в которой я бью в грудь себя, а в челюсть другого, уже знакомого вам типа

Шотландская ночь весьма экономно сияет звездами, когда я останавливаю свой первоклассный бентли неподалеку от жилища мамаши О'Пафф. Трепещет утесник на песчаных берегах, угукают совы и квакают лягушки в камышах.

По правую руку от меня массивный силуэт Оужалинс Кастл неприступной цитаделью врезается в небосклон. Если бы в этой мрачной глухомани вдруг появился призрак, он бы меня ничуть не удивил. Зловещее местечко.

Бывшая куртизанка с Монружа поселилась в старом бараке, пронизанном сквозняками. Окна с полуразбитыми, залепленными клейкой лентой стеклами придают законченность этому полному убожеству.

Я складываю ладони рупором (в данный момент это полезней, чем сложить их штопором) и взываю, учитывая время и место, приглушенным голосом:

— Берю!

Я повторяю это снова и снова голосом, нарастающим, как молодая луна, и дрожащим, как песня молодой квакушки.

Nobody! Я свищу, я стучу в дверь, в стекла, в ставни — тщетно. Ставлю болото против Пол Пота, что Берю и дама Глэдис нализались скотча. Я давлю на щеколду, и дверь пугливо шарахается от меня, как группка митингующих студентов от полицейского фургона.

Бледный свет звезд позволяет различить на полу посередине комнаты светлую массу. Я чиркаю спичкой и вижу распростертую Глэдис с подсунутыми под щеку тапками, вольготно откинутой в сторону рукой, задранной юбкой и широко раскрытым ртом. Эта достойная торговка любовными утехами очень изменилась. Она несомненно была права, что с такой физиономией эвакуировалась из Парижа в Шотландию. Я даже думаю, что она могла бы уйти на заслуженный отдых куда-нибудь посевернее, for example в Исландию или в район Берингова пролива, чтобы не протухнуть окончательно.

У нее распухшее лицо в синеватых прожилках. Ее волосы, давно не крашенные, напоминают парик гвардейца, который участвовал в аресте короля Луи XVI. Теперь это алкоголичка во всей своей ужасающей красе.

Она храпит, как бульдозер на стройплощадке. Я снова зову голосом кентавра:

— Берю!

Затем, чтобы разбудить глубины профессионального подсознания чертового ханыги, я говорю строгим голосом:

— Старший инспектор Берюрье, вас просят к телефону.

Ноль!

Я осматриваю дом. Это недолго, так как он состоит из двух жалких комнатенок. Толстяка здесь нет. Но на груде ящиков я замечаю его чемодан. Хибара пропахла копченой селедкой, коптящей керосиновой лампой, копотью стен, табачным дымом, шотландской сажей и изношенной резиновой обувью.

Я возвращаюсь к даме, раскинувшейся на полу, и деликатно тормошу ее носком штиблета.

— Мадам Глэдис! — обращаюсь к ней. — Вы не могли бы прийти в себя на пару секунд, мне надо с вами поговорить!

Как же, разбежалась! Эта простипома продолжает дрыхнуть в парах виски. Тогда доблестный комиссар Сан-Антонио, который способен без всякого ущерба заменить масло, маргарин и рахат-лукум, действует тонко и изобретательно при помощи ведра холодной воды из соседнего колодца.

Нет ничего лучше для пьянчужки, чем ледяной душ.

Старушка перхает, чихает, открывает один глаз и изрыгает ответный душ ругательств.

— Ну как, полегчало, Глэдис? — спрашиваю я ласково.

Она смотрит на меня тяжелым взглядом. Я поднимаю ее за корсаж и прислоняю к стене. Но ее голова не хочет держаться на шее.

— Где наш друг Берюрье? — спрашиваю я.

Мамаша О'Пафф освобождается от лишнего урчанья в животе и удостаивает меня следующими эпитетами: б... выродком (подразумевая, наверное, то, что она с удовольствием усыновила бы меня), кроличьим дерьмом (я не против этих симпатичных травоядных и их субпродуктов), козлиной свежатиной (в этом производном от слова свежесть чувствуется что-то чистое и весеннее, что полностью компенсирует его оскорбительный смысл) и импотентом (что является ее полным правом, так как у меня никогда не возникнет влечения к этой даме).

Я нахожу лучший выход из положения и снова иду к колодцу. Сохраняя полнейшее в мире спокойствие, я выплескиваю ей на портрет еще половину (по-английски — the half) ведерка. Снова перханье, снова отфыркивания. Снова поток ругательств, не уступающих по красоте предыдущим.

В это время ваш знаменитый Сан-Антонио проявляет утонченную куртуазность, благодаря которой он стал своего рода Кольбером полиции (И снова бесконечная эрудиция Сан-А. Кольбер Жан-Батист (1619-1683) — один из величайших министров Франции, внес огромный вклад в экономическое и культурное развитие страны).

— Послушай, Глэдис, — прерываю я ее, — если ты не ответишь на мои вопросы, я буду поливать тебя до тех пор, пока не вычерпаю весь колодец, это тебя устраивает?

И в подтверждение своих слов я выплескиваю на нее из ведра остатки бальзама.

— Сейчас все о'кей, дорогая?

— Ну чего ты ко мне привязался, бродячая падла? — интересуется подружка Берюрье.

— Где мой друг Берюрье, который остановился у вас?

— Я его больше не видела...

— Вы лжете. А если вы будете лгать, вас засадят в тюрягу. А если вас засадят в тюрягу, у вас не будет виски. А если у вас не будет, виски, вас хватит белая горячка. Ваши мозги заполонят летучие мыши и тараканы, смекаете?

— Тоже мне, друг Берю, — разоряется она по-французски. — Тоже мне француз паршивый! Горлопан и чистоплюй!

Она замолкает и начинает брызгать слезами, как фонтаны Пятачка на Елисейских полях.

 — А! Будь проклят тот день, когда я решила оставить Монруж, чтобы сдыхать от виски в этой проклятой стране!

Я растроган, как школьник.

— Ладно, мать, не убивайся: у каждого свои проблемы. Киношное счастье бывает лишь в Голливуде. Оно длится час тридцать пять на экране, и все балдеют. Я спрашиваю вас, где Берю...

В ней продолжает рыдать скотч, но она все-таки отвечает сквозь слезы:

— Я же говорю вам, что он еще не вернулся. Он перекусил здесь в полдень, вышел и до сих пор не возвращался...

— Вы не знаете, куда он ушел?

— Нет. Я его спросила, но он ответил: «Профессиональная тайна», чертова свинья!

— Надеюсь, он вам сказал, что вернется к обеду?

— Конечно, сказал. Он даже притащил из города холодную курицу и пару бутылок скотча...

— Которые вы и выпили, ожидая его?

— Да.

— Вы никого не видели?

— Видела.

Я настораживаюсь.

— Кого?

— Сразу же после того, как этот ажан ушел, появился какой-то тип и спросил о каком-то Сан-Антонио.

— Неужели?

— В самом деле, френч бой моей ж...

— Что дальше?

— Я ответила ему, что не знаю никакого Сан-Антонио, и это чистая правда. Может быть, вы его знаете, а?

— Уже никто никого не знает, — уклончиво отвечаю я. — Что же произошло?

— Я думала, что этот тип задушит меня. Он побелел, как смерть, и заскрежетал зубами.

— Вы не знаете, кто это был?

— Я смутно догадываюсь. Часто видела его вместе с девушкой из Оужалинс Кастл. Молодой аристократишка с гнусной рожей... и с лейкопластырем на бровях.

Сэр Долби! Нет сомнений: человек, разыскивавший меня, был не кто иной, как жених Синтии. Как ему удалось узнать, что Берю находится у мамаши Глэдис? Я поступил опрометчиво, оставив здесь Берю одного. С ним наверняка что-то случилось. Эти негодяи испугались и схватили его. В замке не поверили в мой отъезд... Проклятье! Мой бедный Берю! Вы даже не можете себе представить, кого я лишился! К тому же повышение по службе, считай, было у него в кармане!

— Больше к вам никто не заходил?

— Нет.

— Правда?

— Я же сказала, сопляк!

Тут ее прошибает словесный понос. Она клянется мне, что если я не верю ее словам, то она размажет о мой нос одну часть своего тела, которую я считаю негодной для употребления и которая бы явно не понравилась моему органу обоняния.

На колокольне Святого Шарпиньи трезвонят полночь, час преступлений, в то время как я собственноручно трезвоню в дубовую дверь сэра Долби.

Из болтофона доносится голос грустного сэра:

— Да!

— Это Сан-Антонио.

Слышится рычание. Дверь открывается, и я взбегаю по лестнице наверх. На площадке отражается прямоугольник желтого света. Сын баронета ждет меня. Он в смокинге.

Как только я вхожу в комнату, раздается мужской крик на английском:

— Нет, Фил! Возьми себя в руки!

Но парень не может взять себя в руки и бросается на меня с кулаками.

Вы понимаете, что это уже слишком?

То, что мы при встрече друг с другом сразу начинаем мордобой, стало традиционным, как сама Англия.

Он встречает меня, как зверь, подлым ударом копыта по сестричкам-близнецам, но я успеваю уйти назад, одновременно развернувшись к нему боком, и зарабатываю синяк величиной с бифштекс к обеду грузчика; затем он выписывает мне серию крюков левой-правой.

Я пошатываюсь, я откатываюсь, я теряю равновесие и падаю. В тот момент, когда я хочу подняться, эта аристократическая мразь бьет меня ногой в нижнюю челюсть.

— Фил! Умоляю вас, это не по-джентльменски, — звучит драгоценный голос.

Сквозь туман я успеваю заметить высокого элегантного молодого человека, сидящего в кресле, закинув ногу на ногу.

Сэр Долби не обращает внимания на его вмешательство.

Он снова пинает меня. У меня такое ощущение, будто я провожу уик-энд внутри взбесившейся бетономешалки. Удары сыплются со всех сторон. И бим! И бум! И бам! (Вы можете оценить разнообразие ударов!) Я пытаюсь закрыться, но этот гад лупит по незащищенным местам.

Высокий элегантный молодой человек поднялся.

— Фил, меня огорчает ваше поведение. Джентльмен...

Сэр Долби останавливается, чтобы передохнуть. Ваш верный слуга успевает глотнуть три литра кислорода этого года и решает, что пора сыграть свою маленькую партию.

Я рвусь напролом. Первой в ход идет голова. Он принимает мой кумпол под дых и отправляется на пол испытать противоударные качества своих наручных часов.

Я веду себя намного порядочнее, чем он, и сдерживаюсь, чтобы не отоварить его враз, пока он лежит на полу. Я даже позволяю себе красивый жест и помогаю ему подняться, схватив за бабочку смокинга.

Чтобы рука не скользила, я наматываю ее на ладонь, и сын баронета начинает задыхаться.

— Подонок! — рычу я.

Он пытается брыкаться, но я даже не замечаю его потуг. Мощным ударом отбрасываю его к стене. Прекрасная гравюра, изображающая даму, прикрытую веером, срывается со стены и разбивается вдребезги. При встрече со стеной сэр Долби делает «хххап».

Я подхожу к нему, он едва пыхтит. Все же из последних сил готовится снова броситься на меня, но я награждаю его четырнадцатью полновесными оплеухами без дураков в стиле Нелезьхам.

Молодой человек из знатной семьи плывет на ковер.

Я делаю легкий массаж запястья и выполняю несколько гимнастических движений.

— Чудесно, — говорит мой зритель.

Он наклоняет голову и козыряет своим титулом:

— Сэр Постоянс Хагграрант, — представляется он, — лучший друг Филиппа.

— Вам действительно требуется постоянство, — не могу сдержаться, чтобы не пошутить.

И, соблюдая условности, тоже представляюсь:

— Сан-Антонио.

Мы обмениваемся рукопожатием.

— О, так, значит, это вы, — бормочет Хаггравант, хмуря брови.

Его восклицание кажется мне странным. Следовательно, сэр Долби рассказывал обо мне своим друзьям.

В моем собеседнике, высоком светлоглазом блондине, чувствуется порода. Ему нет необходимости демонстрировать свою родословную с ленточкой на шее.

— Почему вы говорите, что «значит, это я»?

— Фил ищет вас с самого полудня...

— Мне об этом уже сказали...

— Он хотел вас убить.

— Он мне об этом намекнул.

— Я думаю, что он вас люто ненавидит...

— Он дал мне это понять.

— Кажется, вы отбили у него невесту?

— Я ее не отбивал, а лишь принял ее, когда она сама упала в мою постель.

Сэр Постоянс Хаггравант улыбается.

— Занятно, — говорит он.

— Откуда вы все это знаете, сэр Хаггравант?

— Фил мне все рассказал.

— А он откуда взял это, высосал из пальца?

— Нет, от бывшего метрдотеля своих родителей, Джеймса Майволдерна.

У меня начинается легкий тик, часы мои делают тик-так, а мое сердце — тук-тук.

— Рассказывайте, вы заинтриговали меня.

— Когда леди Дафни вернулась из Франции в свой замок, у нее не было слуг. Фил, который только что познакомился с Синтией, предложил Майволдерна, чтобы выручить их.

Меня разбирает смех.

— И он поручил метрдотелю следить за мной?

— Джеймс был ему очень предан. Фил ревновал. А ревность толкает на безрассудные поступки, этим грешат даже короли, месье Сан-Антонио. Майволдерн по распоряжению своего бывшего хозяина установил в вашей комнате подслушивающее устройство. Но все напрасно, так как вы, кажется, обнаружили его. Тогда он решил сам пойти к вам и выяснить характер ваших взаимоотношений с Синтией...

— Так! Второй призрак! — восклицаю я. — Вот, значит, в чем дело!

— Извините?

— Да нет, ничего, просто я думаю вслух...

А убавив громкость, говорю себе, что совершил ошибку, подозревая мажордома и сэра Долби в причастности к преступлению. Сэр Долби оказался просто ревнивцем, а Майволдерн — его слугой.

— Сегодня утром Джеймс сообщил ему суровую правду,— шепчет Хаггравант. — Тогда Фил просто сошел с ума. Кстати, вы случайно не убили Фила? — спохватывается он, склоняясь над моей жертвой.

Жених до сих пор не пришел в себя. Бедолага долго будет помнить меня. Его физиономия здорово побита. Брови снова рассечены, нос расквашен, губы разбиты, кожа на скулах похожа на кожуру пережаренного каштана.

Мы вливаем ему в рот Мак Херрел, и он начинает приходить в себя.

— Послушайте, старина, — говорю ему, — я весьма сожалею о случившемся, но вы ошиблись дверью, полюбив Синтию. Эта девушка недостойна вас.

Сэр Долби хочет снова броситься на меня, но мы сдерживаем его.

— Позволю себе заметить, что это непорядочно с вашей стороны, — произносит наставительным тоном сэр Постоянс Хаггравант.

— Дозволю себе заметить, что вы не дали мне объясниться, — говорю. — Я — комиссар Сан-Антонио из французской спецслужбы. Вы можете догадаться, месье, что если я прибыл в Шотландию, то затем, чтобы расследовать чрезвычайно серьезное и важное дело.

На этот раз Долби становится задумчивым и уже не собирается бросаться на меня. Он чувствует, что это не лапша, и, побледнев под своими синяками, ждет.

— Мисс Синтия Мак Херрел подозревается в убийстве и торговле наркотиками, — заявляю я. — Это девушка с неуравновешенной психикой, что может быть вызвано переживаниями несчастного детства... Это предстоит выяснить психиатрам...

Я пожимаю плечами.

— Объясните, пожалуйста, — просит сэр Долби.

— Позже. Сэр Долби, что случилось с человеком, которого я выдавал за своего слугу?

Он качает головой.

— Я этого не знаю. Но скажите мне, разве Синтия…

— Я же сказал вам, позже, Фил, — бросаю я, дружески похлопывая его по плечу. — Клянусь честью полицейского, что я сказал вам правду. Будьте таким же мужественным, каким вы были во время наших... гм... встреч.

Он соглашается.

— Итак, где мой инспектор? — спрашиваю я.

Он встряхивает головой.

— Узнав о своем несчастье от Джеймса, я помчался в замок, надеясь застать вас там, но вас уже не было.

— Вы говорили о... об этом с Синтией?

— Я устроил ей ужасную сцену.

— И что она вам сказала?

Он опускает голову.

— Так что?

— Что она вас любит.

Я не верю своим ушам.

— Не может быть.

— Может. Она даже сказала, что вас с ней разлучит только смерть.

Я разражаюсь смехом, который был бы гомерическим, если бы я был греком, а так всего лишь раблезианским.

— Недурно.

— Что?

— Она рассчитала все до мелочей. Она ставила на вас, как на моего убийцу. Вместо того чтобы залить огонь водой, она плеснула в него масла. Дальше, Фил?

Вот он уже и симпатичен мне, со своей физиономией, напоминающей развалины квартала после бомбежки. Жизнь (по-английски: the life) не сахар, правда? Вот уже шесть минут семьдесят две секунды как происходит таяние льда между нами, и сейчас я называю его Фил, что совсем его не смущает.

— Я отправился искать вас. Проходя мимо проселочной дороги, увидел, как ваш слуга выходил от старой пьянчужки. Я бросился туда, чтобы расспросить ее. Она ничего не знала или же не захотела мне ничего сказать.

Я начинаю всерьез волноваться за Берю. Меня не удивит, если мой доблестный соратник попал в беду. Что делать?

Я облокачиваюсь о камин и, созерцая в зеркале свое очаровательное отражение, обращаюсь к нему со следующими словами:

— Сан-А., малыш, у тебя была куча подозреваемых: фальшивая Дафни, ее племянница, директор Мак Шаршиш, сэр Долби и Джеймс Майволдерн. Сейчас их осталось только трое. Прежде чем вплотную заняться основным блюдом: старой леди и Синтией, почему бы тебе не поговорить по душам (а может быть, лучше по мордам) с Мак Шаршишем?

Оба юных сэра уважительно ждут, пока я размышляю. Я оборачиваюсь и вижу, что они застыли рядом со мной навытяжку в своих смокингах.

— Фил, — спрашиваю я, — какие у вас отношения с Мак Шаршишем?

— Нормальные, а в чем дело?

— Позвоните ему и попросите приехать сюда.

— Сейчас?

— Да. Скажите ему, что речь идет об очень важном деле и что вам необходима его помощь. Если станет расспрашивать, объясните, что это не телефонный разговор.

Сын баронета повинуется. Он звонит в Оужалинс Кастл. Ему приходится долго ждать, так как обитатели замка в это время дрыхнут. Наконец на другом конце снимают трубку, и, к счастью, это делает Майволдерн.

Фил называет себя и просит своего бывшего слугу позвать главного круглиша винокурни.

Я завладеваю трубкой параллельного телефона и слышу заспанный голос Мак Шаршиша.

— Что случилось, сэр Долби?

— Очень важное дело. Умоляю вас, срочно приезжайте ко мне на Граттефорд энд Фейрлир-стрит.

— Но...

— Не задавайте сейчас вопросов, нельзя терять ни секунды. И не вздумайте сказать об этом дамам. Рассчитываю на вас, Мак Шаршиш!

Он кладет трубку, что является лучшим способом избежать объяснений.

— Теперь нам остается только ждать, — говорю я, опуская свою телефонную трубку.

— Виски? — предлагает сэр Долби.

— С удовольствием...

Пока он готовит нам три крепких скотча, я возобновляю сеанс обмозгования. В порядке исключения я расскажу вам, о чем думаю. Ну так вот! Я думаю о том, что отношения между Синтией и Филиппом странные. Поясняю: сразу видно, что ей наплевать на Филиппа, как на безработного эскимоса. Значит, раз она делала вид, что собирается выйти за него замуж, то, значит, он представляет для нее определенный интерес. Какой? That is the question (Вот в чем вопрос! (англ.). Об авторстве вы, конечно, догадались)!

Теперь я знаю, что это замужество ей не могла навязать тетушка Дафни, так как пару лет назад сыграла под землю.

— Скажите, Фил, как вы познакомились с Синтией?

— Мы с отцом нанесли визит вежливости леди Мак Херрел, когда она вернулась в Оужалинс.

— Ваш отец ее знал?

— Он видел ее на одном приеме лет двадцать назад. Тогда старая леди жила в Лондоне и приезжала сюда лишь раз в год на Рождество.

— Любовь с первого взгляда?

— У меня — да.

— А у нее?

— Сначала она, казалось, не обратила на меня внимания. Но в один прекрасный день...

У него перехватывает дыхание.

— О Боже, так и есть.

— Что, так и есть?

— Однажды она явилась сюда одна. Представляете мое удивление, когда я, открыв дверь, увидел ее перед собой.

— Чего она хотела?

Он грустно качает головой. В его горле что-то булькает, а физиономия, похожая на вишню из компота, выражает глубокую печаль.

— Дело в том, что мой отец возглавляет несколько предприятий. Это человек, рвущийся к богатству, и он многократно приумножил его.

— Не ругайте его, dear, — шутит сэр Хаггравант.

— Господи Боже, нет. Он владеет предприятиями в области строительства, транспорта, овцеводства, сельского хозяйства и трикотажной промышленности, а также морской линией между Ирландией и Шотландией. Именно ею я и управляю. Ну, это моя игрушка. Он доверил ее мне, потому что там все вертится само, и моя роль заключается в том, чтобы время от времени зайти в кабинет выкурить сигарету.

— Хороша игрушка.

Отец считает, что я не способен заниматься серьезным делом, — жалуется сэр Долби.

— Вы сказали, что Синтия пришла к вам по делу. Какому именно?

— Она узнала, что я руковожу этой линией, и попросила меня принять на работу своего друга француза, с которым познакомилась в Каннах. Это было непросто, так как иностранец не может получить квалифицированную работу на нашем флоте, даже торговом, если у него нет гражданства.

— Что вы сделали?

— Я все-таки принял к себе этого пария, и мы закрыли на это глаза.

— Чем он занимается у вас?

— Он помощник капитана на одном из наших сухогрузов «Рози Лиф», курсирующем между Дублином и Айром.

— Как его имя?

— Фелисьен Делер.

Я делаю для себя пометку и начинаю догадываться об источнике контрабанды.

В Ирландии находится один из крупнейших аэропортов Европы — Шенон, контрольный пункт движения Америка — Европа. Мои ребятишки, наверное, получают героин из Штатов. А этот Делер вывозит его морем из Ирландии в Шотландию. В Шотландии его обрабатывают уже известным нам способом, а затем переправляют дальше...

Мы опрокидываем по виски, по второму, по третьему, и тут раздается звонок Мак Шаршиша.