"НЕ ВСЕ ХОРИ СМЕРДЯТ"

Старый Джоши лишился своей высокоуважаемой должности сельского чоукидара. Для того, кто не имеет земли и скота это равносильно обречению на голодную смерть. Но не даром же Джоши считался в своем селении человеком, которому везет всегда и везде. Он нашел пристанище в имении раджи Сатиапала, где его определили личным слугой русского доктора.

Джоши был недоволен: разве это работа? Разве он заслуживает мягкую постель и вкусную пищу за то, что ничего, абсолютно ничего не делает?! Сагиб не разрешает даже убрать постель или почистить туфли, и единственная обязанность Джоши отвечать на вопросы.

Каждый вечер русский доктор звал к себе старика, сажал рядом, как равного, и начинал расспрашивать о том, что давно известно всем и не стоит внимания.

Сагибу хотелось знать, что такое касты, и правда ли, что слоны боятся мышей; он спрашивал о названиях времен года и о том, сколько чатаков риса нужно человеку в сутки, интересовался обычаями и религиозными обрядами индусов.

Джоши старался честно отработать свой хлеб и объяснял все как можно подробнее:

— Вода — это вода. Земля — это земля. Касты, как их называет сагиб, а вернее "джати" — это "джати". Они вечны и неизменны. Как вода, впитанная растениями, возвращается вместе с ними в землю, так и человек после своей смерти возрождается в какой-нибудь другой касте. Если человек тщательно исполнял "карму" — правила жизни и поведения каждого индуса, его душа найдет воплощение в высшем общественном сословии. Он, Джоши, очевидно, был когда-то животным, потом его дух переселился в кого-то из самой низкой касты неприкасаемых, а затем постепенно перебрался в самую высшую касту брахманов…

— Ну, а дальше что? — спрашивал русский сагиб. Джоши никогда не задумывался над таким вопросом. С него достаточно того, что он принадлежит к самой высшей касте сейчас.

— А что лучше, — спрашивал сагиб, — принадлежать к низшей касте "вайшьев", купцов, и быть материально обеспеченным, или носить звание брахмана и голодать?

Старый Джоши растерянно моргал глазами. Он бормотал, что брахманы стоят выше всех людей и способны даже повелевать богами, а страдания людей — призрачны, воображаемы и порождаются незнанием того, что в действительности существует только великий Брахма.

— А что лучше, — не отступал русский, — быть богатым брахманом или бедным?

В глубине души Джоши считал, что зажиточному все-таки лучше. Но основным в догмате о "карму" есть приказ удовлетворяться своим положением, так как при жизни его улучшить невозможно. И Джоши отвечал в смятении:

— Я не знаю, сагиб. Я знаю, что существует "джати" и их несколько тысяч. У парикмахера, например, и дед, и прадед, и внуки, и правнуки были и будут парикмахерами. Никто не имеет права переменить профессию. А если человека за большую провинность исключат из "джати", он погибнет. Он превратится в "омидвара" — "человека надежды", который лишился всех средств существования и поддержки людей…

— Значит, — задумчиво сказал русский, — по вашим законам я должен был бы стать только железнодорожным мастером. А стал врачом… Понимаете ли вы, Джоши, как связан ваш народ этими кастами. Вы как мухи в паутине… Все у вас отняли, даже право быть тем, кем хочется. Понимаете, как это страшно?

Нет, Джоши не понимал. Его только удивляло, что в России сын самого последнего нищего мог стать кем угодно, даже министром. Но то же — Россия, далекая и непонятная страна, в которой творятся чудеса. Хорошо было бы в ней родиться, но… но…

Сагиб вздыхал и, казалось, смотрел на старого Джоши с сожалением и сочувствием.

Старик хотел бы избежать этих разговоров, которые будили в нем неясные желания, заставляли задумываться над вопросами, еще совсем недавно даже не возникавшими в его уме. И все же он полюбил русского доктора, прежде всего потому, что сагиб первым из всех европейцев отнесся к нему как к настоящему человеку. Даже добрая и мягкосердечная рани Мария никогда не позволяла себе разговаривать гак долго со старым индийцем. Каждое поручение доцента Лаптева Джоши старался выполнить как можно быстрее и как можно лучше.

Как-то утром сагиб приказал ему отнести письмо в Навабгандж и принести оттуда бутылку очень ценного лекарства. Об этом не должен был знать никто, кроме раджи Сатиапала.

Они стояли на крыльце дворца, напротив окон небольшого домика для больных. Принимая конверт, Джоши заметил, что из куста на них поглядывает тот рыжий человечишка, которого можно было встретить в самых неожиданных закоулках имения. Рыжий, очевидно, подслушивал, ибо, перехватив взгляд Джоши, сразу исчез.

Старик хотел предупредить русского доктора, но не знал, нужно ли, поэтому решил после возвращения из Навабганджа прежде всего узнать, что это за слишком любопытный человек.

Период дождей уже заканчивался, и Джоши добрался до родного селения довольно быстро.

Уже без страха, а с достоинством посла значительной особы Джоши пошел в лагерь советской экспедиции и вручил пакет седобородому начальнику. Тот внимательно прочитал послание доцента Лаптева и сказал:

— Хорошо, можете идти.

— А лекарство? — встревожился Джоши.

— Лекарство привезут.

Пришлось подчиниться, хоть это было очень неприятно. Старик считал, что он не выполнил задания хозяина.

Не теряя ни минуты, Джоши направился обратно. Он шел, понурив голову, и думал о том, что ему не доверяют, а ведь он брахман и не причинит зла тому, кто относился к нему хорошо.

Его раздумья прервались неожиданно. Сразу же за селением, из-под баньяна, который давал убежище калекам в канун Азарха, выскочили двое полицейских и, не говоря ни слова, скрутили старику руки. Они тщательно его обыскали, посадили на телегу и направились в садар — районное полицейское управление.

Джоши уверял, что он ни в чем не виноват, упрашивал выпустить его, даже обещал полицейским взятку, но это не помогало. Полицейские не проронили ни одного слова.

А в полицейском управлении главный начальник сразу потребовал, чтобы Джоши сказал, где то лекарство, которое он получил от русского доктора, — вернее, не лекарство, а страшный яд, вызывающий чуму?

Напрасно Джоши клялся, что никакого лекарства он не брал, а только отнес письмо, содержание которого ему неизвестно. Старика обыскали еще раз и бросили в подвал.

Джоши совсем упал духом. Он понимал теперь, кто был виновником несчастья, и жалел, что не разоблачил рыжего еще тогда, когда тот крадучись выбирался из имения Сатиапала во время ливня в первый день Азарха. Допрос в полицейском управлении наводил Джоши на мысль, что сагибу Лаптеву, а может быть и седобородому начальнику, угрожает большая опасность.

О себе Джоши не беспокоился. Он, правда, знал, что такое индийская тюрьма. Человек, попавший в нее, может заранее распрощаться с жизнью. Побег не спасает: куда деваться беглецу? Его найдут, и повторная кара будет еще более жестокой. Приходилось ждать, надеясь на милосердие несправедливых судей, покоряться и терпеть. Джоши и решил придерживаться этого правила. Но когда во время следующих допросов от него требовали рассказов о том, что происходит в имении Сатиапала, что делает раджа, Джоши отважься на большой риск.

Тюрьмой, в которой его держали, громко называлась яма в земле, закрываемая крепкой крышкой. Заключенных даже не караулили, так как ни единого случая побега до сих пор не было.

Почти всю ночь старый Джоши рыл в земле узкий ход, выбился из сил, ободрал до крови ногти, но все же выбрался наружу и пошел прямо джунглями к имению Сатиапала, не страшась хищных зверей.

Он шел целый день, останавливаясь только для того, чтобы хлебнуть пригоршню воды, и поздно вечером постучал в ворота имения.

Дверца открылась на удивление быстро. За ней стояли Сатиапал, управляющий, а немного дальше — тот самый рыжий.

— Вот он, — воскликнул Джоши неистово. — Держите его, сагиб! Он следил за русским доктором! Он оповестил полицию!

Старику показалось, что рыжий сделал такое движение, будто собирался удрать. Джоши бросился к нему, но Сатиапал остановил:

— Не подходи, Джоши, — смердит!

Действительно: в воздухе стоял густой смрад, — такой, какого Джоши не приходилось слышать никогда и нигде. Запах испорченного мяса, гнилых овощей показался бы просто деликатным по сравнению с нестерпимой вонью, от которой туманилось сознание и сводило внутренности.

— Уходи прочь, грязная тварь! — сказал Сатиапал, показывая пальцем на ворота. — Иди! Ты будешь смердеть, как хорь, и люди станут избегать тебя. Можешь считать это счастьем, ибо в противном случае я не выпустил бы тебя и перекроил на шакала… Ты хотел украсть мою тайну? Так вот получи!.. Прочь!

Рыжий сжался и, дергая связанными за спиной руками, скользнул за ворота. Он бежал зигзагами, будто боялся, что ему выстрелят в спину, и вскоре скрылся в темноте.

— Смердящий хорь! — с отвращением молвил Сатиапал.

И в ответ послышалось:

— Не все хори смердят, уважаемый раджа!

Хинчинбрук все-таки не удержался и в последний момент сказал то, о чем следовало молчать.

***

Что же случилось?.. Кто посмел так жестоко поиздеваться над ним, самым хитрым и самым дальновидным?.. Откуда взялся тот неслышный для себя запах, от которого других начинает тошнить?

Майкл Хинчинбрук бежал через джунгли, почти теряя рассудок от отчаяния и ненависти. Он не мог сообразить, в чем дело.

Со времени своей последней неудачной разведки шпион притаился и не отваживался на решительные действия. Удирая из лаборатории, он, правда, сбил погоню на ложный путь, подбросив украденные кристаллы в комнату русского, но полной безопасности не добился. Удивительный способ назначения на должность подтверждал опасения, что Сатиапал подозревает Хинчинбрука. Это было тем более досадно, что наконец-то появилась возможность пошарить и в' самой лаборатории.

Ему приходилось выполнять грязные и неприятные обязанности санитара в хирургическом отделении, но с этим можно было мириться. Главное, что Хинчинбрук теперь ежедневно заходил в помещения, где производились опыты, и мог кое-что прихватить оттуда.

Однажды он увидал красный кристаллик, который лежал возле стола, полузакрытый скомканной бумажкой. Вероятно, это была ловушка. Не имей Хинчинбрук в тайнике именно такого кристаллика, он бы отважился рискнуть. А теперь он только втихомолку посмеялся, продолжая свой путь.

Да, Хинчинбрук уже кое-что сделал для выполнения задания. В момент бегства из лаборатории, рискуя собой, он стащил целых шесть кристалликов, — четыре подбросил Лаптеву, а два спрятал в тайник, устроенный в одном из уголков имения среди кустов. Побаиваясь, что кристаллы испортятся от влаги, он втиснул их в коробку радиостанции, пожертвовав одним наушником. Оставалось только узнать, для чего нужны эти кристаллы, и можно убираться отсюда.

Все свое внимание шпион теперь сосредоточил на советском враче. Сатиапал в последнее время часто разговаривал с Лаптевым, разрешил ему бывать в лабораториях. Обстановка изменилась, но как именно и почему — шпион не знал.

Ему удалось подслушать разговор Лаптева и Джоши. "Лекарство", о котором шла речь, очевидно, было каким-то очень ценным препаратом, и Хинчинбрук решил поставить в известность об этом свое начальство. В ту же ночь он передал радиограмму.

Никто, казалось, не заметил, как в глухую ночь из окна выскользнула темная тень, долго прислушивалась и озиралась а потом поползла в кусты и исчезла в них. Никто, казалось, не заметил Хинчинбрука и тогда, когда он возвращался назад тем же путем. Еще две ночи наведывался шпион к радиостанции, ожидая сообщения о результатах допроса Джоши, и ничто не вызвало его подозрений.

И вот сегодня в полдень, когда он зашел к Бертону, тот вдруг сморщил нос и спросил:

— Чем это от тебя так несет, Майкл? Или ты начинаешь гнить?

Хинчинбрук ответил колкой шуткой. Ах, если бы он знал, что его ожидает! Он, не теряя ни секунды, покинул бы именье, даже рискуя получить пулю в спину!

Все, к кому он приближался в тот день, сначала удивленно морщились, а потом отходили прочь. Даже животные, за которыми убирал Хинчинбрук, беспокоились и забивались в дальние углы.

Как всегда, точно в два часа его позвали к профессору Сатиапалу. И едва Хинчинбрук зашел в кабинет к профессору, как тот насторожился и спросил:

— Что это воняет? Не от вас ли, случайно?.. Подождите, подождите! — он подошел ближе и даже закрыл глаза. — Фу, какая гадость!

На этот раз Хинчинбруку не пришлось играть удивленного:

— Господин профессор, я ничего не слышу…

— Погодите, погодите… Вы случайно не касались каких-нибудь красных или синих кристалликов?

— Упаси бог, господин профессор! Я даже не знаю, о каких кристалликах идет речь!

— Нет, нет, не говорите! Симптомы именно такие. Это страшный яд, и ваш организм начинает разлагаться. Необходимо принять срочные меры… Эй, кто там! Позовите сюда мисс Майю, мистера Бертона и господина Лаптева!

— Господин профессор, но я же ничего не знаю! — застонал Хинчинбрук. Он решил, что Сатиапал подговорил всех разыграть комедию, в которой роль глупца выпадет Майклу. Ну так что же, Хинчинбрук выходил сухим из воды и при худших обстоятельствах!..

Но уже через несколько минут шпион испугался по-настоящему. Едва в комнату вошла дочь Сатиапала, как ее затошнило.

Можно как угодно морщить нос, изображая, что слышишь какие-либо запахи. Здесь было совсем иное. Омерзение, отразившееся в глазах девушки, — самое убедительное доказательство, что Сатиапал не обманывает его. А реакция русского полностью подтвердила опасения Хинчинбрука.

Так неужели кристаллы отравлены?! От этой мысли шпиону стало не по себе. Однако он вспомнил, что один из лаборантов брал такие кристаллы голыми руками, и успокоился.

— Господа, — обратился Сатиапал ко всем находящимся в комнате. — Мистер Хинчинбрук нечаянно подержал кристаллы уже известного вам вещества. Судя по запаху, который вы слышите, организм больного начинает разлагаться…

— Я не касался никаких кристаллов! — снова закричал Хинчинбрук, но Сатиапал, не слушая его, продолжал:

— Если больной не признается, мы не сможем дать ему лекарство, и он погибнет в страшных мучениях.

— Нет, нет, не касался! — застонал Хинчинбрук.

— Нет?! — угрожающе, уже с другой интонацией спросил Сатиапал. — А это?

Он натянул на руки резиновые перчатки и вынул из ящика стола крохотную радиостанцию и два завернутых в марлю кристалла.

— Это не ваше средство связи?

— Я даже не знаю, что это такое! — заорал Майкл с хорошо разыгранным возмущением. — Господин Сатиапал, я полагался на вашу защиту, а…

— …А отблагодарили, как самый последний мерзавец?!.. Господин Бертон! Тот, кого вы считали своим спасителем, английский шпион!

Бертон, стоявший в стороне, с подчеркнутым отвращением зажимая нос, вдруг подскочил к Хинчинбруку и дал ему такую оплеуху, что тот упал:

— А, негодяй, так ты вот какой?! Я делился с тобой самыми сокровенными мыслями и последним куском хлеба, а ты… Хорь, смердящий хорь, — ты получишь свое! За все, за все!

Бертон захохотал так, что Хинчинбрук передернулся. Он, как шпион, простил бы все: оплеуху сообщника, ругань и проклятия, — разоблаченный не имеет права тянуть за собой того, кто остается выполнять задание. Но ведь Бертон злорадствовал: подчиненный мстил начальнику страшной местью, вкладывая в свой смех содержание, понятное лишь им двоим.

Хинчинбрук не сказал больше ни слова. Его обыскали, замкнули в одной из надежных комнат и оставили обдумывать свое положение.

А он не был способен думать. В его ушах звучал лишь сатанинский смех Бертона.

Бертон, только Бертон устроил эту штуку! Он предал и Хинчинбрука и тех, которые стоят выше. Ох, только бы уцелеть, только бы выбраться отсюда, — пусть тогда трепещет!

И вот Сатиапал подарил Хинчннбруку жизнь. Шпион осмеян, обесславлен, раздавлен, как червь, — так, очевидно, думает самоуверенный раджа. Нет, подожди, дорогой! Война объявлена, и вызов принят!