ворот которой выглядывала волосатая грудь. Постель была не убрана, гранаты лежали на полу у кровати, рядом с пустой бутылкой. Услышав, что кто‑то вошел в кабинет, Ганс поднял голову и сердито уставился на подходившего Белинберга. Кажется, в этот момент он был совершенно трезв.

— Слушайте, оберштурмфюрер, если вы будете ходить за мной, шпионить, следить за каждым моим шагом…

— Да, но когда ночью поднимается стрельба… — вскипел всегда сдержанный Белинберг.

— Вот, вот, — со злорадным блеском в глазах подхватил Ганс. — Вот именно — стрельба, и вы рискуете подвернуться под случайный выстрел. Предупреждаю — не суйте нос в чужие дела, оставьте меня в покое. Вы сами не смогли справиться с бандитами, так не мешайте это делать другим. Ясно?

Ганс оглянулся, посмотрел куда‑то на пол, брезгливо поморщился и добавил:

— Вы свободны, оберштурмфюрер. Если вас не затруднит, пришлите солдата с мокрой тряпкой, пусть вытрет пол. Тут кровь.,.