Иные миры. Будущее возможно...

Дебейер Альберт

Гайль Отто Вилли

Трэн Артур

Вейнбаум Стэнли

Рони-старший Жозеф Анри

Ридли Фрэнк

Каким будет наш мир, если люди колонизируют другие планеты?

Чего нам ожидать от встречи с инопланетным разумом?

Покорят ли чудовищные пришельцы нашу Землю?

Давайте заглянем в возможный вариант развития событий. Благодаря этому впечатляющему научно-популярному сборнику фантастики читатели смогут узнать, «есть ли жизнь на Марсе», как выглядят и о чем думают жители другой вселенной, чего стоит колонизация Луны и когда начнутся настоящие звездные войны.

И это будущее вполне возможно…

 

НАЗАД В БУДУЩЕЕ

Задача автора научно-фантастического романа в начале прошлого века оказалась несравненно труднее, чем во времена Жюля Верна. Нужно было обладать серьезными и разносторонними научными познаниями, чтобы, не повторяя своих предшественников, придумать новый сюжет для подобного произведения и интересно воплотить его. Описать иные планеты, где еще не ступала нога человека, придумать инопланетян, с одной стороны ничуть не похожих на людей, и в то же время понятных им. Соединение в одном лице крупного литературного дарования с научно-дисциплинированным умом и глубокой эрудицией – явление в эпоху научно-технической революции до чрезвычайности редкое. Этим и объясняется крайняя бедность мировой литературы начала ХХ века удачными произведениями научной фантастики.

К числу таких немногочисленных удач принадлежит и повесть классика французской фантастики Ж. Рони-старшего, больше известного российскому читателю, как автор повестей и романов о приключениях доисторических людей.

Удивительна и «Марсианская одиссея» Стенли Вейнбаума, классика мировой фантастики, который за свою недолгую жизнь, – он умер в возрасте тридцати трех лет, – написал всего 4 романа и два десятка рассказов. Его творчество, в частности повесть «Марсианская одиссея», высоко оценил А. Азимов, назвав «одним из произведений, которые изменили подход ко всему последующему, написанному в жанре НФ». Возможно, именно в этой повести инопланетяне впервые в научной фантастике думают «так же хорошо, как человек, или даже лучше человека, но иначе чем человек…»

Роман Ф. Ридли о путешествии землянина на Марс, где главенствует разумная утопическая цивилизация гигантских муравьев, стоит отнести, скорее, к антиутопии, хотя и приключений тут с избытком. На Марсе Ридли нет капитализма, не существуют даже таких понятий , как угнетение, убийство и война.

По-своему рассказывает о полете на Марс и Альберт Дебейер, не открывая ничего нового, но дополняя общую картину космических путешествий с точки зрения фантастов начала ХХ века.

Астрономический роман Артура Трэна – плод работы художника и ученого. Известный американский беллетрист при участии крупного ученого Роберта Вуда, профессора физики Балтиморского университета, создал удивительное произведение, которое по своей научной значимости можно смело поставить на одну ступень с произведениями К. Циолковского. Сотрудничество физика, прославившегося своими остроумными экспериментальными исследованиями, сказывается в своеобразной фабуле романа, в ее осторожной и правдоподобной разработке; а перо опытного литератора сделало так, что научные детали не отягчают повествования.

В мировой литературе, вероятно, существует до сотни романов на тему о путешествии на Луну, – в том числе такие классические произведения, как «Вокруг Луны» Жюля Верна и «Первые люди на Луне» Г. Уэллса. Чтобы заслужить право на внимание, новый роман должен обладать крупными достоинствами. Роман немецкого писателя Отто В. Гайля имеет то крупное преимущество, что он технически реален. Перед нами не утопия, не фантазия, а повесть о будущем, быть может, уже не столь далеком. Весь роман – художественная популяризации проекта межпланетного путешествия, тщательно разработанного германским физиком профессором Германом Обертом и облеченного в увлекательную приключенческую форму.

И хотя произведения, представленные в этом сборнике, немного устарели, порой читаются слишком наивно или высокопарно, а описания научных достижений могут вызвать улыбку, с полной уверенностью можно считать их истинной классикой научно-приключенческой фантастики. С их помощью вы совершите удивительные путешествия на другие планеты, встретитесь с иным разумом и вместе с отважными искателями приключений разгадаете тайны Вселенной…

От составителя

 

Жозеф Рони-старший

ЗВЕЗДОПЛАВАТЕЛИ

 

Бин-Вальмерову,

моему другу и соратнику

 

ПРЕДИСЛОВИЕ ОТ АВТОРА

Все готово. Полностью прозрачная, изготовленная из лучшего алюминита оболочка звездолета крепка и упруга.

Она практически неуязвима. До недавнего времени нельзя было и мечтать о подобном. В центре аппарата имеется механизм, создающий собственное поле тяготения, – с его помощью людям и вещам обеспечивается нормальный вес.

Вместимость звездолета равна почти тремстам кубическим метрам. В течение десяти месяцев мы будем получать кислород из воды. Участники экспедиции, облаченные в герметичные алюминитовые скафандры, смогут путешествовать по Марсу при земном атмосферном давлении. Для дыхания в нашем защитном снаряжении предусмотрены преобразователи сжатого воздуха. Кстати, мы можем и совсем не дышать в течение нескольких часов – аппараты Сивероля, непосредственно насыщающие кровь кислородом и заменяющие легкие, помогут нам в этом.

На звездолете имеется запас консервированного и сжатого продовольствия на девять месяцев. Эта пища не теряет своих качеств, ей при необходимости может быть возвращен природный, первоначальный объем.

Лаборатория поможет странникам эфира сделать любые анализы: физические, химические, биологические. Мы хорошо вооружены и готовы к самым невероятным приключениям. Еще бы, ведь у нас есть практически все необходимое: энергия для полета протяженностью в три года, постоянное поле тяготения, нормальный воздух, питье и еда.

По расчетам, мы будем три месяца лететь до Марса, и еще три месяца уйдет на возвращение. Следовательно, у нас есть целых три месяца на то, чтобы исследовать планету.

 

ЛЕТИМ

 

8 апреля

Наш корабль плывет среди вечной ночи. Солнечные лучи, проходящие через алюминит, были бы небезопасны, если бы у нас не было устройства, которым мы можем но своему желанию ослаблять и рассеивать свет, а то и совсем не пропускать его.

Жизнь наша идет пуритански, почти как в тюрьме.

В мертвых просторах звезды кажутся однообразными блестящими точками, наша работа – управление и наблюдение. Заранее было намечено все то, что должны делать приборы и механизмы до прилета. Неисправностей нет, мы живем, будто связанные с машинами. Но для досуга у нас есть книги, музыкальные инструменты, игры.

Нас подбадривают авантюристский задор, надежда на приключения, хотя она и приглушена долгим ожида нием.

Мы летим с огромной скоростью, но без вибрации: наши двигатели-преобразователи и генераторы работают бесшумно. Точно так же и пуля, пущенная в межзвездном пространстве, ни единым звуком не выдает себя...

 

21 апреля

Мои часы показывают 7 часов 33 минуты.

Только что поели: жидкий шоколад, хлеб и сахар – все химически синтезировано. Увеличение содержания кислорода придало нам аппетит и, можно сказать, развеселило.

Смотрю на обоих своих товарищей с каким-то новым чувством: в этой бескрайней пустоте они для меня дороже, чем родные братья.

Вот Антуан Лург, он с детства был таким же насупленным. Но в этой суровости скрывается веселый нрав. У него бывают взрывы радости, подобные взбрыкиваниям молодого жеребенка. Голова Лурга грубо высечена. Это продолговатая голова скандинава. А волосы совсем не скандинавские: черные, как смоль. И глаза, точно два уголька.

Подбородок, как пеньковая почерневшая трубка. Роста он высокого, а походка у Антуана плавная. Его слова точны, как теорема, и это подчеркивает его математические наклонности. У Жана Каваля волосы рыжие и напоминают лисью шерсть. Точно звезды, сияют серо-зеленые глаза. Лицо у него белое, как деревенский сыр, покрытый розоватой пленкой. Широкий рот, с какой-то веселой ухмылкой, придает жизнерадостность всему его облику. Это доброе существо с наклонностями художника ненавидит математику и физику и, вместе с тем, это волшебник, который умеет разбираться и видеть безмерно большие и малые величины. Этот враг дифференциального и интегрального исчислений со скоростью молнии производит в уме сложнейшие расчеты, и цифры встают перед ним огненными символами.

И я, Жак Лаверанд, обыкновенный человек, интересующийся всем, кавалер ордена Единорога, с холодным темпераментом под внешностью южанина. Кудри, глаза и борода у меня черные, как антрацит, точно ваш покорный слуга вырос где-то в Мавритании, лицо, как корица, нос заправского пирата.

Хулиганы задирали нас еще в школе, и с того времени мы друзья не столько пылкие, сколько верные.

Наверное, в сотый раз Антуан бурчит:

– Кто его знает, может, только Земля породила жизнь... И тогда...

– И тогда Солнце, Луна и звезды сотворены исключительно для нее! – кипятится Жан. – Вранье! И там есть жизнь!

– Так оно и есть, – говорю я, делая утвердительный взмах рукой.

Антуан изрекает с хмурой усмешкой: – Конечно, я тебя понимаю. Сейчас ты скажешь про общность всех элементов Вселенной. Но разве это доказывает наличие жизни?

– Я верю в нее, как в собственное существование!

– А разве это доказательство наличия мыслящих?

– И мыслящих, и немыслящих... Все формы жизни должны быть там, причем, возможно, есть и такие, перед которыми наше мышление будет подобно мышлению краба.

– Благодарю за краба, – поклонился Жан. – Я их очень уважал и любил в детстве.

– Пятьдесят полетов на Луну, и никаких результатов, – сказал Антуан.

– Может быть, плохо искали, а может, жизнь там не похожа на нашу.

– Да она и не может быть похожей! – вскричал Антуан с укоризной. – На Луне имеются те же самые основные элементы, что и на Земле, ее развитие шло быстрее, чем у нас, – меньшие растут, живут и умирают скорее, чем большие...

– Если бы на Луне были моря, озера и реки, тогда бы ее покрывала атмосфера... Разве мы не убедились в ее отсутствии?

– А если это было миллиарды лет назад? За такое время и ископаемые остатки мира, подобного нашему, пропали бесследно.

– Да, пропали кости. Но некоторые следы должны были остаться!

– Бесполезно пререкаться. Что же касается Марса, то его развитие должно более походить на наше.

– А разве кто сомневается в этом? – спросил Антуан.

– Потому-то я и направляюсь туда.

– Врете! – отрезал Жан. – Вы направляетесь туда из спортивного интереса и жажды славы. Вам очень хочется быть первыми людьми, которые побывают на Марсе! Ну и что ж? И хорошо, что мы одержимы и авантюрны, как те бедолаги на каравеллах!..

Тянулись дни, еще длиннее и однообразнее в черной бездне Вселенной, среди вечного неведомого. Пространство, что конкретно скрывает оно в себе? Этого не знали мы, так же как не знали те, кто верил в безжизненность его, и те, кто предполагал миры четырех, пяти, шести измерений, как не знали Зенон и Декарт, Лейбниц и наш Арено – завоеватель межпланетных просторов.

Однажды утром Антуан, а он очень дальнозоркий, воскликнул:

– А Марс уже не похож на звезду!

С того дня каждое утро мы измеряли жадными глазами величину Марса. Чем дальше, тем больше планета принимала отчетливую форму.

Если посмотреть невооруженным глазом, она походила на маленькую Луну, сначала такую маленькую, что казалась точкой по сравнению с нашей, но уже явно шарообразной. После трех или четырех дней мы приметили, что эта точка увеличилась и, наконец, диаметр Марса достиг уже пятой части диаметра нашей Луны. Теперь это был маленький красный месяц.

– Так и хочется сравнить, – сказал Жан. – Марс – точно маленькие женские часики, а наша Луна – как большой хронометр.

Далее, постоянно увеличиваясь в размерах, красная планета уже превышала размерами и Луну, и Солнце. В телескоп мы отчетливо видели поверхность Марса: горные кряжи, просторные равнины, гладкие плоскости, может быть, вода или лед, какие-то белые поверхности – возможно, покров снега.

А если смотреть невооруженным глазом, то виден величественный диск в двадцать, пятьдесят и, наконец, в сто раз больше Луны.

Вблизи он кажется менее ярким. Сначала он блестел, как медный таз, потом побледнел, стал темноватым, теперь кажется, что он состоит из металла, смешанного с глиной, причем в окраске преобладают красный тон и разноцветные пятна. А вокруг в шальном вихре танцуют два спутника Марса.

 

1 июня

Звезды мы уже не видим. Марс теперь – это целый мир, хотя еще и далекий. Глаза дразнят неясные очертания гор, равнины, большие долины, которые приближаются все быстрее, так как наша скорость увеличивается.

Вот и опасный момент спуска. Мы готовы. Начали торможение звездолета. Жан следит за спуском. Мы падаем, регулируя скорость снижения собственным полем тяготения. Наши приборы показывают время и расстояние.

Нужно подлететь к Марсу со скоростью, равной нулю.

Если не будет неожиданностей, то это совсем простая вещь. Больше всего нужно опасаться легкого толчка при достижении поверхности. Однако опасность невелика, мы точно управляем снижением.

Плавно опустились. Наше тормозное поле выключено.

Мы на Марсе!

 

ПЕРВЫЕ ВПЕЧАТЛЕНИЯ

Мы находимся возле экватора на просторной равнине, окаймленной высокими холмами, вернее – горами. Кажется, воды нам тут не найти: в бинокль не видно и следа какой-нибудь речки или озера, нигде ни болота, ни ручейка.

При подлете на полюсах что-то блестело, но мы были уверены, что там лютый холод, потому и сели здесь. Достаточно одного часа, и наш корабль может сделать оборот вокруг планеты.

– Как я легко себя чувствую! – промолвил Жан после некоторого молчания.

– Я тоже, – согласился Антуан.

– И я, – добавил ваш покорный слуга. – Кажется, что легко можно перепрыгнуть десятиметровую яму.

– Но не могу сказать, чтоб это чувство было приятно.

Мы должны привыкать постепенно. А пока нужно увеличить поле притяжения внутри корабля.

Через наши смотровые люки мы оглядывали местность и в бинокль, и без него. Грунт сухой, твердый, как камень, красно-бурого цвета, производит неприятное впечатление.

– Мы видели, – сказал Антуан, – что эта долина находится между высокими и средними горами, и что к ней сходятся каналы. Кроме того, температура тут должна благоприятствовать сохранению влаги более, чем на возвышенных местах.

– А разве мы были уверены, что найдем здесь воду? Хорошо бы хоть водяные пары! Во всяком случае, если мы не увидим растительности в этом месте и других, самых благоприятных, то придется сделать вывод, что Марс еще большая пустыня, чем наши земные пустыни.

– Вот так и заканчиваются научные споры, – подытожил Антуан, – взгляните же туда!

Мы посмотрели и увидели какие-то необычные фигуры.

Своим цветом они почти не отличались от окружающей земли, красной или красноватой, бросалась в глаза лишь форма. Прошло несколько минут, и мы насчитали четыре разновидности этих форм. Первая из них – зигзагообразные линии. На каждом повороте их был какой-то узел. Все это тесно прилегало к земле. Ширина линий была вдвое или втрое больше их высоты, а высота была не менее двух или трех сантиметров.

Фигуры другого вида представляли собой спирали с неправильно закрученными витками, с большим сгустком в центре. Они тоже вплотную жались к земле и были немного крупнее, чем первые.

Третий вид был сложнее первого: из большого узла расходилось много зигзагообразных линий, на которых не было утолщений.

– Точно спруты, которые распластались по земле и распустили свои страшные щупальца, – резюмировал Жан.

– Да еще и без глаз, – дополнил я.

– А что же это такое? – заинтересовался Антуан.

– Может, это создания из мира минералов или какие-то растения. Что-то не видно, чтобы они двигались.

– Совсем не видно, – согласился Жан, глядя в бинокль на удивительные фигуры.

– Приблизимся!

Вблизи мы увидели, что поверхность этих фигур была покрыта какими-то полупрозрачными пупырышками и разноцветными пятнами, среди которых, однако, преобладал красный цвет.

– Все это похоже на растения, – вывел умозаключение Антуан.

Мысль Лурга скоро подтвердилась, так как мы видели еще и свитые фигуры спиральной формы с отростками, причем самые маленькие достигали пяти, десяти и двадцати метров.

– А ну, продвинемся немного дальше, может, там найдем воду! – потребовал Жан.

Пустили в ход двигатели, и с малой скоростью, километров пятнадцать в час, часто останавливаясь, проехали некоторое расстояние, но воды нигде не было видно.

Помчались быстрее к горам, но все попусту; те же самые камни, пустынный вид, как на Луне, те же странные растения, причем далее их становилось меньше.

Возвращаясь, мы сделали интересное открытие: в месте, где было много этих химерных растений, Жан показал нам на какие-то тела, которые двигались. Они тоже были плоскими, померанцевого цвета с голубыми или фиолетовыми пятнами.

Скоро мы заметили у них суставчатые отростки, лапы или щупальца, на которых существа скорее ползали, чем ходили. То, что у них соответствовало туловищу, имело такие неправильные очертания, что трудно было и сказать про какую-то определенную, форму.

Поверхность их тела напоминала мох, она была со многими углублениями, выступами, бугорками. Пролетая дальше, в глубину долины, мы скоро увидели других существ, чей вид лишь немного отличался от первых.

Все они поражали неправильными очертаниями и плоскими телами, поверхность которых тоже напоминала мох или же морские губки. Мы различили примерно двенадцать разных видов. Два из этих существ достигали в длину ста футов.

Невозможно было определить, есть ли у них какие-либо органы или головы, хотя у всех были отростки, которые напоминали лапы-щупальца.

– Очень непонятны эти суставчатые лапы, – заявил Жан. – Очевидно, голова должна быть впереди, хотя то, что там находится, похоже скорее на гроздь каких-то моховых губчатых ягод.

– Если это голова, то она складывается из многих отделов, соединенных между собой. Я не вижу тут ничего, что наводило бы на мысль об органах чувств, ничего, что хоть немного напоминало бы глаза, уши, ноздри... Кажется, и рта нет, если только он не запрятан под этим мхом или губками. И те из существ, которые останавливаются перед химерными растениями, совсем, кажется, не едят их.

– А воды все нет!..

– Может, она здесь под землей, если только влага нужна этим существам.

– Пора бы уже исследовать состав атмосферы, ее давление и гидрометрическое состояние.

Эту работу поручили мне, и я вошел в узкую камеру, которая могла сообщаться с внешней средой. Двери, которые вели туда, закрывались так тщательно, что не было никакого контакта с воздухом других помещений корабля.

Оттуда можно было выдвигать измерительные приборы в окружающее пространство.

Я выяснил то, что нам надо было узнать в первую очередь – открыл коммутатор и установил, что давление достигает девяноста миллиметров, а температура составляет пять с половиной градуса выше нуля. Очень важно было уточнить гидрометрическое состояние. Наконец, после измерений выяснилось, что водяные пары все же есть.

Когда я уведомил обо всем товарищей, Антуан даже воскликнул:

– А ты правду сказал, что температура – пять с половиной градуса выше нуля?

– 278,5 градусов абсолютных!

– Это невозможно! Я ожидал, что будет гораздо холоднее. Также меня удивляет и давление. Ну а что до водяных паров, то с этим я соглашусь.

– Соглашаешься ты или нет, возможно это или невозможно, но все так, как я вам сказал!

– Тогда это какая-то загадка, даже две загадки!

– Может, и десять, – усмехнулся Жан, – и эти загадки наверняка кроются в атмосфере Марса, которая, без сомнения, больше, чем наша, защищает от теплоотдачи. Обязательно нужно исследовать ее.

За каких-то полчаса мы закончили приблизительный анализ воздуха. Поражало содержание кислорода – его было почти седьмая часть от взятой пробы, азота – треть, незначительное количество какого-то неизвестного газа, двуокиси углерода, кроме того, еще разные добавки в очень незначительном количестве, иногда лишь следы.

– Выходит, что мы тут, точно у себя дома, – заключил Антуан и повеселел.

– А я все же думаю раскрыть загадку. Могу поспорить, что неизвестный газ и обусловливает ее.

– Посмотрим... А так как здесь есть кислород, то мы сможем выходить наружу, вооружившись только нашими респираторами, и обновлять сколько угодно запасы звездолета.

– А не выйти ли нам сейчас?

– Скоро вечер, – запротестовал Антуан. – Конечно, нам легко будет достичь освещенных мест, но мне хотелось бы увидеть ночь на Марсе.

В разреженном воздухе сумерки прошли еще быстрее, чем у нас в тропиках. Далеко на западе садился огненный диск солнца, на миг он точно повис над двумя вершинами гор и быстро пропал. Сразу же засияли звезды в необычно чистом небе.

Вид был примерно такой же, как и тот, который нам опостылил во время полета к Марсу, но он произвел особое впечатление на Жана, который начал сыпать поэтическими эпитетами и наизусть читать стихи. Мы уже хотели зажечь свет, как вдруг нас поразило необычайное явление. Со всех сторон мы увидели фосфоресцирующие переливы, которые светились так нежно, что сквозь них были видны звезды. Необычайно разнообразны были оттенки этого света.

Переплетающиеся переливы образовывали светящиеся колонны – горизонтальные, вертикальные и наклонные.

Они часто соединялись и были разных цветов: от желтого до темно-фиолетового. В них трепетали светлые нити меняющихся оттенков, своеобразно дрожа и переплетаясь меж собой. Эти образования были ярче, и все же и сквозь них виднелись звезды, но менее яркие.

– Сияние почти такой же силы, как Млечный путь, – сказал Антуан.

И действительно, Млечный путь было хорошо видно через светящиеся колонны и менее – сквозь сплетения из нескольких светящихся линий. Немного погодя мы заметили, что фосфоресцирующие создания довольно свободно перемещались в центре колонн, иногда быстрее, иногда медленнее, останавливались, возвращались назад. Казалось, что они пронизывали эти колонны винтообразными движениями, достигая при этом большой скорости, иногда до 12 метров в секунду. Фиолетовые создания были еще стремительнее.

– Может, это что-то живое? – понизив голос, спросил Жан.

– Навряд ли, – ответил Антуан, – а впрочем, кто знает...

Иногда, хоть и редко, светящиеся создания вырывались из колонн и четко вырисовывались на темном фоне неба.

При этом их движения становились резче и беспорядочнее.

– Это очень похоже на что-то живое, – снова сказал Жан. – Однако, я никогда бы не поверил...

– Да и не нужно верить. Ограничимся тем, что действительно есть и еще может быть... Это, возможно, и является чем-то живым. Еще одна загадка.

– Может быть, какая-то эфирная жизнь или жизнь тумана?

– Во всяком случае, это марсианское явление, тем более, что ничего подобного мы не видели в межпланетном пространстве. Бесспорно, тут имеют значение и эфир, и туманные образования.

Теперь мы смотрели через бинокли. Свечение в колоннах оставалось более-менее постоянным, а сияние движущихся фигур менялось так гармонично, что казалось какой-то светящейся симфонией.

И еще одно чудо поразило нас: некоторые из колонн наталкивались на звездолет, и тогда сияние пропадало в момент прикосновения к оболочке звездолета и снова появлялось на противоположной стороне. Разъединенные части соединялись тонкими волокнами, которые окружали наш корабль. Вообще говоря, колонны были прямые, а если попадались немного искривленные, то совсем неприметно. Очевидно, разорванные части появились уже после того, как мы прилетели сюда, и теперь соединялись.

Чтобы проверить это, мы переместили звездолет и разбили несколько колонн. Те, что оставались позади нас, соединились довольно быстро, а тем, которые сами проходили через звездолет, на это требовалось больше часа.

Что же касается движущихся фигур, то всюду, где случался разрыв, они бросались прочь, в темноту. Некоторые оставались там, а другие снова возвращались в колонну или часть разбитой колонны.

– Вот так чудо! – воскликнул Антуан. – Если это не организмы, то не подобны ли они также и нашим метеоритам.

– Я решительно высказываюсь за то, что это живые организмы, – подал голос Жан. – Живые существа на Марсе, очевидно, принадлежат к такому виду, что нечего и думать про какую-то разумную связь с ними.

– Это мы еще посмотрим, – возразил я. – Возможно, что имеются другие формы жизни, а потом, разве мы знаем их свойства? Может, между ними и нами найдется чтото общее – разумное. Суть в том, что если это живые существа...

Антуан перебил меня:

– Увидим. А теперь надо подумать о защите.

– Одно другому не мешает, – не сдавался я. – Так вот, я наблюдаю и говорю себе: а может, на Марсе жизнь сложнее, чем на Земле? Может, тут произошла большая эволюция, и есть третий путь развития жизни. У меня вырисовывается уже некая система – пока в грубых чертах. Вы, наверное, заметили, что в светящихся созданиях есть частицы бледнее, словно вакуоли в их массе... Так я зафиксировал, что движения этих существ быстрее, правильнее, и они более уверенно изменяют направление, чем больше в них вакуолей. Сравните те из них, которые имеют пять или шесть вакуолей с теми, где одна–две, разница большая.

Так оно и было. Существа со многими вакуолями двигались со скоростью от трехсот до семисот километров в час, а существа с одной–двумя имели почти в десять раз меньшую.

То тут, то там некоторые из них останавливались. Мы заметили, что во время этих остановок нижние светящиеся линии соединялись с теми из существ, которые имели малое число вакуолей. Яркость нитей была не постоянна – они то светлели, то темнели, но мы не могли уловить в этом какую-либо ритмичность. А когда существа начинали двигаться, нити сразу же отрывались.

– А знаете, что это? – спросил Антуан. – Эта изменчивость нитей – способ свободной связи между ними. Это очень похоже на разговор. Еле заметные колебания света подобны нашим звуковым.

– Тогда выходит, – подвел итог Жан, – ты уверен, что это живые существа, хотя они и совсем не похожи на самые смелые предположения наших ученых и фантастов.

Еще немного понаблюдали мы за этим удивительным явлением, но ничего нового не открыли, кроме того, что уже видели. Потом зажгли свет – при свете существ не было видно – и стали ужинать.

Если все будет и дальше так, как сегодня, то нам придется лишь ночами знакомиться с этими светящимися существами...

 

НИЗШИЕ ЖИВОТНЫЕ И ГИГАНТЫ

– А что теперь делать? – спросил Жан, когда мы поужинали.

– Если ты спрашиваешь, чего бы хотел я, то, конечно, достигнуть мест, освещенных солнцем.

– Надеешься, что там будут организмы, более близкие нам?

– Да... Даже те, которые мы видели днем, были ближе к нам, чем эти светящиеся создания.

– А может, сначала исследовать тщательнее атмосферу? – предложил Антуан.

Как и следовало ожидать, и на этот раз мы получили те же самые данные, что и при первом анализе. Только не удалось выяснить, что представляет собой неведомое разреженное вещество – очевидно, это было очень сложное соединение.

Вместе с углеродом и азотом имелись изотопные вещества. Так, атомный вес углерода достигал 12,4, а вес атомов азота до 13,7. Были незначительные добавки аргона, неона. Как я уже сказал, поражало высокое количество углерода.

– Здесь есть азот и двуокись углерода, поэтому возможна жизнь сложных организмов, почти таких же, как у нас на Земле, – сделал замечание Антуан.

– Понятно. А что вы скажете про изотопные соединения? – воскликнул Жан. – Что касается азота, то я более-менее понимаю. А что до углерода, то это необычно, это черт знает что! Углерод, сопровождаемый гелием, оказывается здесь связанным полностью с другими атомами! Не понимаю!

– Однако, это сама действительность. Я думаю, что такая сложная форма углерода имеет здесь другое значение для живых существ, нежели на нашей планете. Поэтому нет ничего удивительного, если флора и фауна отличаются от земной.

– А нам еще нужно определить физические свойства: плотность самой планеты, силу тяжести, температуру, длительность суток, года...

– Вы не очень утомились? – спросил Жан. – Цели нет, может быть, мы направимся к освещенным местам?

– Мои часы показывают час ночи, – ответил Антуан. Нам некуда спешить. Вот понаблюдаем еще немного за светящимися существами, а потом, выспавшись, выйдем наружу.

Жан не мог протестовать, и мы решили спать. Еще на протяжении получаса ребята глядели на светящихся тварей в атмосфере, что дало нам возможность лучше сгруппировать их и убедиться, что это действительно явления живой жизни, куда более утонченной, чем наивысшие формы нашей.

Потом мы впали в забытье до самого рассвета.

Когда я проснулся, Жан готовил утренний кофе, тот самый кофе, при запахе которого так приятно было думать и мечтать...

И хлеб лежал уже горячий, пышный и такой свежий, будто только что вынутый из печи.

Вместе с витаминами, прессованным сахаром и маслом это был очень аппетитный завтрак. Шеф-повар Жан угощал нас незабываемым кофе и вкусными тостами.

– Вот здорово! – сказал Антуан, который больше всех был охоч до вкусненького, – люблю покушать!

– И кто бы мог подумать, что мы, простые смертные, сварим себе кофе на далекой планете?

– А еще удивительнее то, что нам довелось смаковать его в межпланетных пространствах, – сказал я. – Здесь-то мы в окружении, подобном нашему, земному.

– Влезли в чужой дом... И пока еще нельзя сказать, чтоб тут было хорошо... Итак, готовимся к выходу!

– Сначала посмотрим, что скажут птицы.

Мы взяли с собой в рейс шесть птиц: пару воробьев, зяблика и трех чижей, которые так же, как и мы, чувствовали себя неплохо на протяжении перелета.

Антуан взял клетку с зябликом и поставил ее в камеру, которая могла сообщаться с окружающим пространством.

Маленькой нагнетательной помпой мы накачали в нее воздух из внешнего мира. Когда мы поели и оделись как следует, то убедились, что зяблик в своей клетке чувствует себя хорошо.

– Этого и следовало ожидать, – заявил Жан.

– Более-менее... А вообще-то мог быть вредным тот неведомый газ. Однако, сдается мне, он не влияет сразу.

Во всяком случае, мы будем остерегаться.

Еще десять минут и, вооружившись обычными респираторами, приспособлениями и инструментом, мы вступили на почву планеты и почувствовали такую легкость, словно наши силы утроились. А как легко было дышать через респираторы!

– Не могу сдержать своего восторга! – воскликнул Жан, взмахнув руками.

Эти слова прозвучали для нас, как музыка, так как мы опасались, что в такой разреженной атмосфере нам будет тяжело разговаривать и слышать друг друга. Однако по какой-то неизвестной причине воздух отлично проводил звук.

Он был чрезвычайно чист. Суставчатые организмы так и кишели – некоторые из них были неподвижны, как наши растения, другие – двигались как земные животные. Наиболее быстрые ползали, как гадюки, питоны, медлительные же – почти как наши слизняки и улитки. Строение их было несимметричным, они не походили на земных радиолярий.

– Присмотритесь-ка, сколько у них ног? Ведь эти отростки действительно ноги.

– Похоже, что так. Существа перемещаются с их помощью, я бы сказал, что они ползают...

– Одна, две, три, четыре... восемь. Выходит, восемь лап.

– Так-то оно так, но, может, есть еще и девятая, которая высовывается изредка.

Удивительны были движения этих придатков: они то втягивались, то зигзагообразно вытягивались, то принимали форму спирали, и всякий раз очень легко изменяли свои очертания.

– Надо бы перевернуть какое-нибудь создание, если это возможно, – предложил я.

– Посмотрим, – ответил Жан и приблизился к одному из них, размером чуть больше нашего грызуна.

Быстрым движением он перевернул животное на спину – оно все было охвачено сильным сиянием, которое через несколько секунд погасло. Тварь быстро перебирала лапками, чтобы принять обычное положение.

– Интересно, что это за сияние? – промолвил Антуан.

– Даже девять лап! – провозгласил Жан.

– Действительно, девять.

– Обратите внимание, эти придатки соединены по три, и каждая троица сходится, образуя маленький бугорок.

– И, правда, интересное обстоятельство.

– Да, очень интересное, к тому же...

Антуан замолчал, как бы не находя слов. А пока он думал, мы, так же, как и он, заметили: три ряда лап отделялись один от другого двумя глубокими канавочками, то есть тут было точно три разных отдела.

– Мне пришла мысль, – продолжил Антуан, – что вместо внутреннего устройства с лучевой или зеркальной симметрией, эти существа тройственные. Проверим!

Жан перевернул еще двух животных разных размеров и видов. Как и первое, они сразу охватывались сильным сиянием. У них тоже было девять придатков, группами по три с двумя канавочками.

– Все строенные. Видимо, вместо двусторонних, что главенствуют у нас на Земле, тут имеются трехсторонние.

– А может, эти животные относятся к простейшим?

Мы стали следить за прыткими существами. Они, видимо, чувствовали нас и, когда мы подходили поближе, убегали и прятались. Наконец, нам посчастливилось загнать одно такое маленькое животное в расщелину скалы, и Жан начал его вытаскивать. Вспыхнуло фиолетовое пламя, Жан вскрикнул и бросил тварь.

– Ой! – наш друг отскочил назад.

А когда мы, взволнованные, спросили его, он ответил: – Оно не поранило, а причинило... какое-то своеобразное ощущение... Точно холод до костей тебя пронизывает.

Совершенно незнакомое ощущение. Во всяком случае, эти звери, если их так можно назвать – умеют себя защищать... Еще с теми, малоподвижными я почувствовал что-то подобное, но едва-едва...

– Я так и думал, что сияние не безобидное, – добавил Антуан.

Подойдя ближе, мы увидели нору, в которой спрятался зверек.

– Могло быть и хуже, – предостерег я. – Вспышка больших зверей наверняка губительнее... Да, выходит, здесь очень небезопасно. Вообще эта планета своеобразна.

– А ведь мы еще ничего не видели. Мы не знаем, как устроены эти существа, из чего. Если это кислород, вода, углерод и азот – тогда марсианская жизнь может быть подобна нашей. Но если они состоят из чего-то другого, то пропасть между нами и ними большая.

– Химический анализ сделать будет сравнительно легко, а узнать, что у них за органы – необычайно трудно.

– Начнем сначала, – решил Жан и поймал маленькое животное. Все пошли к звездолету, до которого было не более пятисот метров.

Антуан задумчиво произнес, когда мы шли к кораблю:

– А вдруг здесь есть такие живые существа, которые пойдут на штурм звездолета?

– Из тех, что мы видели – ни одно! – решительно ответил Жан.

– А представьте себе таких великанов, как наши бывшие диплодоки или теперешние киты. Может, их мощное сияние растопит оболочку аппарата или лучевая энергия пройдет сквозь нее и убьет нас?

– У нас есть чем ответить им. Есть и излучатели, и взрывчатые вещества.

– Это все так... Но могут быть всякие неожиданности.

Только он сказал так, как Жан вдруг резко вскочил, указывая рукой на запад: опасения Антуана оправдались, да еще как! На расстоянии в триста метров появилось существо-великан. Оно было огромное, как библейский левиафан, как кашалот. Будучи плоским, как и виденные ранее существа этой планеты, оно все же возвышалось над землей фута на три.

– Сорок метров в длину и пятнадцать в ширину, – прошептал я.

– Заходите! – приказал Антуан. Взгляд его был взволнованным. Мы смотрели из звездолета на гиганта.

– Может, лучше немного подняться, – предложил я.

– Подождем, – ответив Антуан.

Гигантский зверь не двигался, и мы могли хорошо разглядеть его форму, эту «форму без формы», как сказал Жан. Кроме некоторых подробностей, зверь был похож на другие существа, только резко отличался величиной.

– Плохо, что мы не узнали поподробнее об этих существах.

Животное потихоньку придвинулось и остановилось недалеко от звездолета. Нам казалось, а может, это только казалось, что оно боится. Неизвестно, что оно почуяло, только чудище вдруг бросилось прочь и очень быстро.

– Сто километров в час, – заявил Жан.

– А все же, хотя его лапы и двигаются, это не бег и не ползанье. Если б оно не касалось грунта, я бы сказал, что оно летит.

– Может, это какое-то особое движение, что-то среднее между полетом и ползаньем? Потом разберемся.

– А пока возьмемся за работу! – сказал Антуан.

Каждому выпало особое задание. Мне поручили рассмотреть строение. Антуан и Жан взяли частицы ткани для химического, спектрального и радиоскопического анализа.

Организм был «сухой». В нем совсем не было влаги, а лишь газы и твердые тела необычайной упругости: под большим давлением или растяжением части вещества сжимались или очень хорошо вытягивались, а после воздействия снова принимали прежнюю форму.

Очень важно было разорвать их или разрезать: их упругость прямо-таки поражала. В середине тела, ближе к внешней поверхности было много вакуолей и, вместе с тем, ничего, что напоминало бы какие-либо органы.

Я упорно искал, но напрасно. Тем временем мои товарищи сделали важное открытие: анализ показал очень мало азота, углерода и водорода.

Сами ткани состояли из сочетаний: кислородных, карбонатриевых, борнооксидных с незначительной добавкой кобальта, магния, мышьяка, кремния, кальция, фосфора. Были еще следы разных веществ, и известных, и неизвестных.

– Эти ужасные твари принадлежат полностью к другому миру, – таков был вывод Жана.

Антуан, соглашаясь, кивнул головой, а я сказал:

– Больше всего поражает то, что у них нет влаги. Видимо, у них не кровообращение, а газообращение.

– Можно допустить, что не газообращение, а циркуляция твердых веществ, наподобие того, как перемещаются частицы внутри атома.

– Во всяком случае, первый анатомический анализ ничего не дает.

– А так как вы знаток гистологии, – авторитетно заявил Антуан, – то я делаю вывод, что тут много загадок.

– Что теперь делать?

– В первую очередь, нужно продолжать исследование планеты. Летим в другие места!

– Вот другое! – закричал Жан.

– Что другое?

– Другое огромное животное... Наверняка больше первого!

Обернувшись, мы увидели существо в 50 метров длиной. Оно направлялось прямо к звездолету.

– Взлетим вверх! – сказал я.

Положив руку мне на плечо, Антуан не спускал глаз со зверя, а Жан точно остолбенел, и, казалось, никто из них не слышал меня.

Существо быстро приближалось к нашему прозрачному аппарату и, очевидно, видело его, так как остановилось прямо перед звездолетом.

Вспыхнуло ослепительное сияние, и я почувствовал неимоверный холод, который пронизывал до костей. Антуан затрепетал, посиневший Жан ухватился за стену. В их глазах был ужас...

Снова вспыхнуло сияние, но на этот раз меньшее, и нас обдало морозом. Это было какое-то неописуемое ощущение, необычайно гнетущее, непохожее на что-либо нам известное. Что-то сжалось в груди и, казалось, сердце остановилось.

Сколько времени продолжались наши мучения, а это были действительно мучения, – не могу сказать. Может, 30 секунд, а может, несколько минут.

Когда мы пришли в себя, животного уже не было. Антуан, как обычно, первый овладел собой, и к нему вернулись вся его энергия и ясность ума.

– Нам угрожала смерть! – сказал он голосом, не выдававшим волнения. – Если бы это случилось вне звездолета, что осталось бы от нас?!

Я не мог удержаться и сказал с укором:

– Вы же меня не послушались!

– Мы сделали ошибку... Особенно я, когда увлекся. А впрочем, нужно все испытать! Этой ночью мы уже не будем рисковать своей жизнью, как в минувшую. Достаточно было бы двух или трех таких созданий и, действуя вместе, они убили бы нас во время сна. Не спасли бы и стены звездолета!

– Если только эти твари имеют силу ночью! – сказал Антуан. – Очевидно, для таких ударов им приходится тратить много энергии.

– Интересно знать, существо поступало так сознательно, или же попросту под влиянием раздражения, наткнувшись на необычный для него предмет?

– Или необычных для него существ, – дополнил я.

– Я понимаю... Видимых сквозь стену, что непроходима, но прозрачна.

– Это ничего не значит. Может быть, и у них зрение подобно нашему.

– Дело говоришь, – согласился Антуан. – Во всяком случае, нужно выяснить, имеют ли они органы чувств и могут ли воспринимать неизвестные колебания.

Разговаривая так, мы пустили звездолет вверх и остановили его на высоте примерно пятьдесят метров над поверхностью, мощностью двигателей уравновесив тяжесть.

– Я думаю, что тут нам излучение не наделает беды... И его лучи должны подлежать закону квадрата расстояния, – сказал, усмехнувшись, Жан.

Но Антуан был хмур.

– Я тоже так думаю, но если эти существа могут концентрировать свои излучения, то нам не поможет и закон квадратов. Хотя это маловероятно.

– А может, во время нашего перемещения по планете они нападут на нас?

– Будем надеяться на радиоизлучатели и электрометы. Нам надо проверить, может быть, пучок лучей, соответственно подобранных, будет достаточен, чтобы держать их в отдалении.

– Навряд ли! Но нужно попробовать, – согласился Антуан.

Мы наметили как жертву одно из животных среднего размера и направили на него лучи разных частот, постепенно увеличивая их мощность. Зверь почти не чувствовал длинных волн, волн видимого спектра и коротких ультрафиолетовых. Но волны Рама уже немного побеспокоили его, а когда мы перешли к волнам Бюссо, оно опрометью бросилось прочь.

Еще несколько раз мы направляли волны на второе, третье, четвертое животное и всегда с таким же успехом.

– Кажется, теперь наша возьмет, – сделал я вывод. – Но я успокоюсь только тогда, когда нам так же повезет и с громадными... Если не ошибаюсь, вон ползет один...

Действительно, из-за скал вылезал гигант. Он был далеко, поэтому мы приблизились и обдали его пучком лучей Бюссо. Сначала животное словно колебалось, а затем все же продолжило путь почти к центру излучения.

– Увеличить мощность!

Результат появился сразу же: животное остановилось, потом начало отступать. Постепенно концентрируя лучи и перемещая звездолет, мы убедились, что тут не могло быть ошибки...

– Вот и хорошо! – весело крикнул Антуан. – Мы выиграли дело, да еще и легко, с малой тратой энергии. Должен признаться, что я опасался. Не то, чтобы я не верил в силу нашего вооружения, но я думал, что на это потребуется много энергии, а если так, то это недурно!

– Погоди, возможны и другие опасности!

– Погоди, погоди... нечего каркать! Пересилим все! А теперь в путь!

Мы медленно передвигались, чтобы тщательно исследовать интересные места, и сворачивали то в одну, то в другую сторону, расширяя поле исследования.

В течение часа с четвертью мы прошли не более ста километров параллельно экватору и пять или шесть раз сворачивали с курса.

Абсолютно пустынные места чередовались с такими, где было много живности. Нетерпеливый Жан, жадный до новых открытий, потребовал сделать рейд на большой скорости.

– А потом можно будет опять идти таким черепашьим ходом.

– Ты хочешь лететь прямо?

– Нет, сделаем несколько полетов правее и левее от основного направления.

Звездолет помчался со скоростью сто километров в час.

При этом мы делали остановки, тщательно изучая местность.

Много времени прошло без всяких происшествий, и мы уже снова хотели перейти на медленный полет, когда Жан обратил наше внимание:

– Кажется, похоже на воду!

– Действительно! – подтвердил я.

Большая ровная поверхность светло-коричневого цвета едва-едва поблескивала, словно покрытая какой-то не совсем прозрачной кисеей. Движущиеся всплески показывали, что это жидкость. Блестящая поверхность была такой же величины, как озеро Онеси.

– Вода? Сомнительно. Странный какой-то цвет, – промолвил Антуан.

– Мне доводилось видеть болота такого цвета.

– Может и такого, но очень редко. А все же это жидкость, и на этой негостеприимной планете мы видим ее в первый раз. Нужно посмотреть вблизи.

– Нужно быть в пределах видимости.

– Конечно, и мы теперь не выйдем все вместе из корабля!

Приблизившись к озеру, мы разглядели, что коричневый цвет был нормальным цветом жидкости.

Приятное и вместе с тем глубокое волнение охватило нас. Ведь этот мир, хотя и очень неприветлив, но все же хоть в чем-то похож на наш. Гибкая растительность волнами покрывала долину и, без сомнения, напоминала наши растения. Несколько минут мы смотрели, глубоко взволнованные, а на глазах Жана даже заблестели слезы.

Хотя ни одно из этих растений не было полностью похоже на наши, все же они напоминали и земные травы, и плющ, и кусты, и деревья, и грибы, и мох, и водоросли. Только мох был выше наших верб, грибы от семи до десяти метров, а самые высокие деревья не превосходили наших кустов, но были гораздо развесистее. Некоторые из них, хотя и низкие, походили внешне на баобабы. Они казались пнями громадного дерева, низко срезанными и покрытыми множеством молодых побегов. Растения были разных цветов и оттенков и, в целом, напоминали разнообразную смесь цветов наших лесов осенью, когда деревья похожи на огромные яркие букеты.

Приятное чувство, что мы находимся на планете, хоть немного похожей на нашу Землю, не покинуло нас, а последующие открытия – усилили его еще больше: мы увидели животных.

С первого взгляда не могло быть никакого сомнения: эти существа, несомненно, походили на земных животных, хотя и имели другое строение, необычное для наших глаз.

Четвероногих не было совсем: все эти животные, и большие, и маленькие, имели по пять лап, пятая отличалась от остальных и, очевидно, роль ее была сложнее. Как и у нас, некоторые звери лазали по деревьям, другие плавали в воде, третьи – летали по воздуху. Они не имели перьев, а только шерсть, чешую или ничем не покрытую шкуру. Все были без хвостов.

Строение глаз у тварей было сложным, число их неодинаково у разных видов, но не меньше шести. Размеры органов зрения, однако, были меньше, чем у наших четвероногих, они также отличались своеобразным блеском.

Совсем не было ушей и ноздрей, которые бы выдавались наружу, но все существа имели пасти с рядами зубов... Ни один зверь не превышал величиной нашу зебру.

В общем, строением и формой они чуть-чуть напоминали наших земных животных. Черепа у некоторых походили на волчьи, кошачьи, медвежьи, птичьи. У других головы были кубические или пирамидальные. Все летающие животные имели пять крыльев, которые помогали им рулить и служили лапами.

У водоплавающих было пять плавников: четыре на боках и один на животе.

Я рассказываю наши наблюдения так, словно мы сразу их сделали, а на самом деле на это было потрачено немало времени...

Сначала мы медленно плыли над местностью и наделали немало переполоха среди летающих животных, в то время, как наземные и водоплавающие оставались к нам равнодушны. Убедившись, что в окрестностях нет тех громадных созданий, мы начали последовательно изучать берег озера и равнину.

В первую очередь было отмечено, что большинство марсианских животных – травоядные. Они паслись – щипали траву, отгрызали листья. А потом мы увидели и плотоядных – это были животные меньших размеров.

Наблюдения велись почти два часа, когда удалось увидеть бой между летающими существами. Победитель скрылся со своей жертвой в расщелину скалы. Потом мы видели и зверя, чуть больше волка, который одолел и растерзал другое животное.

– Такой же ад, как и на Земле! – гневно кинул Жан.

Но такие сцены встречались нечасто. Травоядных было гораздо больше, чем плотоядных.

– А может, выйдем? – спросил я.

– Я и сам так думаю, – ответил Жан.

Кинули жребий, и Антуану выпало находиться в звездолете, держась на некотором расстоянии от нас, но не близко, чтоб не затруднить нашу разведку и не разгонять животных. Я и Жан вышли из корабля, вооружившись респираторами и лучеметами, одетые в костюмы с атмосферным земным давлением. Сначала мы зачерпнули немного воды из озера: она была гораздо тяжелее, чем у нас на Земле и имела какой-то необычный, нежный и довольно приятный запах.

– Плотность ее раза в полтора больше, чем у воды в наших океанах, – сказал Жан, – и испаряться она должна мало. Только вода ли это? Думаю, что тут что-то другое. Нужно убедиться.

У каждого из нас был маленький переносной анализатор, которым можно было сделать первоначальные исследования.

Влага, налитая в пробирки, закипела при более высокой температуре, чем наша земная вода, а плотность ее равнялась 1,3.

Держа наготове наше оружие, мы начали обследовать берег озера. Животные бежали от нас, кроме самых маленьких, которые, видимо, нас не чуяли. Поэтому они не обращали на нас внимания.

– Просто мы для них что-то непонятное, – сказал Жан. – Выходит, их недоверчивость чисто инстинктивна.

Иногда менее испуганные из животных останавливались в отдалении и дивились на нас, а когда мы подходили ближе, сразу убегали.

– Эти, видимо, умнее. Они хотят узнать, кто мы такие... Какое было бы счастье, если бы мы могли встретить подобных людям!

– А может, несчастье! Возможно, они так же разумны и так же жестоки, как люди...

– Что же, звездолет близко...

– А опасность может быть еще ближе. Хорошо продуманная западня – и все...

– Смотри-ка!

Перед нами появился хищник, похожий на того плотоядного, которого мы видели за охотой перед выходом из звездолета. Он был приземист, чуть больше ньюфаундлендского пса. Он раскрыл пасть, похожую на пятигранную призму, его глаза светилсь, как светляки. Шерсть поблескивала фиолетовым и напоминала пухлый мох.

– Видимо, хочет попробовать незнакомого мяса! – засмеялся мой товарищ.

Внезапно появилось другое животное, напоминающее нашу лисицу, у нее была кривая пасть, а величиной тварь была с нашего кабана.

За нею гнался зверь, похожий на того, которого мы разглядывали. Загнанное между двух врагов животное хотело кинуться в сторону.

– Совсем, как у нас на Земле, – заметил Жан, – когда волки обложат оленя или козу.

Животное не успело выскочить: один из хищников схватил его за шею, а другой вцепился в бок. Жан хотел вмешаться, но уже было поздно: победитель перекусил жертве горло, и потекла жидкость желтого цвета – кровь марсианского животного.

– Чуть не растратил по-пустому заряд, – сказал Жан. – Хотя, кажется, на этой планете немало источников энергии, но все же лучше не разбрасываться ею!

– Тем более, что мы прилетели сюда не для того, чтобы изменить положение дел.

Задумавшись, мы пошли дальше. Может, потому, что человек – это существо, которое быстро приспосабливается, мы уже чувствовали себя неплохо в этой местности, среди растительности, таинственных животных, уже ничего не опасаясь и ослабив внимание.

Теперь нам нравилось, что мы можем двигаться быстро, без особого усилия. Что до дыхания – наши респираторы подавали нам очищенный воздух, и мы чувствовали себя неплохо.

– Если тут есть растения и животные, съедобные для людей, то мы можем оставаться здесь сколько угодно, – говорил Жан. – Мне сдается, что мы найдем здесь все, что потребуется для питания, а также запасы энергии для возвращения домой...

– Ужас! Что это направляется к нам?!

То, что двигалось навстречу, выглядело отнюдь не привлекательно: апокалиптический зверь длиной в двенадцать метров, который напоминал сразу и крокодила, и питона, и носорога. На низких лапах, с округлым туловищем, громадной мордой пирамидальной формы, которая заканчивалась каким-то длинным рогом. Этот зверь, светясь голой шкурой на боках, поблескивая чешуей на спине, с шерстью, торчащей на морде, приближался к нам словно ползком, хотя его лапы тоже двигались.

– Ползет или идет? – спросил я.

– И ползет, и идет, – ответил товарищ, – то есть движения лап, как бы сказать, синхронны с изгибами тела. Таких созданий у нас на Земле нет.

Увидев нас, животное остановилось и уставилось двенадцатью глазами, которые то вспыхивали, то гасли, словно лампочки. На всякий случай мы приготовили излучатели.

– Наверное, в несколько раз больше слона, – заключил Жан. – Да, примерно пять или шесть слонов!

Мы заметили, что все животные в поле нашего зрения стремглав бежали от этого страшилища. Очевидно, это был опасный зверь. После короткой остановки он снова тронулся прямо на нас.

– Не спеши, моя прелесть! – крикнул Жан и выпустил в него заряд лучей Бюссо. Движения зверя стали резче, но он не остановился, а стал приближаться еще быстрее. Тогда и я направил на него излучатель. Это подействовало: страшилище остановилось, глаза его угасли. Потом оно быстро повернулось и медленно поползло прочь, точно раненое.

– Все-таки пробрало! – сказал я. – Может, прикончим его?

– Не следует. Наверное, потребуется израсходовать слишком много энергии.

– По-моему, мы его укротили. А вон и Антуан.

Звездолет был над нами. Мы обменялись с ним сигналами, и он, убедившись, что все благополучно, отлетел на некоторое расстояние.

– А разумных существ не видать.

– Кто знает, – предположил я, – может, они уже видели нас... Может, прячутся и разглядывают нас... Может, западню нам готовят...

Жан пожал плечами и засмеялся. Мы перешли пригорок и увидели лес, лес белых грибов, одновременно привлекательный и удивительный. Это было очень похоже на гигантские белые грибы с какими-то усиками и придатками.

Всюду грибная ткань. Ничего, что напоминало бы листья. Наверху реяли необычайные существа с пятью крыльями. Между ними есть очень маленькие, как жуки, и побольше, с наших голубей или ворон. Но ни у одного нет ни зоба, ни перьев, ни хвоста, а головы овальные и плоские. Жан тихо произнес:

– Эти существа немного напоминают наших. Только вот пять крыльев... И гляди, во время полета они ими вращают, как пропеллерами.

– А они хорошо летают, если взять во внимание такой разреженный воздух. Очевидно, у них очень сильные крылья.

Мы вышли на опушку, где росли кусты, опутанные лианами, и мхи. Повсюду торчали скалы. Я остановился, чтобы разглядеть, из какого они состоят минерала, а Жан прошел дальше. Видимо, его тоже что-то заинтересовало, и он спустился в глубокую низину между голубых скал, исчез из моих глаз.

Вдруг передо мной встали два существа, с тремя ногами и вертикальным туловищем, совсем не похожие на все, что мы тут видели. В них было, несомненно, что-то человеческое. Их облик с чистой, безволосой кожей, хотя у них и было шесть глаз и совсем не было носа, напоминал разумное существо.

Как мне описать их внешность? Как дать представление об их полной ритма и гармонии форме, которую можно было сравнить с лучшими греческими вазами! Как описать нежные оттенки их кожи, которые сразу вызывали мысли о цветах, вечерних волнах, египетских старинных фресках! У них совсем нет таких несовершенных придатков, как наши уши, нос и губы.

Поражали шесть чудных глаз! Сравнить с ними наикрасивейшие глаза на Земле все равно, что прозрачное море с болотной мутью! В этих глазах светились все цвета лазоревых зорь, лугов, освещенных ранним солнцем, все красоты рек в лучах заходящего светила, лучшие картины озер, океанов, бурь и волн...

Удивителен был шаг этих существ: двигалась каждая из трех ног по очереди, а когда марсиане останавливались, ноги стояли треугольником. Ростом они были чуть ниже нас.

Пока я разглядывал их, пораженный и удивленный, они немного отступили и пропали за деревьями, а потом снова вышли и встали в отдалении. Один из них поднял вверх что-то похожее на конец лианы, несколько раз опоясанной вокруг него. Мои ноги будто окаменели. Тогда я поднял излучатель и выпустил в них небольшой заряд. Оба существа сразу закачались и исчезли за скалами.

Ноги отошли через несколько мгновений, но все это очень меня взволновало. Я громко позвал:

– Жан! Жан!

Из-за скалы выглянуло примерно двенадцать таких прямостоящих существ, но они теперь держались в отдалении и через минуту пропали: на опушку спускался звездолет. Когда он снизился до земли, на опушке уже никого не было. Антуан стоял у выходного люка.

– Ты не видел Жана? – закричал я.

– Жана? Нет, не видел, – ответил Антуан таким спокойным голосом, который не менялся даже в самые трудные минуты, хотя взгляд его был мрачным.

– Я сам приближался к опушке, когда вы пошли к голубым скалам. Видел, как появились эти существа... Почувствовал опасность... И вот я здесь...

– Жана нет, а эти существа, очевидно, опасны. Как и мы, они умеют поражать на расстоянии. Энергия, которую они посылают, парализует мышцы... Я спасся только потому, что был далеко.

Пока я это говорил, мы оба разглядывали окружающее в бинокли. Два или три существа промелькнули в окулярах и исчезли.

– Однако мы не можем так оставить Жана, – сказал Антуан. – Что же делать! Самим идти туда – наверняка опасно... Существа, которые умеют посылать энергию на расстояние, очевидно, действительно разумные и легко смогут нас поймать, так как их много.

Мы сумрачно посмотрели друг на друга.

– И оставаться здесь нам небезопасно, – продолжал Антуан. – Еще удивительно, что мы живы до сих пор. Пойдем в звездолет. Оттуда отлично можно наблюдать, может, увидим его.

Сидя в корабле, я поднял его вверх. Мы летели над лесом, который с натяжкой можно было так назвать. Видели летающих зверей и боязливых пятиногих. Нигде не было и следа прямостоящих существ.

– Видимо, боятся звездолета, – заключил Антуан. – Летим дальше.

Пролетели над опушкой и ничего не заметили. Только через несколько километров мы снова увидели их. Одни спокойно двигались, другие, очевидно, выполняли какую-то работу, непонятную для нас.

Мы заметили, как один из них прицелился в пятниcтого удивительным оружием, каким был парализован я.

Животное сразу задергалось и упало.

– Несомненно, эти существа на Марсе – то же самое, что и люди на Земле, – заметил Антуан.

Я был полностью согласен с ним. Кроме того, и движениями своими эти существа отличались от всех других.

– Хоть бы они пощадили Жана, – вздохнул я.

– Если только захватили его живым.

Время от времени мы возвращались на опушку леса и кружили над нею во всех направлениях. Никого. Пропадала последняя надежда. Наше путешествие на Марс казалось мне теперь чем-то бесполезным и безрассудным.

– Разве можно было – лететь сюда такой малой группой, – сказал я, когда прошло пять или шесть часов с момента исчезновения Жана. – И мы, разумные люди, сделали такую глупость.

– Пришлось бы жалеть, если бы это было действительно глупо. Но все разведчики рискуют жизнью. Это – закон. Разве мало погибло тех, кто плавал на каравеллах Колумба, кораблях Магеллана или Кука, тех, кто исследовал девственные леса, дебри и пустыни... А сколько пропало тех, кто летал на Луну и остался там навсегда? А ведь это были не такие смелые начинания, как наше...

– Может, я погибну здесь, но сожалеть не собираюсь, – гордо закончил Антуан.

– Нам нужно было лететь сюда большой группой.

– А для этого пришлось бы отложить полет на долгий срок, чтобы построить несколько звездолетов, искать и деньги, и людей, которые бы решились лететь. К тому же, кто знает, было ли лучше, если бы нас вылетело больше? Если на Марсе много таких трехногов, которые захватили Жана, то лететь сюда группой в двадцать, тридцать или пятьдесят человек было бы опаснее, чем двоим или троим. Нужно покориться.

День миновал, и нам пришлось заночевать над лесом.

И снова мы увидели светящиеся создания в воздухе, но на сердце было так тяжело, что не хотелось ни наблюдать, ни исследовать. Мы только еще раз убедились, что в этой эфирной жизни есть свои особенности, есть разные виды этих туманных созданий.

Колыхания светящихся волокон напоминали движение толпы на улицах большого города, только безостановочное и сложное. Часто это движение, неизвестно зачем, происходило в одном направлении. Вспыхивали сверкающие огни, изменялся ритм свечения, оно то усиливалось, то уменьшалось и, помимо воли, казалось, что это своеобразный разговор.

В некоторых группах можно было предположить единоначалие, в других его не было. Группы складывались из разного числа волокон-прядей – от нескольких до нескольких сот. Этой ночью мы видели громадную толпу таких прядей – несколько тысяч. Длина их доходила до семи–восьми метров. Они поднимались вверх почти вертикальной колонной.

Движения прядей были необычайно быстрые, точно они хотели долететь до звезд. Хотя и тяжело нам было, все же мы полетели вверх за этой толпой. Она поднялась почти на несколько сот километров. Немного погодя колонна уже не светилась: светящиеся создания попритухли. За ними не оставалось даже искристого следа. Когда они останавливались, то лишь слабо мерцали. Минуло еще полчаса, и толпа опустилась на планету.

– Мы видели, так сказать, форум эфирного мира, – сказал Антуан, когда мы снова опустились над лесом. – Бесспорно, эта форма жизни утонченнее нашей.

– А разве то, что они не замечают нас, не свидетельствует о нашем превосходстве?

– И мы тоже на протяжении всей первоначальной эволюции не замечали микробов, которые, в то же время, уничтожали человечество. Может, ты будешь утверждать, что они, губившие негров, египтян, греков, стояли выше людей, которые их вынашивали, и не догадывались о них?

– Кто его знает?

Мы помолчали, а потом направили на лес белых грибов яркие лучи прожекторов, без особой надежды пытаясь найти товарища.

Сначала дежурил Антуан, в то время как я спал несколько часов неспокойным сном человека, приговоренного к смерти, с кошмарами и тяжкими видениями.

Была еще ночь, когда очередь дежурить дошла до меня.

До самого рассвета я кружил над зловещим лесом. Смертельная тоска объяла меня. Даже если бы Жан не был мне лучшим другом, все равно на этой чужой планете его утрату я бы чувствовал как непоправимое отторжение части своего существа. Это путешествие по звездным просторам и пребывание на далекой планете в океане бесконечности сделали из нас троих как бы одно существо.

Наконец стало светать, и сразу же наступил день. Хоть и утратив мало-мальскую надежду, я все же вглядывался в просветы между огромными грибами и вьющимися растениями... Как же заколотилось мое сердце, словно вихрь грозы с молниями обдал меня: я увидел Жана.

Он стоял на опушке там же, где и исчез, возле голубых скал. Я направил на него лучи «вызова», и он ответил мне ритмичными сигналами нашего кода. Он сообщил:

– Жив и здоров. Нахожусь среди существ, подобных нам. Мы уже немного понимаем друг друга. Они очень доброжелательны, лучше, чем люди. Они пленили меня, парализовав. Но я не ощутил никакого насилия. Они страшно удивлены и хотят знать, кто мы и откуда появились. Я, в конце концов, рассказал им это.

– А у тебя есть, что есть и... чем дышать?

– Что до дыхания, то все хорошо: они оставили мне респиратор. Но мне хочется есть, а особенно пить. Местную воду человеку пить нельзя, и их еду я боюсь употреблять. Они это поняли.

– Ты там на воле?

– Да... И я думаю, что меня отпустят при случае, насколько я их могу понять. Дайте мне воду в самую первую очередь.

– Сейчас, дружище! Нужно разбудить Антуана.

Антуан спал таким же неспокойным сном и сразу вскочил, как только я его позвал. Он даже остолбенел, увидев нашего Жана на опушке. Я быстро рассказал, в чем дело, а Жан дополнил сигналами.

– Я убедился, что их лучи проходят только сквозь очень тонкие тела – не более пяти–шести сантиметров, а пройдя, утрачивают силу. Они не смертельны, а лишь парализуют. На расстоянии ста метров они едва-едва ощущаются. Имейте это в виду!

– Хорошо, – сказал Антуан, – мы сейчас спустим тебе питание.

Мы быстро сделали пакет и опустили его с двухсот метров.

Когда передавали посылку, из-под земли выскочило десятка два трехногих существ, очень заинтересованных этим событием.

– Спасибо! – просигналил Жан, взяв упаковку. – Надеюсь, что вскоре дам вам подробные сведения.

Мы видели, как он пил и ел, и никто не мешал ему.

А когда он завернул остатки, снизу вышли четыре трехнога и увели его за собой.

– Что это значит? – нахмурился Антуан. – То ли они и в самом деле дарят ему жизнь, то ли откладывают на другое время?

– Я думаю, что они не причинят ему никакого вреда... Особенно если они поняли, что им ничто не угрожает. Они хотят выяснить, кто мы и откуда появились. Представь себе, как бы мы чувствовали себя в таком положении?

– Мы бы чувствовали себя как культурные люди, а они, может быть, дикари.

– Мне сдается, что это угасающая раса. Живут они под землей, значит, их планета обеднела.

– Возможно, однако их оружие, эти лучеметы, про которые мы знаем, свидетельствуют о высокой культуре, может быть, в настоящем, а может, и в прошлом.

– Удивительная вещь!

– Не будь антропоцентристом! – воскликнул Антуан. – Эфирные создания, да и, видимо, плоские твари куда удивительнее. А эти трехноги все же напоминают земные существа.

– Это так, но скажи честно, разве ты не волнуешься?

– Еще как! Я переживаю так же, как и ты. Ведь среди них Жан, хотя живой и здоровый, но в плену. А то, что его не выпускают на свободу, это для нас наихудшее, трагическое событие.

– Нужно его выручать!

Антуан безнадежно пожал плечами:

– Как? Даже если бы трехноги были бессильны бороться со звездолетом, а наши лучи могли бы обеспечить победу, все равно они держат Жана и могут сделать с ним все, что угодно. Нам приходится рассчитывать на счастливый случай или их доброту.

– И я верю в их доброту.

– Я тоже. Только наша вера почти необоснованная.

– Почему? Они так хорошо обращаются с Жаном...

– Может, это для виду. Я вспоминаю, как убили Кука...

И снова долгие, еще более мучительные часы, чем ранее, пережили мы, летая над лесом. Примерно в полдень Жан снова появился на опушке и сообщил:

– Могу сказать с уверенностью, что их внутренний облик гораздо лучше, чем у людей. Мне не сделают ничего дурного. Понемногу мы приходим к пониманию с помощью знаков... Мне уже удалось объяснить им, что мы прилетели из другого мира. Что касается их умственных способностей, то они, очевидно, не уступают человеческим. Правда, есть особенности, зависящие от строения их мира.

Со вчерашнего дня много трехногих приходит посмотреть на меня и наш корабль. Приходят, очевидно, издалека.

– Как ты думаешь, их культура развивающаяся или угасающая?

– Конечно, угасающая. Тут не может быть сомнений. Как и люди, они принадлежат к живым существам, чья жизнь зависит от воды. Их вода, их влага исчезает и, возможно, она уже не такая, как раньше.

– Есть надежда, что тебя отпустят?

– Могу побиться об заклад, что да.

Один за другим на поверхность выходили трехноги. Они внимательно следили, как пленник обменивается сигналами с командой звездолета.

– А они и правда очень красивые, – заметил Антуан.

– Гораздо красивее нас, – вздохнул я.

Мы смотрели за тем, как они ходили, за их движениями. Я уже говорил, что они передвигаются поочередно на трех ногах, отчего кажется, что их походка трехтактная.

Движения рук отчасти были похожи на наши, но во многом и отличались. Каждая верхняя конечность имела пальцы, но это была не настоящая рука. То, что соответствовало нашим пальцам, выходило словно из овального углубления, и таких пальцев было по девять на каждой руке. Скоро мы убедились, что эти пальцы могли сгибаться во всех направлениях, и движение каждого не зависело от остальных.

Вследствие этого возможны были различные движения, и они могли брать несколько вещей сразу в различных направлениях. Одежда их была из какого-то растительного материала, который походил на мох, и плотно прилегала к телу. Один из трехногов, стоя недалеко от Жана, пристально следил за нашими движениями.

– Это очень важная особа, – просигнализировал Жан. – Имеет большой авторитет среди них. С ним я разговариваю и объясняю нашу систему разговорных знаков. Еще нужно несколько дней, чтобы перейти к простейшей беседе.

– Есть у тебя, что пить и есть?

– Хватит до завтра.

В эту минуту стоящий рядом трехног что-то показал знаками.

– Догадываюсь, – передал Жан. – Он хочет вас успокоить. Да я уже и не так беспокоюсь за будущее, только тяжело без вас.

 

ТРЕХНОГИ

Следующая неделя показалась вечностью. Каждый день мы разговаривали с Жаном. И каждый раз нам хотелось опуститься на опушку леса, но он просил подождать еще немного. Не было необходимости держаться все время возле него, и поэтому мы совершали долгие экспедиции. Мы выявили три пояса, которые были заселены трехногами.

Три пояса озер и каналов охватывали площадь, подобную нашему Средиземному морю. Озера не выходили за границу марсианских тропиков, лишь некоторые их них мы видели под такими широтами, где на Земле был бы умеренный климат. А далее не было и признака влаги, только полярные области покрывала тонкая снеговая шапка.

Трехногов было не более, чем семь миллионов на всей планете. Большинство из них жило под землей. А часть – и таких меньше – жили в каменных строениях, стиль которых напоминал романский. Такие строения, а они, очевидно, являлись следами минувшей культуры, стояли небольшими группами. Это были своеобразные города, казалось, составленные из маленьких и больших церквей романской архитектуры.

Большинство из них превратилось в руины – это свидетельствовало об упадке культуры трехногов, начавшемся много веков назад. Семь или восемь этих городов были так же заселены, как Париж при Людовике XIV или Лондон во времена Кромвеля, а теперь в них оставалось только несколько сот жителей. Пришлось убедиться, что и промышленность трехногов приходит в упадок.

Они изготавливали машины, которые слегка походили на наши. Это были механизмы, предназначенные для обработки почвы и транспортировки. Их оставалось немного, и ездили они не на колесах, а, казалось, ползали, и очень быстро. Были у трехногов и аппараты для полетов. У них существовала связь, напоминающая нашу телеграфную, и машины непонятного назначения, которые работали, видимо, с помощью излучения.

Про нас уже знали всюду. Нас разглядывали с помощью инструментов, похожих на бинокли, и, очевидно, изготовленных по такому же принципу. Когда мы пролетали над городами, на улицах собирались толпы. Трехноги вылезали и из-под земли. Было ясно, что мы их очень интересовали.

Впоследствии мы видели остатки культуры, подобной той, что была у нас на Земле в XIX веке. Мы думаем, что после того, как останавливались фабрики и заводы, угасала и наука.

Что до животных, то очень немногие превышали размерами наших быков. Площадь, заселенная трехногами, занимала весьма малую часть поверхности Марса – чуть больше одной десятой и не распространялась далее, как на половину расстояния между экватором и полюсами.

Площадь, занятая плоскими звероподобными созданиями, была куда больше и простиралась дальше на юг и на север. Будущее было за ними. То ли трехноги отступали, будучи побежденными в борьбе разных видов, то ли они не могли жить в других частях планеты, то ли вследствие упадка – неизвестно. Очень важно была решить этот вопрос. Нам казалось очевидным, что царство звероподобных было моложе мира трехногов.

– Будущее за ними, – сказал Антуан, когда мы однажды пролетали над различными краями. – Они завоюют планету!

– Да, они уже заняли три четверти ее... Но есть еще светящиеся воздушные создания...

– Да, мой друг, но они настолько непонятны, что я не могу представить себе их будущее, тем более считаю, что они выше нас по развитию.

– Неужели и правда выше? Может быть, они более утонченные, лишенные жестокости, но на самом деле еще на низкой стадии развития?

– Возможно, но, смотря на строение этих светящихся созданий, я думаю, что их жизнь – жизнь высшего порядка.

– Ты в этом уверен? А может, нет? Бесспорно, что свободные электроны имеют больший диапазон движения и скорости большие, чем движения клеток, но именно поэтому я считаю: клетка – выше!

– Не совсем удачное доказательство. А вообще-то в нашем споре нет оснований. Мы можем положиться лишь на интуицию, но ее, к сожалению, недостаточно.

На одиннадцатый день мы увидели Жана на опушке, а вокруг не было видно ни одного трехнога. Жан жадно искал нас глазами. Увидев, сообщил:

– Я на воле!

Быстро забились наши сердца. Жан продолжал:

– Как видите, они держатся в отдалении. Кроме того, я убедился, что если б они имели враждебные намерения, то все равно ничего не смогли бы сделать нашему кораблю. Оружие у них не опасное, а орудия не пробьют стенки из алюминита, и сильных взрывчатых веществ у них нет. Они часто это повторяли, и в этом нет сомнения.

В то время как Жан сигнализировал нам это, звездолет опускался на опушку. Мы коснулись почвы, и... Жан снова был с нами!

Пропало гнетущее сомнение. От радости и волнения несколько минут мы не могли ничего сказать, опьяненные встречей. Наконец, Антуан промолвил:

– Так ты считаешь, что они и в самом деле не страшны?

– Их суть гораздо лучше человеческой. Главное у них доброжелательность и самоотречение.

– А почему самоотречение?

– Они сами знают, что их общество вымирает. Это у них какая-то врожденная убежденность, а вместе с тем и упаднические традиции, поэтому наш визит их очень интересует и, вместе с тем, если я правильно понял, дает им некоторую надежду.

Звездолет неподвижно стоял на опушке. Постепенно трехноги стали выходить и останавливаться неподалеку.

Один из них подошел ближе и помахал правой рукой.

– Он приветствует нас, – пояснил Жан и ответил трехногу таким же движением.

– Что будем теперь делать? – спросил Антуан.

– Дайте мне чашку кофе, – сказал наш товарищ, весело смеясь. – Очень тяжело было без него!

Я быстро нагрел воду, а Жан тем временем продолжал:

– Если согласны, то я каждый день буду возвращаться к ним на два–три часа, чтобы закрепить наши взаимоотношения. А вы тем временем будете исследовать планету. Вы, наверное, сделали интересные открытия?

– Да, мы нашли города трехногов. А скажи, почему некоторые из них живут под землей, а другие на поверхности?

– Я думаю, что это две разные расы. Они не воюют друг с другом, между ними нет вражды, да и живут они обособленно. Однако и под землей есть настоящие города и селения. Города наземные почти в руинах. В тех городах, где могло жить триста–четыреста тысяч трехногов, теперь не более десяти тысяч. Подземные города не очень заселены, и они более позднего происхождения. В том городе, где я был, не более двух тысяч жителей, и весь он, можно сказать, уместился бы на ладони... Ой, скорее кофе! Божественный аромат! Мы пользуемся величайшим достижением минувших веков! Что может быть лучше этого! – воскликнул Жан, допивая кофе. – Ничто так не вызывает нежных воспоминаний о Земле, как этот напиток!

– Как ты думаешь, долго мы можем оставаться здесь? – спросил я.

– Что до запасов энергии, то мы найдем тут все. Твердо скажу вам, мы можем пополнить запасы нашего кислорода. Остается дело за питанием. Еда трехногов для нас не подходит.

– А в их питании есть азот? Или гидроуглеродные соединения?

– Есть питание с азотом, – объяснил Жан, – но с какими-то примесями. Если их убрать, то мы можем сделать какой-нибудь съедобный суррогат... А в такой форме эта еда, хоть и не вредная, но и не питательная. И чтобы привыкнуть к ней, нужен не один год.

Снова жизнерадостность охватила нас после того, как вернулся Жан. В звездных безднах, в безбрежных просторах летели наши думы к родной Земле.

– И все-таки, – забасил Жан, – мне очень приятно будет увидеть своих родных.

Каждый вечер поднимали мы глаза на нее, когда она начинала сиять маленькой звездочкой. Доведется ли нам снова увидеть ее, нам, незначительным атомам, хотя и победителям эфира, нам, незаметным пловцам в океане Вселенной?

Но все равно, мы не жалеем, и тоска по родной Земле не убьет исследовательского духа. Придет время, когда целые флотилии полетят с планеты на планету!

Люди – это маленькие создания... Но какие создания!

 

НАДЕЖДЫ ТРЕХНОГОВ

Каждый день Жан возвращался на три–четыре часа к: трехногам, а часть дня путешествовал с нами. И я, и Антуан очень хотели пойти с ним, но нужно было подождать, когда трехноги овладеют нашим языком жестов.

Жан учил и учил нас новым понятиям, которые узнавал от трехногов. В этой науке, в этих новых отношениях разума трудности были очень велики, однако они смягчались тем, что марсиане имели более развитое, чем у нас, абстракт ное мышление.

Так же и у нас древние народности охотнее вдаются в абстрактное мышление, чем молодые...

Однажды Жан, вернувшись от трехногов, уведомил:

– Теперь у нас уже есть двести знаков для связи. Имея шестьсот или семьсот, можно о многом говорить с ними. Даже классические авторы и педагоги обходились запасом в десять–пятнадцать сотен слов.

Тем временем, пока Жан и его друзья трехноги пополняли запас знаков, мы продолжали и далее познавать настоящее и прошлое планеты Марс.

Наши догадки подтверждались. Подземные жители знали про свое прошлое могущество и про былую силу своей науки. Раньше у них была высокоразвитая промышленность разных отраслей, величественные агрегаты, которые обеспечивали коммуникации наземные и воздушные. Они умели использовать разные формы энергии, но, кажется, и теперь у них есть беспроволочная связь и лучеметы для нападения и защиты.

Мы узнали также, что на протяжении тысяч лет у трехногов не было ни одной войны, хотя было несколько разных рас. Никогда дело не доходило до грубых стычек, а тем более, до убийств.

– А впрочем, – сказал Жан, – они уничтожают всяких животных. Я понял, что они часто воюют с каким-то другим царством. А точнее дознаться, в чем тут дело, я пока не смог.

– Не думаю, чтобы они воевали со светящимися эфирными созданиями.

– Конечно, нет. Остается допустить, что они воюют с плоскими звероподобными, так как те, насколько я понял, захватывают постепенно все большие пространства планеты. Вот эти два вида жизни, плоские звери и трехноги, видимо, не могут жить мирно рядом.

– Да, наверное, так.

Этот вопрос нас очень интересовал, и Жан пообещал постараться узнать подробнее.

Прошло три дня, и он рассказал, в чем дело: – Теперь я уже все знаю. Эти два вида – трехноги и плоские звероподобные не могут жить в одном и том же месте с некоторого времени. Кроме того, что происходит война с высшими породами звероподобных, которая принесла много жертв обеим сторонам, сама земля утрачивает свою жизнеспособность. Растения не могут расти на ней, она становится безжизненной. Гибнут животные, и трехногам все труднее прокормиться. Так что нужно остановить распространение звероподобных, которые портят землю. Бесспорно, в подземных галереях ничто не угрожает нашим друзьям, так как энергия губительных волн звероподобных не доходит туда.

Трехноги могут воевать, но их нападения не уничтожают больших звероподобных, а только задерживают их.

К сожалению, трехногов очень мало, и постепенно их число все сокращается, поэтому приходится ограничивать театр военных действий.

Много уже истощенных и недостаточно защищенных земель. Как раз сейчас происходит страшная война на юге – не могу только сказать, на каком расстоянии отсюда. Тучей движутся звероподобные, постепенно захватывая территорию. Мне кажется, что трехноги очень надеются на нашу помощь.

– Мы почти ничего не сможем сделать для них, – сказал Антуан.

– А если Марс даст нам нужное сырье для производства энергии? Я думаю, что здесь его легко найти.

– Потом посмотрим, а пока изучим природные ресурсы.

 

ВСТРЕЧА

Несказанно приятными были наши первые впечатления. Мы встретили пять трехногов в нескольких метрах от звездолета под величественным зонтичным растением. Они не спускали своих поразительных глаз с меня и Антуана. Все у них было удивительно, они не напоминали ни одно земное существо, но, увидев их, мы почувствовали, что они подобны нам, и нас охватило чувство приязни к трехногам.

В первую очередь поражали их глаза, которые придавали удивительную гармонию внешности. Каждое око имело свой оттенок, и он все время менялся. Эта разноцветность и изменчивость свидетельствовали о разнообразности их мышления. Краса их превосходила всякие людские понятия о красоте. Глаза красивейшей женщины или ребенка казались бы невыразительными против их глаз.

Первое и очень сильное впечатление еще более упрочилось.

Даже глаза Жана утратили для меня всякую привлекательность, хотя раньше я их считал красивыми.

Так как у нас было много времени, Жан успел научить нас разным разговорным знакам, которые зафиксировались в нашей голове и мышцах, и теперь мы легко могли орудовать всеми этими сигналами. Трехноги быстро и точно схватывали все, дополняя сообразительностью то, что мы не могли сказать.

– Я знаю, – сказал тот, что казался нам и был действительно важной персоной, – что вы прилетели с другой звезды. Вы гораздо развитее нас и наших предков.

Казалось, мрачная мысль промелькнула в разноцветном сиянии его глаз.

– Почему вы так думаете? – спросил Антуан. – Мы просто не похожи на вас.

– Нет, нет... Наша планета такая маленькая, и мы не можем жить так долго, да и силы уже нас покидают. А про вас мы знаем, что вы победители. Вы овладели своей планетой.

– Да, на своей планете мы считаемся царями природы.

– А мы все время отступаем. Теперь у нас осталась лишь одна десятая часть планеты. Те, что нас вытесняют, ничто по сравнению с нами, но они могут жить без воды.

Не без некоторого колебания я спросил:

– А вы любите жизнь?

Этот вопрос мне пришлось повторить, пользуясь разными формами знаков.

– Да, мы очень любим ее. Мы были бы счастливы без врагов, хотя уже давно отцы и деды наши знали, что раса трехногов может исчезнуть и без насилия.

После нескольких попыток он уточнил свою мысль:

– Всему живому приходит конец. Смерть приходит одинаково быстро и для нас, и для тех, кто существовал до нас. Но то, что количество наше уменьшается, это нас не беспокоит. Единственное, чего мы хотим, чтобы нам дали возможность пожить спокойно еще некоторое время. Может, вы нам в этом поможете?

Что за удивительная сила – привычка! Я уже полностью привык к этим гладким лицам, где не было тех некрасивых придатков, которыми мы вдыхаем воздух и нюхаем, привык я и к виду их тел, так непохожих на наши, и к длинным придаткам, которые заменяли им руки. И я чувствовал, что все понемногу становится обычным.

Больше, чем их строение, меня поражала постоянная тишина, в которой они пребывали. Не только потому, что их язык был исключительно зрительным, но и потому, что они не могли издавать каких-либо членораздельных звуков, которые издают земные существа.

– А может, они ничего и не слышат? – спросил Антуан.

– Я часто спрашивал про это, но не мог получить понятный ответ, – ответил Жан.

Антуан попытался сам спросить про это, но его не поняли.

Они не имели никакого понятия о членораздельной речи и вообще о звуковых колебаниях.

– Но зато, – объяснил Жан, – они могут воспринимать осязанием такие колебания грунта, какие мы не воспринимаем совсем. Например, они чувствуют, когда ночью к ним приближается звероподобное, и это с такой отчетливостью, о которой нам, людям, нечего и мечтать.

– Может, это осязательное чувство помогает им воспринимать и воздушные колебания?

– И да, и нет... Если эти волны довольно сильные, то они воспринимают их через колебания грунта и вещей.

Пока мы так разговаривали, пришли и другие трехноги.

– С ними две женщины, – объявил Жан. – Я не смог бы их назвать самками.

Мы сразу распознали их: они были немного выше мужчин и больше отличались от них, чем наши женщины от нас.

Безнадежным делом было бы описывать их красоту и привлекательность. Если бы я стал сыпать метафорами поэтов, если бы я вспомнил и про звезды, и про леса, и про летние вечера, и про весеннее утро, и про красоту игривой волны – все равно я не сказал бы ничего. Не было у них ничего, что напоминало бы человеческую красоту или красоту животного. Напрасно я искал чего-то подобного в моих воспоминаниях, в чарах пережитого. То была безупречная красота! И с каждой минутой я все более убеждался в этом.

Приходилось допустить, что наша красота – это просто приспособление настоящей реальности к нашей человеческой действительности.

Я всегда считал, что человеческий облик с мягким придатком, который выделяет слизь, – носом, с двумя уродливыми ушами, со ртом, который временами напоминает разинутую пасть – облик гадкий, что если взять во внимание низменные функции носа, рта и ушей, то человеческое лицо ничуть не лучше морды дикого кабана, головы удава или морды щуки! И ведь вся привлекательность его зависит от инстинкта, того самого инстинкта, которым руководствуются и гиппопотамы, и вороны, и жабы...

Поэтому я уверен, что эстетическое восприятие зависит от нашего настроения и было бы совсем другим, если бы и внешность была другой.

А юные марсианки подтверждали мою теорию: может существовать красота, доступная нашему созерцанию, и, вместе с тем, полностью чуждая и нашему окружению, и нашей эволюции.

Разговор продолжался дальше и перешел на серьезные вещи. Трехноги спросили нас, не поможем ли мы им отбить вражеское наступление на их земли. Они могли легко отгонять маленьких и средних звероподобных, но чтобы отражать больших, им приходилось концентрировать в одну точку волны многих лучеметов и держаться от них как можно дальше, чтобы не иметь больших потерь. Да и запасы энергии у трехногов были невелики.

– Ваши предки были лучше вооружены? – спрoсил я.

– Наши отдаленные предки – да. Но тогда враги наши были маленькими и водились только в пустынях. Никто не мог предвидеть, что из них вырастет потом. Когда пришла опасность, было уже поздно. У нас нет способов уничтожать наших врагов. Все, что мы можем делать – это задерживать их наступление.

Таков был ответ трехногов, который мы получили после многих расспросов и недоумений.

– А враги ваши организованы? – спросил Антуан.

– Не совсем. У них нет единого способа общения между собой, чего-то подобного нашему разговору, и мы не можем сказать, что их развитие высоко. Однако ими руководит какой-то непонятный для нас инстинкт. Когда начинается наступление на наши земли, враги собираются, потом начинают плодить низшие организмы, которыми наводняют захваченную территорию. И если они оставались на ней продолжительное время, то почва становится безжизненной, наши растения уже не могут существовать на ней.

– Эти наступления совершаются быстро?

– Довольно быстро, если начинаются. И довольно часто. Кажется, сотни лет назад они передвигались очень медленно и едва заметно, ограничиваясь пустынными пространствами планеты. Тогда уже начался наш упадок. А теперь мы часто теряем хорошую землю, и наступление на юге, которое началось сейчас, в случае их успеха будет стоить нам недешево.

– Хорошо, мы посоветуемся втроем.

Некоторое время мы молча смотрели друг на друга, а потом Антуан сказал:

– Мы знаем, что нужно помочь, но для этого придется израсходовать много энергии. А наши запасы не позволяют этого. Нужно выяснить, есть ли на Марсе источники энергии. Солнечного тепла здесь не хватает, и наши преобразователи не смогут использовать его энергию. Нужно искать другие виды.

– Думаю, что планета даст все необходимое, – заявил Жан.

– Вот это и нужно выяснить.

Трехноги пристально следили за нашим непонятным для них разговором. Они уже знали, что наши звуки выходят изо рта, и внимательно следили за движениями губ. Жан повернулся к ним и показал знаками:

– Мы будем бороться с вашими врагами, если найдем требуемые источники энергии.

Пришлось повторить это несколько раз, пока трехноги поняли, в чем дело. А так как они тоже добывали для своих машин энергию, еще неизвестную нам, то, в конце концов, разобрались, что хотел сказать Жан.

– Мы вам поможем, – объяснил главный из них. – Если вы уверены, что ваше содействие что-то даст.

– Да, уверены, потому что у нас уже была встреча с вашими недругами, и мы дали отпор им.

Узнав про это, трехноги очень обрадовались, и сияние их глаз стало еще ярче.

А одна из женщин, та, что была красивее, с недоверием спросила:

– А вы встречались с самыми большими из них?

– Много раз.

Трудно сказать, как мы поняли, что трехноги обрадовались. Их радость выражалась не так, как у людей. Особенно глаза выдавали ее, беспрестанно изменяя гамму оттенков, а молодой марсианке это придавало особую прелесть.

 

ГРАЦИЯ

Силою привычки отношения между нами и трехногами укрепились. Мы уже освоились с ними, с их наружностью, с их походкой и обычаями, и нам казалось, что мы уже долгое время живем с ними.

Я говорил, что жилища трехногов были подземные.

Но большую часть дня они проводили на поверхности земли. Теперь я уже знал, что они делали так, чтобы не чувствовать чрезмерного похолодания ночью. На некоторой глубине там было довольно тепло, так как из нижних слоев планеты доходил внутренний жар.

Выкапывать укрытия марсианам не приходилось: на планете было много пещер, связанных коридорами – туда вели более-менее наклонные ходы, часто на две–три тысячи метров вглубь.

С течением времени с помощью техники трехноги улучшили свои природные жилища. Иногда эти подземные пещеры расширялись, а посередине их были маленькие озера. Если спускаться дальше, то стены начинали светиться. Мы убедились, что это происходило из-за радиоактивного распада, хотя мы и не нашли тут веществ, подобных нашему виолю или старому радию.

– Несомненно, – сказал однажды Антуан, – радиоактивные ископаемые исчерпались на поверхности, но на больших глубинах должны быть мощные пласты.

Но мы, не найдя радиоактивных элементов, открыли такие вещества, которые, соединяясь, давали очень высокую температуру и излучение высокой частоты. Этой температуры было достаточно, на ней работали наши аппараты. Так что теперь мы имели возможность добывать энергию и регулярно пополнять ее запасы.

Кроме того, во время этих исканий мы нашли способ постепенным выделением составных частиц превращать влагу планеты в нашу обычную воду и изготовили три вида съедобных продуктов из употребляемых трехногами.

Вот теперь можно было оставаться здесь сколько угодно.

Постоянная близость с нашими хозяевами дала возможность улучшить технику общения с ними, если речь шла про обычные вещи. Промышленность трехногов можно было сравнить с нашей земной промышленностью XIX века. Они умеют пользоваться тепловой энергией солнца и высокими температурами.

Металлургия их очень походит на нашу, а текстильной промышленности нет совсем. Одежду себе они изготовляют из минерального мха, очищая его, придавая чрезмерную крепость и, вместе с тем, гибкость. Ложа у них из широких упругих пластинок, прикрепленных к рамам, или на четырех, шести или восьми крюках.

Мебель настолько разнообразна, что трудно ее описать, а вообще-то она подобна нашей мебели разных эпох и разных народов.

Что до земледелия, то оно у них походит на обработку грунта излучением: землю едва-едва вспашут, а потом перед посевом облучают волнами и токами. Корни растений легко растут в грунте, обработанном таким способом.

Уже с давнего времени еда трехногов исключительно жидкая, и они употребляют ее при помощи трубочек, похожих на наши тростинки.

В личной и общественной жизни они имеют большую свободу. Можно сказать, что пора преступности у них прошла, так же, как прошла и пора щепетильности. Им не нужно делать ни одного усилия, чтобы сохранить свою свободу или не стеснить чужую. Не знают они ни бедности, ни богатства. Каждый должен делать свою работу с той же необходимостью, как муравей, но, однако, целиком сохраняя свою индивидуальность.

Необычайно мало таких трехногов, что отважились бы на какой-то акт насилия: таких здесь считают ненормальными. Это не значит, что у них нет эмоций. Есть, и очень глубокие! Но трехноги сознательно не причиняют вреда своим соплеменникам. Хуже дело обстоит с любовью. Так же, как и мы, они испытывают ее, но ревность у них давно уже исчезла. Те самки (или женщины), которых не любят, испытывают сильные муки.

И женщины, и мужчины не имеют никакого представления про то, что можно ограничивать свободу вольного выбора.

Часто любят многих, и из-за этого не бывает никаких драм. Но ведь могут на Земле отец или мать любить нескольких детей. Может, это все происходит оттого, что марсиане чувствуют и знают, как безнадежно обстоит у них дело с приростом населения. Уже на протяжении многих тысяч лет трехноги знают про упадок своей расы и остаются к этому равнодушны, продолжая жить полной жизнью.

Когда я разговаривал как-то с одним из наших друзей, которые уже хорошо нас понимали, он сказал мне:

– Разве гибель рода может сравниться с гибелью одной особи? Ведь и для каждого живого вместе с его жизнью кончается все, что было.

– Это так. Но разве можно так поступать, зная, что ваша раса вымирает?

Однако, и предвидя гибель, они были бодры и спокойны.

Какая же у них любовь? Прошло много месяцев, пока я сложил представление об этом. Может, не так подробно, но для нас – людей, более-менее достаточно.

Однако некоторых особенностей я так и не понял, так же, как трехноги не могли понять нашей звуковой речи.

Физическая суть их любви – это еще большая тайна, чем любовь цветов. Их объятия, а на это походит у них акт любви – что-то необычайно чистое. В этих объятиях принимает участие все тело почти каким-то нематериальным способом. А если здесь и действует что-то материальное, то, очевидно, в форме одиночных атомов, в форме разреженного газа.

Рождение ребенка – это настоящая поэма! Тело матери начинает светиться фосфорическим светом, который постепенно усиливается на ее груди, где доходит до большой яркости. Тогда она подвешивает спереди к груди нежную повязку, похожую на большой белый цветок, и в ней растет дитя, которое формируется и вырастает. Питание новорожденных происходит незаметно с помощью выходящего из тела излучения матери.

Мне казалось, что что-то божественное было в рождении и в первых днях жизни этих существ. Во всем этом не было ничего гадкого и грязного, как и в акте любви.

Пока мы проводили наши подготовительные поиски, а на это нужно было больше, чем три месяца, мы могли ближе познакомиться с нашими друзьями.

Их зрение гораздо сложнее нашего, так как они могут видеть инфракрасные и ультрафиолетовые лучи. Каждая из трех пар глаз воспринимает свой регистр лучей. Та, что помещается выше, воспринимает часть спектра от ярко-желтого до темно-синего, средняя пара – от красного до инфракрасного, а нижняя – от фиолетового и ультрафиолетового включительно.

Очень развито у них чувство осязания: они воспринимают незначительнейшие колебания земли. Если же приближается кто-то из трехногов или пятиногов, они ощущают это вследствие магнитной индукции. Так же воспринимают они и изменения в атмосфере. Так что отсутствие слуха у них возмещено хорошо...

Все их искусства зрительного характера, но они не статичны, как наша живопись, наше рисование, наша скульптура. Их искусство динамично и ярко, их краски объемнее и изменчивее, чем наши, они играют ту же роль, как у нас – звуки.

Иногда мне казалось, что я вот-вот постигну всю утонченность и красочность их искусства, но, к сожалению, это только казалось. Тщетны были все мои усилия понять не то что их симфонию, а хотя бы простейшую светящуюся мелодию. Было у меня здесь и увлечение, необычайное и наилучшее в моей жизни.

Случайность на Марсе так же, как и на Земле, руководит событиями. Мне довелось несколько раз встретиться с той красивой особой, о которой я говорил раньше.

А так как она очень интересовалась нашей Землей, то мы старались видеться почаще.

Она быстро освоила наш оптический язык и очень хотела узнать про Землю, откуда мы прилетели, разобраться в тайнах земной жизни.

Я описывал ей жизнь нашей планеты, которая, по ее мнению, была лучше, чем жизнь трехногов, уже хотя бы потому, что мы смогли перелететь межзвездную бездну.

Она неутомимо расспрашивала меня и хотела узнать все, а в ее глазах переливалось сияние, и они были наилучшими из наилучших глаз ее подружек. Трудно описать то чувство, которое притягивало меня к ней. Тут были и обожествление, и радость, что открываешь каждый день высшую красоту, и очарование в прямом смысле этого слова. Но очарование, которое охватило мифического Элиана, когда он увидел богинь, и нежность, не сравнимая с какой-либо другой нежностью – ни с нежностью любви, которая казалась невозможной, ни с нежностью приязни, для которой требуется большая духовная родственность, ни с нежностью, которую ощущаешь, когда видишь маленького ребенка – ни с чем нельзя было сравнить то чувство. Да я и не хочу его сравнивать с чем-либо!

Вспоминаю, как мы гуляли с нею в лесу, по берегу озера, по красным полянам. Я жил в каком-то сказочном мире, объятый тем высоким чувством, когда пропадает время, и тебя охватывает беспечная беззаботность ребенка или маленького животного.

Однажды мы долго сидели над озером... Настал вечер, прозрачный вечер на Марсе, где звезды гораздо ярче, чем у нас на вершинах гор.

Грация – так звал я ее – была захвачена описанием чудес нашей Земли, она относилась к ним с какой-то набожностью. Вдруг в прозрачном воздухе мы увидели таинственное сияние воздушных светящихся созданий.

Некоторое время я смотрел на их удивительные движения, а потом просигнализировал (так как мы еще видели друг друга):

– Вот вам, Грация, доказательство, что Марс гораздо выше Земли.

Она ответила, и этот ответ удивил меня:

– Я бы этого не сказала.

– А почему вы этого не сказали бы?

– Не имею уверенности, что эта светящаяся жизнь выше нашей или вашей. Ни одного доказательства этого нет... Ни одного! И я думаю, что и у вас на Земле должно быть что-то подобное, только вы не замечаете, так же, как наши далекие предки не замечали этих светящихся созданий.

– А может, тогда их совсем не было?

– В таком случае, им довелось бы пройти очень быструю эволюцию, слишком быструю, чтобы быть высшими!

Мы смотрели в ночь. Глаза Грации сияли, как созвездие Ориона, и, казалось, нежным прикосновением ласкали мой облик.

– Если на Земле нет таких созданий, она родит их в будущем, и еще больше и красивее, чем у нас на Марсе. Ваша планета во всем должна быть лучше нашей!

Молчаливо шли мы по лесу, и мое чувство после этого вечера еще больше усилилось. Я полюбил ее, и в этой любви проявлялись новые оттенки. Какая-то удивительная связь укреплялась между нами, какая-то возвышенная внутренняя радость, и это было совсем не похоже на грубое чувство земных существ. Казалось, и она хотела быть чаще со мной. Однажды я спросил:

– Скажи, Грация, мы – люди, наверное, очень некрасивы на ваш взгляд?

– Сначала, да, вы казались уродливыми, – ответила она, – но ничего неприятного я не заметила в вас. А теперь я знаю, что и в ваших обликах имеется своя красота. Что же касается вас, то я и сама не пойму, но я всегда с нетерпением жду вас... в наших встречах есть какое-то неведомое наслаждение, и это меня удивляет.

– Приятно слышать то, что вы говорите. Милая Грация, вы меня пленили.

И, казалось, словно здесь в подсознании нарождался новый мир, и из его глубины возникали новые, неведомые существа, и таинственное сияние оживляло легенды прошлого, и все становилось возможным в творениях великой природы: я чувствовал, как крепнут связи между миром Грации и таинственным миром моих далеких предков.

Да разве можно описать мои чувства, если звезды замерцали в моем маленьком человеческом сердце! Те чувства, которые захватили меня всего, как бурные волны горного потока во время таяния льдов и сплошных ливней!

 

ВОЙНА СО ЗВЕРОПОДОБНЫМИ

Наши приготовления продолжались больше времени, чем мы думали, но, наконец; закончились. Мы обеспечили себя энергией, питанием и уведомили, что готовы к бою со звероподобными.

Приблизительно во второй декаде лета звездолет остановился на расстоянии трех километров от захваченных врагом территорий. Это была равнина с невысокими холмами. Трехноги хотели освободить ее, так как здесь было два озера и несколько каналов.

Мы изготовили для наших друзей множество лучеметов большой мощности. Кроме того, пять лучеметов было на корабле. Несколько раз мы облетели территорию: звероподобные еще не полностью захватили ее, но уже многих животных они убили, а другие убежали. В своем наступлении плоские существа остановились перед широкой полосой земли, где когда-то текла река. Вся захваченная ими территория равнялась почти трем тысячам гектаров, но звероподобные, а они были разных размеров, задерживались на ней только несколько дней и отошли, а вместо тех, что отходили назад, приходило столько же новых.

Невозможно было заметить какой-либо порядок в этих перемещениях, так же, как и в движениях этих существ на занятой местности. Напрасно искали мы намек на какую-нибудь организацию, всюду виднелось только беспорядочное движение.

– Я был уверен, что открою у них какое-нибудь одинаковое стремление, – сказал Антуан. – Конечно, не такое, какое имеется в улье или муравейнике, но хотя бы такое, как у птиц во время перелетов. Но здесь, вероятно, имеет место только инстинкт наступления, полностью выраженный в этом движении до высохшего русла.

Кстати, оно не являлось преградой для них. Мы видели, как они преодолевали и большие преграды. От трехногов мы узнали, что так было всегда: после каждого продвижения звероподобных всегда была продолжительная пауза, и никогда они не шли дальше, пока не использовали захваченную территорию для своих потребностей. В этом была какая-то таинственная закономерность, которая и на Земле иногда наблюдается в развитии видов животных.

– Пауза нам не помешает, – сказал Жан.

– Да, лучше подготовимся к атаке, она будет тяжелая. Наверное, если мы поразим и сотню этих существ, то это будет лишь малая толика. Опасаюсь, что на их место придут другие.

– Кто знает. Может, инстинкт, который руководит ими в наступлении, также предскажет им неминуемую гибель... В общем, будем делать все по порядку. Сначала очистим ближайшее место, затратив как можно меньше энергии. Мы оповестили друзей про наше намерение и расставили аппараты, которыми трехноги уже научились орудовать.

Потом Жан обратился к тому, кто, по молчаливому согласию трехногов, был вождем в этом наступлении. Мы звали его – вождь Непобедимый.

– Ничего не делать, пока мы не дадим сигнала... Сейчас мы очистим устье речки.

Звездолет поднялся на незначительную высоту. Видно было, как звероподобные существа-гиганты сновали во всех направлениях по занятой земле, среди множества мелких и средних, что напоминало муравейник.

Устье речки, которое находилось на северо-востоке, в длину равнялось 10 тысячам метров, а в ширину – тысяче. Там ползало с десяток гигантов.

Мы по прежнему опыту уже знали, какие лучи им не по вкусу, и сначала нанесли удар по одному великану: он точно окаменел, а потом попятился. Выгнав его, мы перешли к другому, третьему. Мы изгнали уже пятерых и нацеливались на шестого, как увидели двух новых, которые быстро приближались.

– Вот чего нужно было опасаться, – сказал Антуан. – А что, если такое нападение будет по всей линии? Как тогда держать оборону? И сколько придется тратить энергии?

– Если мощное излучение нужно для того, чтобы прогнать их, – предположил Жан, – то нельзя ли держать их на расстоянии слабым излучением?

– Ты уже намечаешь план целой войны, а мы пока проводим эксперимент.

Гигант приближался к устью. Мы воздействовали на него слабым излучением. Сначала казалось, что это его не задержало, и он приближался по-прежнему. Однако скоро его движения замедлились.

– Остановился!

Действительно, он остановился и стоял так долгое время. Наконец зверь попятился назад.

– А мы таким образом сможем сэкономить немало энергии! – радостно воскликнул Антуан.

Но для того, чтобы поднять боевой дух наших друзей, мы решили пока не экономить и выгнать скорее гигантов из устья. Каждый раз, когда новый гигант подходил сюда, мы его легко прогоняли без особых затрат энергии.

Прошли три четверти часа, и мы выполнили поставленную задачу: в устье оставались только маленькие твари, и трехноги могли легко выгнать их своими силами. Наш успех так подбодрил трехногов, что теперь они выполняли наставления звездоплавателей как священные наказы.

– Проба удалась, – сказал Жан. – Мы узнали очень полезную информацию. Излучать малыми дозами можно гораздо дольше. Я думаю, что тут есть кое-что поважнее, нежели экономия энергии: чтобы держать этих существ на расстоянии, нам нужны будут аккумуляторы малого напряжения...

Трехноги легко научатся изготавливать такие аппараты, и будучи пущены в ход, они станут вырабатывать энергию от солнечной радиации и будут постоянно излучать волны. Так что защищенная ими зона будет неприступной.

В то время как Антуан дежурил, охраняя устье, я и Жан пошли к трехногам. Они встретили нас с нескрываемой радостью. Тысячи глаз сияли, придавая их обличиям фантастический вид. Особенно мерцали глаза женщин – этих живых цветов, которые блестели, как громадные светлячки.

Не зная, как выразить восхищение, Грация повторяла:

– Что мы по сравнению с вами? Мизерные, бессильные существа. Как прекрасно, наверное, жить на Земле, и как хорошо тем женщинам, которых вы охраняете...

– Нет, любимая Грация, на нашей планете нет таких чарующих созданий, как вы, и ничего, что напоминало бы вас. Бесспорно, вы не знаете красоты наших рек, нежности наших лугов, наших предгорий, одетых лесом, не знаете ветров и бурь наших океанов, красоты наших зорь, лугов с цветами, но вся эта красота, рассыпанная повсюду, не сравнится с вашей сияющей красотой!

– Реки... Воды, что волнами катятся... Волны, что вверх вздымаются и опадают – вы описывали их мне. Как прекрасно все это! И я чувствую, что где-то в глубине моего естества всплывают воспоминания, конечно, не мои воспоминания – они идут из глубины веков, с того времени, когда и марсиане знали, что такое живая вода...

И повторив:

– Живая вода! – она затрепетала всем телом.

Мы составили с трехногами план наступления. Было решено постепенно расширять фронт атаки, начиная с очищенного уже пространства бывшего устья. Мы выбрали эту тактику, а не наступление широким фронтом, так как это давало возможность приучить трехногов обращаться с аппаратами и, вместе с тем, бережно тратить энергию.

Кроме того, поступая так, мы не оставляли ни одного пропущенного места, откуда могла бы прийти неожиданная опасность для наших друзей или для нас самих.

Наступление началось к вечеру. Экономно тратя боевую энергию, за несколько часов мы отогнали звероподобных почти на три километра, то есть очистили почти пятьсот гектаров.

Оставалось много маленьких существ, но, чтобы выгнать их, пришлось бы затратить время, и поэтому мы пока отказались от своих планов. Подходила ночь. Мы поставили оборонительную линию лучеметов, разместив их веером. Они были маломощны, но все же могли удерживать врагов на расстоянии.

– Нам тяжело будет сделать такой заслон, когда мы очистим площадь в пять или шесть раз большую, – заключил Жан. – У нас мало аппаратов.

– Поэтому нужно срочно изготовлять аккумуляторы слабого напряжения.

Это была сравнительно легкая работа, так как у нас уже было достаточно требуемого материала и опыта. Кроме того, эти аппараты были маленькими и не требовали такой точности в изготовлении, как предыдущие.

Мы рассказали про наши планы вождю Непобедимому, и он понял всю важность этого дела. Светящиеся толпы трехногов собирались вокруг больших костров. Этот табор напоминал нам прошлые века, когда войска собирались ночью перед боем, минувшие века, когда люди бросались друг на друга, вооруженные копьями, луками и стрелами, – до времен огромных пушек и аэропланов.

Вспыхнувшая надежда, казалось, возвратила этой толпе прошлый пыл расы, который с давних времен уже почти угас.

– Наш мир словно помолодел! – сказала мне Грация. – Снова вернулась надежда на будущее. Многие из нас надеются, что Земля даст новую жизнь Марсу.

– А вы как думаете, Грация?

– Я еще не знаю, но чувствую себя счастливой... Словно я выросла.

Кажется, поэт сказал:

Когда мне средь темной ночи Замерцали твои очи, Ослепивши взор мой сразу...

Образ этот, бесспорно, преувеличенный и очень бледный по сравнению с действительностью. Глаза Грации гораздо милее, гораздо красивее, чем глаза земных существ. Они были подобны созвездию больших разноцветных звезд.

Мы вышли из лагеря и в холодной темноте смотрели на таинственный танец воздушных созданий. В каком-то мистическом озарении, еще большем потому, что рядом была Грация, я стремился понять этих волшебных существ.

– Нет, нам никогда не постигнуть их, – сказал я.

– Может, так и лучше, – ответила она. – Иногда плохо знать слишком много.

Какую нежность вложила она в эти слова. Я весь задрожал.

– Грация, я хотел бы понять, кто вы?

– Я очень простое существо, гораздо проще вас. Я руководствуюсь чувствами и не доискиваюсь до их спрятанных причин.

– Почему вы снова пришли ко мне?

– Да потому, что мне хорошо с вами!

И прижалась ко мне. Я почувствовал, как во всем моем теле пробежало что-то более неуловимое, чем волна аромата, чем звук мелодии. Словно я возродился в какой-то новой жизни, полной очаровательной красоты, – и в ней был образ Грации в минувшем и в будущем.

Похолодало. Мы вернулись к кострам и встали подле вождя Непобедимого – отца Грации. Он смотрел на нас с каким-то мерцающим интересом и, видимо, удивлялся необыкновенным чувствам, возникшим между его дочкой и мною. Очевидно, это ему было приятно.

Нельзя было заподозрить тут какое-то плотское влечение: слишком была велика пропасть между трехногами и людьми. А если бы это было возможно, то, наверное, отец все же не волновался бы. В необычайной лучистой любви марсиан нет ничего грубого, гадкого и смешного, как я уже говорил, нет ни ревности, ни ненависти, ни обиды. Тут ни отец, ни мать не беспокоятся о том, кого любят их дети. И двое любящих могут проявлять необычайную верность друг другу без каких-либо возвышенных чопорных церемоний, без каких-то гарантий. А что до детей, то уже на протяжении многих тысяч лет о них заботится общество, заинтересованное в этом.

Здесь нет семьи в нашем понимании, хотя детей любят так же, как и у нас. И ни у кого не появляется сомнений, таких обычных на Земле – действительно ли это твой ребенок: трехноги имеют безошибочный инстинкт, который позволяет им чувствовать сразу, его или нет новорожденное дитя. И если моя тяга к Грации была приятна Непобедимому, то это потому, что он сам очень полюбил земных пришельцев. Сила его разума, большая, чем у других трехногов, напоминала его предков. Он сказал мне позднее, что после нашего появления у него воскресли былые мечты о будущем, оно снова приобрело смысл.

В тот вечер он спросил меня:

– А небо у вас такое же красивое, как у нас?

– Ночью у вас оно гораздо красивее нашего, – отвечал я. – На Земле нет ничего похожего на эти светящиеся создания, которые живут здесь под звездами, более красивыми и яркими, нежели наши. И марсианские ночи были бы еще лучше, если бы они были теплее, как у нас летом, пусть даже в тех краях, где зимой лютует мороз.

– Эти теплые ночи прекрасны?

– В них есть своеобразная красота.

– А какие у вас дни?

– Я считаю, что они лучше марсианских, но вам, наверное, не понравились бы. Растения Земли разнообразнее и цветом, и количеством. На них вырастают цветы, из которых потом нарождаются новые растения. Красоту цветов можно приравнять к красоте ваших женщин. Три четверти Земли покрыто водами, которые играют волнами. Утро и вечер у нас намного лучше, чем на Марсе.

– Да... Разве у нас есть что-нибудь хорошее? – сказал вождь, и тоска промелькнула в его глазах. – Нашей планете остается жить гораздо меньше вашей. Прошли времена расцвета... Наши предки никогда не отваживались на полеты в просторах Бездны... Наша планета очень маленькая и далеко до Солнца, а потому и развитие ее нельзя сравнить с развитием вашей.

– А на мой взгляд, она удивительна. У нас на Земле имеется один, так сказать, вид жизни, а у вас – три.

– Однако во время расцвета цивилизации и у нас был один вид жизни. Жизнь у вас началась почти так же, как на Марсе. Я думаю, со временем и на Земле она разнообразится, когда начнется эпоха вашего упадка. И логично предположить, что у вас она будет еще разнообразнее.

Тепло и приятно было возле костров. Из объяснений вождя я еще раз убедился, что умственные способности марсиан были выше наших.

– Не понимаю, почему, имея такой острый разум, ваша раса отошла от творческой работы?

– Это случилось не по нашей воле.

– Но вы так легко схватываете суть вещей полностью чуждой вам цивилизации.

– Да, мы многое понимаем. Я думаю, что мы могли бы научиться всему, что делается на Земле. Но мы не умеем открывать новое, делать выводы и потеряли интерес к этому, так как это кажется нам бесполезным. Может, в том-то и наша трагедия, что мы отживающая раса, которая утратила остроту предвидения, отличающую молодые расы. Нам кажется, что теперь куда лучше не думать о будущем, застыв в настоящем. Только одно нам мешает – нападение низших существ, звероподобных. Поэтому, с того времени, как вы появились здесь, что-то новое проснулось у меня, какое-то удивительное стремление повернуть все на новый путь, какая-то тяга к полной и всеобъемлющей жизни!

Непобедимый подкинул в костер топлива и задумался...

 

КАТАСТРОФА

На протяжении следующих четырех дней понемногу расширялась очищенная территория, составлявшая уже почти тысячу восемьсот гектаров. Но теперь нужно было остановиться не потому, что уменьшились запасы энергии, – нет, их легко можно было пополнять, а потому, что тяжело было держать линию обороны.

Теперь мы обратили все внимание на изготовление оборонительных аккумуляторов. Четыре таких малых аппарата, поставленные в линию, излучали веером радиацию почти на километр. А нам нужно было держать под обстрелом пять километров, и это очень затрудняло наше дальнейшее продвижение. Поэтому мы решили увеличить число устройств, и в течение декады весь лагерь изготавливал их.

Трудно найти на Земле подобных сметливых умельцев, которые бы так быстро схватывали суть сложнейших заданий и легко исполняли их. Но что до инициативы, то тут люди, бесспорно, были выше. Наши друзья, даже способнейшие, достигали лишь стадии исполнительства, точно выполняя поставленную задачу. Они совсем не имели инициативы и просто делали все автоматически. А если встречалось что-то новое, то марсианам требовалась наша помощь.

Но, невзирая на это, работа продвигалась быстрее, чем можно было сделать ее на Земле. Трехноги изготавливали партии аппаратов, идентичных образцам. Минуло еще две недели, и почти вся линия была защищена. Аккумуляторы тратили мало энергии и легко самозаряжались солнечными лучами.

Когда мы организовали работу трехногов, то освободились от хлопот, и это дало нам возможность познакомиться поближе со звероподобными. Во вновь захваченных ими местах так же, как и в издавна заселенных, не было резкой разницы между царством растений и царством животных.

Все растительные плоские создания берут себе питание из почвы, животные этого вида плотоядны. Питание вбирается поверхностью тела, но ни одного ротового отверстия у них нет. Вещества всасываются всей кожей. Жертва гибнет лишь в исключительных случаях: сначала она словно каменеет, и все ее жизненные функции приостанавливаются, а потом снова начинают действовать.

Нам не трудно было ловить маленьких и средних звероподобных, и мы изучали их анатомию. Но и до настоящего времени мы так и не разобрались, как функционируют их органы, и не могли точно указать их. Как я уже говорил, высшие из звероподобных имеют троичное строение, а у низших видов вещество тел напоминает ткань гриба или водорослей. И у высших, и у низших в теле имеется много вакуолей, размещенных в виде бус или треугольников. Мы сделали вывод, что вакуоли обусловливают «кровообращение» и питание. Так как у них нет жидкости в теле, то «кровообращение» состоит в перемещении мельчайших частиц. Разрезав несколько живых существ, мы видели в ультрамикроскоп перемещение материи. Это походило на движение соков.

Сначала мы думали, что некоторые из них прикрепляются к грунту, но это было ошибкой. Все звероподобные двигаются, но низшие из них могут перемещаться, лишь пробыв долгое время в неподвижности, после того, как они истощат грунт под собой. Плоская форма звероподобных свидетельствует, по-моему, о том, что им необходима большая поверхность тела – ею они прилегают к неживым или живым телам, высасывая питательные вещества.

Это верное решение природы, так как они очень мало берут из воздуха. Твердый грунт является, очевидно, основным элементом роста их тел, так как они не углубляются в землю. Так что не удивительно, что им приходится захватывать как можно большую площадь.

Следует отметить, что у хищников тело не такое плоское, хотя они и пользуются питательными веществами из почвы. Кажется, что у звероподобных нет ни одного общественного инстинкта. Я уже не говорю про такой инстинкт, как у муравьев, термитов, пчел или ос. Нет у них и того простейшего, который собирает во время перелетов птиц в одну стаю, бизонов в стадо, лошадей в табун. Каждая особь живет самостоятельной жизнью. У них нет, наверное, родственных объединений. Плодятся они поверхностно, потомки словно выходят из земли. Хотя детеныш очень маленький, все же он имеет все свойства своего вида и полностью самостоятелен.

Что же можно сказать про наличие зачатков разума у звероподобных? Легко можно допустить, что их жизнь построена полностью на инстинктах, и они тем разнообразнее, чем выше существо. Мы искали у них органы передачи команд и сделали допущение, что эти органы имеют связь с вакуолями там, где должна быть голова, как у обычного земного или марсианского животного.

Нет никаких сведений о материальной структуре этого органа, но виден целый ряд вакуолей, в которых с удивительной слаженностью двигаются материальные частицы. Что до вакуолей, расположенных бусами в канальцах, то, очевидно, они служат нервным или мышечным аппаратом. Нет ничего химеричнее, чем движения этих плоских отвратительных созданий, которые, кажется, ползают без всякой цели, делая беспорядочные зигзагообразные круги, пока их не останавливает какая-нибудь добыча или опасность. Если обычные существа видят плотоядное, то они сразу убегают, и это часто выручает их, тем более, что и на малом расстоянии их трудно заметить.

Кроме того, такое спасение – дело обычное, так что хищники питаются, в основном, почвой или воздухом и лишь время от времени ищут себе живую добычу. В отличие от жизни звероподобных, жизнь животных и растений на Марсе не отличается чем-то особенным: растения напоминают земные, животные – тоже. Что до водных животных, которые имеют пять плавников, то они более подобны нашим жабам, чем рыбам.

У всех этих животных жидкое кровообращение. В их теле течет что-то, подобное крови. У одних фиолетового цвета, у других – голубого или зеленого. Кровь течет в сосудах, наподобие наших вен или артерий, но вместо одного сердца твари имеют от двух до пяти, в зависимости от вида. У всех есть ротовое отверстие, сложные глаза их – настоящие глаза, пищеварительные органы почти такие же, как и у большинства земных животных. Если бы мы никогда не видели птиц, рыб, насекомых, то и они бы нам казались такими же удивительными, как марсианские животные.

Но так как мы уже давно выявили сходство между земными и здешними млекопитающими, птицами, насекомыми и рыбами, это нас не поражало.

Что касается трехногов, то, в конце концов, мы считали их почти людьми, хотя некоторыми особенностями они весьма отличались от наших высших организмов, как и большинство животных на Марсе.

Их вертикальное положение, умственная активность, необычайно подобная нашей, их чувства, привлекательность – все это увеличивало приязнь, которая превратила их в наших близких.

На ночь мы обычно возвращались в звездолет, который стоял на опушке. Первые дни один из нас дежурил ночью, а потом, почувствовав себя беспечно, мы отменили это дежурство. Всю ночь мы спали таким спокойным сном, точно были в своих постелях на Земле.

Трехноги обычно просыпались раньше нас. Несколько сот их, отрыв пещеры в отвоеванной зоне, прижились в них, а другие свободно перемещались по территории. И вот однажды утром мы проснулись от стука в оболочку звездолета.

Не имея возможности проявлять свои чувства речью, трехноги высказывали их жестами. Увидев, что мы встали, они энергично засигналили. Мы сразу поняли, что звероподобные перешли заслонную линию.

– По всей линии? – выпытывал удивленный Антуан.

– Нет, – отвечало сразу несколько трехногов. – Там, с правой стороны, целая группа звероподобных... Много наших убито!

– Сейчас летим!

Звездолет поднялся вверх, и мы скоро были над боем.

Семь громадных звероподобных – наибольший из них был почти сто метров в длину – сновали среди трупов трехногов. Многие лежали в высохшем устье, а остальные стояли большой толпой по другую сторону русла. Объятые ужасом, они отчаянно жестикулировали. На правом фланге только что захваченной территории не было ни одного трехнога, а потому мы сразу включили излучатели. Так как нельзя было напасть сплошным фронтом, мы начали последовательное наступление.

Мы нападали по очереди на каждое существо, решительнее, чем обычно, применяли все средства и быстро заставили их отступить. Поливая лучами, мы гнали их, куда хотели. А так как вследствие какого-то инстинктивного чутья звероподобные не сворачивали назад, то даже если некоторое время мы их не трогали, они все равно отступали в нужном нам направлении.

За каких-то четверть часа мы освободили от них всю ранее очищенную территорию. Жан вышел посмотреть на излучатель с правой линии обороны.

– Весь аппарат поднялся на несколько градусов, – сказал он, возвратившись. – Вот поэтому лучи шли параллельно земле, и звероподобные прошли под ними.

– Ты поправил? – спросил я.

– Конечно.

– Значит, надо надежнее укреплять их, ставя на определенный угол наклона, – сказал Антуан. – Это все не так страшно. А теперь поговорим с нашими союзниками!

Пока мы разговаривали, подбежал Непобедимый. Он казался сильно взволнованным: трепетал всем телом, как былинка под ударами ветра.

– Очень благодарен вам, мы не отважились повернуть остальные аппараты против тварей, – сказал он, – потому что боялись открыть фронт в других местах.

– Иначе и быть не могло, – буркнул я, подумав про обычное отсутствие у них инициативы.

Показывая на тела убитых, Антуан спросил:

– Как вы думаете, они не оживут?

Сумрачная тень появилась в глазах нашего союзника.

– Думаю, что не оживут, но среди тех, кто успел спрятаться в расщелинах скал, спаслось много.

– Неужели нельзя что-то предпринять?

– В данном случае ничего не поделаешь. Если кто не умер сразу, то через несколько часов или дней этот паралич сам полностью пройдет.

Вдруг, схватившись за голову, он показал:

– Там моя дочка!

Это прозвучало для меня точно удар грома, и я сказал, что выйду из звездолета.

– Я пойду с тобой, – присоединился Антуан. – Может, мы сможем оказать помощь?

Я уже ни о чем не спрашивал вождя и только с ужасом всматривался в трупы.

– Ее тут нет, – просигнализировал он. – Она успела отсюда убежать.

Глубокое потрясение, а вместе с тем и удивление охватили меня. Это существо, совершенно незнакомое, здесь, на этой маленькой планете, которая мерцает красной звездой на ночном небе Земли, это существо, так не похожее на людей, теперь полностью занимало мои мысли и чувства. Печаль, горе, нетерпение охватили меня вместе с надеждой и ужасом – это была целая драма любви и смерти.

Идя следом за вождем, мы остановились возле длинного вала, который когда-то был берегом реки, – когда реки еще были в этом осужденном на смерть мире. Тут и там лежали трупы, словно муравьи, затопленные водой. Между ними метались несколько трехногов, оказывая помощь жертвам.

И вот я стою возле Грации, а она не шелохнется, не дышит – окаменела. Я вспомнил: тем утром, как умерла моя сестра Клотильда, когда война лютовала над Землей...

Вождь дотронулся до меня и показал:

– Она не умерла!

Внимательнее я всмотрелся в ее черты. Что-то блеснуло в очах, покрытых печалью смерти. Это подбодрило вождя, и он отошел, оказывая помощь другим, возвращая их к жизни.

Сколько стоял я возле Грации? Может, не больше четверти часа, но это время, заполненное переживаниями, показалось мне вечностью. Потом подошли трехноги и перенесли ее в укрытие, которое обогревал радиатор, подобный нашим: Все складывалось хорошо – буря тоски в моей душе улеглась. Я верил, что Грация оживет, а ее отец поддержал эту надежду, когда снова подошел ко мне.

И все же, когда она, наконец, раскрыла глаза, я на некоторое время точно остолбенел. Словно созвездия вынырнули из прибрежного тумана на берегах озера осенней ночью, а потом будто потоки света полились, как при восходе розового солнца. Нежно-нежно глядела она, словно не понимая, что произошло. Наконец спросила:

– Враги уничтожены, раз вы возле меня?

– Да, их прогнали прочь!

И радость залучилась, словно ароматом с цветущих берегов обдала меня. Переживания Грации переходили в форму жестов, мягких, почти незаметных жестов, что создавало непосредственную связь между нами. Потом пауза, мы бы сказали – тишина, мы, которые используют слова. Что-то невысказываемое пролетело, какие-то таинственные крылья подсознательной жизни. Потом жесты:

– Какое счастье, что я вижу вас теперь возле себя! Вы словно вернули мне жизнь! Такое счастье, что вы и не поймете!

И, когда я понял эти слова, какое-то незнакомое еще вдохновение охватило меня.

– Я тоже, – сказал я, – я тоже счастлив! Мне так хорошо, как в пору моего детства!

Прильнув плечом к моему плечу, Грация рукой нежно обвила мне шею. И тогда, казалось, я пережил что-то высшее над тем, что известно людям.

В этот миг пришел Антуан, а с ним и вождь.

– Все нормально, – сказал вождь. – Сегодня вечером она, видимо, совсем будет здорова.

Антуан и я смотрели на него, не понимая, в чем дело.

– Она сейчас еще больна, – объяснил он.

Вождь оказался прав. Только на другой день Грация почувствовала себя уже совсем хорошо. Я приходил к ней ежедневно. Снова началась война, но на этот раз мы закончили ее быстро.

Во время передышки мы изготавливали новые аппараты защиты. А зная недостаточность инициативы трехногов, мы подробно объяснили им все неполадки, которые могли встретиться, и рассказали, что тогда нужно делать.

Теперь трехноги сами умели изготавливать оружие.

Как я уже говорил, их быстрота и точность работы были намного выше человеческой, и они решили изготовить себе много таких аппаратов, чтобы защитить все свои границы.

– Мы научим и наших соседей делать то, что вы показали, – сказал вождь в тот день, когда уже можно было всему войску вернуться в пещеры. – А они научат других. Таким образом, ваша наука понемногу обеспечит нам защиту от нашествий звероподобных. Звездоплаватели Земли выручили своих братьев!

 

ЭПИЛОГ

Проходили дни. Мы познакомились еще и с другими группами трехногов и на широкой равнине изготовили светящиеся фигуры, такие большие и яркие, что их было видно с Земли.

В первую же ночь мы послали световой сигнал системой длинных и коротких отблесков, которую открыл Морзе – изобретатель прошлого столетия. Система эта была настолько проста, что можно было высказывать все, доступное слову.

Нас сразу приняли и поняли. Скоро мы получили новости – десять радиостанций ответили нам. Антуан и Жан получили «межпланетные радиовесточки» от своих родственников, а я – от приятелей, так как моих близких уже не было в живых.

Наше путешествие вызвало целую бурю восторга на Земле. Газеты описывали его как самое выдающееся событие века, а некоторые – как чрезвычайнейшее дело во всей истории рода человеческого...

Я же чувствовал еще большую тягу к Грации. Виделся с ней ежедневно, и целые часы мы проводили вместе. В чувствах наших я замечал столько необычного, что боялся даже уяснить их суть. Как объяснить эти удивительные волны, эти прекрасные содрогания всего естества? Ничего подобного я не переживал в моей невеселой жизни. Я не допускал и мысли, что это могла быть любовь в людском понимании. Во мне полностью угасло наше людское похотливое чувство, а если бы оно и проснулось, то у Грации, я думаю, вызвало бы только обиду, а мне было бы стыдно. Каждый раз во время легчайшего прикосновения к ее телу я ощущал какое-то обожание, какое-то необычайно сладкое чувство, такое же, как в тот день, когда к Грации вернулась жизнь.

А может, это и есть настоящая любовь? А если это так, то она так же далека от человеческой любви, как Грация от наших женщин. Так как словами это передать было невозможно, да и Грация, без сомнения, не поняла бы, то и я переживал все молча. Как счастливые тени, блуждали мы по лесам, по берегам молчаливых озер, по подземным пустотам...

Однажды мы пришли в просторную пещеру, где зеленоватое сияние выходило из глубины и разливалось по стенам. Там, на камнях, была записана легенда о Марсе, о том времени, когда на нем появились первые живые существа.

Мы сели на миллионолетнем камне – когда-то это была колония множества маленьких существ – моллюсков, а теперь их остатки превратились в громадную глыбу ракушечника. И там до боли ясно я почувствовал, что Грация для меня дороже всего на свете, и что я не могу сдержать себя и должен высказать ей это.

Марсианка затрепетала, словно листок на дереве от ветра, необычайным сиянием вспыхнули очи, голова тихо опустилась мне на плечо и тогда... Только как мне описать это?

То были объятия, такие же чистые, как объятия матери, когда она лелеет свое дитя. И вся минувшая жизнь показалась мне такой убогой, все ее скоротечные утехи: и запахи гор, и бодрые рассветы молодых лет, и загадочные тени сумерек, и все сказки про женщину, сложенные в течение тысячелетий, и сама женщина тех лет, когда я ее считал высшим существом и ее любовь счастьем... – все это осталось где-то далеко-далеко. Все пропало в этот миг чуда – зарождения новой жизни!

 

ПРИМЕЧАНИЕ ОТ ИЗДАТЕЛЬСТВА

Когда набиралась эта книга, мы узнали, что звездолет совершил второй перелет, и наши разведчики снова встретили друзей – марсиан. Вскоре выйдет другая книга, где сообщаются наблюдения и научные открытия наших исследователей, а затем будет описан другой перелет, на сей раз – самих марсиан.

 

Стенли Вейнбаум

МАРС

 

МАРСИАНСКАЯ ОДИССЕЯ

Счастливая улыбка на лице Дика Джарвиса говорила о том, что он испытывает подлинное блаженство. Он полулежал в кресле, вытянув ноги и закинув руки за голову, наслаждаясь тем, что вновь оказался в салоне «Ареса», среди своих.

– Господи, как здесь легко дышится! – с чувством проговорил он, набрав полные легкие воздуха, а потом неодобрительно взглянул в иллюминатор, за которым виднелись бескрайние просторы Марса.

В ответ раздалось невнятное гудение: так остальные члены экипажа космического корабля выразили свое согласие. Джарвис оглядел сидящую напротив компанию – бортинженера Пурса, биолога Лероя и главу экспедиции Гаррисона. Сам Джарвис – химик по специальности – находился сейчас в центре внимания вовсе не из-за своих профессиональных знаний, а вследствие непредвиденных обстоятельств, сделавших его обладателем уникальной информации.

Их корабль – первым за всю историю космонавтики – совершил посадку на поверхность Марса. Это стало возможным после целого ряда событий. Прежде всего, американец Дохени создал и испытал – ценой своей жизни – атомный двигатель, предназначенный для судов при длительных путешествиях в безвоздушном пространстве. Затем последовали удачные и неудачные полеты на Луну, пока отчаянный авантюрист Кардоса не высадился-таки на ближайший спутник Земли. Были и полеты на более удаленные планеты, завершившиеся, однако, неудачами, а трагическая гибель венерианской экспедиции под руководством де Ланси надолго прервала серию межпланетных исследований.

И вот теперь космический корабль «Арес» с международным экипажем на борту благополучно достиг Марса. Страшно вспомнить долгие месяцы изнурительных тренировок! Но тень де Ланси заставляла медиков придумывать все более и более изощренные испытания, чтобы избежать в дальнейшем фатального исхода. И они достигли своего: тренированные тела четверки с «Ареса» не теряли трудоспособности даже в разреженной атмосфере Марса.

Джарвис откинул волосы со лба и невольно поморщился: ушибы, порезы и обморожение все еще давали о себе знать нудной зудящей болью.

– Я думаю, ты уже вполне пришел в себя, чтобы удовлетворить наше естественное любопытство, – подчеркнуто недовольно проговорил Гаррисон. – В конце концов ты просто обязан отчитаться перед экипажем, где пропадал больше недели, а Пурса, разумеется, интересует, что случилось с техникой.

– Вот именно, – подхватил бортинженер. – Улетел, помнится, на челноке, а возвращаться, видите ли, решил пешком. Не иначе как загнал свое средство передвижения какому-нибудь аборигену, а тот подумал, что переплатил. Вот и засунули тебя, голубчика, в эту навозную кучу, чтоб неповадно было. Если бы не мы, так бы и сидел там на пару с каким-то безумным страусом.

– Вам хорошо зубоскалить, – возмутился Джарвис. – Посмотрел бы я, как поступили бы вы на моем месте.

Он прекрасно понимал, сколько волнений у экипажа вызвало его исчезновение, и как им всем не терпится услышать, наконец, что же все-таки произошло. Усмехнувшись, Джарвис махнул рукой.

– Ладно уж, так и быть, расскажу все по порядку. Только учтите, в моем повествовании нет ни намека на охотничьи байки, – строго предупредил он свою аудиторию. – Так вот. Вы прекрасно помните, что в тот день на разведку отправились двое: Пурс полетел на север, а я – на юг. Мы оба должны были вести аэрофотосъемку местности с высоты не менее полутора тысяч футов, чтобы иметь большую площадь обзора и при этом не поднимать пыль с поверхности планеты. Я так и поступил.

– Жаль, что вместе с челноком пропала и пленка, – перебил рассказчика Гаррисон. – Придется снова делать облет южного сектора, а это довольно дорогое удовольствие.

Джарвис сунул руку в карман комбинезона и, вытащив небольшой пакет, протянул его Гаррисону.

– Это я и сам сообразил, – проговорил он. – Так что успокойся, командир: удалось кое-что спасти. Думаю, вышли приличные кадры, не размазанные, потому что скорость движения не превышала рекомендуемую. Собственно, ничего интересного внизу не встречалось: все та же серая равнина, покрытая лишайниками и этими... Как ты их называешь, Жак?

– «Биолазами», – ответил Лерой. – Это уже не растение, но еще не животное – какой-то промежуточный вид, которому нет аналогов на Земле.

– Примерно через полтораста миль, – продолжил Джарвис, – серый цвет сменился ярко-желтым. Я знал, что по вычислениям, которые провел Карл, «Арес» опустился на Марс, попав точно в Киммерийское море. Значит, подо мной расстилалась пустыня Ксантус. Еще через двести миль челнок миновал Море Крона – тоже нечто серое и неприглядное, а затем я оказался над пустыней Туле. Каждый час я посылал на корабль отчеты о координатах челнока. Вы меня хорошо слышали?

Командир кивнул и нетерпеливо проговорил:

– Нам известны все подробности полета – как если бы мы находились в твоем челноке. Но что же произошло потом, когда прервалась связь?

– А произошло то, что забарахлил хваленый мотор Карла. Я уже находился в воздухе восемь часов, а, как известно, день на Марсе в это время года продолжается всего шестнадцать. Так что я решил поворачивать «к дому». В это время двигатель-то и заглох.

– Невероятно! – воскликнул Пурс.

Джарвис пожал плечами.

– К сожалению, это так. Ты почему-то не научил челнок планированию, вот он и рухнул, как топор, посреди Туле. Счастье, что гравитация на Марсе втрое меньше земной, а то пришлось бы вам отскребывать от грунта превратившегося в блин Дика Джарвиса, – усмехнулся он. – А так все закончилось ушибами и царапинами. Больше всего досталось лбу и носу.

– Но после посадки надо было промыть двигатель и попытаться завести его, – взволнованно проговорил бортинженер.

– Для этого сначала его следовало бы отыскать в той куче металлолома, в которую превратился летательный аппарат, – снисходительно заметил Джарвис. – Короче, оставалось либо ждать кого-нибудь из вас, либо топать самому. Я прекрасно помнил, что отправление на Землю назначено ровно через три недели, а расстояние до вас, ни мало ни много, восемьсот миль, и все же решил рискнуть. Знаете ли, приятнее сознавать, что ты сам что-то делаешь для своего спасения.

– Неужели ты думал, что мы не сможем тебя отыскать? – возмутился командир.

– Нет, конечно. Я просто решил идти вам навстречу, вот и все, – ответил Дик.

Вспоминая свои ощущения перед этим беспрецедентным походом, он помолчал немного, вздохнул, а затем снова вернулся к рассказу, хотя на этот раз слушатели не торопили его.

– Я постарался как можно лучше подготовиться к длинной дороге, но, поверьте, копаться в хаосе покореженного железа – не самое приятное дело. Тем не менее, мне удалось отыскать спальный мешок, небольшой контейнер с неприкосновенным запасом и, самое главное, отцепить канистру с водой. К счастью, ее хоть и покорежило, но не разорвало. Использовав в качестве лямок пристежные ремни, я навьючил все это на себя и двинулся к северу. Самым приятным во всех этих сборах оказалось то, что я, устроившись в кресле пилота при взлете, поленился укрепить личное оружие в держателях на пульте управления: и пистолет, и бластер так и остались висеть на поясе. Отсюда вывод: да здравствует лень!

– Вот-вот! Тогда уж точно все примется глохнуть и рассыпаться, – ворчливо проговорил Гаррисон, взглянув на Пурса – тот только досадливо крякнул.

Джарвис тем временем продолжал:

– Простые расчеты показали, что если я хочу вернуться на Землю, мне надо делать по сорок миль в день. С поклажей да по сыпучему грунту – задачка не из легких, но я всегда верил во взаимовыручку, – Джарвис картинно прижал руку к сердцу и поклонился собеседникам, затем вернулся к повествованию: – Час спустя я оказался на берегу канала, который приметил во время съемок с воздуха. Его дно покрывал ярко-зеленый ковер. Я подумал, что это растения, которые так великолепно выглядят потому, что в канале более влажно, чем в пустыне. Ничего подобного: там тоже одна пыль, а «растения» – стоило мне только наступить на одно – тут же разбежались. Спасибо, хоть молчком, а то перепугали бы меня до смерти.

– Ты хоть рассмотрел их? – прервал рассказчика Лерой.

– Ну конечно, – кивнул Дик. – Это какая-то многоножка, плоская, как стебелек травы, но весьма шустрая: я специально менял темп ходьбы, но эти создания всегда успевали расступиться прежде, чем сапог касался грунта.

– Как жаль, что я не увидел их, – вздохнул Жак.

– Я тоже сожалею, что не под тобой развалилось детище Карла, – рассмеялся Джарвис. – Так вот. Весь канал, насколько я мог видеть, был набит этой бегающей травой, хотя я так и не понял, что заставляло ее там скапливаться. Потом я вылез наружу и снова поплелся по пескам Туле, пока – уже перед закатом – не оказался на берегу Моря Крона. Я спустился вниз и решил устроиться на ночлег под бережком: как-то спокойнее находиться в укрытии, чем на ровной, как стол, местности. Я съел кусочек шоколада, выпил глоток воды и залез в спальный мешок. Но стоило мне задремать, как раздался невероятный гвалт.

Дик остановился, чтобы немного передохнуть, и догадливый Пурс тут же протянул ему стакан сока. Кивком поблагодарив его, Джарвис отпил освежающего напитка и продолжил описание своей одиссеи:

– Шум стоял, как на птичьем базаре, когда на гнезда с птенцами пикируют полчища чаек. Я вылез из мешка и осторожно пошел в сторону истошных воплей. Именно тогда я впервые увидел Твила.

– А это еще что за персонаж? – сформулировал всеобщее изумление Гаррисон.

– Вы тут поминали безумного страуса. Так это он и был, – ответил Джарвис, только подогрев своими словами интерес слушателей. – Я назвал его Твилом, потому что человеку не произнести подлинное имя этого существа.

– Только страусов на Марсе и не хватало, – чуть не схватился за голову биолог Лерой.

Дик сочувственно улыбнулся ему и сказал:

– Приготовься еще и не такое услышать, мой ученый собрат. Но всему свое время, а сейчас о Твиле. Как я понял, он попался в ловушку, подстроенную какой-то похожей на осьминога тварью, и та теперь принялась им закусывать. Ему это здорово не понравилось, и он начал визжать и отбиваться двадцатидюймовым клювом. Я, разумеется, не стал бы ввязываться в местные разборки, но на шее жертвы заметил какой-то предмет, явно не животного происхождения: он напоминал сумку или ящик. Я почему-то подумал, что странное животное, которое мне, кстати, тоже напомнило страуса, является объектом научного изучения. – Джарвис обернулся к Жаку и пояснил: – По-видимому, я подсознательно вспомнил тебя, иначе мне не пришла бы в голову абсурдная мысль о чьем-то исследовании. Короче, я выхватил пистолет и всадил заряд в массивный черный мешок с торчавшими из него щупальцами.

Джарвис передернулся от отвращения, вспоминая эту сцену.

– Эта дрянь изгадила все вокруг какой-то отвратительной слизью, которая, вероятно, служила ей кровью. Щупальца плоскими лентами опали вниз, выпустив из смертельных объятий орущего страуса. Тот замолк и некоторое время разглядывал своего врага, а потом повернулся ко мне.

– Опиши его как можно подробнее, – с завистью глядя на Дика, попросил Лерой.

– Ладно уж, – ответил тот, – слушай. У него довольно крупное яйцеобразное тело, две мощные четырехпалые ноги, а вместо рук пара крыльев, заканчивающихся почти что человеческими кистями. Но самое необычное, это голова. В сущности, она не являлась тем, что мы обычно вкладываем в это слово, то есть вместилищем мозга мыслящего существа. У этого страуса – так, пожалуй, и будем называть марсианца – голова служила, во-первых, своеобразным перископом, связывавшим находящийся в туловище мозг с вынесенными наружу глазами; во-вторых, являлась звуковым резонатором, поскольку голос слышался именно оттуда, но самое главное в ней – ее своеобразные амортизационные свойства, главное назначение которых, по-видимому, оберегать мозг. Обо всем этом я догадался потом, а пока что мы стояли друг против друга и настороженно рассматривали один другого, готовые к любым неожиданностям. Спасенное мной существо было примерно моего роста и выглядело далеко не хилым. Пурс может подтвердить мои слова.

Все вопросительно взглянули на Карла, и тот кивнул.

– Я по-прежнему сжимал пистолет, и, по-видимому, страус понял его назначение, потому что вдруг расправил крылья и протянул эти своеобразные руки в мою сторону, раскрыв ладони и растопырив пальцы. Он явно предлагал мне дружбу. Я убрал пистолет и пожал протянутую руку, чем вызвал целую серию забавных чирикающих звуков: мне показалось, что марсианин засмеялся. Спать мне как-то расхотелось, и я решил развести костер. Наломав немного сухих стеблей, я сложил их горкой, и тут вдруг мой новый приятель исчез. Только я стал ломать голову, куда это он сгинул, как вдруг тот вернулся с охапкой сушняка в руках: он прекрасно понял мои действия! Мало того, это существо достало откуда-то светящуюся искорку, от которой костер мгновенно запылал! Не мне вам рассказывать, как трудно заставить что-то загореться в марсианской атмосфере. Одно хорошо – уж если загорелось, то горит долго.

Джарвис живо представил себе эти предзакатные посиделки у костра в компании с загадочным существом, к которому он, тем не менее, испытывал явную симпатию. Такое чувство, как Дик неоднократно убеждался, обычно бывает взаимным. Вот и тогда он ощутил доброжелательный интерес со стороны своего нового знакомца. Джарвис снова вздохнул и принялся рассказывать о том, как пытался потолковать с марсианином.

– Прежде всего, я решил узнать, как его следует называть. Применил прием, известный с незапамятных времен: тыкать пальцем в разные предметы, одновременно называя их. В результате он стал звать меня «Тик», а я его «Твил». Поскольку предметов вокруг, в сущности, никаких не было, я принялся называть части тела – руки, ноги, голову, а когда дошел до понятий «сердце», «дыхание», то предложил послушать и то и другое. Когда его огромный клюв оказался возле самой груди, мне на секунду стало как-то не по себе, но я тут же раскаялся в собственной подозрительности, потому что и он доверчиво прижал мою голову к своему яйцевидному телу. Я услышал частые гулкие удары и легкий ритмический свист: это существо тоже имело сердце и легкие – или нечто подобное этим органам.

Лерой едва удержал стон: его бы воля, он немедленно устремился бы на поиски марсианского страуса! Но, к сожалению, приходилось отложить это до следующей экспедиции.

– Твил тоже называл мне то или иное на своем языке, но я не мог повторить ни единого звука! – продолжал рассказ Дик. – Вероятно, голосовые связки землян не годились для воспроизведения странного щебета и чириканья, а уши просто не воспринимали нюансов чужой речи. Тогда я решил оставить фонетические изыски и предпочел им точный язык математики. Раскладывая камушки и группируя их, я объяснил четыре арифметические правила. Твил оказался примерным учеником и с ходу принялся складывать и вычитать, поясняя результат своих действий мелодичным посвистыванием. Тогда я решил воспользоваться тем, что Солнце еще не закатилось, и, показав на него, изобразил на песке это светило, а потом сделал приблизительный рисунок Солнечной системы, называя планеты. Можете представить мое изумление, когда Твил тут же уточнил мой чертеж, пририсовав Фобос и Деймос возле Марса, а возле Земли – Луну!

Гаррисон скептически хмыкнул:

– Он же не слепой и прекрасно мог заметить Луну, а уж спутники своей планеты – тем более!

– Я не согласен с тобой, командир! – возразил Джарвис. – Народ Твила высокоинтеллектуален и несомненно знаком с астрономией и ее приборами. Иначе чем объяснить, что именно четвертую планету он принял за Марс, хотя – по твоей логике визуального знания – он должен был бы считать ее третьей: с Марса же не виден Меркурий.

– Что ж, – заметил Гаррисон, – в этом есть резон. Ну, ладно, рассказывай дальше.

– Есть, капитан! – шутливо отсалютовал Дик. – А дальше произошло вот что. Я постарался объяснить Твилу, что прилетел с Земли. Он, мне кажется, прекрасно это понял и в свою очередь принялся показывать на разные звезды, время от времени взмахивая руками-крыльями, потом показал на Марс, а в заключение подпрыгнул футов на семьдесят и спикировал вниз, воткнувшись клювом в кружок, изображавший Солнце. Причем он проделал этот трюк несколько раз, но я так и не понял его значения.

– А вдруг он хотел сказать, что его народ появился на Марсе, прилетев откуда-то из космического пространства, и что Солнечная система им понравилась больше всего? – предположил Лерой.

– Тогда мне это не пришло в голову, – признался Джарвис. – Однако твое объяснение поведения Твила кажется довольно правдоподобным.

Он обвел взглядом своих собеседников и понял, что они склонны поддержать мнение Жака, лишь скептик Гаррисон предположил, что так могло выражаться и культовое солнцепоклонство.

Джарвис пожал плечами и продолжил рассказ:

– Именно во время этих жутких прыжков я впервые подумал, что огромный клюв страуса служит амортизатором. Солнце тем временем почти скрылось за горизонтом, и заметно похолодало. Я залез в мешок, а страус так и остался у костра. Через какое-то время мне снова послышался шум. Я выглянул из мешка и тут же поплатился за любопытство: мой и без того пострадавший нос мгновенно замерз. Вот вам пример соотношения книжного знания и личной практики! Я же прекрасно знал, что ночью температура падает до минус восьмидесяти, но это просто отложилось в памяти, и только. Лишь отмороженный нос заставил меня раз и навсегда запомнить этот климатический феномен.

– Прекрасно! – съехидничал Пурс. – А для того, чтобы поверить в закон тяготения, ты, случаем, не просил швырять в тебя яблоки?

Все расссмеялись.

– Чем издеваться над пострадавшим, лучше слушайте дальше, – проговорил Джарвис. – На рассвете возле костра Твила не оказалось. Но стоило мне выбраться из мешка, как он тут же спикировал с берегового откоса – как вы догадываетесь, клювом вниз. Я сложил вещи и показал, что пойду на север. Он ткнул себя пальцем в грудь, а потом махнул крылом на юг, по-видимому, показывая, что пришел оттуда. Но когда я, взвалив на себя поклажу, двинулся в путь, он пошел следом. Скорее всего, такой способ передвижения был ему не совсем привычен: он предпочитал перемещаться прыжками. Поверьте, это весьма впечатляющее зрелище! Он мощным толчком сильных ног посылал тело вверх и вперед, раскидывал в стороны руки-крылья и улетал футов на полтораста в парящем полете. И, конечно, приземлялся на клюв! А потом или ждал меня, или возвращался обратно, чтобы тут же снова взмыть в воздух. Иногда он шел рядом, и тогда мы пели песни.

– Идиотство какое-то! Поющий страус! – схватился за голову Лерой.

– А земных страусов ты, значит, считаешь нормальными, хотя они и танцуют? – заступился за Твила Джарвис. – А этот пел, вполне правильно подхватывая мелодии тех песен, которыми я нарушал окружавшую тишину. Единственной живностью, которую я обнаружил в Море Крона, были биолазы Лероя да бегающие травинки. Я продолжал обучать Твила английскому, и он, в отличие от меня, хорошо усваивал чужую речь. Похоже, его удивляло, что одно и то же слово обозначало отличающиеся друг от друга предметы: например, слово «камень» годилось и для скалы, и для ее крошечного осколка. Это его веселило – во всяком случае, он чирикал так же заливисто, как и во время рукопожатия при знакомстве.

– И на Земле встречаются примитивные народы, не обладающие способностью к обобщению, – заметил Лерой. – Для них нет понятий «вода», «еда» или «человек», поскольку они оперируют лишь конкретными образами, имеющими каждый свое название. Например, дождевая или морская вода, сильный или слабый человек, а уж про еду и говорить нечего.

– Я бы не стал относить сородичей Твила к примитивным народам, – возразил Джарвис. – Он просто мыслит иными категориями, а по части интеллекта мог бы дать фору и людям. Могу тоже привести пример, – прервал он начавшуюся было дискуссию. – Как вам такой факт? Он легко усвоил человеческую речь, а я его – нет! И не стоит, братцы, говорить, что я уж такой неспособный. Лучше послушайте, что было дальше. Спустя два дня мы вышли к пустыне Ксантус. Здесь серый цвет сменился на желтый, что как-то порадовало глаз. Я уже порядком устал, а страус вовсе не убавил прыти, хотя я так и не понял, питается ли он чем-нибудь. Когда я попытался накормить его шоколадом, он решительно отказался, а вот воду попробовал – буквально пару капель. Как-то в пустыне нас накрыла песчаная буря. Я укутался в спальный мешок, а Твил ограничился тем, что плотно сомкнул ноздри и опустил на глаза бахромчатые веки.

– Пожалуй, можно сделать вывод, что народ Твила относится к обитателям пустынь, – осторожно высказался Лерой.

– Да весь Марс – это, в сущности, пустыня, – заметил Гаррисон. – Здесь нет деления на явные климатические зоны, так что сородичи Твила могут проживать в любой части планеты.

– Верно, – согласился Пурс. – За время своих вылетов я так и не увидел ничего иного, кроме унылых каменистых равнин да бесконечных песков.

Джарвис кивнул и снова заговорил:

– После того, как ветер утих, мы снова отправились в путь. Пустыню наискось пересекала скалистая гряда, и мы постепенно приближались к этой преграде. Я уже заранее представлял, как «удобно» мне будет карабкаться через нее со всей своей поклажей, если даже ходьба по сравнительно ровной местности становилась с каждым днем все утомительней. Неожиданно ветер, дующий со стороны гряды, принес какие-то прозрачные шарики, размером с теннисный мяч. Почти невесомые, они едва касались песчаной почвы, чтобы вновь подпрыгнуть в воздух. Я поинтересовался у Твила, что это такое, но он только твердил: «Я – нет». Я решил, что он не видывал такого, но, кажется, ошибся, потому что марсианин, показав на скачущие шарики, добавил: «Камень». Поймав один, я расколотил его и убедился, что он заполнен каким-то зловонным газом, но, похоже, безопасным для человека. Во всяком случае, ничего плохого со мной не случилось.

– Надо было прихватить один для анализа, – проворчал Гаррисон.

– В любой момент их можно собрать, – успокоил командира Джарвис. – Я записал координаты, и они в ближайшее столетие не изменятся. Но давайте-ка все по порядку. К вечеру мы оказались возле скал, и я принялся искать более пологий участок, чтобы перебраться на ту сторону нежданной преграды. Вот тогда-то меня и постигло самое горькое разочарование в жизни! Я услышал до боли знакомый звук: где-то в вышине летел наш второй челнок. Я замахал руками...

– А-а, так вот ты где был! – воскликнул Пурс. – Вероятно, тень от этой гряды скрывала тебя, хотя мне она показалась совсем невысокой.

– Я чуть не взвыл от горя, когда ты спокойно скрылся на юге! – вновь остро переживая случившееся, проговорил Дик. – Твил понял, что этот воздушный корабль имел ко мне какое-то отношение, потому что вспрыгнул на самую высокую скалу и принялся махать крыльями. Но и его ты тоже не заметил, Карл, – вздохнул Джарвис и надолго замолчал.

– В конце концов я перебрался на другую сторону, – вновь раздался в тишине голос Дика. – Солнце закатилось, и я забрался в мешок. Твил в эту ночь остался рядом, позволив мне впервые рассмотреть, как он устраивается на ночлег: его поступок я расценил как проявление доверия и сочувствия. Он сунул голову в песок и вытянулся вверх, словно диковинный цветок на коротком стебле-шее. Крылья плотно укутывали тело, а поджатые ноги и переплетенные пальцы рук усиливали иллюзию подлинного марсианского растения, выполняя роль диковинных отростков.

– Какая великолепная мимикрия! – восторженно прошептал Лерой. – Вероятно, на Марсе масса хищников.

– Я бы этого не сказал, – заметил Джарвис. – За свой поход я ни разу не встретил чего-то по-настоящему опасного, исключая то чудовище, которое чуть не съело Твила. Да и оно не склонно нападать, а действует, скорее, коварством. В свое время вы поймете, что я имел в виду. А пока что мы продолжали движение на север, и вот здесь я наткнулся на то, чего не видел даже всеведущий Карл. Параллельно нашему пути, насколько видел глаз, тянулся ряд пирамидок, сложенных из крохотных кирпичей. Ближайшая к нам оказалась не выше шести дюймов, ее отломанная вершина валялась рядом, и, заглянув в зияющее отверстие, я увидел, что внутри сооружения ничего нет. Как я ни приставал к Твилу, пытаясь выяснить природу странного явления, он не смог мне ничего пояснить, только всполошенно чирикал и подпрыгивал, время от времени выкрикивая слово «камень».

– И ты, конечно, опять не позаботился об экспонатах, – выразил свое неудовольствие Гаррисон.

– Я изобразил пирамидку в блокноте, всю ее измерил и даже сосчитал количество кирпичей, – парировал высказывание командира Джарвис. – Ну а уж насчет экспонатов ты меня извини: я и так с трудом тащил самого себя. Но мысль о любопытных коллегах, заставившая меня поползать возле пирамидки, в дальнейшем оказалась совершенно разумной. Шагая вдоль ряда пирамид, я заметил, что они постепенно становились все выше, однако количество кирпичей не изменялось – они просто увеличивались в размерах. Вершины по-прежнему валялись возле каждого сооружения, а внутри каменных мешков была только пустота. К середине дня высота пирамид достигала уже тридцати дюймов, причем кладка стен производила впечатление чего-то чрезвычайно древнего – сродни мегалитам Стоунхенджа, что ли.

– Почему ты так решил? – заинтересовался Пурс.

– Судя по виду, стены сложены из кремнеземных кирпичей, а они даже в земном климате чрезвычайно устойчивы. Здесь же, на Марсе, где стоит невероятная сушь, разрушение кремнезема может вызвать лишь время: именно оно скруглило углы кирпичей и изъело их грани. Этот процесс наверняка длился не менее десятка тысячелетий, а возраст маленьких пирамид можно измерять уже в сотнях – они почти готовы рассыпаться в прах.

С этими словами он вытащил из кармана блокнот и раскрыл его на странице с рисунком пирамиды. Его товарищи принялись рассматривать примитивный чертеж, а Дик задумчиво проговорил:

– Не удивительно, что мы на заметили этот ряд с воздуха: с большой высоты даже горная гряда смотрится как простое нагромождение камней. Но теперь, когда мы знаем, что искать, расшифровка результатов аэрофотосъемки будет более эффективной.

– Пожалуй, в дальнейшем надо будет оснастить камеры более мощной оптикой, – согласился Гаррисон. – Нельзя полагаться на случай, когда еще какой-нибудь приятель страусов снова принесет на хвосте интересную информацию.

Джарвис махнул рукой на расхохотавшихся коллег и продолжил:

– Наконец мы подошли к последней пирамиде, вершина которой оказалась неповрежденной. Высота этого сооружения достигла не менее десяти футов, и, по-видимому, его обитатель до сих пор сидел внутри. Даже отдаленно не представляя, какой сюрприз меня ожидает, я вытащил пистолет, чтобы приготовиться ко всему. Твил встал рядом, и я с удивлением заметил, что его пальцы сжимали какой-то прозрачный предмет, отдаленно напоминавший дамский пистолетик. Вероятно, тот – как и странная «зажигалка» – появился из удивительной сумки, укрепленной на шее Твила. Я так и не понял, какой механизм открывал и закрывал этот «рюкзак», на первый взгляд казавшийся монолитом – ни каких-либо кнопок, ни щелей. В тот момент, когда мы подступили к пирамиде, ее вершина неожиданно поехала в сторону и скатилась в песок, а из образовавшейся дыры медленно показался серебристо-серый «хобот», плавно переходящий в чешуйчатое сигарообразное тело. Когда существо медленно сползало по северной стене пирамиды, выяснилось, что округлое тело оканчивалось заостренным хвостом, а на боку, ближе к «хоботу», виднелось отверстие, напоминавшее дупло. С глухим стуком чудовище упало на песок, затем проползло несколько ярдов, воткнуло хвост глубоко в песок и, поднявшись на нем, застыло вертикальной колонной. Незаметным жестом Твил убрал свой пистолетик и произнес: «Смотреть». Некоторое время мы молча взирали на чешуйчатый столб, но ничего не происходило. Наконец, хобот со слабым хрустом начал сгибаться, его конец погрузился в дупло и вытащил наружу – что бы вы думали? – кирпич, конечно! Уложив его на песок, удивительное создание вновь замерло, а затем цикл повторился: как я понял, началось строительство новой пирамиды. По-видимому, это зрелище Твил тоже видел впервые, но, молча постояв возле творца пирамид, он взволнованно защебетал и произнес: «Жизнь – да. Сердце – нет. Дышать – нет. Камень». В доказательство сказанному страус подскочил к чудовищу и постучал по нему клювом. Я поинтересовался, знал ли он прежде о подобном создании, и тот подтвердил мои догадки, сказав: «Знать – да. Видеть – нет».

– Ты догадался, что это было? – взволнованно проговорил Лерой.

– Возможны, мне кажется, два варианта, – ответил Джарвис. – Один, и тут судьей может стать Карл, – это однажды кем-то запущенный механизм, запрограммированный на выполнение определенных циклов. – Пурс кивнул. – А второй – это проявление силиконовой формы жизни. Причем, я склонен считать реальным именно второй вариант.

– Я тоже, – воскликнул Лерой. – Если есть углеродная форма, к которой относятся все дышащие существа, в том числе и мы с вами, то почему бы не быть и иной? После твоих рассказов, Дик, я уже, наверное, никогда не смогу спокойно спать! – темпераментно добавил француз.

– У тебя масса возможностей лично познакомиться с этим каменным истуканом, поскольку ближайшую тысячу лет он уж точно никуда не денется, – засмеялся Джарвис и вновь серьезно заговорил: – Рассуждая с точки зрения химика, я пришел к выводу, что вполне возможно и такое проявление жизни. Подобно тому, как у нас своеобразными отходами производства является двуокись углерода, так силиконовая форма выделяет двуокись кремния, то есть кремнезем. Это жуткое существо торчит на месте, перерабатывая кремний, который добывает с помощью своего хвоста, пока не замурует себя в очередной пирамиде, а потом выползает наружу и принимается за новую. Нам повезло, что я наткнулся на плоды жизнедеятельности подобного создания и даже увидел его. Но как же беспредельна протяженность его жизни!

– Почему ты так считаешь? – потребовал ответа Лерой.

– Самым маленьким пирамидам, я уже говорил об этом, сотни тысяч лет. Нигде их ряд не прерывался, а размеры постепенно увеличивались. Значит, это след именно того существа, которое построило и последнюю пирамиду. Мне не встретились другие линии подобных строений, но, думается, это существо не единственное. Мне кажется, оно умеет размножаться.

Этого не смог вынести даже Гаррисон.

– А тебе не кажется, что все это напоминает бред? – спросил он. – Головку, например, напекло. Или от недоедания.

– Да ну вас, – огрызнулся Дик. – В конце концов можете проверить сами: я записал координаты и первой пирамиды, и последней. А размножение вовсе не фантазия. Помните, я упоминал о прозрачных шарах? Так вот, пока мы с Твилом любовались на строительство, из дупла вылетели те самые шарики. Если провести аналогию с земной жизнью, то они напомнили мне куриные яйца, где скорлупой служит силиконовая оболочка, а содержимым – тот самый зловонный газ. Яйцо разбивается, а газ вступает в реакцию с кремнием – вот вам и зарождение нового существа.

– Вот бы провести эксперимент! – размечтался Лерой.

– Ну да, и вернуться на место через несколько тысяч лет, чтобы проверить, как каменный детеныш справляется со своими обязанностями, – с легкой насмешкой проговорил Джарвис. – Но представьте себе на минуту, что именно это чудовище воплотило в жизнь идею человечества о бессмертии! А оно и вправду бессмертно: пока есть кремний и воздух, каменный истукан строит свои временные обиталища, и даже если пропадут ингредиенты питания, он не умрет, а лишь остановится. Боже! Вот если бы еще и понять смысл силиконовой жизни! Правда, он хотя бы безопасен, но есть на Марсе хищники, которые наделены даром телепатии. Они считывают из ячеек памяти вашего мозга сокровенные желания и воплощают их в образы, внушая жертвам реальность созданного ими фантома. Поверьте, нет ничего страшнее этих исчадий ада.

Дик снова посмотрел в иллюминатор. Его настороженный взгляд, казалось, высматривал в марсианских просторах ужасное существо, сравнимое разве что с порождением ночных кошмаров. Затем он снова повернулся к друзьям.

– Насмотревшись на трудолюбивого строителя, мы двинулись дальше на север. К вечеру у горизонта возникла прямая линия канала, а это означало, что треть Ксантуса уже осталась позади. Стараясь не поддаваться усталости и подбадривая себя мыслью о том, что в следующий раз Карл все-таки не пролетит мимо, я вспомнил, как покидал Нью-Йорк... Вы, наверное, помните телезвезду Фэнси Лонг, Жак?

Лерой кивнул, не остался в стороне и Гаррисон.

– Я тоже видел ее в каком-то шоу, – сказал он. – Весьма впечатляющая блондиночка, мило поет и изящно танцует. Я и не знал, что у вас роман.

– Да никакого романа, – с досадой ответил Джарвис. – Мы с нею знакомы с детства. Вот на правах старинного друга она и провожала меня на космодроме. Я вспомнил об этом и внезапно ощутил невероятное одиночество – прямо хоть волком вой! В это время мы подошли к убогим растениям, лепившимся к берегам канала, и среди них я увидел Фэнси Лонг. Она стояла – нарядная и улыбающаяся – и приветственно махала косынкой. Я, конечно, решил, что это мне померещилось от усталости, сел на песок и прикрыл глаза. Немного отдохнув, я снова взглянул на кусты – видение не исчезло. Я вскочил, и тут словно какая-то сила подхватила меня, и я устремился к девушке. Твил завопил и вцепился в меня мертвой хваткой, но я, как одержимый, потащил его за собой. Он упирался ногами в песок, стараясь не выпустить меня, и что-то орал на своем щебечущем языке, но я все тащил и тащил его в сторону кустов – к улыбке Фэнси Лонг. В результате я совершенно вымотался и остановился футах в десяти от девушки. Постепенно до меня дошло, что она не могла находиться на Марсе, но на всякий случай все же окликнул ее. Но Фэнси никак не отреагировала на мой зов, а по-прежнему махала косынкой. Я сделал еще один шаг вперед, но Твил загородил мне дорогу, выкрикивая: «Нет, нет, нет!» Потом я заметил, как в его ладони вновь появился прозрачный пистолетик, и попытался выбить его из цепких пальцев Твила. Однако тот высоко подпрыгнул и в полете выстрелил в видение. Я ахнул, закрыл руками лицо и, видимо, на миг потерял сознание, потому что очнулся, сидя на песке, а рядом взволнованно щебетал и махал крыльями Твил. Я с ужасом посмотрел в сторону кустов, но Фэнси там не оказалось: вместо нее на песке корчилась чудовищная черная тварь, конвульсивно двигая медленно опадавшими щупальцами.

– Ничего себе, – протянул Гаррисон. – Здесь и телепатия, и гипноз. Эта омерзительная дрянь не гоняется за дичью, а подманивает ее, сидя на месте. Наверное, выгодный промысел, хотя с населением здесь и не густо.

– Вероятно, он таким же способом подманил и Твила, – проговорил Джарвис. – Он мне не смог рассказать, как попал в ловушку, но довольно четко объяснил механизм действия западни, сказав: «Тик – думать. Он – делать». По-моему, яснее не скажешь. И оба раза это случилось возле кустов. Следовательно, чудовище предпочитает не выползать на открытое место. Это надо иметь в виду и не очень-то спешить навстречу знакомым лицам, кто бы это ни был.

– Интересно, а как Твил догадался, что ты в опасности? – спросил Пурс. – Он же не видел твою картинку.

– Но он увидел чудовище, – резонно заметил Дик. – А по моей реакции определил, что оно принялось охотиться на меня, вот и вмешался. По-видимому, жертвой всегда выбирается кто-то один – все легче. Но я хочу обратить ваше внимание на высокий интеллект Твила. За короткое время он сумел усвоить нашу речь, понять значения слов, кратко и точно излагать мысли. И при этом – абсолютное дружелюбие! Мне думается, человечеству легко будет наладить контакты с этой цивилизацией, и если впоследствии подтвердится, что народ Твила прилетел на Марс, побывав на других мирах, их опыт может оказаться поистине бесценным. Думается, люди найдут в этом народе искреннего союзника, а это очень важно, если учесть, что здесь обитают не только черные осьминоги, но и кое-кто похлеще...

– Ты имеешь в виду обитателей этих огромных куч мусора по берегам каналов, верно? – догадался Пурс.

– Да, – кивнул Джарвис и продолжил рассказ: – После драки с Твилом и пережитого потрясения я настолько устал, что забрался в спальный мешок и проспал без сновидений до самого утра. С рассветом мы пересекли канал, привычно разгоняя удиравшие со всех ног травинки, и у противоположного берега наткнулись на неширокий ручеек, вытекавший из болотца, в котором нежились биолазы и еще какие-то сучковатые создания. Выбравшись наверх, я увидел вдалеке невысокий курган, замеченный мной еще с борта челнока. Я предложил Твилу посмотреть, что это такое, и тот, пропищав нечто утвердительное, закивал огромным клювом. Кстати, я так и не понял – то ли он сам страшно любопытен от природы, то ли опекал меня как гостеприимный хозяин не очень-то смышленого гостя. К сожалению, дальнейшее показало, что, скорее, второе, – усмехнулся Дик. – А я просто не мог упустить подвернувшийся случай, тем более, что мы оба были неплохо вооружены.

– Кстати, об оружии, – перебил рассказчика Пурс. – Тебе удалось рассмотреть пистолетик Твила?

– Я даже пострелял из него, – похвастался Джарвис. – В качестве пуль там используются маленькие шарики с каким-то газом, от которого даже неодушевленные кусты рассыпаются в прах, а порохом служит пар. В прозрачной ручке я увидел два резервуара: в одном находилась вода, а в другом – густая желтоватая жидкость. Слегка сдавливая рукоять, стрелок выпускал в патронник по капле из каждого отделения, начиналась бурная реакция, вода мгновенно превращалась в пар, выталкивая из ствола шарик-пульку. Нам стоит взять это на заметку, применяя в качестве катализатора, например, концентрированную серную кислоту. Правда, дальность полета не так велика, как у наших обычных пистолетов, но в условиях разреженности это не так уж и существенно. И вот еще что. Я заметил, что шариков там не меньше сотни, что позволяет довольно долго не перезаряжать пистолет, даже стреляя очередями.

– Оригинальное изобретение, – согласился Пурс. – Надо это обмозговать. А что было потом?

– А потом мы направились в сторону кургана. Я высказал предположение, что именно обитатели подобных курганов и явились строителями каналов – уж очень много этих куч громоздилось именно по берегам явно рукотворных артерий Марса. Твил прекрасно меня понял и отчаянно запротестовал: он показывал на каналы и махал крыльями в сторону юга. По-видимому, эти сооружения построили какие-то другие обитатели планеты, причем, весьма возможно, сородичи Твила. Надо запланировать экспедицию к южной части Марса, капитан: очень многое говорит о том, что там можно обнаружить кое-что интересное.

Гаррисон кивнул и нетерпеливо проговорил:

– Рассказывай, не тяни!

– Да, в общем-то, и рассказывать осталось совсем немного, – улыбнулся Джарвис. – Еще издали мы заметили какое-то интенсивное движение в окрестностях кургана, а подойдя поближе, обнаружили утоптанную тропу, по которой сновали обитатели этой мусорной кучи. Представьте себе поставленный на четыре ноги цилиндр, напоминавший по размерам бочку средней величины, у которой с боков свешиваются по две руки, прикрепленные одна выше другой. Поперек туловища – между верхней и нижней парами рук – шел широкий пояс, на котором я с удивлением заметил множество глаз. В верхней части цилиндра я разглядел круглую мембрану, чем-то похожую на старинный динамик. Этот странный персонаж шустро топал по дорожке, толкая перед собой пустую тачку, изготовленную из какого-то металла, напоминавшего медь. Следом за ним появился другой, потом третий, но никто из них так и не остановился, хотя по движению глаз было ясно, что они нас заметили. Я решил проявить инициативу и, готовый немедленно отпрыгнуть в сторону, загородил дорогу очередному типу. Тот остановился и молча уставился на меня. Мне ничего не оставалось, как продемонстрировать ему раскрытые ладони и произнести: «Я друг». И как вы думаете, что за этим последовало?

– Он толкнул тебя тачкой – и был таков, – предположил Пурс.

Гаррисон выдвинул вариант приветствия, а Лерой – нежную встречу с собратом по разуму.

– Никто не догадался, – объявил Дик. – Он просто повторил мои слова! И самое забавное, что все его бочкоподобные собратья, пробегая мимо, твердили, как один: «Я друг». Но я-то поздоровался только с одним, однако мои слова каким-то образом стали известны всем. Вероятно, сработали неведомые нам каналы коммуникации, охватывавшие всех обитателей кургана единой сетью, или же эти цилиндры являлись отдельными частями одного организма: я уже такого насмотрелся, что меня не удивило бы даже это. А пока что я едва сдерживал смех от комичности происходившего: до сих пор на этой молчаливой планете мне ласкал слух только голос Твила, а здесь воздух буквально гудел от приветствий! Прямо как в фантастическом фильме – счастливые обитатели Марса приветствуют появление землян. Дикость какая-то.

– А как на это отреагировал Твил? – поинтересовался Жак Лерой.

– Он постарался мне объяснить, что это разумные существа, но довольно тупые. – Увидев недоуменные взгляды слушателей, Джарвис пояснил: – Он ткнул пальцем в их сторону и сказал: «Один и один – да». Потом добавил, покрутив головой: «Один и два – нет». Этим он хотел, по-видимому, подчеркнуть ограниченность интеллекта обитателей курганов. Тем временем вереница бочек потопала в обратную сторону, и на этот раз в тачках горой возвышалась мешанина из камней, веток и песка. При виде нас существа по-прежнему басовито гудели: «Я друг», – и деловито пробегали мимо. Непонятность происходившего заставила меня остановить последний цилиндр – не долго думая, я просто загородил ему дорогу. Тот, увидев, что я не намерен пропускать его, буквально смел меня с пути мощным движением ближайшей пары рук. Я, выругавшись, отлетел в сторону, а мой обидчик, как ни в чем не бывало, ухватился за рукоятки и продолжил путь.

Пурс усмехнулся, отметив, что все-таки его версия оказалась довольно реальной.

– Ты развеселишься еще больше, когда узнаешь, как преобразилось их приветствие, – заметил Джарвис. – Все эти цилиндры с тачками теперь то и дело громыхали утробными голосами: «Я друг, дерьмо!»

Переждав вспышку веселья, Джарвис вновь принялся за рассказ:

– Двигаясь параллельно протоптанной тачечниками дороге, мы с Твилом подошли к кургану. Вблизи он не производил впечатления мусорной кучи: это было основательное конусообразное сооружение с многочисленными арками-входами, за которыми начинались идущие вглубь туннели. Заглянув внутрь, я заметил мерцающий вдали свет и решил установить его природу, что помогло бы раскрыть секрет курганов Марса. Когда я сообщил об этом Твилу, он запротестовал, но на мое предложение подождать меня снаружи ответил решительным «нет!». Вот так и случилось, что мы вдвоем оказались внутри гигантского муравейника с его трудолюбивыми бочкообразными обитателями. Те сновали по туннелю, выкрикивая свое: «Я друг, дерьмо!» – но не мешали нашему проникновению в их обиталище. Так мы добрались до источника света. Можете представить мое удивление, когда я, предполагая увидеть факелы, обнаружил на стене светящуюся спираль: в муравейнике имелось электричество!

– Ничего себе! – изумился Пурс. – Значит, должен быть и какой-то генератор, преобразующий неизвестное топливо в электрическую энергию. Но на Марсе нет рек, чтобы использовать энергию потока, и никто из нас не заметил в атмосфере планеты дымовых хвостов от горящего топлива!

Терпеливо выслушав сентенцию Карла, Джарвис сказал:

– Сейчас ты обо всем узнаешь. Правда, это только предположения, нуждающиеся в проверке. Так вот. Мы с Твилом решили выбираться из муравейника, но, хотя и находились совсем недалеко от выхода, ухитрились потерять ориентировку: все коридоры выглядели совершенно одинаково, и, по-видимому, мы свернули не туда. Блуждая по бесконечному лабиринту туннелей, мы спускались все глубже и глубже в недра планеты. Даже коридоры, явно ведущие вверх, через некоторое время круто устремлялись в глубину. Проблуждав так довольно долго, я решил проследить за очередным тачечником, чья пустая тележка свидетельствовала о том, что он должен выбраться на поверхность за очередной порцией поклажи. Но оказалось, что мусор возили не только снаружи – во всяком случае, выбранный мной персонаж завел нас в какой-то тупик, где и загрузил свою тачку... Все наши попытки отыскать выход из муравейника оканчивались безрезультатно, так же как и безнадежные потуги узнать что-нибудь вразумительное у бегавших туда и сюда обитателей подземного завода. А в том, что это сооружение скорее напоминало завод, чем жилой комплекс, я убедился по количеству работающих повсюду механизмов. Мне показалось, что подземные обитатели вовсе не нуждались ни в отдыхе, ни в пище – они даже размножались, по существу, на бегу. Я как-то заметил остановившуюся в туннеле парочку тачечиков, между которыми тут же появился – словно пророс из земли – третий, более мелкий, экземпляр.

– Ты столкнулся с явлением партеногенеза, – тут же прокомментировал Лерой.

– По мне, так лучше бы и не сталкиваться, да сам виноват, – вздохнув, проворчал Джарвис. – Итак, в этих бесконечных блужданиях прошло два дня. От усталости я валился с ног и временами засыпал, прислонившись к стене туннеля. По-видимому, бочкоподобные трудяги понимали разницу между спящим и бодрствующим существом, потому что стоило мне закрыть глаза, как «приветствия» тут же смолкали. В конце концов я понял, что этот курган не что иное как электростанция, топливом для которой служил привозимый на тачках мусор. К такому выводу я пришел, когда мы случайно оказались в большом зале, куда сходилось множество коридоров. В центре обширного помещения возвышался какой-то блестящий, опутанный проводами агрегат, у основания которого вращались огромные колеса, напоминавшие жернова. Собственно, это и была гигантская перемалывающая машина, в которую непрерывным потоком поступало содержимое тачек, подкатываемых бочкоподобными рабочими. Мы довольно долго торчали в этом зале, и я заметил, что иногда агрегат принимался как-то странно завывать. Как только слышался этот вой, сразу же один или двое грузчиков оставляли свои тачки и прыгали прямо под жуткие колеса. Остальные при этом даже не сбивались с ритма, а, подхватив свободные тележки, убегали за следующей порцией «корма». По-видимому, таким образом удавалось сохранить необходимый для выработки электроэнергии состав «топлива». Вскоре мы обнаружили еще кое-что. В небольшой нише этого же зала я заметил необычное свечение, и мы с Твилом, конечно же, направились «на огонек». Там оказался стеллаж, на полках которого рядами лежали кристаллы размером с куриное яйцо. В прозрачной глубине камня сиял и переливался загадочный свет – именно его лучи, усиленные полированными гранями, мы и заметили. Я никогда не встречал подобной красоты!

Джарвис поднял на слушателей сияющие глаза и проговорил:

– В этих лучах чувствовалась какая-то магическая сила. Усталости как ни бывало! Исчезла не только боль от ушибов и порезов, но даже родимое пятно на запястье. Помните? Такое, в виде паука. – Он протянул в сторону коллег левую руку. – Я подумал, что обитатели курганов изготавливают эти кристаллы сами или добывают их из недр планеты с помощью электричества, и мне захотелось разобраться в этом. Я уже говорил, что муравейник напоминал завод, и задумал подробнее рассмотреть другие механизмы, но – увы! – нам помешали. Не успели мы с Твилом покинуть зал, как четырехрукие громилы побросали свои тачки и ринулись к нам, угрожающе вопя: «Я друг, дерьмо!». Уже знакомый с силой их рук, я сбросил поклажу и, потянув за собой Твила, пустился наутек. Мы мчались, не разбирая дороги, сворачивая то в один туннель, то в другой, но нам никак не удавалось избавиться от преследователей. Удивляло то, что встречные трудяги, катившие наполненные тачки, даже не пытались удержать нас, хотя легко могли бы свалить любого, просто подставив одну из четырех ног. Однако, не получив команду «из центра», они равнодушно пробегали мимо, зато топот и крики погони постепенно приближались. Похоже, Твил почуял опасность, потому что выхватил из сумки пистолетик. Я тоже приготовил оружие. В этот момент появилась тачка, нагруженная огромным кустом. В пальцах Твила мгновенно оказалась уже известная мне «зажигалка», и секунду спустя сухие ветви заполыхали. Однако безмозглый «бочонок» не выпустил рукояток и, не сбавляя темпа, устремился дальше по коридору. Судя по воплям, жаркое пламя импровизированного костра вызвало замешательство в рядах преследователей, и я воспользовался этим, чтобы немного отдышаться.

Разгоряченный рассказом, Джарвис снова отпил немного сока и уже более спокойно продолжил:

– Пока я, прислонившись к стене коридора, пытался восстановить дыхание, дым от костра медленно таял, уплывая следом за исчезнувшей тележкой. Это означало только одно: там, куда мы бежали, был выход! К счастью, у туннеля больше не оказалось ответвлений, и мы, наконец, выскочили из муравейника. Но каково же было мое разочарование, когда я увидел, что солнце клонится к закату. Это означало, что все мои старания оказались напрасными: без спальника марсианскую ночь мне уже не пережить. Я попытался заставить Твила уйти в пустыню, но он решительно отказался, махнув крылом в сторону муравейника. А там было на что посмотреть – компания бочкоподобных активно вооружалась устройствами, напоминавшими древние арбалеты, и вот уже в нашу сторону полетели медные стрелы. К моей радости, обитатели лабиринта оказались неумелыми воинами: вероятно, упражнения с тачками им подходили гораздо больше. Мы же не оплошали, и ряды нападавших постепенно таяли. Однако те решили взять если не качеством, так количеством: из зева туннеля появилась новая банда многоногих, и наше положение существенно осложнилось. Продолжая стрелять, я старался объяснить Твилу, почему он может и должен уйти. Но он то ли не понял, что жить мне осталось с гулькин нос, то ли решил не оставлять меня до конца. Посылая шарики в гущу врагов, он только мотал клювом и верещал: «Нет, Тик! Нет, Тик!».

На глаза невозмутимого Джарвиса навернулись слезы, и он воскликнул:

– Боже! Чем я заслужил такую беззаветную преданность? Как смогу достойно отплатить за это?

Чувствительный Лерой тоже хлюпнул носом, Пурс похлопал Джарвиса по плечу, даже Гаррисон проворчал что-то утешительное. Дик между тем взял себя в руки и проговорил:

– В сущности, я уже почти закончил. В самый разгар сражения на ровное ложе канала опустился челнок Пурса. Твил одним махом перескочил прибрежные кусты, а я, продираясь сквозь переплетение веток, едва не застрял в их колючих дебрях. Но теперь можно было и не торопиться: при виде челнока обитатели муравейника мгновенно сгинули. Пока мы с Пурсом тискали друг друга в объятиях, Твил исчез. Я принялся звать его, но так и не получил ответа. По моей просьбе, мы полетели не к «Аресу», а на юг, и Карл еще несколько раз сажал машину на грунт. Я открывал люк и оглашал окрестности призывными воплями. Только один раз я услышал, как вдали кто-то мелодично насвистывает одну из тех песен, которые мы пели вместе с Твилом. Вероятно, так он прощался со мной...

Наступила тишина. Каждый мысленно переживал услышанное, хотя еще рано было делать какие-либо выводы. Освободившийся от груза воспоминаний, Джарвис заметно повеселел и чуть насмешливо оглядел коллег.

– А что это вы так загрустили, ребята? Может быть, вот это развеселит вас? – спросил он, извлекая из кармана невиданной красоты кристалл.

 

ДОЛИНА ЖЕЛАНИЙ

– Мы обязательно должны стартовать с Марса в ближайшие две недели, – закончив свои наблюдения, проворчал Гаррисон, капитан космического корабля «Арес». – Не хотелось бы торчать здесь полтора года, когда противостояние Марса и Земли снова окажется благоприятным для нас. Как ты относишься к перспективе перезимовать на этой планетке, Дик?

Тот, к кому обратился Гаррисон, являлся инженером-химиком корабля, Диком Джарвисом. Услышав вопрос, он недовольно поморщился.

– Вряд ли мне понравится здешняя зима, командир, если даже летняя ночка вполне годится для быстрого замораживания такого продукта, как человек.

Гаррисон улыбнулся, когда Дик машинально потер замерзший нос, и заключил:

– Ну, если кто-то из членов экипажа против продления экспедиции, стало быть, возвращаемся на Землю.

– И хорошо, если бы Пурс более тщательно подготовил корабль к полету: в космосе пешочком не погуляешь, – ядовито проговорил Джарвис, взглянув на занятого вычислениями бортинженера корабля, Карла Пурса.

Тот отмахнулся от Дика, как от назойливой мухи, а Гаррисон хлопнул себя по лбу и сказал:

– Я совсем забыл, что среди обломков челнока осталась часть заснятых Диком пленок. На этом можно было бы хорошо заработать. Помнится, даже фотографии с Луны шли нарасхват, а здесь такая экзотика – Марс!

– А мне хотелось бы написать книгу, – мечтательно проговорил Джарвис. – Что-нибудь эдакое, под названием «Как я пропадал на Марсе». Думаю, с руками оторвут.

– Вряд ли, – поднял голову от блокнота Пурс. – Сейчас все настолько сексуально озабочены, что захотят купить лишь «Интимные переживания марсианина» или «Ночи с марсианкой», не иначе.

Все рассмеялись, а Карл, довольный произведенным впечатлением, забрал свои записи и удалился в сторону кормы, откуда вскоре раздались удары молотка.

– Если бы я смог подзаработать на книжке, – продолжил свои мечтания Дик, – то уж наверняка больше никуда не полетел бы с Земли. Только вдали понимаешь, как много значит для тебя родной дом.

– Даже не мечтай! – ухмыльнулся Гаррисон. – Космос затягивает, и на Земле ты через месяц заскучаешь, а через год – взвоешь. И неужели тебе не захочется повидаться с Твилом? Ты так тепло о нем рассказывал.

– Это верно, – печально согласился Джарвис. – Без него я бы точно пропал. Стоит только вспомнить об этом жутком «осьминоге» и сражении с бегающими бочками. – Дик, словно в ознобе, передернул плечами. – А попрощаться с ним я так и не сумел.

– Вот что, ребята, – сказал Гаррисон, втягивая в разговор молчавшего все это время биолога Лероя. – Вместо того чтобы киснуть, слетайте-ка вы к месту аварии за пленками.

– Лучше бы с Карлом, – заметил Джарвис, но увидев, как помрачнел Жак, пояснил: – Мы с тобой ничего не смыслим в летательных аппаратах. Ну, не дай бог, что-нибудь сломается – опять топать пешком? Вам спасать-то нас не на чем!

– Ничего, свистнешь своего «страуса», – проворчал Гаррисон, но тут же успокоил нахмурившегося Дика: – Я сам прилечу за вами на «Аресе». Но, думаю, все будет нормально: Пурс разве что не вылизал челнок.

С момента возвращения Джарвиса после вынужденного пешеходного перехода по Марсу Лерой постоянно находился в мрачном расположении духа. Еще бы! За время пребывания экспедиции на этой красной планете ему досталось лишь открытие примитивных «биолазов», в то время как Джарвис рассказал о невероятных формах местной жизни.

Поэтому предложение Гаррисона вызвало у Лероя огромный интерес. От его пессимизма не осталось и следа, и он с надеждой поинтересовался у капитана, можно ли будет сделать несколько остановок для сбора образцов.

– Думаю, особой беды в этом не будет, – пожал плечами Гаррисон. – Но не затягивайте поездку: запасы воды и еды рассчитаны только на два дня. Выходите на связь каждые полчаса, а отправляться можете немедленно, – закончил он, взглянув на поднимавшееся из-за горизонта Солнце.

– Поскольку мы все равно летим на юг, капитан, было бы интересно забраться подальше, – предложил Джарвис. – Вдруг мы отыщем поселение Твила? Это было бы здорово!

– Только не увлекайтесь поисками. Помните, на третий день я отправляюсь вас спасать, – строго сказал Гаррисон.

Все сборы заняли несколько минут, и вот уже довольные исследователи покинули «Арес»: их воодушевляла не только страсть к новизне, но и возможность избавиться от рутинной работы по подготовке корабля к полету.

За время короткого перехода от «Ареса» до челнока они испытали уже привычные ощущения – от явного затруднения с дыханием до полной адаптации к разреженности местной атмосферы: сказывались долгие тренировки в земных барокамерах. Задержавшись на трапе, Дик и Жак помахали на прощанье Гаррисону, а тот, проследив за их стартом, вернулся к той самой рутинной работе, от которой с радостью сбежали его коллеги.

Челнок вернулся на исходе третьего дня.

Не веря своим глазам, Гаррисон и Пурс смотрели, как из летательного аппарата медленно выбрались два оборванца и заковыляли к «Аресу». Они казались бы совершенно неотличимыми друг от друга, если бы не разный цвет волос, да еще перевязанная рука брюнета.

Пурс помог друзьям подняться к люку, а потом, бережно поддерживая раненого Лероя, повел его к салону: Джарвис решительно отказался от помощи, шаркая на подгибавшихся ногах позади.

Когда путешественники расположились в креслах, Гаррисон обратил внимание, что былая жизнерадостность покинула на этот раз даже Джарвиса. Что же касается Жака, то происшедшая с ним перемена серьезно обеспокоила капитана. Бледность еще можно было объяснить раной, но неподвижный взгляд и застывшее на лице выражение ужаса заставляли думать, что тот находился во власти галлюцинаций.

Неизменный апельсиновый сок немного оживил путешественников, и тогда Гаррисон задал первый вопрос:

– Что у тебя с рукой, Жак? Рана серьезная?

– Нет, – ответил вместо Лероя Джарвис. – Небольшой порез, хотя и изрядно кровило. Но опасности воспаления никакой: Жак сказал, что на Марсе нет болезнетворных микроорганизмов.

Он говорил словно робот – бесцветный голос, четко выделенные интервалы и акцентированные знаки препинания. Пурс, ни слова не говоря, исчез и тут же вернулся с бутылкой коньяка и стаканами. Наполнив их наполовину, он едва ли не силой заставил друзей пригубить обжигающий напиток – остальные глотки они уже сделали сами.

Когда Гаррисон убедился, что «лечение» принесло свои плоды, и вновь прибывшие стали, наконец, похожи на людей, он разразился целой серией вопросов:

– И где же вы, поганцы, шатались? Что за нелепые радиограммы о рае? Немедленно отвечайте, куда вас черти занесли? – после чего попросил Пурса плеснуть и ему.

Джарвис вполне осмысленно взглянул на него и сочувственно проговорил:

– Я боялся именно такой реакции, командир, потому-то и был предельно краток. А то вы здесь решили бы, что я не в своем уме и рванули бы за нами.

– А теперь, значит, ты нормальный? – саркастически поинтересовался Гаррисон. – Если так, то немедленно изволь отчитаться о результатах экспедиции!

Джарвис взглянул на Лероя и, когда тот еле заметно кивнул, проговорил:

– Хорошо, слушайте. Я начну с самых первых минут полета, хотя наши сообщения тогда были довольно подробными. Мы выбрали тот же маршрут, по которому я летел в прошлый раз, поскольку, двигаясь по знакомому пути, мы быстрее всего добрались бы до места катастрофы. У Жака вначале возникли трудности с ориентированием на местности, потому что непривычная для землянина кривизна Марса искажала перспективу, визуально увеличивая и расстояния, и размеры предметов. Пока он привыкал к новому видению окружающего, мы уже достигли пустыни Квантус и пересекли канал в том месте, где я избавил Твила от сухопутного осьминога. Лерой попросил остановиться, чтобы посмотреть, что от того осталось, и я посадил машину неподалеку от места сражения.

Тут впервые подал голос несколько оправившийся биолог:

– Никаких признаков разложения. Мумифицированный объект.

– Этот «объект», как выражается Жак, облепили похожие на травинки многоножки, чтобы отколупнуть кусочек, – продолжил рассказ Джарвис. – Лерой разогнал всю эту банду и стал сам ковыряться в черном осьминоге. Меня чуть не стошнило, и я отвернулся. В этот момент Жак закричал, и я подумал, что эта гадость только прикинулась дохлой и напала на него! А оказывается, он сделал великое открытие.

Джарвис замолчал, наслаждаясь нетерпеливым удивлением слушателей и давая возможность биологу высказаться самому.

– Это чудовище оказалось полурастительного происхождения, – тихо проговорил тот и махнул Джарвису: продолжай, мол, сам.

– Ну да, дальний родственник биолазов, – усмехнулся Дик. – Жак вообще считает, что животная и растительная жизнь на Марсе не так конкретизирована, как на Земле. Помните, что я рассказывал о Твиле? Он же спал, изображая экзотический цветок! И я не видел, чтобы он чем-то питался. Возможно, клюв служил ему не только амортизатором при прыжках, но еще и своеобразным корнем?

– Вот именно, сунул клюв в песок, пососал, что придется, и побежал дальше, опираясь на стебли... или на листья? Бред какой-то, – проворчал Гаррисон.

– Когда Лерой собирал образцы растений и гонялся за удирающими травинками, появились четырехногие цилиндры с неизменными тележками. Вероятно, где-то здесь поблизости находился их муравейник. Самое забавное, что они, увидев нас, дружно загудели: «Я друг, дерьмо!». Откуда бы им знать эти слова? Следовательно, здесь в наличии феномен какого-то коллективного разума, я думаю. Лерой сразу же решил поймать одного из них и тут же препарировать его, но я воспротивился этой затее – слишком свежи еще воспоминания о неравной битве с обитателями другой мусорной кучи.

Пурс сочувственно кивнул: ведь это именно он спас тогда Джарвиса и Твила.

– У Жака появилось предположение, что перемалываемая смесь может служить питанием общим корням разветвленной системы полурастительной жизни, элементами которой являются и эти бочкоподобные тачечники. А когда в смеси недостает какого-то компонента, они обогащают ее своими телами, прыгая под колеса размолочной мельницы.

– Казалось бы, чего проще – взять и привезти с поверхности подходящие ингредиенты, – возмутился Гаррисон.

– Но для этого нужно думать, а они, похоже, способны лишь выполнять приказы, – заметил Джарвис. – Во всяком случае, следуя земным меркам, невозможно понять проявления марсианской жизни.

Слабый кивок Лероя подтвердил правильность слов Дика, и тот продолжил повествование:

– Да, я совсем забыл сказать, что до этой посадки мы останавливались еще возле строителя пирамид. За это время новое сооружение уже довольно значительно поднялось вверх, так что Лерою пришлось забраться на него, чтобы увидеть многовекового труженика. Правда, он едва не поплатился за свое любопытство. Чешуйчатое чудовище в это время как раз тащило хоботом очередной кирпич, и Жак едва успел увернуться от увесистого «сюрприза». Нашему биологу очень хотелось притащить на «Арес» если уж не все чудовище целиком, то хотя бы его часть. Однако, решив не уничтожать представителя уникальной жизни, Жак ограничился кирпичом от предыдущей пирамиды.

– А не мешало бы и притащить, – заметил Гаррисон. – Вдруг при ремонте «Ареса» Карл почувствует нехватку в строительном материале? Тут бы и пригодились силиконовые кирпичи.

– Вот бы была радость! – подхватил Пурс. – Нечто новое в космической технике – кирпичная ракета! И как только люди до такого не додумались?

– Они еще не были на Марсе, – резонно заявил Гаррисон.

Когда смех утих, Джарвис снова вернулся к рассказу.

– Для того, чтобы достичь коммерческого успеха на Земле, мы усиленно фотографировали во время всех остановок. Так что будут изображения и строителя пирамид, и бочкоподобных обитателей муравейника с их тележками, и останков осьминога. В конце концов мы добрались до места аварии моего челнока и вытащили уцелевшее оборудование. В запасе у нас оставалось еще полтора дня, и мы решили лететь дальше на юг, куда показывал Твил, когда я спрашивал, где он живет. Мы поднялись на полторы тысячи футов, чтобы продолжать аэрофотосъемку, и направили челнок к Морю Крона. После того, как мы пересекли один из его заливов, под нами вновь оказалась пустыня, за которой – если судить по карте – расстилалось Южное море. Мы находились как раз над каналом, который Скиапарелли назвал Аксанией, когда внезапно заметили, что под лучами закатного солнца часть территории под нами оказалась как бы заштрихованной. Чередование полос света и тени навело нас на мысль, что под нами находятся какие-то строения, потому что хаотичные скальные образования не могли иметь подобную упорядочность.

– И что же вы сделали? – спросил Гаррисон у внезапно замолчавшего Джарвиса.

– Я направил челнок чуть ниже и облетел заинтересовавшее нас место по периметру. Это, похоже, был настоящий город, а не те мусорные курганы с бочкоподобными обитателями, которые обычно громоздились вдоль каналов. Затем, пока не зашло солнце, мы решили обследовать окружающую местность и полетели вдоль канала к Южному морю – туда, где уже отчетливо виднелась ослепительно-белая полярная область планеты. Канал, уходивший дальше к югу, явно был заполнен водой: ее зеркальная поверхность отражала косые лучи солнца, слепившие нас. На востоке мы заметили долину, простиравшуюся вдоль побережья Южного моря. Я обратили на нее внимание только потому, что она резко выделялась своим унылым серым цветом на желтом фоне пустыни. Лерой предположил, что такой оттенок придавали ей скопления биолазов, обычно стремившихся к более влажному грунту. На западе ничего интересного не оказалось, все те же желтые пески, и мы повернули назад – в сторону города.

Гаррисон обратил внимание на то, что стоило только Джарвису упомянуть о долине, как Лерой весь съежился, и на его лице опять проступил страх. Да и сам Дик нахмурил брови и замолчал, словно с трудом вспоминая забытые слова. Наконец, он справился со своими эмоциями и продолжил рассказ:

– На этот раз мы облетели город на малой высоте. Нас поразили грандиозные размеры его зданий и отсутствие какого-либо движения на улицах. Мы подумали, что жители могли и попрятаться, услышав вой нашего челнока, поэтому решили лишний раз не рисковать и обосноваться где-нибудь в пустыне, тем более что уже наступила ночь. Через четыре часа рассвело, что вообще-то удивило нас, но этого времени хватило, чтобы отдохнуть. Кстати, а чем объяснить такую короткую ночь?

– Вы забрались слишком далеко к югу, а если судить по диаграмме Скиапарелли, ночь на широте Южного моря в это время года продолжается около трех часов, – пояснил Гаррисон. – Через три месяца там будет период вечного дня, но мы, слава Богу, этого уже не увидим!

– Теперь понятно, а то я грешил на хронометр, – усмехнулся Джарвис. – Итак, мы отдохнули, поели, я передал вам наши координаты, и мы полетели к городу. Еще накануне нас поразили размеры его зданий – теперь же он высился перед нами, словно горная цепь. Огромную территорию с невиданными небоскребами огораживала высокая стена, у наружной стороны которой мы и решили посадить челнок. Я отыскал подходящее место для посадки – на берегу канала, возле полуразрушенных ворот – и мы, вооруженные до зубов, пересекли городскую черту. Ужасное впечатление производят брошенные города, даже если с тех пор, как их покинули жители, прошла не одна сотня лет. Тягостный вид рассыпавшихся зданий, где когда-то кипела жизнь, заставил нас говорить чуть ли не шепотом – словно рядом находился покойник. Мы шли между высоченными зданиями, чувствуя себя, словно на дне каньона. Невероятные изыски архитектуры окружали нас со всех сторон, причем некоторые шедевры технической мысли могли родиться только при низкой гравитации Марса. Например, здание в виде перевернутой пирамиды или узкая конструкция, наподобие поставленной на торец доски, уходившая чуть ли не в космическое пространство. Если бы не грандиозные размеры зданий, этот город давно стал бы добычей пустыни. Мы не заметили каких-либо входов в дома: вероятно, нижние этажи – так же как и мостовые – были занесены толстым слоем песка. Во всяком случае, на окраинах.

– А как давно покинут город? Ты не смог этого определить, хотя бы приблизительно? – спросил Гаррисон.

– Нет, – покачав головой, ответил Джарвис. – Здесь нужен опытный археолог, который смог бы добраться до культурного слоя. Но, мне кажется, потребуются годы природных наблюдений, чтобы установить степень воздействия времени, перепадов температур, метеоритных дождей или других факторов, которые способствуют разрушению. Земные аналогии здесь не подойдут, потому что на этой планете нет ни осадков, ни тектонических явлений, ни растений, разрушающих камни своими корнями.

– Но метеоритов здесь предостаточно, – заметил Пурс, постоянно озабоченный сохранностью техники. – За то время, пока мы торчим здесь, я насчитал уже семь штук, взрывших песок неподалеку от нашей стоянки. Припомните исторические хроники с описанием сражений: каменные ядра древних пушек способны были пробить брешь в толстых стенах замков.

– Да, разрушения в городе несколько напоминали результат бомбардировок, – подтвердил Джарвис. – Нам попалось несколько почти полностью разрушенных строений – на них, вероятно, упала настоящая скала. Мы брели по пустынному городу и никак не могли отделаться от неприятного ощущения, что за нами следят. Непроизвольно оглядываясь и замедляя шаг возле перекрестков, мы, тем не менее, продвигались вперед, пока не оказались перед зданием, стоявшим на высоком цоколе. Поднявшись по ступеням к дверям-воротам, мы отгребли от створок песок и попытались открыть их. Как ни странно, дверь сразу подалась, и мы крадучись вошли внутрь.

– И тут обнаружилось, что мы позабыли взять фонарь, – подал голос Лерой.

– Вот именно. Поэтому стоило нам отойти от двери, как мы оказались в полной темноте. Звук наших шагов сопровождало многократно повторенное эхо – следовательно, помещение было очень большим. Я решил, что стоит вернуться назад. Мы остановились, чтобы посовещаться, как поступить дальше, и в этот момент над нашими головами пролетело какое-то существо: я отчетливо услышал хлопанье крыльев. Пока я удивлялся, откуда на Марсе взялись птицы, Лерой вцепился в мой локоть и завопил: «Глаза!». Я обшарил взглядом темноту и действительно увидел три ярких зеленых овала. С той стороны, где они находились, явственно послышался неразборчивый шепот, а затем приглушенное хихиканье. Потом глаза переместились, и к ним прибавилось еще несколько штук, и тут уж мы мгновенно оказались на улице, буквально скатившись со ступеней. Оглянувшись на дверь, я заметил, как в щель юркнула маленькая фигурка какого-то зверька, повадками и мордочкой напомнившего мне мультяшного чертика. Откуда бы взяться здесь подобному персонажу? И я решил, что он мне примерещился, потому что от удара о ступеньки из глаз даже искры посыпались.

– Вы туда больше не возвращались? – поинтересовался Гаррисон.

– Вернулись, конечно, но это особый разговор, – откликнулся Лерой.

– Я еще расскажу об этом, – пообещал Джарвис. – А пока слушайте, что произошло потом. После нашего бегства из темного зала, мы все же решили продолжить обследование города. Судя по всему, здание на высоком цоколе находилось в центре, поскольку – по мере удаления от него – дома становились все ниже, а их конструкция все менее вычурной. Постепенно они превратились в неказистые одноэтажные строения, кое-как слепленные из обломков разрушенных домов. И в то же время именно здесь я ощутил присутствие чего-то живого. Не то, чтобы мы сразу увидели жителей, нет. Просто исчезла некая болезненная немота, сопровождающая полное отсутствие жизни: она известна всем, кто хоть однажды побывал на кладбище, само собой – не на катафалке.

Слушатели сдержанно улыбнулись.

– Именно в этом квартале мы столкнулись с сородичами Твила, – эффектно продолжил свое повествование Джарвис. – Из-за угла, чуть не сбив нас с ног, выскочил страус. Лерой аж остолбенел, да, признаться, и я обомлел. Через пару секунд я, правда, понял, что это не мой приятель: тот был повыше ростом и с более роскошными перьями на руках-крыльях. Я попытался объяснить удивленно защебетавшему страусу, что мы ищем Твила, и, хотя он не понял меня, но все же пригласил следовать за собой. Во всяком случае, я именно так расценил широкий взмах крыла в сторону перекрестка и плавный поворот корпуса на сто восемьдесят градусов. К нашей компании вскоре присоединилась еще пара страусов, и наш провожатый о чем-то с ними пересвистнулся. Наконец я догадался правильно, как только смог, воспроизвести имя Твила. Тогда вся троица взволнованно зачирикала и повела нас к одному из домиков. На звуки этого птичьего базара оттуда выскочил подлинный Твил и, высоко подпрыгнув, спикировал на клюв возле Лероя. Тот чуть не упал от изумления. А Твил, между тем, вскочил на ноги, завопил: «Тик! Тик!» и принялся скакать вокруг меня. Лерой смотрел на все это безобразие с умиленным выражением добренькой бабушки, наблюдающей за выкрутасами любимого внука.

На этот раз к хохоту коллег присоединил свой голос и Лерой.

– Когда суматоха встречи улеглась, – вновь заговорил Джарвис, – я попросил Твила показать нам город. Мы пошли к центру, заходя временами внутрь покинутых зданий. У меня создалось впечатление, что их никогда не использовали под жилье: огромные залы скорее напоминали помещения электростанций, из которых почему-то вынесли оборудование. Добрались мы и до того дома, где нас так напугали загадочные существа. Лерой наотрез отказался входить в огромную дверь, но Твил продемонстрировал ему фонарик, который извлек из своей знаменитой сумки, и несколько раз повторил: «Идти – да! Идти – да!». Лерой его отлично понял, и мы вошли в здание. В большом зале, где мы увидели зеленые глаза, Твил недовольно закудахтал, обнаружив в свете фонарика валявшуюся на полу книгу. Он бережно поднял ее и поставил на высокий стеллаж, присоединив находку к длинному ряду подобных томов. Я порадовался, что мы с Лероем остановились в самом центре зала и не стали его обследовать: мы наверняка запутались бы в лабиринте книжных стеллажей, стоявших торцом к стенам. И еще я подумал, что наше появление спугнуло необычных читателей этой невероятной библиотеки. А, может быть, сюда нагрянули вредители, и Твил расстроился именно из-за этого.

– Ты решил, что это именно библиотека? – недоверчиво спросил Пурс.

– Конечно. И более того: саму библиотеку и бесчисленные тома наверняка создали соплеменники Твила. Я полистал некоторые книги и среди листов, заполненных волнистыми линиями, обнаружил иллюстрации, на которых легко узнавались изображения страусоподобных существ. И еще: мне почему-то показалось, что мир Твила пришел в упадок из-за этих трехглазых чертенят. Вспомните, как Землей хотели овладеть крысы, и это им наверняка удалось бы, если бы не нашелся отважный крысолов Гамеля со своей дудочкой.

– Это все сказки, – отмахнулся Гаррисон.

– Видишь ли, людям просто легче жить, думая, что сказки и легенды – просто пустые враки, – серьезно проговорил Дик. – Может быть, мы сможем что-то узнать о предках Твила из тех книг, которые он разрешил мне взять с собой. Вот уж поломают головы наши лингвисты! Я попросил Твила прочесть пару строк, и он с выражением прочирикал их: судя по ритму, это были стихи.

– Само собой! – ехидно согласился Гаррисон. – Теперь выяснилось, что страусы, значит, не только поют и танцуют, но еще и пишут стихи. Удивительно творческий народ!

– Лерой тоже сомневался в моих словах, принимая их за бред, а теперь... Надо было бы вместо него полететь со мной тебе, командир. Это здорово поубавило бы твой скепсис.

– Ладно, пусть не верит, – тихо сказал Жак. – Но ты, Дик, не переживай из-за меня: несмотря ни на что, я счастлив, что увидел все это.

Джарвис вздохнул и внимательно посмотрел на биолога: его вид ничуть не напоминал счастливого человека. Затем он снова принялся рассказывать:

– После того, как мы обошли весь зал, Твил перевел свет фонарика на одну из стен – выше ряда стеллажей. Оказалось, что там висит огромная картина. Ее сюжет остался для меня тайной, поскольку в свете фонарика я смог рассмотреть лишь отдельные фрагменты. Во всяком случае, там было изображено много соплеменников Твила, весьма дружелюбно настроенных друг к другу. Не война, одним словом. Картина на другой стене изображала какой-то производственный процесс: несколько страусов вроде бы обслуживали машину, похожую на турбогенератор. Картина над дверью сохранилась довольно плохо: слой краски во многих местах осыпался. Однако я разобрал там изображения удививших меня небоскребов – а именно, перевернутую пирамиду и «доску». Очень может быть, что все картины символизировали что-нибудь, например, единение народов, развитие техники и архитектуры. Не берусь судить. Но вот четвертая картина невероятно удивила нас. Мы смогли рассмотреть ее довольно хорошо, поскольку она висела напротив входа, хотя и в глубине зала. Сначала в свете фонарика мелькнула фигура, похожая на человека, и я сразу же отправился к выходу, чтобы как можно шире распахнуть створки огромных ворот. Лерой и Твил поняли мою мысль и помогли убрать песчаные отвалы с площадки перед дверью. И вот тогда мы смогли увидеть все изображение целиком!

– Вы увидели на Марсе изображение человека! Бред какой-то, – Гаррисон даже не пытался скрыть свое недоверие.

– На этот раз у меня есть свидетель, – стоял на своем Джарвис. – Надеюсь, мнению живого человека можно верить!

– Ты хотел сказать – полуживого, – проворчал капитан. – Ну, рассказывай же!

Джарвис подчинился.

– На переднем плане картины был изображен страусоподобный марсианин, весьма напоминавший Твила. Он сидел на земле, низко свесив голову. Руки-крылья, опираясь костлявыми кистями о грунт, с явным напряжением поддерживали изможденное тело. Напротив него стоял на коленях человек, протягивая ему горшок, над которым вился не то пар, не то дым. По-видимому, он предлагал страусу питье или еду, а может быть, горшок изображал курильницу. Твил запрыгал возле картины и, выкрикивая: «Тик! Тик!», принялся показывать на коленопреклоненного: он тоже увидел сходство. А Лерой, внимательно рассмотрев фигуру на переднем плане, сказал, что она определенно напоминает бога Тота.

– Да, это египетский бог Тот, которого всегда изображают с головой ибиса, – подтвердил Лерой.

– Как только Твил услышал слово «Тот», – продолжал Джарвис, – он пришел в неистовство. Страус показывал на себя, делал руками широкие круги, тыкал пальцами в сторону двери и снова колотил себя в грудь. Я догадался, что он имел в виду: народ Твила носил название «тот». Как только я сказал ему об этом, он тут же успокоился и обрадовано закивал головой.

– Вы хотите сказать, что эти страусы когда-то побывали на Земле? – Гаррисон недоверчиво перевел взгляд с Джарвиса на Лероя.

– Именно так, – ответил Лерой. – Тут слишком много совпадений. Усталая фигура страуса, раздавленная большей силой тяжести, чем на Марсе. Общее название бога и сородичей Твила. Поклонение птицеголовому божеству. Письменность, появившаяся в Египте. Во всяком случае, здесь есть материал для исследования, – утомленный длинной речью, биолог несколько позеленел и закрыл глаза.

Гаррисон взглянул на Пурса, и тот снова взялся за коньяк. На этот раз хватило небольшого глотка, чтобы француз «вновь оказался среди живых», как прокомментировал это событие Карл.

– Мы погостили у Твила два дня и все это время усиленно фотографировали. Сделал я и снимок картины с богом Тотом. Но он вряд ли получился – слишком слабое освещение. За это время Твил показал нам все достижения его племени, в том числе и новую насосную станцию для перегонки воды от полярной шапки в канал.

Пурс мгновенно оживился: его всегда привлекали всякие технические устройства.

– И как устроена эта система? – спросил он.

– Я мало смыслю в технике, – честно признался Джарвис. – Очень жаль, что вместо тебя там был я. Во всяком случае, это что-то наподобие римских акведуков, дополнительно снабженных насосами.

– А на какой энергии работает подобное диво? – усмехнулся Карл.

– На электричестве. Твил сводил нас на электростанцию – единственное уцелевшее здание в городе. Там установлено огромное вогнутое зеркало, в центре которого расположен цилиндр, поглощающий солнечные лучи. Он каким-то образом преобразует солнечную энергию в электричество.

– Какой примитив! – фыркнул Пурс. – Эта штука работает по принципу термопары! Каменный век.

– А вот сейчас вы будете смеяться, – заявил Джарвис. – Угадайте, кто следит за оборудованием на электростанции? Такие же бочкоподобные существа, что и в мусорных курганах. Но похоже, это какая-то другая разновидность четырехногих: ни один из них не поприветствовал нас привычным «Я друг, дерьмо!». Как я понял из объяснений Твила, эти существа предназначены для обслуживания городских станций, а старые наши знакомцы «работают» в курганах. Очень возможно, что там в свое время были оборудованы насосные подстанции для перегонки воды по каналам. Помните, я рассказывал о машинах, установленных внутри кургана? Ну, а когда вся система пришла в упадок, мусорные обитатели переключились на что-то иное.

– Но почему опустел город? – спросил дотошный Гаррисон. – Казалось бы, все есть: солнечная энергия, вода из ледяных шапок планеты, мозговой центр в виде сородичей Твила, безотказная рабочая сила, система каналов. Все! И в то же время явные признаки угасания жизни.

– Конечно, меня это тоже удивило, – ответил Джарвис. – Но тут мы уже переходим в область предположений. Если картина в библиотеке соответствует действительности, то когда-то предки Твила совершали космические путешествия. Кстати, он ведь мне тоже показывал на звезды, когда я пытался установить, как его племя появилось на Марсе. С помощью тех примитивных способов добывания энергии, что мы увидели в городе, в космос не полетишь. Следовательно, прежде они использовали какой-то иной вид энергии, может быть, даже атомную.

– Но плотность Марса на двадцать три процента меньше земной, – возразил Гаррисон. – А это значит, что здесь нет тяжелых металлов типа осмия, урана или радия, пригодных для расщепления.

– Значит, энергию получали не так, как на Земле, – не сдавался Джарвис. – Возможно, необходимые ингредиенты добывали на какой-то другой планете. Но что-то произошло – может быть, атомная катастрофа – и источник сырья исчез. С этого времени и начался упадок, причем в невероятно давние времена. Мы ведь не заметили на Марсе ни космодромов, ни остатков межпланетных кораблей, а в этом климате почти все остается целехоньким: примером могут служить хотя бы пирамиды марсианского долгожителя. И вот еще о чем я подумал. Я вспомнил о кристаллах, из-за кражи одного из которых нас с Твилом едва не прикончили. Вероятно, они являются обьъектом поклонения «бочонков», этаким сверкающим тотемом. Страус даже не проявил к ним интереса – он только сопровождал меня, а в краже не участвовал. Вот мне и подумалось, не являлись ли эти кристаллы чем-то вроде алмаза для бластера. Тот, сгорая, выделяет энергетический луч большой силы, хотя и кратковременного действия. Может быть, их использовали как детонаторы, чтобы запускать мощные установки? Или же это отходы, получившиеся в результате работы загадочных двигателей. Я думаю, что анализ кристалла позволит нам ответить на эти вопросы. Во всяком случае, исчезновение топлива, пригодного для работы электростанций по всей планете, и привело к естественному сокращению количества жителей. Лерой установил, что все они – наполовину растения, а для их питания требуется влага. Нет воды – нет и жизни. Вот такая схема. И очень печально, что исчезает раса, стоящая существенно выше нас по развитию.

Эти неожиданные слова Джарвиса произвели впечатление разорвавшейся бомбы: все принялись громко выражать свой протест – даже Лерой. Основную мысль сформулировал Гаррисон:

– Если они так совершенны, что же им мешает возродить планету?

– И что это вы так расшумелись? – насмешливо спросил Джарвис. – Я вовсе не говорил о глобальном совершенстве: в этом случае раса Твила состояла бы сплошь из гениев. Я имел в виду их духовное развитие, совершенство их общественных отношений. И я могу доказать это, руководствуясь формулой Твила: «Два и два – четыре».

Когда страсти несколько улеглись, Джарвис приступил к доказательству.

– Прежде всего, постарайтесь отвлечься от своих социальных пристрастий и попытайтесь стать объективными, – воззвал к слушателям Джарвис. – Я понимаю, что те общественные формации, которые существуют в ваших странах, вы считаете наилучшими. Общество Карла основано на диктате, Лерой является гражданином Шестой французской Коммуны, а мы с Гаррисоном весьма довольны, что американское общество предпочло демократический строй. Итак, налицо три разновидности общественной организации: автократия, демократия и коммунизм. А вот народ Твила живет при том строе, который проповедовал – как утопию – русский философ Кропоткин. Вы, вероятно, не слышали о нем, а Лерой, я думаю, знает наверняка.

– Неужели ты имеешь в виду его учение об анархии? – удивился француз.

– Но ведь анархия – это безвластие, разгул толпы! – возмутился Пурс.

– А вот здесь ты ошибаешься, Карл, – возразил Джарвис. – Безвластие – да, но не беспредел. Что такое власть? Это сила, принуждающая к подчинению всех инакомыслящих, верно? Вспомните, как отзывались о функциях правительства Эмерсон или Джордж Вашингтон. Я не берусь цитировать их, но смысл высказывания состоял в том, что лучшим является то правительство, которое меньше всего правит. Но если инакомыслия нет? Если все члены общества поднялись до таких высот общественного самосознания, что им не требуется принуждение? Тогда отпадает надобность в правлении и торжествует анархия. Не в том смысле, как используют это слово в быту, а как торжество философского учения.

– Но ведь даже у дикарей есть вождь! – Гаррисон явно поддерживал взгляды Пурса.

– Потому-то они и дикари, – снисходительно заметил Дик, и улыбка Лероя подсказала ему, что в этом споре француз на его стороне.

– Но как без централизованной власти решать вопросы общественных работ, войн, налогов? – допытывался капитан.

– На Марсе некому и, главное, не за что воевать. Всех жителей этой планеты объединяет общая забота о бесперебойной работе каналов. Разве сражаются между собой цветы и пчелы? Они прекрасно уживаются в своем естественном симбиозе. Так и здесь. Только индивидуалисты вроде чешуйчатого строителя не участвуют в общем деле. Но, во-первых, их всего единицы, а, во-вторых, их деятельность не затрагивает коллективный труд остальных. Причем никого не нужно подгонять: все прекрасно знают, что от деятельности каждого зависит судьба остальных. Вот это и есть совершенное общество, где не требуется наказания одних и поощрения других: здесь, вероятно, никогда не культивировалась знаменитая политика кнута и пряника, столь привычная для нас. Марсианская цивилизация существует бесконечно давно, при этом организация жизни планеты не зависела от кипения страстей, присущих людям: у сородичей Твила отсутствует половой инстинкт. Эти полурастения размножаются так же, как и обитатели курганов – почкованием.

– Твил позволил осмотреть свой клюв, – сказал Лерой. – Это действительно нечто среднее между дыхательным горлом животного и проводящей системой растения. По-видимому, существует некая клапанная система, переключающая организм с одного типа существования на другой.

– Когда разум не захлестывают эмоции, легче договориться о взаимодействии. Это и случилось на Марсе. А для нас, мне кажется, подобный общественный строй навсегда останется лишь в виде утопии, – подвел итог дискуссии Джарвис. – А теперь я объясню, почему наш вид при возвращении так напугал вас.

Дик надолго замолчал, и даже Гаррисон не стал на этот раз торопить его: пусть, мол, парень соберется с силами. Через некоторое время Джарвис вновь заговорил:

– Пора было возвращаться на «Арес». Мы и так задержались дольше условленного срока, и я подозревал, что вы уже начали беспокоиться. Поскольку дом Твила находился у южной стены города, мы решили выйти через южные ворота, а затем, обогнув город со стороны канала, добраться до челнока. Этот путь был значительно короче, чем новый поход сквозь мертвый город. Мы попрощались с марсианами, и Твил пошел нас провожать. Но как только я вышел из города, мною тут же овладели мысли о серой долине на берегу Южного моря. Меня непреодолимо тянуло взглянуть на нее, и я объяснил Твилу, куда собираюсь отправиться. Твил ужасно всполошился и принялся прыгать вокруг нас, выкрикивая: «Нет, Тик! Нет, Тик!», а когда мы все же двинулись на юг, он попытался загородить дорогу крыльями. Увидев, что нас не остановить никакими силами, он поплелся за нами, продолжая тревожно щебетать и свистеть. Поминутно оглядываясь на город, он надеялся, по-видимому, позвать кого-нибудь на помощь, но в разрушенном проеме не появился ни один страус. Наконец, мы подошли к скальному барьеру, за которым начинался спуск в долину. Взобравшись на гребень, я смог оглядеть ее всю – от края до края – и не заметил ничего необычного: колючие серые кусты покрывали ее чуть ли не сплошным ковром. С такими кустами я «познакомился» возле мусорного кургана, где мы сражались с воинственно настроенными «бочками». Мы двинулись в долину, и в этот миг я заметил, как чуть ли не из-под каждого куста выползли черные осьминоги, размахивая ужасными щупальцами. Их было бесчисленное множество! Вероятно, именно коллективный гипнотический призыв этих чудовищ я и ощутил у южных ворот города. Но это не остановило меня: я подумал, что смогу противостоять воздействию этого кошмара, потому что не дам ему захватить мой разум. Как же жестоко я ошибался!..

Джарвис замолчал на полуслове, словно потерял дар речи навсегда. Его глаза остекленели и утратили всякое выражение. Карл испугался, как бы Джарвис вновь не впал в полувменяемое состояние, и дотронулся до его плеча. Дик вздрогнул, словно просыпаясь, и недоуменно взглянул на Пурса, затем пришел в себя окончательно и смущенно проговорил:

– Извините, ребята! Этот ужас, вероятно, останется со мной надолго, – он немного помолчал, а затем решительно вернулся к рассказу. – Твил все еще старался удержать нас, и я обратил внимание, что он повернул голову так, чтобы не видеть кусты с мерзкими созданиями под ними. Но я уже сказал, что понадеялся на свое самообладание, и продолжал спускаться. И внезапно долина преобразилась: ее заполнили самые прекрасные женщины мира. Я никогда не отличался особой влюбчивостью и даже не подозревал, что обращаю особое внимание на женскую красоту. Но возникшее передо мной видение опровергало такое представление о самом себе. Красавицы манили меня к себе, а ближе всех стояла обворожительная Фэнси Лонг. Но это еще не все. Я видел картины, отражавшие самые смелые и невероятные мечты – от детских лет до настоящего времени. Но кроме прекрасных видений, выползло наружу и то, что я тщательно скрывал даже от самых близких людей. Я понял, что в божьем создании по имени «человек» сосредоточен и рай, и ад одновременно. Думается, что каждому не повредило бы взглянуть на себя глазами своего подсознания. Правда, тогда увеличилось бы количество пациентов психушек, но сократилась бы и армия заключенных – самые закоренелые злодеи вряд ли вынесли бы то, что таит их душа! Мне оставалось только радоваться, что больше никто не видит моего кошмара. Я прекрасно понимал, что все это лишь наваждение, но, тем не менее, ноги сами понесли меня прямо в объятия Фэнси. В голове пульсировала одна мысль: как прекрасно умереть в раю! В этот момент я споткнулся и упал. Оказывается, мне наперерез ринулся Твил: он, вероятно, понял, какое из чудовищ приманило меня, и, сбив меня с ног, устремился к нему. Еще несколько секунд – и он пронзил черного осьминога насквозь. Фонтан мерзостной слизи окатил нас обоих, жуткий смрад наполнил воздух. Он помог окончательно сбросить морок – и очень вовремя. Я услышал крик Лероя и, оглянувшись на голос, заметил, что тот мчится сквозь колючие кусты прямо в щупальца чудовища. Выхватив пистолет, я уничтожил хищника, нацелившегося на Жака, а потом мы с Твилом еле выпутали его из колючек. Вот тогда наша одежда полностью пришла в негодность, а Жак поранил руку об особенно длинный шип. Удивительно, что после нашего нападения на чудовищ, они прекратили охоту и попрятались под кусты. Долина вновь приобрела вполне невинный вид, и мы благополучно вылезли на гребень каменного барьера.

– А что кричал Лерой? – полюбопытствовал Гаррисон.

– Он звал Ивонну, – неохотно ответил Джарвис.

Он знал, что у жены Жака было иное имя, но, по-видимому, с девушкой по имени Ивонна его связывала какая-то давняя трагедия. Если бы здесь крылась простая интрижка, видение вряд ли потрясло бы его до такой степени. Дик незаметно от Лероя приложил палец к губам и покачал головой. Гаррисон понял сигнал и больше не возвращался к этой теме.

– С гребня я сфотографировал место нашей предполагавшейся гибели, так что вы вполне оцените ее кажущуюся безопасность. А потом мы всей компанией отправились к челноку, посидели там, немного выпили, обработали царапины и рану Лероя, а затем я послал вам радиограмму с сообщением, что мы возвращаемся.

– Ты серьезно думаешь, что содержание радиограммы было именно таким? – искренне изумился Пурс. – Лично я принял ее и записал в журнал, как положено. Когда ты придешь в себя окончательно, я дам тебе почитать тот безумный набор слов, который ты назвал «сообщением о возвращении».

Джарвис ответил ему удивленным взглядом и недоуменно покрутил головой.

– Как я понял, с рассказом о приключениях покончено, – сделал вывод Гаррисон. – Давайте попробуем подвести итоги. Итак, что нам еще неясно?

– Думаю, командир, вопросов стало гораздо больше, – сказал Джарвис. – Правда, кое-что мы все-таки узнали.

– Например? – спросил Пурс.

– Ну, хотя бы то, как марсиане предохраняют воду каналов от неизбежного испарения.

– Да, это серьезная проблема, если учесть, что общая протяженность каналов несколько тысяч миль, – согласился бортинженер.

– Они покрывают воду тончайшей масляной пленкой, – усмехнулся Джарвис. – Представляешь, какое изящное решение?

Пурс кивнул, а Гаррисон поставил новый вопрос:

– А как им удалось прокопать эту чудовищную сеть водных артерий, располагая лишь тепловой и электрической энергией?

– На этот вопрос могу ответить и я, – сказал Пурс. – Если предположение Джарвиса о других видах энергии верно, то тут и гадать нечего. Хотя они могли справиться и примитивными способами, поскольку атмосферное давление на Марсе уменьшает трудозатраты, а любая машина – по этой же причине – работает значительно эффективнее. Например, производительность обычного паровика увеличилась бы здесь в двадцать семь раз.

– А на что мы еще не имеем ответа? – спросил Гаррисон.

– К сожалению, мы так и не узнали ничего о прошлом Марса. Здесь можно надеяться только на книги, если их удастся расшифровать. Осталась неясной деятельность бочкоподобных обитателей курганов, а также происхождение силиконовой формы жизни. Кроме того, остается открытым вопрос, побывали марсиане на Земле или нет. Здесь пригодились бы расшифровки древнеегипетского письма, да с этим дело как-то не заладилось. И еще хорошо бы установить, что это за трехглазые существа, к которым Твил отнесся весьма неодобрительно. Если подумать, то перечень нерешенных вопросов может только возрасти.

– А теперь я задам тебе, Дик, последний вопрос, и надеюсь, ты дашь на него правдивый ответ. – Джарвис насторожился и отвел взгляд от капитана «Ареса», а тот неумолимо продолжил: – Каким образом ты отблагодарил Твила за то, что он спас и тебя, и Жака?

Джарвис открыто взглянул на Гаррисона и сказал:

– Я подарил ему двигатель с разрушенного челнока и объяснил, как им пользоваться. Более того, я рассказал ему способ высвобождения энергии путем превращения водорода в гелий. Он понял меня и старательно перенес мои эскизы, выполненные на песке, в некое подобие блокнота, извлеченного все из той же сумки. А затем мы на прощанье спели несколько песен – даже Лерой подпевал! – и он поскакал за подмогой, чтобы перенести движок в город, а мы полетели сюда.

– Я так и думал, что дружба со страусом до добра не доведет, – сокрушенно проговорил Гаррисон. – Ты передал потенциальному врагу секрет ядерного оружия, которое он сможет обратить против землян. Какое непростительное мальчишество, если не сказать – предательство!

– Ты ошибаешься, капитан, – твердо проговорил Дик Джарвис. – Народ Твила никогда не станет воевать с нами. Надеюсь, мы поступим так же. Марс вряд ли заинтересует промышленные или политические круги – их привлекает только возможность поживиться. А вот для научного мира работы здесь непочатый край. К тому времени, как сюда нагрянут исследователи, на планете будет уже иная жизнь. Я надеюсь, что пустующие города возродятся, каналы заполнятся водой, и планета с разумными существами вернется к жизни.

 

Альберт Дебейер

ТРИ ГОДА НА ПЛАНЕТЕ МАРС

 

Глава I

ПРИГОТОВЛЕНИЯ

Сверкающая вечерняя звезда Венера закатилась на западе, и прозрачно-ясная, хотя и немного холодная, зимняя ночь постепенно окутала Штутгарт и всю долину Неккара. Тысячи звезд загорались одна за другою на темном своде неба.

В это время знаменитый астроном профессор Штиллер сидел в раздумье в кресле, нетерпеливо барабаня кончиками пальцев по ручке. Он сидел в большом, покрытом стеклянным куполом помещении, в котором с первого же взгляда можно было узнать обсерваторию астронома. Огромный телескоп, укрепленный на массивной подставке, смотрел из отверстия вращающегося купола в ясную зимнюю ночь.

Много лет уже прошло с тех пор, как профессор Штиллер выстроил себе на собственные средства близ Штутгарта частную обсерваторию. Сильнее всех остальных светил интересовал профессора Марс, эта таинственная планета, и в душе его проснулась и постепенно разрослась такая сильная любовь к этой отдаленной планете, что вскоре его мысли были всецело поглощены желанием вступить в прямые сношения с Марсом или, выражаясь проще, посетить его.

Теперь Марс стоял очень близко к Земле, и расстояние между обеими планетами в данную минуту равнялось лишь пятидесяти девяти миллионам километров. В настоящее время, время великих открытий, и, главным образом, усовершенствований в достигшей такого развития области воздухоплавания, мысль о посещении Марса – о путешествии на него – не звучала столь уж невероятно.

Профессор Штиллер взглянул на часы – 11 часов 42 минуты! Еще пятьдесят пять секунд, и Марс предстал перед глазами наблюдателя в виде маленького огненного шара. Восторженным взглядом рассматривал профессор Штиллер обращенную к нему сторону планеты, на которой резко и отчетливо выделялись узкие, совершенно прямые, точно проведенные по шнурочку, линии.

– Именно эти совершенно правильные линии, многократно перекрещивающиеся каналы, доказывают яснее и точнее всего, что там, вдали живут разумные существа, – громко произнес профессор.

Несмотря на существующую на Марсе атмосферу, он обладает сравнительно скудным запасом воды. Благодаря этому жители Марса и принуждены восполнять этот недостаток всеми возможными искусственными мерами и утилизировать скудные водные запасы так целесообразно, чтобы, когда одна местность достаточно орошена, драгоценная влага была бы переведена в другую. Да, на Марсе должен обитать народ высокой культуры, потому что только подобный народ способен создать такие гениальные сооружения на общую пользу. Времена года на Марсе главным образом зависят от таянья ледяных масс на его южном и северном полюсах. И эту-то воду, порожденную таянием полярных снегов, существа, живущие там, наверху, отводят в видимые даже нами каналы с целью орошения своих полей. Какая роскошная, пышная растительность должна развиваться там вдоль каналов на их берегах!

Сильно взволнованный, отошел профессор Штиллер от своего телескопа. Но живейший интерес к предмету его наблюдений быстро снова привлек ученого к его инструменту. Так проходил час за часом в астрономических наблюдениях и вычислениях. Сверкающие звезды небосклона мало-помалу бледнели, и зимнее утро начало медленно и лениво разгонять ночную тьму, когда профессор, наконец, покинул свой пост и удалился в теплое и уютное жилище, которое стояло по соседству с обсерваторией.

Большая, свободная от зданий площадь – полупарк, полулуг, на которой издревле праздновались народные торжества, приятно прерывала море домов и резко ограничивалась с одной стороны рекою. В верхнем конце этого парка, имеющего несколько километров длины и перерезанного линиями электрических трамваев, возвышался огромный дощатый сарай.

ВОЗДУШНЫЙ КОРАБЛЬ ДЛЯ ПУТЕШЕСТВИЯ НА МАРС

было начертано огромными буквами на ротондоподобном сооружении. И под этим виднелась более мелкими буквами буквами:

ПОСТОРОННИМ ВХОД СТРОГО ВОСПРЕЩАЕТСЯ!

Изнутри здания в настоящее время не слышалось ни малейшего звука – верный признак того, что работы или прерваны на время, или совершенно окончены.

Но, в полдень, когда профессор Штиллер посетил место постройки, чтобы убедиться в окончательной и точной готовности всего, над чем столько месяцев так энергично трудились профессора строители Блидер и Шнабель, то он, к своему справедливому негодованию, заметил, что строители корабля пренебрегли некоторыми из его самых важных указаний. Работа, которая казалась уже оконченной, должна была быть опять переделана, и снова приходилось возиться около «Мирового Пловца». Все это, естественно, вновь заставляло откладывать полет, и при данных обстоятельствах удача предполагаемой экспедиции могла даже оказаться сомнительной. Можно было попросту сойти с ума!

Профессор Штиллер вернулся домой в страшной ярости. Ему понадобилось несколько часов, чтобы овладеть своим гневом и восстановить душевное спокойствие.

Укутавшись в теплый, мягкий халат, он сидел в своем залитом солнцем, обширном кабинете, разрабатывая ночное наблюдение. Результат оказался благоприятным. Именно теперь было вполне возможно достичь Марса с Земли. Позд нее это станет невозможным на много лет. Огромная разница, находится ли звезда на расстоянии пятьдесят девять или четыреста миллионов километров. В настоящее время Марс максимально приблизился к Земле и находился как раз на расстоянии пятидесяти девяти миллионов километров от свой соседки. Длинные вычисления профессора выяснили все это совершенно точно. Благодаря всему этому, экспедиции нельзя было откладывать дольше; надо было избегать самым тщательным образом всякого дальнейшего замед ления.

– И нужно же было, чтобы в столь благоприятный момент эти два длинноухих осла там, внизу, отчасти испортили мои расчеты! – воскликнул Штиллер.

В этот миг у дверей кабинета раздался стук. На громкое «войдите!» профессора появились Блидер и Шнабель.

– Аккуратность – высшая вежливость! – этими словами приветствовал профессор вошедших. – Садитесь-ка, – продолжал он, – и скажите мне сейчас же, возможно ли исправить указанные мною вчера погрешности в постройке «Мирового Пловца» в четырехдневный срок; на следующей неделе нам необходимо подняться, чего бы это ни стоило.

– Я положительно не знаю никакой погрешности с моей стороны, – промямлил Блидер каким-то глухим голосом.

– Что? – закричал возмущенный профессор. – Неужели я должен тебе, старому строителю, еще раз повторить, что в закрытой гондоле совершенно непригодны стеклянные окна, которые совершенно неспособны вынести страшно низкой температуры междумирового эфира. Итак, вон эти стекла! Убери их и замени эластичной слюдой. Это вещество одинаково хорошо выдерживает всякую температуру, как выше, так и ниже нуля. Я тебе даю на это два дня сроку, и в этот срок это изменение должно быть произведено… А теперь я поговорю с тобой, Шнабель! Чем, по-твоему, должна жить наша экспедиция во время пути?

– Конечно же, взятыми с собою припасами, консервами и другими вкусными вещами, – ответил Шнабель.

– Но чем еще живет человек, кроме еды и питья?

– Воздухом, конечно! – ответил Шнабель, несколько раздраженный подобным вопросом.

– Конечно! А теперь скажи мне, пожалуйста, откуда мы должны добывать воздух во время нашего путешествия? В межпланетном пространстве, как известно, такового не имеется.

– Ах, черт! Ведь я забыл приделать хранилище для твердого воздуха.

– Вот именно! Исправь свои ошибки как можно скорее.

– А сколько времени продолжится ваше путешествие? – спросил Шнабель с любопытством.

– Это зависит от каждого дня, и даже от каждого часа, который протечет до нашего отправления, – ответил Штиллер. Марс в настоящую минуту достиг максимума своего приближения к Земле, а затем будет снова отдаляться от нее с каждой минутой. Как долго протянется при подобных обстоятельствах путешествие в межпланетном пространстве, можно только предположить, а не вычислить в точности. Как только мы выберемся благополучно из области притяжения Земли и Луны и попадем в сферу притяжения Марса, путешествие наше пойдет необычайно быстро, несмотря на огромное пространство, которое мы должны пролететь. Благодаря сильному притяжению, исходящему от Марса, мы полетим к этой планете с положительно сказочной скоростью, которая составит в день по меньшей мере два миллиона километров. Но все же я рассчитываю, что путешествие наше, даже при самых благоприятных обстоятельствах, протянется несколько недель. Но из предосторожности мы берем с собою жизненных припасов на три месяца.

Наше отсутствие, наверное, продолжится несколько лет, так как подобное необычайное путешествие требует, конечно, и необычайного времени. А теперь довольно болтать. Спешите к своей работе! На будущей неделе непременно должен состояться отлет «Мирового Пловца».

 

Глава II

ОТЛЕТ ВОЗДУХОПЛАВАТЕЛЕЙ

Для профессора Штиллера и его сотоварищей следующие дни прошли в лихорадочной деятельности, в окончательных приготовлениях к долгому путешествию. В парке Каннштата в мастерской, где стоял «Мировой Пловец», снова царила кипучая деятельность. Воздушный корабль был вынесен из огромного сарая на обширную свободную площадь, расстилавшуюся перед ним, где и стоял, тщательно прикрепленный на якоре. Только теперь можно было вполне рассмотреть гигантские размеры шара. Он имел продолговатую, овальную форму так же, как и прикрепленная к нему закрытая гондола.

Наконец, настало и седьмое декабря – вечно памятный день, в который, аккуратно в четыре часа пополудни, должен был состояться отлет «Мирового Пловца».

Время приближалось к половине четвертого пополудни. Целое море людей волновалось в парке. Нетерпение возрастало с минуты на минуту, потому что скоро уже отважные воздухоплаватели, семь знаменитых ученых, гордость и украшение Германии и Швабии, должны были появиться в парке, чтобы отправиться в путь на воздушном корабле. Аккуратно в половине четвертого колокола на всех колокольнях Штутгарта Великого начали звонить.

Из сотен тысяч уст раздался громкий приветственный клич, когда вдали показалась группа из семи ученых, имена которых переходили из уст в уста, и портреты которых раскупались тысячами.

Сидя в автобусе, ученые медленно проследовали через расступающуюся перед ними человеческую стену к месту построения «Мирового Пловца». С серьезным, полным достоинства видом кланялись смелые путешественники приветствующей их толпе. Подъехав к «Мировому Пловцу», они вышли из экипажа, и профессор Штиллер поднялся на построенную поспешно в последние минуты ораторскую трибуну, чтобы сказать оттуда несколько слов на прощанье.

– Многоуважаемые дамы и господа, дорогие друзья и коллеги из ближних и дальних мест этого маленького земного шара!.. Когда мы снова увидимся, и увидимся ли вообще, никто из нас в настоящее время не может сказать. Если мы через несколько лет не возвратимся – не поминайте нас лихом! (Всеобщее волнение). Это будет значить, что мы сделались жертвами своего призвания. Но столь же возможно, что мы вам когда-нибудь расскажем о чудесах другого мира. Будьте же здоровы и примите на прощание мою искреннюю благодарность, так же, как и благодарность всех моих товарищей за ваш приход сюда и за сочувствие, выказанное вами к нашему предприятию.

Когда профессор Штиллер окончил свою речь и стал мерными шагами спускаться с трибуны, снова раздалось громкое «ура». Но когда ученые один за другим начали подниматься в гондолу, опять воцарилась мертвая тишина. Профессор Штиллер последним поднялся по веревочной лестнице гондолы. Он еще раз махнул рукой в знак приветствия, затем маленькая дверь закрылась. Звон электрического колокольчика был сигналом для спуска канатов. «Мировой Пловец» поднялся. Тихо и прямо поднялся он вверх во все более и более темнеющий воздух раннего зимнего вечера. Все меньше и меньше становился огромный шар, все больше и больше расстояние между ним и землей, затем он совершенно исчез из глаз оставшихся внизу, которые, под влиянием сильного впечатления от только что виденного, молча и постепенно рассеялись в разные стороны.

 

Глава III

МЕЖДУ НЕБОМ И ЗЕМЛЕЙ

Ни одно значительное воздушное течение не нарушило почти вертикального подъема «Мирового Пловца». Воздушный корабль все еще находился в области воздушной атмосферы. Конечно, достигнутая высота давала себя чувствовать и внутри гондолы, благодаря уменьшению воздушного давления и понижению температуры. Профессор Штиллер, как голова и руководитель всего предприятия, предложил поэтому подкрепиться легкой закуской, вероятно, последней вблизи матушки-Земли, от которой, судя по показаниям приборов, экспедиция уже находилась в семи тысячах метров. Предложение его встретило единодушное одобрение. Вся компания с большим аппетитом поужинала великолепными мясными и пекарными произведениями родного Штутгарта, запивая их ароматным красным вином, приготовленным из выращенного на солнечной стороне долины Неккара винограда.

После ужина всеобщее внимание снова сосредоточилось на инструментах. Эти последние указали, что шар достиг границы земной атмосферы или, другими словами, что предстоит войти в неизмеримое пространство межпланетного эфира.

Тихо и спокойно прошла первая ночь в гондоле, высоко в пространстве мирового эфира. В течение этой ночи шар быстро поднимался. В семь часов утра 8-го декабря он достиг 90 723 метров высоты. Термометр, висевший у слюдяного окна гондолы, показывал ужасный холод, 120° ниже нуля. Глубокий мрак окружал «Мирового Пловца». Ни один солнечный луч не прорезал черного, как смоль, мрака этого дня. Все быстрей и быстрей поднимался воздушный корабль, держа курс, согласно с управлением рулевого, прямо на восток. Около полудня индикатор указал на огромное расстояние шара от Земли, расстояние, доходящее до двухсот двадцати тысяч метров. Если подъем будет продолжаться в этом быстром, прогрессивно возрастающем темпе, то «Мировой Пловец» должен был через несколько дней очутиться вблизи Луны.

С приближением к Луне «Мировой Пловец» снова попадал на солнечный свет, и жители гондолы опять могли наслаждаться яркими лучами первоисточника всякой силы. Хотя ученые не находились еще в пути и двадцати четырех часов, полный мрак окружавшего их мирового пространства представлялся им слишком долгой ночью.

Так прошел второй и третий день путешествия. Воздушный корабль замедлил свой полет и наконец совершенно остановился. Ученые бросились к окнам гондолы, чтобы исследовать, что случилось. Удивление и восторг перед тем, что предстало перед их глазами, так поразило путешественников, что они с минуту простояли, точно окаменелые. Затем их восторг шумно прорвался наружу.

– Изумительно! Невероятно прекрасно! Ради одного этого стоило предпринять путешествие! Бесподобная картина! Луна! Луна! – бессвязно вырывалось из уст зрителей. Непосредственно под ними, ярко освещенные солнцем, показались огромные, часто растрескавшиеся, дико скученные, дерзко стремящиеся вверх горы, отбрасывающие тени удивительной, неизвестной ученым дотоле резкости. Между ними зияли глубокие, доходящие до нескольких тысяч метров, пропасти, и неисчислимое количество потухших кратеров втиснулось между пропастями и отвесными стенами скал. Довольно ровные местности опять-таки были окружены валоподобными кольцами прежних огромных вулканов. Удивительное освещение с его необычайными теневыми картинами, вообще все впечатление было так своеобразно и так радикально отличалось от всего, виденного учеными на Земле, что они совершенно не были в состоянии сравнить одно с другим.

Куда бы они ни направили свои взгляды, нигде, положительно нигде не могли они найти ни малейших следов какой-нибудь растительности или воды. Ни озера, ни потока, ни волнующегося океана, ни зеленеющего дерна, куста или дерева, ничего, ровно ничего не было видно. Немая, поразительная картина смертного оцепенения, которая раскрылась здесь перед путешественниками, не преминула оказать своего действия на них. За первым мгновением шумного восхищения быстро последовало глубокое молчание и серьезность, которую пробуждает в каждом мыслящем и чувствующем человеке смерть. Лишь короткое время можно было предаваться наблюдениям за той частью Луны, которая была видна из гондолы.

Снова привели в действие электрическую силу; крылья винтов завертелись, и «Мировой Пловец» стал удаляться с все возрастающей скоростью от мертвой дочери живой матери Земли.

Уже давно гондолу окутала темная ночь, и страшный холод мирового пространства царил вокруг шара. Несмотря на герметические затворы и густые слои мехов, которыми была обита гондола, путешественники только благодаря электрическому освещению и отоплению могли защититься от холода.

Так проходил день за днем. На смену первой неделе пришла вторая, затем третья и четвертая, а полет «Мирового Пловца» все еще не приходил к концу.

Однажды – это произошло на четвертой неделе пути – тишина, царившая внутри гондолы, начала прерываться каким-то своеобразным шумом.

– Что случилось? – спрашивали с удивлением ученые у профессора Штиллера.

– Не могу объяснить, – ответил тот. – Ни наши часы, ни измеритель скорости не могут быть причиной этого странного шороха. Известно, что мировой эфир не передает звуковых волн.

В гондоле шипело и трещало, точно в часовом магазине. Казалось, будто пустили в ход сотни будильников.

– Да ведь это положительно адский шум, от которого можно потерять слух и рассудок! – в ярости заревел профессор Тудиум. Но общий оглушительный шум совершенно заглушил его голос.

В эту секунду семь пассажиров гондолы были испуганы внезапным светом, похожим на вспышку огня.

Из-за шума было совершенно невозможно понять друг друга. Путешественники невольно закрыли глаза от проникающего в окна света. Каждая попытка снова открыть их сопровождалась нестерпимой болью. В эту критическую минуту профессор Дубельмейер, к счастью, вспомнил о своих очках для путешествия по глетчерам, которые он, в качестве страстного любителя гор, постоянно носил при себе во время каникул и которые он должен был захватить с собою тщательно упакованными в футляр и засунутыми в один из его многочисленных карманов. Он осторожно принялся ощупывать свой сюртук. Так и есть, в правом верхнем боковом кармане своего сюртука он нащупал какой-то продолговатый предмет. Благодарение Небу, это были его очки! Наконец-то ему удалось укрепить их у себя на носу. Защитившись темными стеклами, он получил возможность открыть глаза. Прежде всего он окинул взглядом всю внутреннюю часть гондолы. Его товарищи лежали, словно онемевшие, с закрытыми глазами. Выражение их лиц носило печать покорности непреодолимой судьбе.

С дрожащими коленями и бьющимся сердцем профессор Дубельмейер прежде всего подполз к ближайшему слюдяному окну. Он хотел попытаться опустить приделанный к нему подвижный ставень, о котором, обезумев от необычайного шума, никто и не подумал. При этом он осторожно выглянул в оконце. Какое величественное зрелище представилось ему! От восторга и волнения он забыл про ставень. Все его мысли и чувства были всецело поглощены дивным явлением природы, развертывающимся там, за окном.

Выливаясь из миллионов световых шариков, которые, подобно Млечному Пути, образовали на темном небе широкий светящийся пояс, сверкали и сияли издали в сказочной красе разноцветные лучи. Что это могло быть? Об этом сейчас же следовало спросить коллегу Штиллера, потому что при его помощи, быть может, удастся избегнуть еще какой-нибудь опасности, грозящей «Мировому Пловцу». Профессор прежде всего опустил ставни на всех окнах, затем подошел к Штиллеру, надел защищающие глаза очки ему на нос и постарался вывести его из столбняка, потрясши слегка за плечи. Удивленный своей так внезапно вернувшейся способностью видеть, профессор Штиллер поднялся держа в руках очки своего друга и стал следить за немыми пантомимами этого последнего. Он отодвинул ставень одного окна и выглянул наружу. Очарованный развернувшейся пред ним картиной, он также простоял несколько минут у окна, погруженный в волшебное зрелище. Теперь ему стала понятна причина безумного шума и вообще всего явления. «Мировой Пловец» на своем пути к Марсу попал в соседство со стремящейся по мировому пространству кометой, которая как раз пересекала их путь. При все же большом еще расстоянии и неимоверной быстроте полета кометы непосредственной опасности для «Мирового Пловца» не представлялось, по-крайней мере, в течение нескольких следующих часов. Успокоенный, но все еще наполовину ошеломленный единственным в своем роде явлением, Штиллер отошел от окна.

Спустя несколько часов шум пролетающей кометы начал мало-помалу затихать. Тогда профессор Штиллер объяснил своим товарищам причину виденного ими явления и принялся расточать громкие хвалы очкам Дубельмейера.

Между тем путешествие стало надоедать, и все заскучали, когда же узнали, что они не сделали и половины пути, многими овладело отчаяние – «Мировой Пловец» двигался значительно медленнее, чем ожидали.

Профессор Штиллер рассчитывал с полной уверенностью на то, что шар, едва попав в сферу притяжения отдаленного небесного тела, полетит к этому последнему с молниеносной быстротой, теперь же он должен был сознаться самому себе, что в этом сильно ошибся. К этой крупной ошибке присоединились еще две дальнейшие: запасы твердого воздуха и электрической энергии были рассчитаны на менее продолжительное путешествие, то есть на более быстрый полет, и должны были иссякнуть через несколько недель.

И запас пищевых продуктов уменьшался с поразительной быстротой. Правда, на шар был взят обильный запас еды и питья на три месяца, но профессор Штиллер не принял во внимание хороший аппетит своих спутников.

Волей-неволей уже теперь, с сегодняшнего дня, должно было последовать уменьшение ежедневно выдаваемых порций, если хотели протянуть запас провизии на более долгий срок. Особенно значительно уменьшился запас напитков, и в запасе любимой геппингенской воды произошли страшные опустошения.

Неделя пришла к концу. Вместе с нею путешественники по мировому пространству вступили в новый год. Никто из них и не подумал о встрече Нового года, что раньше исполнялось ими там, внизу, на Земле с таким веселием и радостью. Сумрачное равнодушие овладело всей компанией и отнимало у нее постепенно аппетит.

Так прошло еще несколько дней, и вот произошло новое событие.

– Что же, черт возьми, снова случилось? – спросил Пиллер, внезапно выходя из своего летаргического состояния, когда в гондоле послышались необычайные, похожие на гром раскаты.

– Это звучит, точно грохот горного потока, увлекающего за собою массы обломков, – заметил Дубельмейер.

Едва успел он произнести эти слова, как какой-то тяжелый предмет ударился о гондолу. Профессор Штиллер вскочил с места в сильном волнении.

– Скорей, друзья, помогите мне защитить окна! Если я не ошибаюсь, начинается космический дождь.

Ученые бросились к четырем окнам гондолы и молниеносно опустили подвижные ставни. Падающий сбоку, короткий шумный дождь шел по «Мировому Пловцу» и еще сильнее по его гондоле. Профессор Штиллер уже начал думать, что всякая опасность устранена, когда второй, но еще более сильный удар потряс гондолу. За ним последовал треск и громкий крик боли. Место, на котором в гондоле находился измеритель скорости, было задето маленьким метеоритом. Инструмент был попорчен страшным сотрясением, и его внутренняя стеклянная оправа разбилась. Один из осколков задел профессора Фроммгерца, который теперь лежал на полу гондолы, залитый кровью, и громко стонал.

Удар сильно отбросил гондолу в сторону. Только некоторое время спустя колебательное движение гондолы прекратилось, и все снова пришло в прежнее спокойное состояние. Дальнейших ударов не последовало, и профессор Штиллер имел основание предположить, что «Мировой Пловец» избавился от этой новой опасности неожиданно счастливым образом.

Хуже всего было то, что измеритель скорости сломался окончательно. Об исправлении его во время пути нечего было и думать. Эта несчастная случайность совершенно запутала все расчеты Штиллера и лишила его возможности контролировать скорость шара. Теперь все было предоставлено слепому случаю. Точные вычисления пришлось заменить простыми предположениями. Предположения же снова открывали простор печальным мыслям.

Шло время, и все дальше летел шар по своему пути. Жизненные припасы уже настолько истощились, что, несмотря на слабый аппетит жителей гондолы, через самый короткий срок должен был почувствоваться недостаток в самом необходимом. Запас электрической энергии также уменьшался с ужасающей быстротой.

Что принесут следующие дни? В их непроницаемой тьме скрывалась участь – счастье или гибель – всей экспедиции. Электрический свет внутри гондолы становился все слабее; сильный холод, который, несмотря на меховые одежды ученых, леденил их члены, делался все более и более ощутимым. Мрачное равнодушие овладело всеми учеными и переходило постепенно в род бессознательного состояния. Казалось, что конец страдальцев медленно приближается. Так проходили долгие томительные часы; внутри гондолы уже не раздавалось ни малейшего звука. Вдруг произошел сильный толчок. Шар и гондола едва не перевернулись. Бедные путешественники в гондоле попадали друг на друга, столкнулись друг с другом и начали пробуждаться от своей похожей на смерть дремоты.

Страшно перепуганные сильным сотрясением, ученые только после долгих усилий нашли в себе силу подняться на ноги. Когда они, наконец, с трудом открыли глаза, в разбитые окна гондолы вливался яркий, веселый солнечный свет. Прошло некоторое время, прежде чем ослабевшие глаза воздухоплавателей снова привыкли к свету солнца, которого они так долго были лишены. Но тогда их летаргическое состояние прошло.

Профессор Штиллер первым поднялся на ноги. Не заботясь о возможной опасности, он отважно высунул голову из окна, чтобы исследовать причину столкновения «Мирового Пловца» с другим телом, и ученому сразу стало понятно, что должно было случиться что-нибудь подобное.

– Ура! Ура! – закричал он своим товарищам, в страшном волнении отступая от окна. – Ура! Мы спасены! Мы столкнулись, к счастью, очень легко, с маленькой луною Марса, Фобосом. Внешняя оболочка нашего шара, правда, изорвалась местами, как я вижу, произошли и другие повреждения, но это теперь не имеет значения! Смотрите сюда, вниз, – там под нами, как раз под нами, лежит Марс. Спасены! Спа... – Штиллер упал навзничь в глубоком обмороке.

Энергичным усилиям Пиллера, наконец, удалось снова вернуть к жизни потерявшего сознание.

– Где мы? – спросил Штиллер слабым, едва слышным голосом.

– Этого мы и сами хорошенько не знаем. Вероятно, все еще в воздухе, а не на твердой почве, – ответил Пиллер.

– В таком случае, мы должны открыть клапаны и заставить «Мирового Пловца» медленно и осторожно спуститься, – решил Штиллер.

– Но чувствуете ли вы себя достаточно сильным, чтобы снова принять на себя руководство всем этим делом?

– Это должно быть очень просто!

С этими словами Штиллер поднялся на ноги и посмотрел в окно, чтобы определить местонахождение шара.

Верно: там внизу, на расстоянии всего нескольких километров от «Мирового Пловца», ясно и резко выделялся огромный канал, берега которого окаймлялись темно-зеленой тропической растительностью; кое-где залитые теплыми солнечными лучами виднелись хорошо возделанные поля и сады. Своеобразные, издали сверкающие ослепительной белизной здания доказывали близость живых существ. Громкий восторг, который проявили воздухоплаватели однажды при проходе возле земной Луны, заменился немым удивлением, когда они теперь с сердцами, переполненными благодарностью судьбе, спасшей их в последний миг от гибели, смотрели из своей гондолы вниз на сказочно прекрасный пейзаж, к которому они теперь быстро приближались.

 

Глава IV

НА МАРСЕ

С Марса – так как это действительно был он – уже давно заметили шар. Когда он приблизился к поверхности планеты, множество людей, живущих поблизости, устремились к месту, куда опускался воздушный корабль. «Мировой Пловец» остановился на широком зеленом лугу, на котором паслись стада рогатого скота самых благородных рас. Профессор Штиллер отбросил якорь с канатом широкой дугою от гондолы и указал знаками и мимикой стоящим внизу людям, что приблизительно они должны сделать, чтобы укрепить шар. Жители Марса сейчас же поняли, чего хотел от них незнакомец. Без малейшей торопливости, но быстро и поразительно ловко, были выполнены желания профессора. Теперь корабль прочно стоял на якоре.

Веревочная лестница была спущена из гондолы и прикреплена к предназначенным для этого металлическим крюкам. Семь ученых из далекой Швабии спустились по ней один за другим и вступили на Марс первыми из детей Земли. Мягкий, бальзамический, полный благоуханий воздух охватил отважных путешественников, когда они выбралась из своей гондолы. Чувство блаженства, возрождения к новой жизни, несказанного удовольствия наполнило грудь бедных полумертвых людей, когда они после стольких недель почувствовали под ногами твердую почву. Да, они чувствовали потребность сначала удостовериться лично, что у них под ногами действительно земля. Они дотронулись руками до грунта, чтобы убедиться, что он по составу подобен земле. Нет, это был не сон, а действительность, они стояли на твердой почве. Тысячу тысяч благодарений Небу, позволившему им, наконец, достигнуть цели! Слезы счастья, слезы самой чистой радости бежали по обросшим бородами, давно уже не бритым щекам перенесших столько испытаний ученых.

– Громы небесные! На кого только мы похожи! – воскликнул с ужасом профессор Пиллер, пристальней всмотревшись в своих товарищей при солнечном свете.

Через секунду все ученые разразились громким хохотом при виде комичной наружности всей их компании. Профессор Штиллер затем принялся рассматривать окружающих его и его товарищей людей – действительно, это были настоящие люди из плоти и крови, все эти существа, собравшиеся вокруг них и рассматривавшие с приветливой улыбкой сыновей Земли.

– Они положительно опрятней, больше и красивее нас. Не попали ли уж мы к олимпийским богам вместо того, чтобы прилететь на Марс? – заметил профессор Гэммерле, протерев стекла очков и надев их снова на нос.

– Почему это? – спросил профессор Дубельмейер.

– Эти существа, собравшиеся здесь, кажутся мне толпою богов. Посмотрите только на эти роскошные формы тела и слабо прикрывающие их древние одежды.

С этими словами он вытащил свой хронометр; часы показывали восьмой час.

– Теперь еще раннее утро. Посмотрим, что принесет нам необычного этот наш первый день на Марсе. Попробуем-ка как-нибудь завязать с нашими друзьями словесный разговор; что они наши друзья, видно из их любезного и благосклонного вида. С этими словами профессор Штиллер подошел к тому из жителей Марса, который стоял впереди всех остальных; они позволили ему приблизиться к ним с благородным спокойствием и без малейшего признака удивления.

– Ведь мы на Марсе, не правда ли? – с этим банальным вопросом обратился он по-немецки к неведомым ему людям. Но те покачали головами и ответили ему что-то на благозвучном языке, которого Штиллер, в свою очередь, также не понял. В словах их, казалось, выражалось сожаление, что они не могут понять незнакомцев.

– Они, совершенно естественно, не понимают по-немецки. Ведь вы должны были ожидать этого, Штиллер! – заметил с упреком профессор Гэммерле.

– Ну, так проэкзаменуйте-ка вы их, Гэммерле. Быть может, при ваших разносторонних лингвистических познаниях, вам и удастся открыть, на каком языке возможно объясниться с живущими здесь людьми.

Сильным голосом Гэммерле начал на древнерусском языке:

– Друзья, мы, прилетевшие к вам с далекой земли, сердечно приветствуем вас.

Ответа не последовало, и только легкая улыбка заиграла на устах жителей Марса в знак их непонимания. Тогда Гэммерле продекламировал свое приветствие по-латыни. Снова то же молчание и та же улыбка вместо ответа.

– Быть может, мы скорее достигнем цели при помощи наших современных языков, так как этим существам, по-видимому, совершенно чуждо классическое образование, – проговорил Гэммерле, рассерженный безрезультатностью своих первых опытов, но и английский, французский, испанский, итальянский, русский и, наконец, даже арабский и древнееврейский не привели к желанным результатам.

– Хорошее начало! – проворчал профессор Бруммгубер.

– По всем признакам, нам придется изучить язык здешних жителей, – заметил Тудиум.

– Наверное! – подтвердил Фроммгерц. – Но посмотрите-ка, что это за старец шествует к нам? – воскликнул Дубельмейер.

Человек преклонных лет и внушительной наружности, с белыми волосами и бородой, с обнаженной головой, прорвал ряд своих товарищей и гордо приблизился к семи швабам. Старец был одет, как и все его соплеменники. Похожая на блузу белоснежная рубашка из тончайшей шерсти с пурпурной каймою окутывала высокую, благородную фигуру. У пояса она стягивалась широким поясом пурпурного цвета. Босые ноги его были одеты в сандалии из тонкой желтой кожи. Соплеменники дали ему дорогу с большой почтительностью, и ученые из этого сразу же узнали, что в лице старца они видят перед собою человека, занимающего высокое социальное положение в этой стране.

В знак уважения они обнажили головы и принялись напряженно ожидать дальнейшего развития событий. Старец сначала скользнул взглядом по «Мировому Пловцу», затем направил свои ясные темно-синие глаза, в которых виднелось столько же ума, как и сердечной доброты, на чужеземцев, с которыми он заговорил на благозвучном языке, указывая при этом от времени до времени на воздушный корабль, и наконец дал им понять ласковым жестом, чтобы они следовали за ним.

Ученые двинулись вперед со старцем во главе. За ними последовали спокойной и полной достоинства походкой те из жителей Марса, которые при спуске «Мирового Пловца» так охотно предложили им руку помощи. Профессорам показалось, будто вокруг них ожила одна из сказок «Тысячи и одной ночи». Они не могли насмотреться досыта на все прекрасное и своеобразное, что встречалось им здесь на каждом шагу. Пройдя луг, они попали на тенистую тропинку, посыпанную мелким белым песком и окаймленную восхитительными, увешанными плодами деревьями. Тропинка эта вела к большой группе зданий, стоявших каждое отдельно и окруженных роскошными садами. Судя по их величественным размерам, эти здания, выделявшиеся своей яркой белизной из окружающей их зелени, были общественными учреждениями.

Везде росли высокоствольные пальмы, перемешанные с пышными светло-зелеными бананами и древовидными папоротниками, среди которых виднелись цветы такой поразительной красоты и роскошного развития, каких тюбингенские профессора не могли себе и представить. Розы, лилии, мирты и разные растения из породы лавров, орхидеи и великое множество других цветов соперничали друг с другом блеском и красотою красок и силою благоухания. Бабочки всевозможных размеров и оттенков качались в теплом, упоительном воздухе, и яркоперые птицы посылали путникам свой громкий, гармоничный утренний привет.

– Мы попали в настоящий рай, – тихо заметил Штиллер идущему рядом с ним Пиллеру. – Я должен выразить свои чувства, излить в словах свой восторг. Скажите, Пиллер, неужели у вас на душе не так же торжественно и чудно, как у меня?

– Так, так! – возразил Пиллер сухо. – Ведь и мне достаточно нравится это путешествие по Марсу. Кстати, сегодня у нас случайно воскресенье. Разве вы об этом забыли, Штиллер?

– Да; в последние недели я совершенно потерял счет времени. А откуда вы об этом знаете?

– Мой хронометр, кроме обычных часов, минут и секунд, показывает также месяцы и числа. Сегодня у нас воскресенье, 7-е марта.

– Воскресенье, 7-е марта! Священная цифра семь во всем. Да будет она и далее нас охранять и оберегать, – воскликнул профессор Штиллер.

– Прежде всего, я жажду хорошей еды и солидной выпивки – это лучше освежает жизненный силы и основательнее предохраняет их от растраты, чем ваша цифра семь. Последнее время мы в нашей гондоле вели очень злосчастную жизнь, полную лишений; пора нам снова попасть на хорошее хозяйство и к настоящему семейному очагу.

– Ах вы, вечный прозаик! – ответил профессор Штиллер со смехом. – Здесь вы не будете ни голодать, ни томиться жаждой. Посмотрите только на плоды вон там, наверху!

Профессор Пиллер взглянул в указанном направлении: – Черт возьми! – вырвалось из его уст. – Неужели эти огромные ягоды, свешивающиеся вниз, продукты виноградной лозы?

– Конечно. То, что вы видите, виноградная кисть с ягодами той величины, которая свойственна только тропическому климату.

Среди таких разговоров ученые и их проводники достигли первых домов. Здесь они должны были убедиться, к своему немалому удивлению, что здания, который они издали приняли за общественные учреждения, были ни что иное, как величественные частные дома или виллы. Выстроенные из белого, тщательно отделанного камня, они были снабжены с передней стороны высокими, построенными на колоннах, балконами или залами, которые представляли крайне привлекательный вид и свидетельствовали о любви местных жителей к свежему воздуху и просторным, неограниченным стенами помещениям. Для теплого климата подобный вид открытых залов или балконов был самым целесообразным и подходящим сооружением. Широкие мраморные ступени вели в эти залы и служили местом игр для множества цветущих детей, одетых только в одну легкую, светлую рубашку, стянутую у талии поясом. В изгибах залов гармонично и величественно выделялись большие мраморные фигуры. Все дышало спокойной красотой и радостью и произвело сильное впечатление на путешественников.

Старец повел своих гостей к двухэтажному, похожему на дворец зданию, окруженному роскошной растительностью и по великолепию походившему на местожительство какого-нибудь князя или короля. Оказалось, что это был дом самого старца, который этот последний отдавал в полное распоряжение ученых. Поднявшись по широкой мраморной лестнице, профессора очутились на выстроенном на колоннах обширном открытом дворе, в середине которого журчал огромный фонтан. Вокруг всего двора была расположены комнаты, похожие на залы, двери которых выходили во двор. Справа находилась главная лестница. Она состояла из двадцати широких ступеней, каждая из которых была сделана из одной целой мраморной глыбы длиною в четыре фута. Лестница вела на площадку, освещенную большим окном. С этой площадки еще двадцать ступеней вели в верхний закрытый коридор, освещенный также большими окнами и украшенный лепным потолком. Из коридора открывался целый ряд парадных комнат, к которым прилегали спальни и ванные. Все здание было полно света и всевозможных удобств.

Старик ударил в ладоши, и несколько молодых людей, очевидно, служителей этого дворца, поспешно прибежали на зов. Старик долго и внушительно объяснял молодым людям что-то, после чего показал своим гостям жестами и мимикой, что они могут расположиться в этом помещении. Затем он покинул их с приветливым поклоном. Слуги также исчезли, но вскоре вернулись снова и принесли с собою благоухающие чистые одежды и сандалии, подобные тем, которые носили и все виденные учеными жители Марса. Без слов, но крайне предупредительно, указали они незнакомцам дорогу в ванную.

Удивительно подкрепленные купаньем и окутанные свежими удобными одеяниями, ученые снова собрались все вместе в высокой, полной воздуха столовой роскошного дома.

Среди зала стоял обеденный стол, уставленный сверкающей серебряной посудой. Тарелки и стаканы были искусно вычеканены из этого же благородного металла. В фруктовых вазах из тончайшего хрусталя виднелись великолепные фрукты, а сквозь граненое стекло графинов заманчиво сверкало какое-то прозрачное золотистое питье. Вокруг стола стояли тяжелые кресла из какого-то необычайного черного дерева с золочеными спинками.

По примеру старца, Штиллер забил в ладоши, и в комнату вошло семеро слуг, по одному на каждого из гостей. Они держали в руках блюда, на которых лежала ароматная рыба. Ученые основательно принялись за еду. Все единогласно решили, что рыбное блюдо превосходно приготовлено и чрезвычайно вкусно. За рыбой последовало несколько своеобразных, но удивительно вкусно приготовленных мучных блюд, затем овощи, фрукты и печенье.

Когда завтрак пришел к концу, сопровождаемый несколькими почтенного вида людьми старец показался снова в больших дверях зала. Легкая улыбка заиграла на серьезном выразительном лице его, когда он снова увидел ученых, которые, одетые в такое же платье, как и он, стояли перед ним в почтительной позе. Старец слегка наклонил голову в знак привета и жестом руки пригласил своих земных гостей следовать за ним. Они опять направились по дороге, пройденной ими утром.

– Вдруг нас снова отправят туда, откуда мы прибыли! – сказал с озабоченным видом профессор Фроммгерц.

– Об этом вам нечего беспокоиться, – возразил Штиллер. – В таком случае нас не приняли бы так любезно.

Теперь все общество уже достигло луга, на котором «Мировой Пловец» едва заметно колебался на своих якорях. Старик дал понять ученым, чтобы они вынули свое имущество из гондолы. С этой целью и чтобы быть лучше понятым, старец со своей свитой поднялся по веревочной лестнице в гондолу и вытащил из нее разные предметы, принадлежавшие земным людям. Эти последние поняли старца.

Вскоре после этого весь скромный багаж мировых путешественников очутился внизу. С особенным вниманием рассматривал старец все инструменты, которые появлялись из гондолы. Самый сильный интерес пробудил в нем вид телескопа. Штиллер попытался разъяснить ему употребление этого инструмента. Но на его немые разъяснения старец только качал головой и указал, наконец, правой рукой на отдаленное здание, куполообразную крышу которого ученый только теперь заметил.

– Клянусь Зевсом, у них здесь также есть обсерватория! – радостно воскликнул Штиллер. – Друзья, мы должны отправиться туда в нынешний же вечер, чтобы иметь возможность увидеть нашу мать-Землю в виде светлой звезды первой величины и полюбоваться ею!

Штиллер сейчас же объяснил старцу свое желание. Он указал сперва на небо, затем на свой телескоп и, наконец, на купол здания. Затем он вынул из своего багажа большую небесную карту и развернул ее. Указательным пальцем правой руки он указал на те планеты, путь которых вокруг Солнца был обозначен на отдельном углу карты. Теперь старец его сейчас же понял и закивал одобрительно головой. Тогда профессор постарался разъяснить ему также, откуда он прибыл со своими товарищами. Он указал на нарисованную Землю, затем на окружающую ее орбиту Марса, на сам Марс и, наконец, на шар. Громкий звук удивления вырвался из уст старика. Он отлично понял профессора Штиллера и впервые со словами, звучащими, как сердечный привет, протянул ему руку, которую этот горячо пожал.

Старец перевел спутникам, что рассказал ему чужестранец на своем немом языке знаков, и на честных лицах их выразилось чувство уважения к отважным незнакомцам, которые не устрашились такого дальнего пути. Воздухоплавателей снова отвели в их дом, в котором они начали устраиваться поуютней при помощи вещей, привезенных ими из дому. Время уже зашло за полдень. Ничье праздное любопытство не нарушило спокойствия ученых, пока они устраивались в своем роскошном помещении. С безграничным удовольствием они растянулись, по окончании этой работы, на мягких постелях в своих комнатах, чтобы насладиться часок-другой давно не испытанными ими удобствами мягкого комфортабельного ложа.

Между тем приблизился и обеденный час. Обед походил во многом на завтрак, отличаясь только большим обилием всевозможных яств. Насытившись предложенными им произведениями кулинарного искусства, ученые уже хотели встать из-за стола, когда новый сюрприз приковал их к месту. Снаружи, с открытого балкона дома, раздалось хоровое пение человеческих голосов. Песня звучала задушевно и трогательно. Сердца ученых так переполнились умилением, что они едва были в силах побороть свои чувства. Когда чудная песня смолкла, некоторые из них украдкой стерли слезу с глаз.

Ученые вышли из дому, чтобы воспользоваться прекрасным вечером для прогулки и точней изучить местность, которой, вероятно, суждено служить им местопребыванием на более или менее долгий срок. Во время этой прогулки им становилось все яснее, что их воздушный шар опустился по соседству с гораздо более обширным поселением, чем они подумали сначала. Это, наверное, был род города, так как, несмотря на общий характер парка или сада, многочисленные дома, везде стоявшие отдельно, доказывали, что в этом месте проживает сравнительно густое население.

В этом убеждении ученых подкрепило и большое количество людей, еще занятых всевозможными работами. Здесь никто не оставался праздным, хотя вместе с тем торопливость казалась совершенно незнакомым этим людям понятием; при всех работах бросалась в глаза известная доля благородного спокойствия. Как благотворно действовало все это по сравнению с шумной суетой людей на Земле! Везде, куда бы ученые ни направляли взгляд, виднелось равномерно распределенное благосостояние; даже относительная бедность здесь, по-видимому, была совершенно незнакома. Не только в домах, открытые балконы которых давали свободный доступ любопытному взгляду, но даже и вокруг жилищ на всех тропинках и дорожках замечалась самая изысканная опрятность.

Тропинка, по которой шли ученые, довела их также до широкого потока, который они сегодня на рассвете видели из своего шара. Это, наверное, был один из знаменитых каналов Марса; насколько хватало взгляда, этот поток был заключен в искусственно укрепленные прямые, как стрела, берега. Мост со смелой аркой, опирающийся на многочисленные колонны – чудо архитектурного искусства, вел на противоположный берег. На Марсе, казалось, все было проникнуто размеренным спокойствием; самые прозрачные светло-зеленые воды огромного канала текли тихо и спокойно и несли на своих гребнях множество элегантно построенных судов.

У моста стоял корабль, из которого несколько человек выгружало на берег плиты разноцветного мрамора, глыбы гранита и сиенита. Работа эта совершалась с ловкостью, заставившей остолбенеть наших ученых. Не обладают ли эти жители Марса необычайной телесной силой, не представляют ли они собою род атлетов?

– Какие удивительно развитые грудные клетки у этих людей! Рассмотрите-ка их получше! – с этими словами Пиллер указал своим спутникам на работников. – Уже сегодня утром меня поразило, как прекрасно сложены эти люди, и какие у них широкие плечи. Даже и дети в этом отношении крайне выгодно отличаются от своих земных собратий. Это совершеннейшие экземпляры расы с крепкими легкими, которым вряд ли знакома чахотка, – продолжал Пиллер.

В это время Бруммгубер подошел к работающим марсианам и попытался поднять одну из мраморных плит.

– Этот мрамор кажется мне удивительно легким. Неужели это, действительно, другая порода камня, чем наша? – крикнул он вопросительным тоном своим товарищам.

Замечание это возбудило любопытство остальных, и они подошли ближе, чтобы исследовать камни.

– Нет, это безукоризненно прекрасный мрамор. Заметьте только тонкое строение и нежно окрашенные жилки, которые пронизывают его! – ответил Пиллер после тщательного исследования.

– А этот великолепный красный камень – лучший сиенит, или я совершенно утратил всякую способность различать минералы, – добавил Гэммерле, тщательно осмотрев камень.

– Попробуем-ка поднять эти плиты! – решил Пиллер.

– Верно; здесь мрамор, как кажется, имеет меньший удельный вес, чем у нас на Земле. Теперь я понимаю, почему эти люди в состоянии так легко поднимать подобную ношу. Отчего это может произойти? Быть может, вам известна причина этого явления, Штиллер?

– По моему мнению, это явление зависит от малой плотности Марса, которая составляет всего 0,7 плотности Земли, – ответил Штиллер.

– Теперь мне становится понятным, почему сегодня во время обеда бокалы и вообще вся серебряная посуда показались мне такими необычайно легкими, – добавил Тудиум. – Тогда у меня не было времени долго раздумывать об этом – музыка слишком овладела всем моим вниманием.

– То же самое произошло и со мною, – объявил Штиллер.

– А какова здесь плотность атмосферы? – поинтересовался Фроммгерц. – В этом отношении я не нахожу никакой разницы с нашей земной атмосферой летом. Наоборот, мне даже легче и приятнее дышится здесь, наверху, чем на родине.

– Слой воздуха, окружающий эту планету, значительно ниже того, который окружает нашу Землю. Представьте себе, что вы стоите на горе умеренной высоты – тогда слегка поредевший воздух вокруг будет приблизительно соответствовать здешнему; к сожалению, наши земные барометры на Марсе не могут быть применены с уверенностью в абсолютной точности их, – объяснил Штиллер.

Так как солнце зашло, профессора решили закончить прогулку на нынешний день и вернуться в свое жилище. Они хотели дождаться там посещения старца, чтобы под его предводительством отправиться на обсерваторию.

Не успели они дойти, как ночь начала развертывать свои темные крылья над всей страной. Только на востоке становилось все светлей и светлей. Луна вынырнула из-за горизонта и облила ясным светом тихий миролюбивый пейзаж.

– Это большая луна Марса, называемая Деймосом, так ярко освещает нам путь, – объяснил профессор Штиллер своим спутникам. – Пройдет всего несколько минут, и вы увидите второй спутник Марса, с которым мы уже пришли сегодня ночью в непосредственное соприкосновение, хотя, по счастью для нас, и довольно легкое.

И действительно: не успел он окончить фразы, как маленький Фобос также поднялся над горизонтом.

– Какое восхитительное зрелище! – воскликнул Штиллер, останавливаясь на минуту, чтобы полюбоваться обеими лунами, свет которых, по силе почти равняющийся дневному, производил очаровательные теневые картины.

– Ожившая волшебная сказка! – сказал Дубельмейер.

– Луны здесь, наверху, кажутся мне гораздо больших размеров, чем, например, наш спутник, – заметил Фроммгерц, прерывая наступившую тишину.

– Это простой обман зрения, дорогой мой! – объяснил Штиллер. – Луны Марса значительно меньше нашей земной Луны, но они находятся гораздо ближе к главной планете: Фобос, например, отстоит всего приблизительно на девять тысяч километров от Марса, а большой Деймос не дальше, как на 23 520 километров. Потому-то эти спутники и кажутся такими большими.

Среди подобных разговоров ученые достигли своего роскошного жилища. Здесь их ждал внимательный хозяин, который сегодня уже оказал им столько любезностей. При лунном свете высокая фигура старца показалась ученым еще величественнее, чем днем, а его длинные волнистые волосы еще серебристей и пышнее.

– Не похож ли он на патриарха древнеиудейскаго периода? – тихо спросил Штиллер у своего коллеги Фроммгерца.

– Вы совершенно правы! – ответил тот. – Назовем этого старца, имя которого нам еще неизвестно, попросту Патриархом. Это имя отлично подходит к нему.

После молчаливого поклона старец повел сыновей Земли к зданию с куполом.

Построенное в форме ротонды, здание было украшено в нижнем этаже рядом бюстов на цоколях из красного мрамора. Эти бюсты, по-видимому, изображали людей, работавшие раньше здесь, в обсерватории. Широкие ступени вели вверх в помещение, служившее для наблюдений, в котором уже сидело несколько человек за своей молчаливой работой. Патриарх, наверное, уже успел поговорить с ними, потому что при входе чужеземцев они сейчас же встали и предложили жестом руки занять их места.

Штиллер был поражен удивительной роскошью и величием устройства всего здания. Какой ничтожной показалась ему по сравнению со всем этим его собственная обсерватория там, внизу, на холме возле Штутгарта! Он приблизился к одному из гигантских телескопов и принялся внимательно рассматривать небо. Кое-где сверкали созвездия или отдельные звезды, хорошо знакомые ему. На самом западе стояла поразительно крупная, сверкающая красным огнем звезда, которая особенно заинтересовала профессора. Судя по ее сравнительно большой близости к Марсу, это была, несомненно, сама Земля! Ученый старательно навел телескоп на заинтересовавшее его небесное тело. Предположение Штиллера оказалось верным. Благодаря отличавшимся поразительной силой стеклам и чистоте атмосферы Марса, он мог отчетливо рассмотреть матушку-Землю. Различные материки и моря выступали на ней совершенно ясно. От северного полюса внизу можно было даже проследить контуры отдельных стран, выделявшихся на Ледовитом так же, как и на Атлантическом океане, а вон то – да, теперь он это ясно рассмотрел – то, что теперь резко обрисовалось в телескопе, по всем приметам должно было быть Германией.

С радостным волнением Штиллер сообщил товарищам о сделанных им наблюдениях и пригласил их в свою очередь бросить взгляд на далекую дорогую родину. Один за другим все ученые последовали его приглашению.

– Невероятно и все же верно! Это положительно зрелище, единственное в своем роде! Впервые видим мы из огромной дали Землю и нашу родину! – воскликнул с восторгом Гэммерле.

Астрономы с Марса и Патриарх также по очереди посмотрели в телескоп. Они уже знали, откуда приехали сегодня утром эти странные чужеземцы, и легко могли заключить при виде волнения, с которым они наблюдали за одной определенной точкой далекой планеты, что часть, находящаяся в настоящую минуту в поле зрения телескопа, должна быть родиной их гостей.

– Как жаль, что мы не можем вести разговора с нашими здешними коллегами! Какой интересный и поучительный обмен мнений мог бы произойти между нами! – заметил Штиллер своим товарищам, когда они после немого прощания покинули обсерваторию.

– Мы прежде всего должны как можно скорее изучить язык жителей Марса. Знание этого языка – необходимое условие для наших дальнейших исследований, – ответил Гэммерле.

– Верно сказано! – согласился Пиллер; остальные воздухоплаватели кивнули головой в знак согласия.

Оба спутника Марса стояли на небе в виде полных лун, когда ученые шли домой. Луны висели в воздухе, подобно двум большим, поставленным друг на друга, шарам, и обливали своим серебристым светом тихий ландшафт. В то время как Фобос, ближняя, меньшая по размерам луна, быстро двигался с запада на восток, большой, более отдаленный Деймос, двигающийся медленней своего сотоварища, тихо плыл в обратном направлении. Это было такое чарующее и единственное в своем роде зрелище, что сыновья Земли разразились шумным восторгом при виде этой волшебной лунной ночи. Медленными шагами брели они домой, наслаждаясь в полной мере чудесами марсианской ночи.

 

Глава V

ЛУМАТА И АНГОЛА

Следующие недели прошли для гостей Патриарха в приятном сообществе с ним самим и остальными жителями марсовой колонии. Чужеземцы прилагали все свое усердие и внимание к скорейшему изучению местного языка. Прежде всего они с этой целью записали все наименования самых разнообразных предметов. После этого они установили связь между этими предметами и их деятельностью или качествами и получили таким простым образом ключ к самому языку.

В человеческом мире все подвигается крайне медленно; нигде настоящий успех не идет в семиверстных сапогах. И семеро ученых легко могли убедиться в том, что жители Марса достигли поразительно высокой степени культуры в течение многих тысячелетий.

По мере того, как ученые делали успехи в понимании всего окружающего их, в них все сильнее укоренялось убеждение, что жители Марса вполне соответствовали тому идеалу, которого на Земле достигали только самые лучшие и благородные из людей.

Все прекрасное, истинное и доброе, о чем они на родине лишь мечтали, встречалось им здесь наяву; все дышало красотой, благородством и правдивостью, и вся жизнь носила на себе печать благотворной спокойной деятельности. Этой обширной страной, несомненно, управляло мудрое правительство, хотя ученые и не замечали нигде должностных лиц, подобных тем, которые на далекой их родине повсюду бросались в глаза.

Семеро ученых чувствовали себя необычайно хорошо в своем новом месте жительства, и вовсе не думали о возможности вернуться обратно на Землю. Марситы, как они назвали жителей Марса, обходились с ними как с дорогими, старыми друзьями, совершенно равными себе, и гостеприимство оказывалось им в такой деликатной форме, что оно ничуть не стесняло их, пробуждая лишь желание и дальше пользоваться им.

Для самого «Мирового Пловца» также нашлось вполне подходящее помещение. На лугу, на который спустился шар, был тихо и незаметно выстроен обширный железный, крытый стеклом, сарай. В этот-то сарай и поместили «Мирового Пловца». Различные повреждения, как большие, так и маленькие, которые потерпел шар во время долгого пути, были исправлены марситами так искусно, что Штиллер попросту онемел от изумления при виде такой ловкости. Люди, живущие здесь, наверху, по своему искусству и опытности в самых трудных вопросах воздухоплавания показались ему настоящими волшебниками.

Часто занимал ученых вопрос, чем они могут заплатить марситам за оказанное им радушное гостеприимство; они отлично понимали, что долго пользоваться подобной любезностью безвозмездно невозможно. Тогда они решили сообща, что впоследствии каждый из них постарается чем-либо, сообразно со своими призваниями, быть полезным марситам, чтобы выразить им свою признательность в подходящей форме.

Время проходило. Оно принесло ученым лучшее познание и понимание своеобразного мира, окружавшего их. Прежде всего им удалось установить, что их местожительство находится на северном полушарии Марса вне жаркого пояса. Умеренный пояс Марса достигал как на севере, так и на юге лишь тридцать пятого градуса широты. Дальше начиналась прохладная область. Тогда как эта область была населена лишь определенным классом марситов, как сообщили ученым, главная масса населения жила внутри тридцать пятого градуса к северу и к югу от экватора.

Что существование этого населения должно быть тесно связано с огромными каналами, давно уж предполагалось профессором Штиллером и другими астрономами, наблюдавшими за Марсом. Теперь это предположение обратилось в уверенность.

Атмосфера планеты походила во многом на земную. Но так как на Марсе существовали лишь сравнительно гораздо меньшие по размерам океаны и внутренние моря, то воздух, окружавший планету, в среднем, заключал в себе меньше влаги и водяных паров, чем земной, и благодаря этому ощущался недостаток сильных дождей. Правда, во время чудных прохладных ночей выпадала такая обильная роса, что растительность сохраняла постоянно полную свежесть, но все же этих водяных осадков не было достаточно для потребностей растительного мира. Благодаря всему этому, марситы были принуждены искусственно восполнить этот недостаток. Таким образом возникли каналы, тянущиеся до полярных стран, откуда они летом разносили во все стороны воды, накопившиеся от таяния огромных масс льда, скопившегося на полюсах. Одно грандиозное выполнение этих, достигающих тысяч километров длины, водяных путей, которые местами стекались в гигантские искусственные центральные бассейны, тщательность и заботливость, с которой они поддерживались, указывали на высокую степень культурности местных жителей Марса.

Регулирование водоснабжения было точно приспособлено к местным потребностям и к временам года. Благодаря такому устройству и бесконечному количеству меньших каналов и канав, разветвляющихся во все стороны, на Марсе никогда не бывало засухи. Прямым последствием обильного орошения являлась роскошная, пышная растительность, которой наши ученые не могли налюбоваться. К этому еще присоединялось отсутствие диких зверей, ядовитых гадов и опасных насекомых. Сыновья Земли попали в настоящий рай!

Эти многочисленные водяные пути служили в то же время и лучшими и простейшими путями сообщения для жителей Марса. Не удивительно, что каналы пестрели целыми массами всевозможных судов. Но несущиеся по прозрачным волнам глубоких каналов суда не отравляли благоухающего воздуха дымом своих труб. Все они, как предназначенные для пассажиров, так и служащие для перевозки тяжестей, приводились в движение электричеством, и совершали свои рейсы бесшумно и быстро.

Наши ученые уже совершили не одну поездку на этих удобно и элегантно устроенных судах. Но во время этих поездок они лишь весьма поверхностно ознакомились с остальной страной и ее обитателями. Все виденное ими только усиливало первое благоприятное впечатление и укрепило их в убеждении, что они находятся в стране, пользующейся безупречным управлением. Все жители Марса, несмотря на различие местоположения, не только были везде одинаковы, то есть говорили на одном языке и жили в одинаковых жизненных условиях, как их собратья из Луматы (как называлась колония, куда попали воздухоплаватели), но во всех разнообразных местностях, которые посетили чужеземцы, им бросалась в глаза известная равномерность в распределении имущества и полное отсутствие не только нищеты, но и бедности.

Больших городов на Марсе совершенно не существовало. Тут встречались лишь большие или меньшие группы домов, повсюду сплошь окруженные зеленью. Только около одного большого озера, в двух днях пути от Луматы по направлению к югу, ученые нашли единственный намек на большой город. Тут расположилась довольно значительная колония с многочисленными, выделяющимися по своей архитектуре зданиями, которые раскинулись правильно проведенными улицами. Этот город дворцов особенно поражал величавым спокойствием, царящим в нем, своей необычайной опрятностью и блеском и великолепием своих общественных садов.

Сыновья Земли, еще не вполне владевшие местным языком, лишь сумели понять, что это место, называвшееся Анголой, было центральным местопребыванием Мудрых, Веселых и Серьезных. Что это были за классы? Вернувшись домой, они стали расспрашивать об этом Эрана, патриарха. Патриарх как-то странно улыбнулся при этом вопросе и ответил своим любопытным гостям, что позднее он как-нибудь сам проводит их в Анголу, чтобы познакомить со своими тамошними братьями, которые, впрочем, уже давно уведомлены об их пребывании в Лумате так же, как о происхождении и путешествии.

Вначале они были совершенно поглощены своими экскурсиями, записыванием ежедневных наблюдений, добытых ими, новых впечатлений и изучением языка, но, привыкнув к серьезной, энергичной деятельности, они смотрели на приятную и идеально прекрасную жизнь на Марсе как на род вечной праздности.

Целый год уже прошел с того дня, когда они начали свое путешествие на Марс. Но в то время как внизу, на родной Земле, стояла у дверей зима со снегом и морозами, здесь наверху, в Лумате, царила вечная весна, хотя марситы и называли время года, в котором они находились в настоящее время, довольно поздним.

Го д на Марсе делился на семь частей, которые выражали как периоды деятельности в природе, так и ее периоды отдыха. Считая по-земному, каждый подобный промежуток времени заключал в себе приблизительно пятьдесят два дня. Отдельные периоды назывались:

1) пора пробуждения;

2) пора посевов;

3) пора почек и цветов;

4) пора плодов;

5) пора снопов;

6) пора сбора плодов, или радости;

7) пора отдыха.

Постепенно сыновья Земли сделали такие значительные успехи в изучении языка Марса, что получили возможность основательно познакомиться с государственным строем марситов. Перед их глазами все больше развертывалась обширно задуманная, огромная община, основанная не на праве сильного, но исключительно на свободной воле народа, связанная общностью интересов. Каждый отдельный человек служил здесь общему благу и оказывал ему услуги сообразно со своими способностями. Таким образом, все государство казалось, правда, большой, но все же тесно связанной семьей, полной единодушия. Во главе правительства стоял класс Мудрых, или охранителей закона. Народонаселение Марса разделялось на следующие семь колен, или классов:

1) класс Мудрых, или охранителей закона;

2) класс Веселых (творческие искусства: живописцы, ваятели, композиторы);

3) класс Серьезных (ученые всевозможных родов);

4) класс Жизнерадостных, (искусства подражательные: музыканты, актеры);

5) класс Трудящихся (земледельцы, садовники и домашние слуги);

6) класс Смышленых (торговцы и маклеры);

7) класс Изобретательных (ремесленники).

Последние шесть классов по наружности совершенно походили друг на друга. Первый же класс набирался из самых опытных, старейших и, прежде всего, из самых почтенных и выдающихся по своему образу жизни лиц как мужского, так и женского пола остальных шести классов.

Самым многочисленным классом, превосходящим по численности все остальные, вместе взятые, был класс Трудящихся.

Допущение в число классов известного рода, исключая лишь класс Мудрых, определялось склонностями и способностями. Переход из одного класса в другой мог происходить на основании испытаний в определенные заранее сроки. Никто не был ничем связан, и именно это полное отсутствие принуждения казалось здесь одной из главных причин высокого развития разных отраслей искусств, наук и ремесел.

Вполне естественное, разумное честолюбие, побуждающее всех исполнять избранное дело как можно лучше, одушевляло всех жителей Марса.

Так как на Марсе денег в обращении не было, не существовало там и отвратительной, одинаково калечащей как тело, так и душу, жадности и жажды наживы, царящей на Земле. Денежные заботы были совершенно незнакомы здесь. Различные работы отдельных лиц ценились сообразно с их общими жизненными потребностями. Но к этим потребностям причислялась также известная сумма жизненных радостей того рода, какие могут нам дать искусства творческое и подражательное.

Высшая слава и высшая честь заключались во всеобщем уважении. Этого же мог достигнуть всякий добросовестным исполнением своих обязанностей. За те же работы, которые выходили за пределы обязательного, то есть за то, с чего начинаются действительные заслуги, марситы получали от класса Мудрых отличия в форме публичной хвалы, которые давали право получившим их быть избранными в более зрелых летах в этот высокочтимый класс.

Народ, обитающий здесь, наверху, казался союзом братьев и сестер, знающих, правдивых, свободных и добрых, осуществивших лучший идеал человечности. И эти твердые основы вышли, воздвиглись из великолепно организованного всеобщего и свободного обучения юношества на Марсе.

Прошло несколько дней. Однажды Эран, патриарх из класса мудрых, снова появился в доме своих гостей и пригласил ученых поехать с ним на короткое время в Анголу. Все с радостью согласились. На этот раз достойные сыны Швабии были официально приняты классом Мудрых. Все члены этого класса собрались здесь вместе, чтобы кстати еще решить целый ряд важных вопросов. Одновременно здесь проводил день и класс Серьезных, чтобы обменяться мыслями и наблюдениями научного характера на одном из собраний, происходивших здесь от времени до времени.

Прием сыновей Земли в Анголе по своей сердечности не оставлял желать ничего лучшего. Их столь чудесное и быстрое путешествие с Земли через необъятное пространство к «Отпрыску Света», как называли марситы свою прекрасную планету, понятно, вначале был темой всеобщих разговоров и живейшего интереса.

При первом заседании класса Серьезных, происходившем в величественно убранном зале одного из мраморных дворцов, профессор Штиллер пояснил различные обстоятельства, побудившие его к постройке «Мирового Пловца» и смело выполненному с таким блестящим успехом путешествию. Затем он рассказал собравшимся о своей далекой родине, об европейских народах и вообще о Земле. Последняя была знакома Серьезным. Понятие, составленное ими о ней благодаря существовавшим на Марсе необыкновенно сильным телескопам, а также необычайной сообразительности ученых, поразительно близко сходилось с истиной.

Не трудно было, благодаря этому, ученым чужеземцам, так сказать, заставить марситов совершить прогулку по Земле, о которой они уже имели такие основательные сведения. Они набросали им точную картину своей родины и описали то место на берегах Неккара, с которого они предприняли свое путешествие на Марс.

Все эти описания выслушивались с живейшим интересом как Мудрыми, так и Серьезными. Этот интерес еще усилился, когда они узнали, что семеро чужеземцев также принадлежали на Земле к классу Серьезных.

Было решено, что каждый из профессоров по очереди в определенный день прочтет две лекции, одну специальную, а другую на интересующую всех тему о жителях Земли и состоянии их культуры. Профессора в совершенстве выполнили эту задачу.

Когда Штиллер объявил об окончании лекций, Мудрые и Серьезные удалились для совещаний между собою, из которых чужестранцы были исключены. Результат этого совещания должен был быть объявлен им позднее.

– И о чем это они там будут совещаться? – озабоченно спросил Фроммгерц.

На следующий день, числом десятый, их пребывания в Анголе ученых снова отвели с большой торжественностью в большой зал для заседаний, в котором они читали свои лекции. Старейший из старых, настоящий геркулес по сложению, по имени Анан, поднялся с места и прежде всего снова приветствовал гостей самыми сердечными словами.

– Дорогие друзья мои! – сказал он им затем. – Мы все вчера с живым участием выслушали описания общих и частных условий, царящих на вашем мировом теле. Ваши описания сначала показались нам простой сказкой. Мы и признали бы их за таковые, не будь мы совершенно убеждены в серьезности ваших взглядов на жизнь, вашей добросовестности и честности. Не напрасно наблюдали мы за вашей жизнью в Лумате. Результатом наших наблюдений было приглашение вас всех сюда – высший знак нашего уважения и доверия. Теперь же я обращаюсь к вашим разъяснениям. Напрасно перелистывали мы историю нашего прошлого; такого варварского, исполненного всякой лжи и неправды положения, как в жизни отдельных лиц, так и в жизни народов, какое существует у вас еще теперь, мы, к счастью, никогда не знавали.

Нам было очень больно слышать, как у вас всякий шаг вперед, даже самый незначительный, сопровождается целым морем слез, крови и погибших существований. И все же – ведь вы сами это сказали – когда-нибудь должно быть да и будет лучше и у вас на Земле. Вы сами живые доказательства этого, потому что вы уже ныне представляете собою то, чем, по вашим же словам, вся масса народностей станет впоследствии. Смелые, честные люди, с развитым умом, подобные вам, должны работать там внизу, на Земле над дальнейшим развитием своих братьев. Поэтому совет наш следующий: возвращайтесь назад на свою Землю!

– О Небо, так я и чувствовал! – простонал при этих словах Анана профессор Фроммгерц про себя.

– Вернитесь назад в вашу Швабию, к честному народу, из среды которого вы происходите, и посвятите себя там снова высокому делу усовершенствования человечества. Нам далека мысль изгонять вас отсюда; как теперь, так и дальше вы остаетесь нашими дорогими гостями.

– Благодарение Небу! – благочестиво пробормотал Фроммгерц.

– Но я откровенно сознаюсь, что высказываю теперь мнение всех моих братьев и сестер: вы первые и последние чужеземцы, которым разрешено достичь нас с какого-либо из далеких Детей Света. Это решение главный пункт результатов нашего совещания. В интересах собственного населения мы отказываемся от дальнейших сношений с жителями других миров, и мы уже издали самое строгое постановление на будущее время не позволять больше ни одному воздушному кораблю приставать на наш «Отпрыск Света».

 

Глава VI

В ЦАРСТВЕ ЗАБЫТЫХ

Время проходило с поразительной быстротой в обществе любезных марситов и в совершении малых и больших прогулок и целых путешествий. Во время одной из своих экскурсий они зашли дальше обыкновенного за пределы собственно населенной полосы планеты. На ученых повеяло чем-то родным при виде хорошо выхоленных хвойных и лиственных лесов, чередующихся с сочными, зелеными лугами и красивыми темно-синими озерами, которые здесь предстали их глазам. Кое-где однообразие прерывалось высокими горными цепями, и их покрытые снегом вершины еще более усиливали сходство пейзажа с альпийским.

Здесь они наткнулись также на рассеянные, далеко отстоящие друг от друга колонии марситов, которых серьезные и молчаливые фигуры составляли поразительный контраст с веселым и бодрым видом их остальных единоплеменников. После некоторых расспросов ученые узнали, что подобные мелкие колонии существуют также и в южном прохладном поясе Марса. Колонисты назывались «Забытыми», потому что их имена были временно, или даже навсегда, исключены из списков классов марситов.

– В таком случае это, вероятно, преступники, изгнанные остальными из общества и принужденные здесь, наверху искупать свою вину? – спросил Дубельмейер.

– Мы знаем только нарушителей законов, никакие другие преступники нам неизвестны, – объяснили ему.

– Ну, в конце концов, ведь это одно и тоже, – ответил Дубельмейер. – В чем же состоит у вас нарушение законов, влекущее за собою исключение из общества?

– В недобросовестном исполнении общих обязанностей и обязательств.

– Ну, в таком случае у нас на Земле следовало бы сослать девять десятых всего народонаселения, и нам было бы весьма трудно найти место для всех этих ссыльных, – воскликнул Пиллер, пораженный подобным объяснением.

– Мы ведь не на вашей планете, – ответил с лукавой улыбкой Фараи, проводник ученых.

– Но ведь страшно жестоко вырывать своего собрата из привычной и дорогой ему среды из-за незначительного проступка, – заметил Гэммерле.

– Только мы сами в состоянии судить о серьезности проступков против наших правил жизни, – серьезно возразил Фаран.

– Несомненно! – согласился Штиллер.

– Но ведь прощение – венец любви! Неужели вы никогда не прощаете? – осведомился Фроммгерц.

– Конечно, прощаем! В большинстве случаев Забытые снова получают свои имена через известный срок испытания. Тогда путь к возвращению на старую родину и к вступлению в прежний класс снова открыт для них. Но только весьма немногие пользуются своим правом. Раз изгнанный из известной среды, наш брат без имени обыкновенно предпочитает остаться там, куда его выслали, и посвятить свою жизнь работе на благо всех остальных.

– А в чем же заключается эта работа? – поинтересовались ученые.

– В безукоризненном ремонте и чистке каналов, начинающихся в этой местности; это столь же важная, как и трудная задача, от добросовестного исполнения которой зависит наше всеобщее существование.

– Но кто же заботится о содержании Забытых?

– Они сами. Они, кроме своей главной работы, занимаются еще скотоводством, земледелием, и тому подобным. Если когда-нибудь настанет день, когда у нас не будет больше Забытых, нам придется самим исполнять эти работы. На этот случай уже заготовлены самые точные распоряжения, потому что число Забытых у нас уменьшается с каждым годом, – пояснил Фаран, их проводник.

– Удивительно счастливая планета, этот Марс! Даже преступники становятся благодетелями человечества благодаря своим трудам на общую пользу! – воскликнул Штиллер и с восторгом прибавил: – Но скоро нам придется покинуть наш рай и снова вернуться на Землю.

– Нельзя ли хотя бы мне остаться здесь? – сказал Фроммгерц.

– Это невозможно! Это совершенно неудобно! Мы приехали все вместе и поэтому должны и уехать вместе. Это ясно. Мы все, исключая, к сожалению, вас, решили, что должны уехать, хотя расстаться с этой восхитительной планетой нам будет крайне тяжело, – сказал Штиллер.

Немного пристыженный этим суровым ответом, звучащим, точно выговор, Фроммгерц не стал далее обнаруживать своих чувств; но с этого момента он глубоко затаил в груди одну думу.

Среди пейзажа, открывающегося в настоящее время перед глазами путешественников, Дубельмейеру бросилась в глаза величественная гора, которая поднимала в гордом одиночестве свою покрытую снегом вершину высоко к небу. Пирамидальное строение этой горы выдавало ее вулканическое происхождение. С ее немного притупленной вершины должен был открываться удивительный вид во все стороны. При этой мысли в груди Дубельмейера проснулась вся его былая страсть к горным экскурсиям.

– А что, если бы мы при конце нашего пребывания на Марсе посетили вон ту великолепную гору?

– Я пойду с вами, – кратко и решительно заявил Штиллер.

– И я тоже! – объявил Пиллер. – Как называется эта гора, Фаран?

– Горой Молчания.

– Удивительное название! – заметил Штиллер. – А кто еще присоединится к нам?

Но остальные четыре сына Швабии никак не могли решиться на подобную экскурсию. Их удерживала какая-то усталость и вялость. Решили, что они подождут здесь возвращения своих трех друзей. Фаран позаботился обо всех нуждах маленькой экспедиции, не забыв при этом и подходящей одежды, и прочих необходимых принадлежностей. Трое ученых отправились в путь в сопровождении трех марситов. Моторная лодка быстро подвезла их по одному из каналов к самому подножью горы, которая по мере их приближения казалась все величественней. Дубельмейер определил ее высоту над поверхностью равнины в три тысячи метров.

Склоны горы отличались значительной крутизной, и на нее можно было взобраться только по длинной зигзагообразной линии. Это было делом далеко не легким. При каждом шаге нога погружалась по самую щиколотку в черную пыль выветрившейся лавы. Долгие часы продолжался тяжелый подъем, пока ученые не достигли, наконец, границы вечных снегов. Здесь устроили привал. Несколько часов отдыха должны были снова оживить упавшие силы путников.

Настала ночь. Фобос и Деймос медленно плыли по своему спокойному светящемуся пути, когда ученые снова отправились в путь с целью медленно взобраться на вершину горы по крепко смерзшемуся снегу. Глубокие рубиновые оттенки на восточной стороне неба возвещали восход солнца, когда сыновья Земли, наконец, благополучно достигли вершины. Вскоре над горизонтом показалось и солнце в виде огромного раскаленного шара и облило своими лучами горы и долины. Вид поражающей красоты вознаградил ученых за все трудности подъема в гору.

Гора Молчания значительно превосходила по своей высоте все остальные возвышенности. Это был самый высокий пункт северного полушария Марса. Взгляд свободно и без малейшей преграды проникал до самого горизонта. Благодаря редкому прозрачному воздуху все, даже самые отдаленные, предметы были ясно видны. Далеко-далеко к северу трое ученых могли рассмотреть при помощи сильных марсианских телескопов, захваченных с собою, белую дугообразную линию. Ученые сперва не могли понять, что означает эта линия, похожая на застывшее ледяное море.

– Да ведь это северный полюс Марса! – внезапно вырвалось из уст Штиллера. – Какова же будет эта картина ночью!

– Что вы хотите сказать? – поинтересовался Дубельмейер.

– Я говорю об огненном, электромагнитном полярном излучении, – объяснил Штиллер.

С наслаждением провели ученые весь день в лежащем высоко над долиной кратере, жалея лишь о том, что остальные товарищи не с ними. Когда настал вечер, они хорошенько закутались в шубы. Луны Марса еще не взошли, но по направлению к северному полюсу, который друзья рассмотрели утром, начало поблескивать сначала изредка, затем все сильней и быстрей. Наконец из земли поднялись огненные лучи, образовали над полярным горизонтом полукруг и снова исчезли. Удивительные переливы оттенков и цветов от ослепительного золотисто-красного до светящегося голубого, связанные с увеличением и исчезновением дрожащих лучей, составили картину необычайной красоты.

– Это блестящее явление природы – достойный финал нашего посещения горы Молчания, – сказал Штиллер своим друзьям, когда полярное сияние все более и более блекло под влиянием взошедших в это время светлых лун Марса.

 

Глава VII

ПРОЩАНИЕ

После возвращения из страны Забытых Фроммгерц начал все больше и больше избегать сношений со своими былыми товарищами. Он, конечно, продолжал встречаться с ними за столом, но затем каждый раз, когда это можно было сделать без особой неловкости, удалялся из их общества. По вечерам, которые обыкновенно проходили в общих разговорах и обмене мыслей в прекрасном доме в Лумате, он уходил на уединенную прогулку и наслаждался в молчаливом восторге волшебством марсианских ночей. И отсюда ему нужно было уехать, уехать из этого рая снова вниз, на холодную Землю? При этой мысли сердце Фроммгерца замирало в груди. Остальные ученые были слишком заняты каждый сам собою, чтобы придать большое значение поведению своего товарища.

Штиллер уведомил через Эрана центральное заседание класса Мудрых в Анголе, что он и товарищи его окончательно решили вернуться на Землю. Они намеревались отправиться в путь в день своей второй годовщины на Марсе.

В ответ на это пришло приглашение снова приехать в Анголу. Прием, оказанный им там, не оставлял желать ничего лучшего. Был дан целый ряд празднеств в честь их, в виде торжественного прощания с ними.

Последний торжественный обед был дан в огромной зеркальной галерее дворца Мудрых. На этом обеде присутствовали приглашенные со всех концов Марса, равно как и представители от всех классов. На западе уже начало спускаться к горизонту Вечное Светило – Солнце. Большие зеркала залы отражали его кроткие золотые лучи в тысячах направлений. Весь зал был залит волнами и потоками света, положительно ослепляющего глаза. Сквозь открытые окна во дворец проникало благоухание цветов. Легкий вечерний ветерок тихо шелестел листьями верхушек стройных пальм парка. Ясно и спокойно улыбалось темно-синее озеро сквозь зеленые ветви деревьев, среди которых еще продолжали летать и чирикать в торопливой суете тысячи птичек, шныряя меж вьющихся растений, переплетших стволы своими цветущими гирляндами. Еще дальше мягкие линии возвышенностей, окрашенных лучами заходящего солнца в бледно-розовый цвет, обрамляли восхитительный пейзаж, которым сыновья Земли должны были любоваться сегодня в последний раз. Ученые появились в зале первыми и стояли теперь у высоких окон, погруженные в волшебно прекрасное зрелище.

Зал постепенно наполнялся приглашенными. Все подходили к сыновьям Земли и пожимали им руки. Когда появился Анан, все уселись за стол. Возле старейших из старших поместились семеро ученых. Люстры зала засверкали электрическим огнем. Они осветили пышно украшенный стол и большое, торжественно настроенное общество. Внизу, перед зеркальной галереей, на огромной террасе расположились хоры певцов и музыкантов, которые во время обеда попеременно услаждали слух пирующих чарующей музыкой.

По окончании обеда Анан поднялся с места.

– Братья и сестры, – начал он свою речь, – час разлуки пробил в Анголе. Наши гости из далекой Швабии в самом непродолжительном времени снова возвращаются к себе. Да достигнут они целыми и невредимыми почвы своей родины! Они навеки будут жить в нашей памяти. Мы решили начертать их имена золотыми буквами на мраморных досках здесь, в этом зале, рядом с их портретами, в воспоминание нашим далеким потомкам об их отважном путешествии к нам и долгом, не нарушенном ни малейшим недоразумением пребывании среди нас.

– А теперь, мои дорогие друзья, – с этими словами Анан обернулся к семи ученым, – мы предназначили вам на память о нас ряд подарков, изготовленные сообща искусствами и науками на нашем «Отпрыске Света». Возьмите же с собою эти произведения, которые лежат там на столе, в память о вашем пребывании среди нас. Передаю вам вот эту золотую книгу. В ней содержатся история развития нашего народа, наши законы, которые исходят из одного основного положения: не делай другим того, чего ты не желаешь, чтобы другие делали тебе.

Когда почтенный старец смолк, кругом воцарилась мертвая тишина. Затем поднялся Штиллер. С глубоким сердечным волнением поблагодарил он, прежде всего, от имени своих товарищей и своего собственного, присутствующих за все радушие и внимание, оказанное им здесь, наверху. Затем он заговорил о том, что встретил здесь высоту и зрелость развития, о который раньше даже едва осмеливался мечтать, не считая их осуществления возможным. Он сказал, что он и его товарищи научились здесь весьма многому и освободились от многих заблуждений.

– Никогда, до последнего дня нашей жизни, не забудем мы, что вы сделали для нас, чем вы были для нас, и какую честь вы нам оказали. Когда мы в грядущие дни внизу, на нашей родине, увидим в бесконечной дали ваш Марс, ваш «Отпрыск Света», посылающий нам свои яркие лучи, мы в глубине сердца всегда будем с вами и с тоскою мысленно перенесемся к лучшей поре нашей жизни. Будьте счастливы, дорогие друзья! Обнимаю Анана за всех вас и за всех вас касаюсь в братском поцелуе его чистого чела. Ведь все мы, называющиеся людьми, – братья, как здесь, так и там внизу, на Земле!

Слова Штиллера произвели на всех присутствующих потрясающее впечатление, и когда он затем приблизился к благородному старцу Анану, обнял его и поцеловал, в зале раздались громкие одобрения.

Через несколько дней после трогательного прощания семеро ученых снова находились в Лумате. Штиллер был весь поглощен последними заботами о воздушном шаре.

Со времени отлета из Каннштатскаго парка в знаменательный декабрьский вечер прошло почти два с половиной года. В течение этого времени Марс снова удалился от Земли на огромное, во много миллионов километров расстояние и находился в настоящее время на ровно вдвое большем расстоянии от Земли, чем во время их отбытия. Штиллер высчитал, что им, по земному времени, придется провести в гондоле по крайней мере пять полных месяцев, да и это лишь при условии, что никакое непредвиденное обстоятельство не нарушит полета «Мирового Пловца»; но если он и его товарищи достигли однажды при удовлетворительном физическом здоровье и без особых помех Марса, почему бы им не совершить так же удовлетворительно обратной поездки?

«Мирового Пловца» извлекли из сарая и теперь, прочно привязанный на якоре, он качался на том же месте, куда некогда спустился. Последний день пребывания на Марсе настал для всех слишком скоро. На другой день, на самой заре, должен был совершиться отлет из Луматы. Эран, гостеприимный почтенный старец, не отказал себе в удовольствии предложить своим гостям еще один роскошный прощальный обед, который снова был окрашен чудным искусством артистов и певцов из Луматы.

 

Глава VIII

ОТЩЕПЕНЕЦ

Во время обеда, при общем приподнятом настроении, никто не обратил особенного внимания на исчезновение Фроммгерца. Только при конце пиршества, затянувшегося до первых утренних часов нового дня, когда сыновья Земли поднялись с мест и намеревались покинуть дом Эрана, в котором они прожили целых два года, они заметили исчезновение товарища. Его искали по всему дому, но не нашли нигде. Зато в его комнате на столе всем бросилось в глаза письмо. «Моим друзьям и товарищам», – гласил адрес.

Штиллер вскрыл письмо и быстро пробежал его содержание.

– К сожалению, в нашей среде оказался отщепенец, – объяснил он своим озабоченным товарищам. – Выслушайте, что пишет Фроммгерц. Но прежде всего сядем и обсудим спокойно, что нам предпринять дальше.

Ученые согласились, и Штиллер попросил Эрана и остальных марситов потерпеть несколько минут, ссылаясь на отсутствие своего седьмого и последнего спутника. Эран сейчас же удалился вместе со своими, оставив путешественников одних.

– Ведь я давно уж был наполовину склонен думать, что Фроммгерц окажется изменником, – начал Пиллер с гневом. – Прочитайте-ка нам этот документик, Штиллер.

Простите мне, дорогие друзья и товарищи, что я готовлю вам тяжелое разочарование. Я не в состоянии возвратиться вместе с вами на Землю, на нашу старую родину. Я долго и тяжело боролся сам с собою по этому поводу, но я не в силах покинуть Марс, это было бы для меня равносильно смерти, а ведь вы этого, наверное, не желаете? Здесь, наверху я нашел осуществленным все, о чем так страстно мечтал на Земле. Неужели же теперь я должен покинуть этот рай и вернуться снова к узким и неискренним взглядам на жизнь и отношения, прожив так долго в чистом свете истины? Нет, это невозможно! Разве благородный Анан в Анголе не разрешил нам остаться здесь, наверху, если угодно? Хорошо! В таком случае, хоть я воспользуюсь этим разрешением и предоставлю вам ехать обратно одним.

Я отлично знаю, что глубоко оскорблю вас подобным решением, но я положительно не в состоянии поступить иначе. Не судите меня слишком строго и, если возможно, простите мне во имя старой дружбы! Я остаюсь здесь, наверху, совершенно добровольно. На вас не может пасть ни малейшей ответственности за то, что вы вернетесь на родину одни, без меня. Дай Бог вам достигнуть ее благополучно! Это мое самое искреннее, самое горячее желание. Поклонитесь от меня моему Тюбингену, поклонитесь моей дорогой Швабии и моим тамошним родственникам! Скажите им, что я чувствую себя здесь счастливым, как в раю, и поэтому не хочу больше возвращаться на Землю с ее муками и страданиями. Не делайте попыток искать меня. Вы все равно меня не найдете в моем верном убежище, в котором пробуду, пока вы не уедете. Будьте счастливы! Мысленно остаюсь, как и раньше, вашим другом. Фридолин Фромм герц.

Когда Штиллер окончил чтение письма, ученые просидели некоторое время в мрачном молчании.

– Несчастный отщепенец! – начал ворчать Дубельмейер. – Теперь у меня словно завеса спадает с глаз, и я понимаю, почему он вел себя так странно последние недели.

– Оставим это! – сказал Штиллер. – А теперь я поговорю с Эраном.

Почтенный старик выслушал рассказ Штиллера, не выказав ни малейшего признака удивления.

– Я нахожу, что ты отлично поступаешь, не принуждая своего брата возвращаться с вами. Каждый человек имеет, до известных пределов, право располагать собой по-своему. Оставьте его совершенно спокойно здесь и возвращайтесь с остальными братьями на Землю.

Эран непременно пожелал проводить шестерых сыновей Земли до «Мирового Пловца». Все взрослое население Луматы последовало за ним. Во всей толпе царило серьезное молчание – выражение искренней печали по поводу предстоящей разлуки. Молча прошли они к лугу, на котором в прозрачном и чистом воздухе восходящего дня качался «Мировой Пловец».

– Попрощаемся быстро и коротко, не будем усиливать грусти разлуки лишними словами! – заметил Эран, обнимая ученых одного за другим. – Пусть счастье сопутствует вам на обратном пути! Желаю вам благополучно достигнуть вашей отчизны!

Еще одно рукопожатие, поклоны со всех сторон, и отважные воздухоплаватели поднялись в гондолу. Канаты обрубили, и шар начал медленно и гордо подниматься, приветствуемый первыми лучами восходящего солнца.

В эту минуту к месту отправления быстро подбежал Фридолин Фроммгерц. Толпа дала ему дорогу.

– Будьте счастливы, друзья! – закричал он громким голосом. – Еще раз простите мне, что я остаюсь здесь вместо того, чтобы вернуться с вами. Счастливого пути вам всем и поклонитесь от меня моей дорогой Швабии!

Но ученые из гондолы с трудом только могли расслышать слова Фроммгерца. Ответить ему они уже не имели возможности. Все быстрее и быстрее удалялся «Мировой Пловец» от прекрасной планеты и вскоре уже летел по темному, холодному мировому пространству.

 

Глава IX

СНОВА НА ЗЕМЛЕ

Внезапно, точно молния из ясного неба, в один прекрасный сентябрьский день весь Штутгарт поразило известие, что господа профессора, которые уже почти три года тому назад отправились из каннштатскаго парка на Марс, опустились на один из островов южных морей, и даже вместе со своим шаром «Мировым Пловцом». В первые минуты никто не хотел верить этому известию; его сочли за дурную шутку. Когда же оно появилось в «Правительственных Ведомостях» королевства Вюртембергского среди других официальных уведомлений и распространилось в тысячах добавочных листков, наконец и самые упрямые из пессимистов должны были убедиться в истине этого известия.

Матупи 31 августа, ночью.

«Мировой Пловец», возвращаясь с Марса, опустился здесь. Штиллер, Пиллер, Бруммгубер, Гэммерле, Дубельмейер и Тудиум относительно здоровы.

Начальник округа.

В первом необычайном возбуждении никто не обратил внимания на то, что в телеграмме упоминалось лишь о шести членах экспедиции. Только немного спустя вспомнили и о седьмом ученом. Мнения быстро согласились по поводу этого пункта: Фроммгерц, несомненно, умер во время путешествия.

С величайшим нетерпением стали ожидать дальнейших сведений не только в Швабии и в Германии, но и во всем культурном мире. Каких интересных, необычайных отчетов можно было ожидать от этих исследователей, которых давно уже считали погибшими!

* * *

Первое время после отъезда с Марса прошло довольно сносно для жителей гондолы. По заявлению Штиллера, «Мировой Пловец» находился на верном пути и в сфере притяжения Земли. Путь снова потребовал от ученых всего их здоровья, терпения и выносливости. Прошли целые месяцы, а цель их полета – Земля – все еще не хотела показываться. Многострадальные ученые чувствовали себя все более и более истощенными и мысленно часто завидовали оставшемуся на Марсе Фроммгерцу.

Но в конце концов даже самая длинная темная ночь должна уступить рассвету. Приближался конец августа. «Мировой Пловец» уже более пяти месяцев летел по мировому пространству. Штиллер со дня на день ожидал вступления воздушного шара в атмосферу Земли. И действительно! Начинающийся слабый свет указывал на ее близость.

Как некогда при приближении к Марсу вылетели из памяти все трудности пути, так произошло и теперь. Когда Штиллер сообщил своим товарищам, что они только что вошли в земную атмосферу и, вероятно, сегодня же опустятся где-нибудь на Землю, если только товарищи не пожелают прямо пролететь на «Мировом пловце» в Германию, в гондоле раздались громкие крики ликования. Все лишения и опасности, все неудобство долгого пути были сразу позабыты.

– Куда бы то ни было, но только скорее на Землю и вон из этого проклятого ящика! – объявил Пиллер. – Право, мы уж довольно долго были заперты в нем.

– Пиллер прав, – поддержал его Тудиум.

– Я не останусь в этой ужасной клетке ни одного часа долее, чем это необходимо, – решил Гэммерле; Дубельмейер и Бруммгубер вполне согласились с его мнением.

– Ну, если таково ваше желание, мы опустимся на Земле, где только окажется возможным, – ответил с обычным спокойствием Штиллер. – Мы только должны позаботиться о том, чтобы высадиться в какой-нибудь хоть сколько-нибудь цивилизованной стране, и не попасть нечаянно в открытый океан.

– Если меня не обманывают глаза, мы несемся теперь над восточным берегом Австралии, – мы опустимся на Землю близ Брисбанэ в Квинсленде.

Вдруг страшный порыв ветра схватил гондолу вместе с шаром и закружил ее с поразительной быстротой. Ученые должны были ухватиться за ближайшие предметы, чтобы не быть отброшенными в разные стороны, подобно мячикам.

– В последнюю минуту мы попали в один из циклонов, которые так часто свирепствуют в этой местности, – закричал Штиллер своим перепуганным товарищам. – Теперь нам понадобится все наше мужество. Мы стали игрушкой слепого случая.

Ураган свирепствовал несколько страшных часов с неуменьшающейся силой и порывистостью. Ветер с воем врывался в открытое расщепленное окно гондолы и крутил в ней все, что не было крепко привинчено к месту. Благодаря ужасному шуму урагана всякий разговор стал невозможным. В конце концов, ради большей безопасности обитателям гондолы пришлось лечь на пол. Совершенно беспомощный шар несся, куда гнала его буря. Это было поистине трагическое происшествие, смутившее покой путешественников в последние минуты пути, когда они уже собирались высадиться на Землю. К этому прибавлялась грозная опасность, что «Мировой Пловец» будет заброшен далеко в открытое море и экспедиция, до сих пор так благополучно свершившая необычайное путешествие на Марс, погибнет в морских волнах родной планеты Земли.

Печальные, смутные мысли терзали ученых. Так прошел целый ряд часов. Так много обещавший с утра день клонился к концу. Сила бури, казалось, начала ослабевать.

В эту минуту шар упал на высокие верхушки пальм, которые с треском обломились под его тяжестью. Одетые в белое люди торопливо подбежали к месту спуска. К ним присоединились и почти голые темные фигуры туземцев, которые вскоре, крича и жестикулируя, окружили место, прочищенное «Мировым Пловцом» в их лесу. Из гондолы раздались голоса путешественников.

– А-а! Да это, кажется, немцы! – воскликнул один из подошедших людей, стройный человек с белокурой бородой и голубыми глазами.

– Да, мы немцы! – ответил Штиллер из гондолы. – Пожалуйста, помогите нам прикрепить шар. Вот канат с якорем.

– С удовольствием! – ответил незнакомый господин. – Помогите-ка! Вы, там! Укрепите хорошенько якорь! – Эти слова были обращены к стоящим вокруг темнокожим. Эти повиновались приказанию, и вскоре исковерканный циклоном «Мировой Пловец» стоял, прочно укрепленный на якоре, среди пальмового леса.

– Где же мы находимся? – спросил Пиллер через окно гондолы.

– На немецкой территории.

– С каких же пор кокосовые пальмы растут в германской империи.

– С тех пор, как у нас есть колонии, – послышалось в ответ со взрывом смеха. – Вы на архипелаге Бисмарка, на острове Матупи.

– Ах, вот как! Значит, действительно в германских владениях! Вот это так счастье, при всей неудачности нашего спуска, – засмеялся Бруммгубер.

– Вон из гондолы, друзья, вон из гондолы и, наконец, на твердую почву! – торопил остальных Штиллер.

Когда ученые вылезли, услужливый белокожий представился им под именем Севастьяна Шеуфелэ из Каннштата в Штутгарте, уже три года назначенного правительственным начальником округа на Матупи.

– Да и мы ведь тоже швабы, – со смехом ответил Штиллер. – Мы профессора Тюбингенского университета, и в свое время поднялись из каннштатскаго парка на воздушном шаре. По-видимому, всюду на свете можно встретить швабов. Если вы когда-нибудь попадете на далекий Марс, вы и там даже встретите своего земляка.

Начальник округа посмотрел на говорившего с некоторым недоумением, так как совершенно не мог понять его слов.

– Вы прилетели на своем шаре из Каннштата?

– Не прямым путем; косвенно же – да; мы прибыли сюда прямым путем с Марса! Не приходилось ли вам когда-либо слышать об экспедиции на Марс? Конечно, прошло уже два и три четверти года с того дня, как мы поднялись из каннштатскаго парка.

– Ах, да! теперь я припоминаю, что когда-то читал об этом совершенно невероятном путешествии в «Швабском Меркурии». И вы действительно эти семь швабов? Но я здесь вижу только шестерых, которые...

– Сын Земли и наш земляк, – прервал его Пиллер торжественным тоном, – вы неужели думаете, что шестеро почтенных швабских профессоров станут сообщать вам небылицы? Мы именно те семь швабов, которые отправились на Марс. Мы прожили там два года и вернулись вшестером только потому, что седьмой предпочел остаться там, наверху. О, человек, поверьте же, наконец; неужели я должен сейчас же представить вам вещественные доказательства того, что мы действительно те, за кого себя выдаем? Кстати, мое имя – профессор Параклеус Пиллер.

– Нет, нет! – протестовал Шеуфелэ. – Извините меня, я верю вам на слово; я только совершенно растерялся, и мысли мои перепутались под впечатлением всего, что я от вас услышал.

– Ну, мы охотно окажем вам снисхождение под тем условием, что вы подкрепите нас, уже полгода не видевших горячего супа, обедом и хорошим вином.

– Конечно! Непременно! С величайшим удовольствием. Пожалуйста, зайдите ко мне, господа!

– Хождение для нас несколько затруднительно. Наши ноги порядочно-таки отекли, – объяснил Штиллер начальнику округа, следуя с некоторым трудом за ним, в его расположенное по близости жилище. – Мы отправились с Марса 7-го марта. Сегодня, если я не ошибаюсь, 31-е августа. Согласно с этим, мы пробыли в гондоле почти шесть месяцев. Долгое, томительное время!

– Как я рад тому, что вы опустились на Землю именно тут, у нас!

– Ну, недоставало весьма немногого, чтобы экспедиция наша погибла в последнюю минуту, и никто не узнал бы результатов нашего путешествия. Но пока довольно об этом! Мы, по-видимому, уже дошли до места.

– Войдите в мой дом, который с настоящей минуты становится вашим, и позвольте мне первым приветствовать на немецкой почве вас, самых отважных путешественников, когда-либо живших на свете. Простите, что я только теперь произнес это приветствие. Ваше внезапное появление здесь заставило меня совершенно растеряться! – Шеуфелэ горячо пожал руку каждого из профессоров и представил им остальных господ, смотревших с нескрываемым уважением и удивлением на гостей, буквально свалившихся к ним с неба.

Мировые путешественники прежде всего освободились от своих меховых одежд и охотно приняли предложение любезного начальника округа заменить тяжелое дорожное платье легкими белыми тропическими костюмами, которые он приготовил для них в соседней комнате. Переодевание окончилось очень быстро, и вскоре ученые удобно расположились в больших плетеных креслах на прохладной веранде. На дворе лил дождь, и его плеск по крыше еще увеличивал чувство уюта и комфорта.

– Я сейчас же сообщу в Штутгарт по телеграфу о вашем прибытии, – объявил Шеуфелэ. – Какую огромную сенсацию вызовет это известие на нашей родине!

Путешественников устроили в домах разных служащих на Матупи, и вскоре они погрузились в глубокий спокойный сон.

В эту же ночь Шеуфелэ отправил уже упомянутую телеграмму в Штутгарт.

После того, как путешественники на следующее утро освежились купаньем в прозрачных водах бухты, из Штутгарта Великого пришла ответная телеграмма. Правительство и городской совет прислали первые горячие приветствия из отечества и просили в то же время сообщить об участи Фромгерца, имя которого не упоминалось в списке вернувшихся.

Фромгерц по собственному желанию остался на Марсе. Экспедиция добралась туда благополучно. Прожили два года на планете. Надеемся приблизительно через четыре недели быть в Штутгарте.

Штиллер.

Через несколько дней ученые на пароходе покинули гостеприимный остров.

 

Глава X

НА РОДИНЕ

Профессора, наконец, прибыли на станцию Газенберг. Хотя уже настала осень, все здесь сияло ярким убором из цветов. Представители двора, Тюбенгенского университета, отцы города, одетые в белое девушки, хоры музыкантов и многотысячная толпа ожидали здесь отважных путешественников.

Сели в электрические автомобили. В первом ехали вместе шесть ученых с гигантскими букетами в руках. Медленно пробирались автомобили через волнующуюся, кричащую толпу вниз, в разукрашенный флагами город.

Во главе торжественного поезда, среди оглушительных приветственных криков запрудившей все улицы толпы, ученые были отвезены в новый величественный концертный зал города. В этом зале должна была произойти официальная встреча. В огромном здании ученых ждало избранное общество высших представителей города. При входе в зал они были встречены ликующими криками собравшихся.

Когда окончились приветствия, начался банкет. Весьма разумно было решено заранее, что во время еды не будет произнесено ни одной речи. Когда обед окончился, Штиллер взошел на устроенную в зале эстраду и заговорил, обращаясь к блестящему собранию:

– Милостивые государи и милостивые государыни! От имени своего и своих товарищей благодарю вас, прежде всего, за сердечный прием, оказанный нам вами. Он очень тронул нас. Не сердитесь, однако, если мы попросим вас отказаться от всяких дальнейших чествований наших скромных особ. Все, что мы сделали, все, что мы выполнили, ведь оказалось возможным лишь потому, что нам удивительно благоприятствовало счастье. Там же, где человек достигает своей цели только благодаря благоприятным внешним обстоятельствам, заслуга его гораздо ничтожней того, чем она вам кажется.

И именно на Марсе, у народа, обладающего идеальным взглядом на жизнь, безграничной любовью к истине и глубоким познанием собственного я, мы впервые научились ценить себя лишь по заслугам, быть искренними и строгими по отношению к самим себе. Мы отправились отсюда с известным самомнением, ныне же мы вернулись со спокойной, трезвой оценкой нашей собственной личности. Из этого-то и истекает наша просьба.

А теперь позвольте мне набросать вам в кратких чертах картину того удивительного мира, в котором нам было дано прожить целых два года.

И Штиллер рассказал о их полете через мировой эфир, о том, что они видели на Марсе.

– Один только профессор Фридолик Фроммгерц, – закончил Штиллер, – не мог решиться на обратное путешествие. Он остался там в качестве единственного живого свидетеля нашего пребывания на Марсе. Наше прибытие на остров Матупи вам известно. В заключение всего, мы хотим передать национальному музею Швабии те предметы, которые мы получили в знак памяти на Марсе в очаровательной Анголе в час расставания. Нам самим эти предметы не нужны. Наше пребывание на этой планете сохранится у нас в памяти как сказка, полная красоты, очарования и яркого света, до конца нашей жизни, и если души умерших, как думают некоторые, переселяются на отдаленные звезды, я ничего не желал бы так страстно, как иметь возможность проснуться там, когда здесь, внизу меня уже не будет существовать!

Штиллер спустился с эстрады. Молча выслушало многочисленное собрание его слова. Не одно лицо среди присутствующих носило следы глубокой грусти, когда профессор окончил свою речь. Этого никто не предполагал! Куда исчезло внезапно все радостное, праздничное настроение? Дирижер оркестра выступил как ангел избавитель среди удрученного молчания. Он поднял свою палочку, и легкие звуки ласкающей ухо музыки снова вернули собранию прежнюю веселость. И тут подчас, на Земле, недурно живется! К чему же, в таком случае, стремиться на Марс? Путешествие, подобное путешествию семи ученых, не должно иметь подражателей. Прежде столь жизнерадостные люди вернулись откровенными человеконенавистниками. Уж лучше было бы им оставаться все время на родине. Таково было мнение многих из возвращавшихся в поздний час ночи домой после пышного пира.

 

Артур Трэн

ВТОРАЯ ЛУНА

 

ПРОЛОГ

Мировая война была в полном разгаре, когда Вашингтонская морская обсерватория приняла ряд радиотелеграмм за подписью «Пакс», в которых автор объявлял, что овладел искусством управлять стихиями. Таинственные сообщения сопровождались необычайными явлениями в природе: сильными подземными ударами и небывалыми полярными сияниями. Одновременно с тем, в различных местах земного шара была замечена чудовищная воздушная машина, прозванная Летучим Кольцом. Этот доселе невиданный летательный аппарат посредством мощного потока особых лучей разрушил горы в Северной Африке и затопил Сахару. Пакс предупреждал воюющие государства, что изменит наклон земной оси и заставит прекратить войну, превратив Центральную Европу в знойную пустыню, если державы не заключат вечного мира. Народы, опасаясь, что их упорство приведет к гибели земного человечества, вступили в мирные переговоры.

Около того же времени профессор физики Гарвардского университета Веньямин Хукер определил в результате ряда изысканий, что таинственная сила Пакса исходит из пустынных равнин Лабрадора. Он решил направиться туда, чтобы раскрыть тайну Пакса и его планы. После многих лишений ему удалось открыть местонахождение Летучего Кольца; он прибыл туда как раз в тот момент, когда Пакс готовился осуществить свою угрозу – отклонить земную ось. Но вследствие случайной неисправности механизма, порождающего разрушительный поток лучей, Пакс и его товарищи погибли от взрыва. Летучее Кольцо, однако, уцелело, и Хукер вместе со своим другом, искусным авиатором Борком, сумел разобраться в его механизме.

 

Глава I

БЛУЖДАЮЩИЙ АСТЕРОИД

 

1

– Ну, – с вызывающим видом сказал Бентам Тассифер, – посмотрим!

Это был маленький человек с брюшком, напоминавшим дыню. Красный, вспотевший от игры в гольф, он казался олицетворением воинственной самоуверенности в том, что сумеет отбросить мяч не менее, чем на девятьсот футов.

На самом же деле он вовсе не был так уверен в себе. Он знал, что дальше футов ста восьмидесяти ему едва ли удастся закинуть мяч. Но как чиновник департамента юстиции, он считал неприличным обнаружить нервность и неуверенность, а потому, сурово взглянув на своего худощавого противника Джедсона, повторил:

– Ну, посмотрим!

Никто, кроме жены Тассифера, не знал, какой у него уступчивый характер. Все считали, что мистер Тассифер ни при каких обстоятельствах не позволит наступить себе на ногу: он всегда отстаивал свои права с энергией природного британца. И теперь, размахивая палкой, он не подавал и виду, что можно сомневаться в его ударе. Вдруг ему показалось, что перед глазами летают черные мушки.

– Цыц! – закричал он, махнув левой рукой. – Ах, эти мухи!

– Мухи? В октябре? – возразил его партнер, чиновник департамента земледелия.

– Ну да, мухи, – сказал Бентам. – Вот они. Видите?

Он указал палкой на точку в синеве неба.

– Аэроплан, – возразил Джедсон. – Проследим за ним.

Черное пятно быстро приближалось и росло с каждым мгновением.

– Круглый, с отверстием в середине! – закричал Бентам.

Теперь оба могли ясно видеть аппарат во всех мелочах.

По-видимому, он был сооружен из полированной стали, потому что ослепительно сверкал в солнечных лучах, когда летел над площадкой. Он походил на полое цилиндрическое кольцо в форме спасательного круга, футов семьдесяти пяти в диаметре. Над кольцом имелось сооружение в виде огромного наперстка на трех стойках, обращенного отверстием вниз, к середине аппарата. Слабое желтое сияние, нечто вроде светящегося пара, висело над гигантской машиной, с глухим шумом двигавшейся в воздухе.

– Спускается! – крикнул Бентам.

Сверху доносилось тихое и мерное потрескивание, как будто выпускали пар. Машина перестала двигаться вперед и начала медленно спускаться. Донесся сильный скрип и хруст; поток чего-то, подобного горячему пару, сопровождаемый бледно-желтым фосфоресцирующим светом, пронесся через середину кольца и сорвал зеленый покров лужайки, подняв на воздух тучи земляной пыли и травы. Тассифер и Джедсон, почти ослепленные дождем грязи и песка, побежали под прикрытие ближайшего навеса.

– Это непростительно! – кричал Тассифер, устроившись под навесом. – Они просто с ума сошли! Спускаться на площадку! Частное владение...

Через несколько минут шум стих, песчаный вихрь улегся. Игроки подняли головы и вылезли из-под навеса. Кругом весь дерн лужайки на протяжении сотни футов был вырван, и внутри образовавшейся воронки, окруженной неправильным кольцом песка и гравия, покоился гигантский летательный аппарат с надстройкой, напоминавшей мачту военного корабля. Весь аппарат, зарывшийся в площадку для гольфа, представлялся чем-то неподвижным, невозмутимым, и вид его донельзя раздражал Тассифера. Пока он смотрел на нарушителя прав частного владения, сбоку открылось круглое отверстие, и на землю была спущена складная стальная лестница. Невысокий человек в странном шлеме вышел на эту лестницу и стал спускаться.

Тассифер вскочил.

– Эй, вы, там! Это частная собственность! Вы не вправе здесь останавливаться...

Человек с машины спрыгнул на землю и повернул к разгневанному игроку круглое стеклянное лицо, похожее на маленький аквариум. Вид этого человека был и страшен, и смешон. Наклонив голову, он несся, как бык, прямо на Тассифера, а тот позорно обратился в бегство и не оборачивался, пока не достиг галереи клубного здания. Джедсон прибежал туда еще раньше.

– Сейчас иду к телефону! Нужно задержать этого человека... Нарушение прав частного владения... Вторжение! Посмотрим! – маленький человек трясся от бешенства и чувства униженного достоинства. – На самую середину площадки! Как можно здесь спокойно играть, хотел бы я знать?

– Надо жаловаться и на порчу земли, – задыхаясь, выговорил Джедсон, который только теперь смог перевести дух.

Сзади послышались тяжелые, нервные шаги. Игроки обернулись. К ним подходил человек с аппарата; он снял свой шлем и казался бледным, усталым, совсем смирным.

– Извините меня, – сказал он сухо. – Могу я отсюда позвонить по телефону в обсерваторию? Мое имя Хукер, мы только что прибыли из области Унгава в Канаде. Пришлось спуститься на вашу площадку – негде было иначе. Могли бы вы ссудить мне папироску?

 

2

На следующее утро после спуска Летучего Кольца на площадку для гольфа профессор Веньямин Хукер проснулся в Вашингтоне не только самым замечательным, но без сомнения, и самым интересным человеком всего земного шара. Обладая чудесною машиной, способной двигаться по воздуху и испускать тот таинственный луч, который может уничтожить и боевой флот, и горную цепь, – профессор Хукер был провозглашен «первым гражданином мира». Он – или государство, подданным которого он пожелал бы считаться, – могли направлять судьбы человечества.

Стало известно, что все народы, вовлеченные в мировую войну, заключили мирный договор исключительно под угрозами таинственного некто, назвавшегося Паксом. Многие подозревали, что Хукер и неведомый Пакс – одно и то же лицо. Думали, что, приведя войну к концу, он вернулся со своим воздушным чудовищем для того, чтобы вести научные исследования в Соединенных Штатах.

Профессор Веньямин Хукер, до того времени скромнейший из самых скромных обитателей Кэмбриджа, в Массачусетсе сразу выдвинулся выше всех; его называли не только вождем мировой политики, но и диктатором человечества. Однако, верный своим врожденным влечениям, Хукер не обращал никакого внимания на эту неумеренную лесть. На другой день по прибытии он сделал визит государственному секретарю, потом укрылся в библиотеке Конгресса, чтобы составить отчет для института, и, сняв комнату, служившую ему кабинетом и спальней, стал вести непритязательную жизнь научного работника.

По соглашению с правительством, Летучее Кольцо было помещено на большом аэродроме за городом. Для защиты от любопытных оно было обнесено стальной оградой в тридцать футов вышиной, которую днем и ночью охраняли вооруженные сторожа. Правительство Соединенных Штатов полагало, что Летучее Кольцо представляет ключ не только к вечному миру, но и к безопасности всего человечества. У всякого другого на месте профессора Хукера закружилась бы голова. Ежедневно его скромную квартиру посещали представители иностранных государств и от имени своих правительств приносили знаки высших отличий. Но скромный человек мало думал об этих почестях и складывал все кресты и другие знаки в пустой, даже не совсем опрятный ящик своего письменного стола. Вся эта шумиха отнимала, по его мнению, много времени и мешала серьезному труду. Но его скромность только увеличивала его славу. Маленький человек в поношенном платье, с растрепанными темными волосами, в двойных очках сделался самым популярным человеком в мире, более того – самым знаменитым с сотворения мира. Он довольствовался мешковатым костюмом в пятнадцать долларов и жил в комнате за три доллара в неделю – а его портрет висел в каждой кухне от берегов Атлантического океана до Тихого. Когда он не работал в библиотеке Конгресса или в институте, когда он гулял по Вашингтону, опустив глаза к земле или подняв их вверх, всецело погруженный в размышления, то кругом на каждом углу указывали на него:

– Это он! Это Хукер!

Размышляя таким образом об одном из уравнений, занесенных в его записную книжку, Хукер забрел в парк и в раздумье сел на край зеленой садовой скамейки, на другом конце которой уже сидела молодая девушка в темном костюме. Хукер не знал, что находится в парке, не знал даже, что сидит на зеленой садовой скамейке. Нечего и говорить, что он не замечал и присутствия девушки в темном костюме. Уравнение было трудное, и ему не удавалось его проинтегрировать. С записной книжкой на коленях профессор нервно кусал кончик карандаша. Вдруг чистый и звучный молодой голос, который, казалось, исходил из точки прямо над его правым плечом, произнес:

– Почему вы не выразите икс в форме показателя, профессор Хукер?

Возглас этот, однако, не вывел Хукера из созерцательного состояния; для него это был отклик его собственных мыслей.

– Так и есть, – размышлял он. – Разумеется... Как я не подумал об этом раньше!

И он продолжал выкладки в этом смысле; но решение все-таки не давалось...

– Однако вы делаете не совсем то, что я советовала, – продолжал тот же голос.

Тогда Хукер в первый раз взглянул направо.

Девушка подвинулась на скамейке и сидела рядом с ним. Она казалась чуть выше профессора. Он был слишком занят своим уравнением, чтобы заметить стройность ее фигуры, приятные очертания щек и подбородка, длинные черные ресницы больших серых глаз, широкий лоб, милую улыбку мягко изогнутых губ. Он воспринял лишь впечатление силы, уравновешенности и уверенности.

– Дайте мне записную книжку, – сказала девушка и, не дожидаясь ответа, живо взяла ее из сопротивляющихся рук Хукера. – Так! – сказала она. – Теперь это будет гораздо проще. Видите? Икс обозначает вещественную часть комплексного выражения...

– Хорошо, – объявил Хукер с очевидным удивлением. – Вы, я вижу, очень сильны в математике! Теперь я справлюсь с этим.

Где-то загудели фабрики.

– Уже час! – воскликнул он, вскочил с места, побежал по парку и прыгнул в мимо проходивший вагон. Девушка следила за ним веселым взглядом. «Мне думается, в математике я сильнее его, – заметила она с удовлетворением. – А какой он милый!..»

 

3

Наскоро закусивши в пансионе, профессор Хукер ушел к себе в комнату, закурил трубку, уселся на кровати и снова занялся записной книжкой. Несмотря на ясные указания молодой девушки, уравнение упорно не поддавалось решению. Почти час грыз он свой карандаш, иногда вскакивал и нервно ходил по комнате.

– Надо было попросить ее довести выкладки до конца, – уступил, наконец, Хукер. – Мне не справиться с этим. Пойду к Торнтону, он разберется.

Торнтон – старший астроном в новой Морской обсерватории – со своим младшим помощником был первым научным наблюдателем таинственных явлений, вызванных силой Пакса. Хукер вспомнил, что одну из записных книжек оставил в институте; поэтому он направился сначала в институт. Достав забытую книжку, он обратился к другой неразрешенной проблеме, так что уже стемнело, когда он сел в вагон, чтобы поехать к Торнтону.

Вечерняя газета мало интересовала Хукера. Борьба политических партий, их лидеры, частная жизнь общественных деятелей, даже живые описания сражений, убийств, внезапных смертей, чем были переполнены газетные столбцы, – все это было чуждо ему. Равнодушно переворачивал он газетный листок, когда неожиданно на последней странице, между известиями из-за границы, наткнулся на заметку:

НОВАЯ КОМЕТА

ЖЕНЕВА, ШВЕЙЦАРИЯ

Здешняя обсерватория опубликовала исправленные элементы орбиты новой кометы, открытой в истекшем месяце Баттелли. Они дают основание предсказывать, что новый гость солнечной системы достигнет необычной яркости, превосходя, вероятно, большую комету 1811 года.

Эти строки содержали то, что прямо относилось к профессору Хукеру: кометы составляли его специальность. Большая комета 1811 года была одной из примечательнейших и своим появлением на небе породила в народе опасения, что близок конец мира.

Полная луна сияла над белыми куполами обсерватории, когда Хукер, все еще думая о новой комете, входил в здание, где его друг бескорыстно служил человечеству. Впущенный сонным служителем, профессор прошел длинный коридор и постучался у двери Торнтона. Не получая ответа, он подождал, опять постучал и затем открыл дверь. Торнтон сидел за рабочим столом, погруженный в вычисления.

Серьезный профиль астронома в тусклом свете прикрытой электрической лампы походил на голову статуи греческого философа. Перед ним лежала стопка бумаги, покрытой цифрами, и раскрытые таблицы логарифмов. Замурованные внутри большого здания с монументальными стенами, астрономы слышали только мерное тиканье часов и тихое жужжание сложного механизма, движущего телескоп в соответствии с вращением небесного свода. Минуты две Торнтон не замечал присутствия Хукера. Наконец, он отложил карандаш и увидел своего друга.

– А, Бенни! – воскликнул он с легким повышением своего обычно спокойного голоса. – Придвиньте сюда кресло. Мы сделали большую работу! Мы получили вчера образцы кометы Баттелли. Если только нет ошибки в моих вычислениях, то можно ожидать мировой катастрофы.

Такое заявление в устах всегда сдержанного Торнтона получало особую значительность.

– Столкновение с Землей? – живо спросил Хукер.

– Похоже на то: комета встретится с одним из астероидов, и в этом случае...

– Образуется метеорный поток, – закончил Хукер. – Какой астероид?

– Медуза, чью орбиту я изучал в течение двух лет.

Хукер сложил губы, как будто собирался свистнуть.

– Чего, собственно, вы опасаетесь? – спросил он.

– Столкновение остановит Медузу и заставит ее упасть на Солнце. Падая, она пересечет земную орбиту и как раз встретит Землю. Это может означать конец мира.

– А когда же, – воскликнул Хукер, – это событие произойдет?

– По моим вычислениям, комета и астероид придут в столкновение в три часа утра 18 числа следующего месяца. Придете сюда наблюдать?

– Я буду здесь, – ответил Хукер. – А теперь, – прибавил он, вынув из кармана записную книжку, – будьте добрым товарищем и решите мне это уравнение.

– О, нет, – запротестовал Торнтон. – Я чувствую себя сейчас чересчур уставшим, чтобы успешно справиться с новой задачей.

Лицо Хукера обнаружило разочарование.

– Но, Торнтон, – протестовал он, – кто же другой, кроме вас? Вы первый математик Америки.

Астроном засмеялся.

– Желал бы быть первым. В данный момент, во всяком случае, гожусь только в последние. Голова больше не работает.

– Кто же тогда? – настаивал Хукер.

Торнтон в раздумьи откинулся назад на спинку кресла.

– Рекомендую вам обратиться к профессору прикладной математики в новом Национальном институте.

– Спасибо! – ответил его друг, пряча записную книжку в карман и надевая шляпу. – Как его зовут?

– Мисс Рода Джибс.

 

4

Профессор Хукер встал на другое утро в раздраженном состоянии. Завтрак, не хуже обычного, показался ему, однако, дурного вкуса, и он резко заметил своей соседке по столу, что не поручился бы за качество молока, хотя в рассеянности ел за двоих. Дело было в том, что Торнтон направил его за помощью к женщине!

Прошло более тридцати лет с того времени, как в жизни Хукера приняла серьезное участие женщина. Кроме этой женщины – которая, впрочем, была его матерью – он никогда не любил и не интересовался представительницами слабой половины человеческого рода. Они были в его глазах либо наивные бездельницы, либо тупые труженицы. И теперь он нуждается в помощи этого презираемого пола для решения задачи из области теоретической астрономии! Эта мысль портила его настроение. Он не может идти к ней, нет, он не пойдет...

Перед ним вставал ее образ: сухая, с плоской грудью, костлявая особа, с острым носом и таким же подбородком, с редкими серыми волосами, подслеповатая. Она выслушает его с надменным и покровительственным видом.

Но ему совершенно необходимо решить задачу; она нужна ему для управления Летучим Кольцом. Еще возвращаясь из Унгавы, он размышлял о возможностях, предоставляемых этой удивительной машиной, которая способна противодействовать силе тяжести. Нет, ничего не остается; придется подавить свои чувства и отыскать эту старую деву – профессора математики в Национальном институте.

Все еще в дурном настроении, он поехал в Джорджтаун и спросил у служителя обсерватории, как пройти к профессору. Чем ближе он подходил, тем неприятнее становилась ему предстоящая сцена. Но отступать было поздно, тем более, что служитель довел его до двери маленького помещения, выходившего в сад, и постучал.

– Войдите!

Слово было произнесено музыкальным голосом, словно не сказано, а пропето. С трубкой в зубах, чтобы показать свою невозмутимость, Хукер повернул дверную ручку и открыл дверь.

Между двумя высокими окнами сидела... знакомая девушка в темном костюме! Она диктовала что-то стенографу, склонившемуся с карандашом над записной книжкой. Когда Хукер вошел, стенограф поднялся, и молодая женщина, взглянув на дверь, сказала:

– Доброе утро! – затем, повернувшись к стенографу, добавила: – Вы можете идти, Стеббенс; мне нужно семь копий этой статьи.

Хукер глядел на нее с изумлением.

– Вы профессор прикладной математики? – воскликнул он, когда стенограф ушел.

– Да, я, – засмеялась она. – Ну, как? Справились с задачей?

– Нет, не решил ее, – ответил он, – занялся другой...

Затем, вдруг спохватившись, он быстро спрятал свою трубку в карман.

– Пожалуйста, курите! – сказала девушка. – Вероятно, вы не можете и работать без трубки.

– Это правда, – сказал Хукер с благодарностью. – Не пожелаете ли взглянуть на эти выкладки? – Он положил перед нею свою записную книжку.

Девушка задумчиво смотрела на уравнения несколько минут, затем положила перед собой тетрадку и быстро проинтегрировала уравнение на глазах изумленного Хукера.

– Это, по-видимому, задача, относящаяся к всемирному тяготению, – сказала она.

– Да, – ответил он, – я пытаюсь вычислить, как будет возрастать скорость Летучего Кольца (я говорю об аппарате Пакса, который найден мною, вы знаете, в Канаде), когда оно оставит Землю и удалится в мировое пространство. Мне необходимо добиться полного решения задачи. При движении в пространстве знание нашей скорости будет существенно необходимо.

– Нашей скорости? Уж не думаете ли вы взять и меня с собой? – шутливо заметила молодая девушка.

– Вас?.. Нет! – запинаясь, сказал Хукер. – У меня не было и мысли об этом. Надеюсь, вы не думаете...

Она прислонилась к спинке кресла и задумчиво смотрела поверх головы Хукера на стену, где висела большая карта звездного неба.

– А знаете, – сказала она с оттенком мечтательности в голосе, – я иногда раздумывала о безграничных возможностях, которые предоставит ваше Летучее Кольцо тем, кто решится ими воспользоваться. Насколько я понимаю, ничто не может помешать Кольцу двигаться в любом направлении в мировом пространстве. Если вы запасетесь достаточным количеством кислорода, то путешествие на Луну едва ли представит серьезные затруднения.

– Решительно никаких затруднений! – ответил Хукер. – Нет сомнения, что Пакс имел в виду такой полет, потому что Кольцо в полной мере оборудовано резервуарами с кислородом и тому подобными снарядами. Возможно даже, что Пакс и посетил Луну! Насколько хватит урановых цилиндров для моего двигателя, я могу направить Кольцо куда угодно. Но тут выдвигаются иные соображения. Плавание в межпланетном пространстве дело новое, и как бы я ни старался, я не смогу предвидеть всех возможностей. А если допущу какую-нибудь ошибку...

– То будете захвачены притяжением Луны и Земли и станете обращаться в пространстве вечно.

Хукер сделал длинную затяжку из своей трубки.

– Это было бы новым видом бессмертия, – с улыбкой заметил он.

 

5

Все сомнения относительно предсказания Торнтона отпали. Тщательные наблюдения и новые вычисления показали с несомненностью, что астероид Медуза, наверное, прорежет голову кометы, которая сияла уже на ночном небе, подобно гигантскому факелу. Никогда еще не наблюдали такого явления: комета превосходила величиной и блеском знаменитую комету 1811 года. Каждую ночь улицы и площади американских городов были полны толпами народа, наблюдавшего огромный огненный шар с длинным хвостом. Для земного наблюдателя видимый диаметр головы кометы казался всего вдвое меньше диаметра луны.

В противоположность китайцам, обычно старающимся отогнать этого небесного демона самым сильным шумом, какого можно достигнуть человеческими средствами, западный народ смотрел на комету в торжественном, почти благоговейном безмолвии. Впервые сознавалось, что наш мир не может быть защищен от атаки блуждающих небесных тел. Если бы на горизонте появился неприятельский цеппелин, целая эскадра аэропланов мгновенно напала бы на него и уничтожила. Но человечество не располагало средствами вызвать на бой и победить это огненное чудовище, явившееся вестником бедствий из глубины пространства. Все поднимали голову, чтобы целыми часами смотреть на комету, и на другой день жаловались на боль в шее. А газетчики неумолимо шныряли в толпе, выкрикивая:

– Экстренные прибавления! Последние новости о комете!

Старые, исхудалые люди, седобородые и изнуренные, пережившие военное время, испытавшие превратности судьбы, потертые жизнью, выставляли на площадях медные телескопы на обветренных треногах красного дерева. И около них собирались кучки народа, охотно платившего небольшие деньги, чтобы ближе взглянуть на удивительное явление, что-то предвещавшее, но что именно – никто не в силах был разгадать.

Через четыре дня после встречи кометы и астероида, которая была заранее предусмотрена астрономами, газетчики выкрикивали на улицах Вашингтона: «Экстренные прибавления!». Вечерние листки сообщали следующие сведения, основанные на вычислениях Торнтона.

ЗЕМЛЯ БУДЕТ УНИЧТОЖЕНА

22 апреля астероид Медуза встретит нашу планету. Катастрофа неминуема. Национальная обсерватория положительно извещает, что Медуза, задержанная на своей орбите столкновением с кометой, падает теперь к Солнцу со скоростью, ежечасно возрастающей. Она встретит Землю не позднее, чем через пять месяцев, считая от сегодняшнего дня. Вычисления показали, что точка встречи будет лежать в Мексике, на широте Томпико, – хотя возможно, что астероид упадет и в Тихий океан, если встреча случится немного позже предсказанного, либо в Мексиканский залив, если раньше. Взгляды авторитетных ученых относительно непосредственных последствий столкновения сильно расходятся. Одни полагают, что, помимо землетрясений, приливных волн и значительных атмосферных возмущений, разрушения ограничатся площадью радиусом не более 500 – 600 километров. Другие опасаются, что сотрясение уничтожит всю жизнь в большей части обеих Америк и что «брызги» астероида погребут Соединенные Штаты под слоем расплавленных скал, обломков камней, пыли и грязи, толщиной от нескольких километров в Техасе до нескольких футов в Орегоне. Все сходятся на том, что здания в Соединенных Штатах будут сравнены с землей и что атмосферные бури унесут много человеческих жизней на всем континенте.

Самый крайний взгляд высказал профессор Кац в Колумбии. Он утверждает, что удар сотрет земной шар в пыль. Его коллега, профессор Смизерс, объявил, что часть земной поверхности, непосредственно подверженная удару, целиком расплавится и испарится; другие полагают, что сопровождающее удар землетрясение обойдет вокруг всей Земли и уничтожит жизнь на обоих полушариях. Все согласны в том, что, если не произойдет ничего худшего, огромная масса астероида пробьет земную кору на несколько сот километров, суточное вращение земного шара нарушится, его форма также, и орбита земли изменится. Дальнейшие последствия не поддаются предсказанию, но конец мира близок.

Цивилизованный мир принял удивительную новость о предстоящей гибели Земли сперва с насмешливым недоверием, затем – с взрывом ужаса. Непосредственная реакция человеческого мозга на эту небывалую катастрофу вылилась в недоверие к ее возможности. Ограниченный ум, неспособный охватить бесконечность, отказывался принять какую бы то ни было мысль вне истории человеческого опыта. С того момента, когда человеческий род в порядке эволюции появился на поверхности нашей планеты, ее орбита никогда не испытывала катастрофического воздействия другого небесного тела. С того момента, когда земной шар был запущен, как гигантский волчок, чтобы миллионы лет двигаться вокруг центра Солнечной системы, и лето неизменно следовало за зимой, а люди рождались, любили, воевали и умирали – никто не мог воспринять и осознать такую простую истину: если метеорит весом всего в одну тонну может упасть на Землю и раскаленным зарыться где-нибудь в поле, то почему не может обрушиться на нее метеорит в миллион раз больший, или почему другая планета, в несколько раз крупнее Земли, не может разбить наш мир вдребезги?

Короли, императоры, президенты, султаны и раджи со своими дворами, кабинетами и мудрецами обсуждали предварительные извещения обсерваторий Вашингтонской, Пулковской и Гринвичской так же, как некогда трактовали предсказания прорицателей о том, что Страшный Суд наступит в такой-то определенный день. Всем хотелось верить, что допущена какая-то ошибка, которую стоит только исправить – и тогда каждый вздохнет с облегчением. Но, к несчастью, предполагаемая ошибка упорно не отыскивалась, а дальнейшие наблюдения не только подтверждали прежние, но и устанавливали безусловную точность предвычислений Торнтона.

Соединенные усилия астрономов всего мира были направлены на определение величины и массы падающего астероида и той точки земной поверхности, которая примет удар.

Вскоре было авторитетно возвещено, что диаметр астероида не меньше ста сорока и не больше двухсот пятидесяти километров. Если он не будет отклонен от своего пути притяжением Луны или иной планеты, то столкнется с Землей возле Гальвестона (в Техасе) со скоростью тридцать километров в секунду. Как отразится это ужасное столкновение на Земле и ее движении, невозможно было предсказать с точностью.

Расколется ли Земля на обломки или выдержит титанический удар? Уцелеют ли оба тела настолько, что, проникнув одно в другое, будут вместе вечно обращаться в пространстве? Каков будет результат столкновения для земной орбиты, для климатических условий Земли, для ее жизни? Что может произойти в худшем случае – ум отказывался мыслить. В лучшем же случае можно ожидать разрушения самого астероида. При таком исходе его осколки будут лежать на глубине тысяч километров внутри Земли и изменят положение земной оси настолько, что новые условия жизни на Земле сделают невозможным человеческое существование. А самый удар! Может ли жизнь продолжаться после такого сотрясения, сила которого в десятки тысяч раз превосходит самые ужасные землетрясения, известные в истории человечества?

Среди всеобщего переполоха странно прозвучало неожиданное заявление профессора Хукера, что на своем Летучем Кольце он намерен встретить астероид при его падении на Землю. Он предполагал атаковать астероид знаменитым разрушительным лучом Пакса, некогда разрушившим Атласские горы, и либо отклонить его с пути, чтобы он не столкнулся с Землей, либо вовсе распылить Медузу!

Но заявление ученого о решении полететь в мировое пространство, чтобы поразить небесное чудовище, не могло успокоить всеобщего ужаса.

 

ГЛАВА II

ЛЕТУЧЕЕ КОЛЬЦО

 

1

Бентам Тассифер переживал тяжелые дни. Он открыл, к своей досаде, что страх уравнивает всех, и что даже достоинство чиновника департамента юстиции имеет малый вес, когда приближается гибель мира. Подобно пятидесяти миллионам граждан Соединенных Штатов, он пытался бежать на «подветренную сторону» Земли – но все усилия его были безуспешны. Даже для него, Бентама Тассифера, немыслимо было пробраться из Вашингтона дальше, чем можно проехать на таксомоторе.

Ехать в Нью-Йорк? Но Нью-Йорк сошел с ума. Его гавань была запружена пароходами, крейсерами, буксирами, паромами, и все эти суда были уже перегружены напуганными людьми. Тассифер просил, настаивал, приказывал, кричал, что прежде кого бы то ни было должен получить право проезда в Европу. Но места на пароходах продавались по двадцать пять тысяч долларов. Таких денег у него не было. Он пытался было ехать на военном судне, подобно иностранному дипломату, но ему ответили, что весь военный флот получил особое назначение. Он переживал агонию страха. Ему было только пятьдесят три года... Умереть столь молодым!

Тассифер нашел жену за обеденным столом. Он решил принять бодрый вид и представить все дела в шутливом свете.

– Ну, – спросила она строго, – добились вы чего-нибудь?

– Добился ли? – повторил он. – Ах, вы о проезде? Нет. А вы все еще полагаете, что нужно бежать?

Миссис Тассифер направила на него пару гневных глаз, и губы ее вытянулись в тонкую черту.

– Бентам, – почти прошептала она, – не шутите! Вы так же беспокоитесь и так же стремитесь бежать из этой страны, как я, как и всякий другой. Уж не думаете ли вы, что я буду здесь спокойно ждать, чтобы планета упала мне на голову?

Мистер Тассифер старался сохранять спокойный вид.

– Я не верю ни одному слову из всего этого, – ответил он, избегая взгляда жены. – Астероид – вздор!

– Никто не считает его вздором. Рода хорошо знает эти вещи и говорит, что все это, безусловно, верно.

– Рода!

Племянница его жены постоянно уязвляла его гордость. Он чувствовал ее ясный ум и сознавал, что если бы женщины участвовали в выборах, он не занимал бы своего поста: любая девица, окончившая колледж, вероятно, заступила бы его место.

– Ну, ведь она профессор! – настаивала миссис Тассифер, которая гордилась дочерью своего брата.

– Конечно...

– Рода говорит, между прочим, что профессор Хукер полетит на своей летательной машине и отгонит этот астероид.

– Ха-ха-ха! – засмеялся мистер Тассифер, однако без веселья. – Помешанный лунатик, что спустился на нашей площадке? Вздор!

– Говорят, он удивительный человек.

Бентам взглянул жене в лицо, так как почувствовал под собой более надежную почву.

– Вчера я был в клубе «Космос». Там совсем не считаются с этим Хукером.

– А Рода смотрит на него с благоговением, – нервно говорила его жена. – Она, кажется, готова полететь вместе с ним.

– Что! Рода с ним? Незамужняя женщина! Что станут говорить!

– Она об этом и не думает. Она считает Хукера самым необыкновенным человеком из всех, когда-либо живших. Она говорит об «удивительной возможности» путешествия в пространстве.

– Летучие пустяки! Если она полетит с ним, я никогда не допущу ее в свой дом, никогда!

– Может статься, что и совсем не будет никакого дома, – угрюмо сказала миссис Тассифер.

– Вздор! – сказал он с вызывающим видом. – Ни во что подобное не верю. Что касается проезда в Европу, то это невозможно. Я справлялся сегодня в военном министерстве. Нельзя добиться места даже на буксире. Миллионеры скупили все места на судах. Двадцать пять тысяч долларов за место! Как может бедный человек уехать?

– Я не отчаиваюсь. Я верю, что профессор Хукер сможет кое-что сделать. Любопытно осмотреть его Летучее Кольцо. Рода говорит, что может это устроить. Пойдете со мной?

– Пожалуй, – процедил Тассифер.

 

2

Тассифер сказал правду, что члены клуба «Космос» придают мало веры словам Хукера. Большая публика открыто не доверяла ему. Однако заявление профессора о попытке разрушить астероид возбудило необычайный интерес. План его получил одобрение и поддержку правительства, и Хукер готовился к полету. Помощниками у него были: инженер Пакса Эттербери и авиатор Борк. С ними он ежедневно совещался, и уже все было готово, кроме проверки некоторых ответственных вычислений, а также установки новой динамо-машины и уранового реактивного двигателя.

Среди немногих привилегированных лиц, которым разрешено было осмотреть его небесное судно, были супруги Тассифер и, конечно, Рода.

В прекрасный весенний день, недели через две после разговора между супругами Тассифер, они с трудом проезжали на автомобиле через толпы народа, окружавшие Летучее Кольцо: всем хотелось взглянуть на знаменитую машину, которая отважится улететь в небесное пространство не для научных открытий, а для того, чтобы изменить путь мирового тела.

Добравшись до ворот ограды, защищавшей Летучее Кольцо, они увидели гигантскую блестящую алюминиевую кольцеобразную трубу, семьдесят пять футов в диаметре и пятнадцать футов толщины, с надстройкой, которая проходила через середину кольца.

– Наверху вы видите нечто вроде опрокинутого наперстка, – объяснял Хукер. – Там, внутри, установлен цилиндр металлического урана; из наклонных труб внизу мы направляем разлагающие лучи на нижнюю поверхность этого цилиндра. Когда лучи ударяют в урановый цилиндр, атомы его взрываются, и продукты разложения вылетают вниз почти со скоростью света. Благодаря этому, создается обратное давление, которое поднимает Кольцо, подобно ракете.

– На какое время хватает одного такого цилиндра? – спросила Рода.

– Эттербери, инженер Пакса, утверждает, что одного цилиндра достатотно для десятичасового полета.

– В течение десяти часов можно очень далеко залететь в мировое пространство. Что же, станете вы делать, если цилиндр будет исчерпан?

– Я вычислил, что мы можем достичь скорости свыше двадцати четырех километров в секунду уже после часового хода, – ответил Хукер. – Если тогда выключим двигатель аппарата, то инерция движения сможет унести нас на расстояние восемьдесят тысяч километров в течение следующего часа. Как видите, можно пролететь значительную часть пути, использовав лишь один цилиндр.

Сторож подставил стальную лестницу, поднялся по ней и открыл круглую дверь, ведущую в род передней сбоку Кольца.

– Это наше наружное отверстие, – объяснил Хукер. – Оно имеет двойные двери. Когда Кольцо находится вне земной атмосферы, внутренний воздух весь вышел бы, конечно, наружу, если бы существовало прямое сообщение с внешним пространством. Вы входите в наружное отверстие с внутренней стороны, закрываете внутреннюю дверь позади себя, открываете другую дверь и выходите наружу, подобно тому, как на дне океана водолазы выходят и входят в подводное судно.

Хукер побежал по ступенькам, подал руку миссис Тассифер, и оба помогли Роде. Она прошла в большое ярко освещенное помещение для карт. Если не считать стеклянных наблюдательных окон в полу, оно ничем не отличалось бы от каюты яхты. Сходство усиливалось тем, что посередине комнаты были расставлены удобные кресла вокруг стола, на котором самым мирным и домашним образом кипел чайник. Борк – авиатор, который вывел Хукера из пустынь Унгавы, человек веселого вида, лет тридцати пяти, вышел из внутренних помещений и был представлен гостям.

– А как дышать на Луне? – спросила Рода.

– Пока мы не нашли Кольца, я думал, что дышать на Луне невозможно, – ответил авиатор. – Но Пакс все предусмотрел: в соседней комнате, выше, мы нашли три костюма из плотной резины со шлемами и резервуарами с двойными стенками для жидкого воздуха. Медленное испарение его доставляет свежий воздух внутрь резинового костюма, а избыток удаляется через клапан.

Обе женщины заинтересовались этими «выходными костюмами» нового стиля; поэтому Борк надел такой костюм прошелся перед ними.

Костюм весил немного и напоминал водолазный, но был менее громоздок.

Миссис Тассифер занялась у чайного стола, а Рода бродила наверху и смотрела через одно из наблюдательных окон во внешней стенке Кольца. Она видела сеть стальных стержней, несущих на своем конце цилиндр из желтоватого металла, свободный конец которого был закрыт пластинкой из какого-то прозрачного вещества. Этот цилиндр, испускающий разлагающий луч, был обращен книзу, но мог быть наклонен по любому направлению в пространстве посредством электрического двигателя, управляемого изнутри Кольца.

Рода с любопытством осматривала все приспособления, которые описывал Хукер. В смежной комнате помещался сложный механизм, управляющий движением Кольца; там же висел двойной жироскоп с взаимно перпендикулярными осями своих тридцатидюймовых дисков.

– Эта пара жироскопов придает Кольцу автоматическую устойчивость, – объяснял хозяин. – Они контролируют наклон двигателя. Мы поднимаемся, точно ракета, сперва вертикально, пока поток газа идет отвесно вниз через центр машины; когда же мы желаем лететь в горизонтальном направлении на определенной высоте, мы наклоняем цилиндр, и газовый поток идет в наклонном направлении. Вертикальная составляющая отдачи увлекает нас вверх, горизонтальная – толкает вперед. Жироскопы действуют на рычаги, управляющие наклоном двигателя, и поддерживают равновесие автоматически. Если бы у нас не было подобного приспособления, наше равновесие нарушалось бы каждой раз, когда какое-нибудь тело проносилось бы вблизи Кольца. Но мы не знаем еще, как будет работать аппарат, когда мы заметно освободимся от земного притяжения. Может быть, он будет действовать, как бумажный змей без хвоста.

Он спокойно улыбнулся своей спутнице, как будто вовсе не опасался на этот счет.

Бентам Тассифер был потрясен всем виденным. Подобно большинству юристов, он был невеждой в механике и физике. И вид гениально задуманной машины внушал ему безграничное уважение. В особенности был он увлечен жироскопами; автоматическое действие их давало ему полную иллюзию, что Кольцо может нестись куда угодно.

А комната с малиновыми мягкими креслами, с географическими картами, на которых пунктирные красные линии большими кривыми петлями обозначали маршруты прежних перелетов Кольца – все это создавало такую картину, будто Тассифер был почетным гостем у адмирала на флагманском корабле; и этим почетом он обязан тому, что приходится дядей профессору...

Объяснения Хукера утомили его, да и воздух был довольно спертый. То же чувствовала и миссис Тассифер. Рода, подавши знак Хукеру, увела его в контрольную комнату.

– Мне нужно поговорить с вами, – прошептала она. – Где у вас кухня, или как вы там ее называете?

Хукер провел ее в комнату, выложенную белыми плитками, с газовыми и электрическими печками. Здесь были кресла и стол. Рода уселась и указала Хукеру на другое кресло.

– Я должна поговорить с вами серьезно, – повторила она.

Обычно малонаблюдательный, Хукер заметил, что она была очень изящна здесь, в этой белой комнате. Если бы все девушки походили на нее! Хукер сел напротив нее и закурил трубку. Странно, он не чувствовал никакой неловкости в ее обществе. По уму она была много выше всех членов клуба «Космос». А фигура... Его глаза любовались линиями ее костюма, и сердце его забилось усиленно.

– Вы не должны пускаться в эту сумасбродную авантюру! – твердо произнесла она. – Все еще есть надежда, что Луна отклонит астероид в сторону. – Он с изумлением глядел на нее. – Да, я думаю так, – настаивала Рода, сдвинув брови. – Конечно, ваша машина очень хороша, хороша в теории. Она полетит. Но ведь она не вернется!

– Нет, вернется! – возразил Хукер.

– Вероятность одна против тысячи.

– Пусть так, но отправиться я обязан, – просто ответил Хукер. – Это единственный способ спасти Землю от разрушения. И я был бы худшим из трусов, если бы не полетел. Неужели вы хотите моего позора?

Он остановился. Рода смотрела на него странным взглядом. Ее щеки побледнели.

– Нет, – ответила она тихо. – Итак, вы твердо решились лететь?

– Безусловно! – он крепко сжал зубами свою трубку.

Она глядела вниз; щеки ее снова порозовели.

– Тогда возьмите меня с собой!

– Вас? Нет! – резко сказал Хукер.

– Подумайте... Разве вы ничем не обязаны мне? Вспомните ваше уравнение! Я должна иметь свою долю в игре!

– Оставьте! – настаивал Хукер, хотя ему и тяжело было отказывать ей. – Ваша жизнь еще впереди; вы молоды, умны... – его голос звучал необычно тепло. – И какой смысл? Ведь это небезопасная затея – путешествие в мировом пространстве. Я не могу рисковать вашей жизнью на моей машине. Нет!

– Моя жизнь – моя собственность, не так ли? Я желаю пожертвовать ею ради науки, как жертвуете вы!

– Достаточно и одного из нас, – ответил он с убеждением.

Она подняла свои глаза на Хукера; в них стояли слезы. Краска разлилась по ее лицу до корней темно-золотистых волос. Всегда ровная, спокойная, она трогала теперь своей взволнованностью. Ему захотелось положить руку на спинку ее кресла. Она улыбнулась ему смущенно, сквозь слезы:

– Вы правы. Одного из нас достаточно... для меня!

В ушах профессора стоял гул, словно тысяча сосен шумели от ветра. Он понял, о чем она думала все время. Ему казалось, что он принял порцию веселящего газа – настолько чувствовал он себя возбужденным и безответственным. В следующий момент он был уже на коленях перед девушкой, а ее руки обвились около его шеи; лицо Хукера прижалось к ее платью; волосы девушки щекотали ему уши.

– Вы забавный человек! – говорила она дрожащим голосом. – Забавный, наивный человек. Я не отпущу вас без меня!

Он чувствовал биение сердца сквозь ее платье.

– Вы сами наивное существо! Неужели вы думаете, что я пущу вас теперь, дорогая?

– Вы должны!

Она подняла его голову и склонила к нему свое лицо.

– Рода! Где вы?

Резкий голос миссис Тассифер послышался из соседней комнаты. Хукер быстро вскочил на ноги и зажег трубку.

– Здесь, тетя! – откликнулась Рода, бросая веселый взгляд на Хукера. – Я осматривала электрическую печь: смешная вещица!

 

3

По мере того, как приближалось время отправления Летучего Кольца, на столбцах газет разрасталась яростная борьба по поводу осуществимости проекта Хукера. Авторитетные деятели науки в специальных статьях доказывали, что Кольцом нельзя будет управлять, едва оно выйдет из сферы земного притяжения. Впрочем, нелепо предполагать, что оно может вообще освободиться от влияния земного притяжения. Один выдающийся преподаватель с особенным упорством утверждал, что притягательная сила Земли составляет условие sine que non для того, чтобы Кольцо шло в данном направлении. Он доказывал убедительным для него самого образом, что, попавши в мировое пространство, Кольцо уподобится кораблю без руля, так что им нельзя будет управлять, и оно не в состоянии будет ни препятствовать движению других тел, ни само сопротивляться какому-либо внешнему воздействию. Но другой, не менее известный ученый с успехом выступил против него. Он показал, что Летучее Кольцо, очутившись в мировом пространстве, не будет вообще подвержено какому-либо внешнему влиянию, которое изменило бы направление его полета. Со своей стороны, он был, однако, убежден, что Летучее Кольцо никогда и не отправится, так как не сможет преодолеть земного притяжения.

Хукер, Эттербери и Борк с улыбкой читали эти статьи и полемические заметки. Они проводили все время на Кольце, следя за установкой новых приборов и составляя планы для предупреждения всевозможных случайностей. Чем дольше выжидать (встреча Земли с астероидом была предсказана на 22 апреля), тем меньшее расстояние должно было пройти Летучее Кольцо до встречи с врагом. Поэтому они условились покинуть Землю 20 апреля.

Пока делались все приготовления, великое переселение, подобное разве движению на Запад гуннов и остготов, шло из Южной Калифорнии и юго-западных штатов на север вдоль побережья Тихого океана, через пустыни Аризоны и Невады, и на восток через Мексиканский залив. Буксиры, баржи, пароходы – все было переполнено. Сотни тысяч мексиканцев, рудокопов, ковбоев и их семейств бежали от нависшей над ними гибели. Но бежали не только с юго-запада. Большая часть населения северо-западных штатов устремилась через границу в Канаду и Британскую Колумбию. Реки были покрыты флотилиями судов; всевозможные транспортные и даже угольные суда брали баснословные цены. Миллионер, который мог выпросить, занять, похитить или купить самую простую повозку, считался счастливцем.

На Востоке, где смятение было немного слабее, миллионы мужчин, женщин и детей – все умоляли о переезде в Европу, куда-нибудь на другую сторону земного шара. В Бостоне, Нью-Йорке и Балтиморе скопление приходящих и уходящих судов было таково, что пассажиры могли переговариваться с одного судна на другое, пока не выходили далеко в открытое море. То же было и в Сан-Франциско. На каждую тысячу людей, проехавших через Золотые Ворота, приходились миллионы, которые либо не могли добиться отъезда, либо не имели денег для уплаты за проезд.

А газеты продолжали выходить ежедневно, и даже высказывалось требование, чтобы служба государственная и частная не прекращалась. Но большинство людей было занято выкапываньем погребов в своих домах, чтобы укрыться в них от предсказанного дождя камней и пыли. Многие, однако, вовсе не постигали происходящего. Старики вспоминали, сколько раз бывали они одурачены предсказаниями конца мира. Разве в свое время не писалось в газетах, что Земля пройдет через хвост кометы Галлея? И хоть бы кто-нибудь из дежуривших три ночи видел комету! А после того ученые заявили, что столкновение все же произошло, только никто не заметил этого. Скептики качали головой, утверждая, что такая же шумиха бывала и раньше, и нет оснований так терзаться. Несмотря на уверения этих мудрецов, население Канады увеличилось к 1 апреля на двадцать миллионов человек за счет Соединенных Штатов.

Недели проходили, и новое зеленоватое светило с каждою ночью сияло ярче. Тогда стали спрашивать друг друга, почему ничего не предпринимается, почему не отправляется Летучее Кольцо.

Равнодушный к этим толкам, Хукер спокойно и тихо делал свое дело, далекий от какой бы то ни было позы, как новый научный Персей, готовый напасть и поразить звездную Медузу.

 

4

Великий день, величайший в истории человечества, наконец, наступил – ясный и тихий. Ни одно облако не пятнало сплошной спокойной синевы неба. Но кому предстояло действительно заглянуть в дали небесного пространства, так это одному лишь профессору Хукеру. Так сообщили газеты. Они же утверждали, что целью «путешественника в пространстве» (названия «воздухоплаватель», «летчик», «авиатор» к данному случаю не подходили) было выжидать, пока суточное вращение Земли не приведет астероид в положение прямо над Летучим Кольцом – тогда не придется менять направления полета. Это должно случиться не раньше полуночи.

Хукер уложил свой чемодан и вместе с Эттербери и Борком рано прибыл на поле, где находилось Кольцо. Механизм был проверен снова в последний раз, провизия запасена. Все было готово к полету. Но полетит ли аппарат? Это был вопрос. Конечно, раньше он уже летал, но полетит ли теперь опять? Нельзя утверждать этого с уверенностью.

Кольцо было поднято на грубые деревянные козлы для облегчения отлета. Таким путем открывался выход воздушном вихрю, вызываемому извержением газа от двигателя. Стальные щиты, сооруженные кругом Кольца, были убраны, и вокруг машины была раскинута проволочная сеть около полукилометра в диаметре. Это – опасная зона, площадь которой была определена на основании опыта спуска Кольца на площадку для гольфа. К трем часам барьер окружала плотная толпа народа, не меньше четверти миллиона человек. Она терпеливо ждала зрелища, которое видели раньше не больше полудюжины лиц.

В восемь часов тяжелый автомобиль прорезал толпу и был пропущен сторожами к лестнице, стоявшей под большим цилиндром. Оттуда вышли президент Национального института Томас, профессор Эвартс из Обсерватории, мистер и миссис Тассифер и их племянница Рода Джиббс с маленькой фотографической камерой через плечо. В наружном отверстии Кольца появился Хукер и приветствовал посетителей одного за другим по мере того, как они поднимались, чтобы проститься с «Колумбом Вселенной» – полуиронический титул, присвоенный газетами профессору Хукеру. Комната карт была натоплена и ярко освещена. По следние экстренные прибавления газет, содержащие «Полный отчет о приготовлениях к экскурсии в пространство», лежали на среднем столе. А об этих приготовлениях знали во всем мире только три человека! Они так полно проверили каждую деталь всех приборов, так тщательно выполнили все приготовления вплоть до мельчайших подробностей, что оставалось только наглухо закрыть наружное отверстие, передвинуть рукоятку машины, – и полет начнется. Какой контраст представляли они в своем спокойствии перед полетом в глубины мирового пространства – с мятущейся толпой людей вне их!..

Посетители после недолгой беседы пожали руки и приготовились к уходу. Часы показывали сорок одну минуту девятого. Отлет должен был состояться точно в восемь часов пятьдесят минут. Внизу гости остановились и взглянули вверх. Хукер махнул им рукой.

– Счастливый путь! – воскликнул Тассифер. – Возвращайтесь скорее!

Они стали усаживаться в авто. Хукер, взволнованный последним свиданием с Родой, – он опасался, что это свидание будет последним, – быстро проскочил через наружное отверстие в комнату карт. Было восемь часов сорок семь минут – только три минуты оставалось до отлета... Борк был на своем посту в контрольной комнате.

– Готовы? – спросил Хукер.

– Есть, – отвечал Эттербери.

– Есть, – откликнулся веселый голос Борка.

Внизу гости уже сидели в автомобиле, кроме Роды, которая стояла еще на подножке.

– Ах, я забыла отдать фильмы! – воскликнула она. – Не ждите меня. Я только взбегу по лестнице, а потом пробьюсь за вами к воротам.

Шофер завел авто. Перед Родой высилось блестящее алюминиевое кольцо. Лестница была еще не втянута. Рода проворно взобралась и вошла в отверстие. Дверь в комнату карт была полуотворена, и Рода могла видеть, как Хукер подошел к двери контрольной комнаты, чтобы спросить, все ли готово. Отворив дверь настолько, чтобы пройти в нее, Рода присела на пол в тени одного из больших ивовых кресел. Хукер повернулся, взглянул на свои часы, спустился к наружному отверстию, втянул складную лестницу, затем закрыл и задвинул обе двери. Одно мгновение он стоял под большой лампой; ее белый свет оттенял большие впадины под глазами и натянутые линии около губ. Его лицо казалось нерешительным – но ведь он должен был произнести слово, которое разлучало его с Землей, быть может, навеки...

– Рода! – прошептал он, не подозревая о ее присутствии.

Ей захотелось крикнуть ему, умолять его не пускаться в это сумасбродное, хотя и чудесное, приключение. Но прежде чем она смогла заговорить, в дверях появился Борк.

– Ну, – сказал он, – все готово. Чего же ждать?

Хукер сразу встряхнулся, подошел к окну и посмотрел на небо.

– Там мрачно и холодно...

– Ладно. Отправляемся? – спросил авиатор.

Хукер стиснул зубы и подошел к рупору.

– Все в порядке, Эттербери, – сказал он резко. – Пустите машину.

 

5

Ворота проволочного барьера открылись, чтобы пропустить авто с Тассиферами, и сейчас же закрылись за ними. Но продвинуться дальше было невозможно: толпа возросла до такого размера, что исключалась всякая возможность движения.

– Мы застряли, – ворчала миссис Тассифер. – Придется здесь остаться... Не позволяйте этим людям взбираться на крышу автомобиля, Бентам!

Тассифер заметил пару ног в тяжелых, покрытых грязью сапогах, висящих над окном мотора.

– Эй, вы, там, сойдите! – закричал он, ухватившись за ноги и стаскивая их владельца.

Открыв дверку, он взобрался на место шофера и встал на крышу.

Огромное кольцо неясно виднелось при лунном свете. Высоко в небе, близ сиявшего красным светом Марса, бледным зеленоватым светом горела Медуза. Опытному глазу легко было ее найти, хотя она была мало заметным объектом, даже теперь, всего в трех миллионах двухстах тысячах километров от Земли.

Тупой звук наполнил воздух.

Порыв ветра поднялся из середины поля, унося шляпы, шапки, газеты над головами зрителей. Слабое сияние показалось на вершине треножной надстройки, и желтый луч света пронизал Кольцо, ярко освещая деревянные подмостки. Ветер усилился до шторма, воздух наполнился пылью. Почва сотрясалась под напором желтого потока, который устремился вниз от цилиндра с гулом, подобным шуму Ниагары. Чрез вихри пыли Тассифер уловил зарево от внезапно вспыхнувших подмостков: большие бревна и брусья носились по воздуху; все сооружение, на котором покоилось Кольцо, рухнуло с грохотом и мгновенно развалилось; обломки были подхвачены и разнесены вихрем, закружившимся от середины аэродрома. Кольцо, лишенное подпоры, однако, не упало – оно оставалось парящим в воздухе, затем стало подниматься, сначала медленно и плавно, подобно воздушному шару, потом быстрее, со свистом ракеты. Через десять секунд оно поднялось на сто футов. Спустя минуту оно было на высоте километра. А потом, устремляясь выше и выше, почти исчезло из виду, оставляя за собой светящийся след, как падучая звезда.

Белая масса лиц следила за подъемом и полетом Кольца, теперь оно со своим желтым следом исчезло по направлению к Луне. Его шум был едва слышен даже среди необычайной тишины толпы. Затем все смолкло: Кольцо на высоте тридцати километров вступило в слои атмосферы столь разреженные, что звук не мог в них распространяться.

В окне мотора появилось лицо миссис Тассифер.

– Как вы думаете, что с Родой? – спросила она мужа.

 

6

Не далее как в полутора километрах от места отправления Кольца стоял у окна обсерватории профессор Торнтон, ожидая вспышки света, которая должна показать ему, что Кольцо двинулось в свое небесное путешествие. Он был уже в главном зале и повернул купол так, чтобы отверстие большого телескопа было наведено в том направлении, которое должно было, по предположению, взять Кольцо. Медуза сияла почти в зените; ее бледно-зеленый свет отчасти затмевался полной луной, висевшей на небе в нескольких градуса к востоку от астероида. Астроном взглянул на часы. Без четверти девять. Быть может, Хукер не в состоянии полететь вовремя? Что-нибудь неисправно в сложном устройстве механизма – неожиданная отсрочка всегда возможна. Или, может статься, Кольцо начнет полет в направлении, чуть измененном против первоначально предположенного? Профессор вернулся к своему окну, чтобы наблюдать отлет Кольца невооруженным глазом, заметить его направление и таким образом найти его в поле искателя телескопа.

Торнтон никогда не сомневался в том, что Кольцо полетит. Он знал Хукера и юношей, и взрослым, около тридцати лет; знал, что он такой же великолепный практик, как блестящий теоретик. И когда Пакс угрожал поставить Землю вверх дном, Торнтон вызвал профессора Хукера из его схоластического уединения на Аппиевой дороге, в Кембридже, побудил его заняться теми исследованиями, которые скоро привели к открытию Кольца на Лабрадоре и обратному путешествию на машине в Соединенные Штаты.

У Торнтона не было сомнения ни в уменьи Хукера и его помощников управлять машиной, ни в достаточной мощности таинственного луча для разрушения Медузы или какого-либо иного небесного тела. То, чего он боялся, был элемент случайности, всегда вероятный, когда опыт производится в новых условиях. Что ждало их в мировом пространстве? Выполнят ли свое назначение резервуары с жидким воздухом? Каков эффект сложных и разнообразно направленных сил тяготения, которым подвергнется этот новосозданный метеор, когда он выйдет из сферы исключительно земного притяжения? Сможет ли Кольцо повернуться так, чтобы спуститься? В состоянии ли функционировать человеческие органы при столь необычайных искусственных условиях?.. Но Кольцо полетит! О да, оно полетит, и его отправление будет зафиксировано пленкой автоматически движущейся фотографической камеры при большом телескопе.

Обсерватория стояла на вершине невысокого холма, и из окна Торнтон мог видеть поверх беспорядочного моря крыш, бесцветных в лунном освещении, темную полосу, где находился аэродром. Он поднял глаза и всматривался в небо. Перед ним открылось словно поле бледно-синих васильков с рассыпанными по нему маргаритками. Этот огромный темно-синий свод вечно казался одним и тем же, если не считать слабых изменений на самих небесных телах, которые Торнтон изучал всю жизнь. Синее, темно-синее небо – и вдруг блеск! Внезапно из темно-синего небо стало ослепительно белым. Тишина ночи нарушилась гулом, раздавшимся с аэродрома. Кольцо... Оно поднялось!

Полуослепленный отблеском, Торнтон бросился в главный зал. Напряженный блеск уже исчез, но через сияющий вырез купола профессор поймал проблеск быстро гаснущей полосы желтого света. Он повернул телескоп по направлению к этой полосе: ее уже не было там. Наконец, он поймал в искателе сверкающую точку и навел на нее сетку нитей, но снова потерял – так быстро было движение. В третий раз поймал он ее на пересечении нитей, однако она вышла из поля зрения большого инструмента, прежде чем он успел переменить свое положение. Опасение совсем упустить Кольцо охватило Торнтона. Он знал, что если не удастся уловить его в первые минуты, то безнадежно будет искать его потом.

Вдруг, совсем неожиданно, медленно спускаясь в поле телескопа, блеснул желтый луч, направленный прямо кверху. На мгновенье Торнтон почти забыл, что телескоп дает обратные изображения. Он мог отчетливо различить нижнюю поверхность Кольца, освещенную светящимся газом, струившимся под ним, между тем как ослепительное сияние гелиевого луча походило на большой огненный шар в его центре.

Неужели его старый друг Бенни Хукер с двумя спутниками находятся внутри этого крохотного пятнышка?

Шарик быстро уменьшался. Минуты проходили; истек целый час, а Торнтон все еще был на своем посту. В девять часов пятьдесят минут он мог видеть лишь слабый пучок бледно-желтого света, наподобие едва различимой кометы. Он оценил, что Кольцо будет видно еще минут пятнадцать.

Внезапно, к его крайнему изумлению, Кольцо начало быстро бледнеть и минут через восемь–десять исчезло. Астроном вытер свои очки и с беспокойством взглянул снова. Не было и следа Кольца. Он взглянул на небо поверх телескопа – не было ни облачка. Кольцо совершенно пропало в бездне пространства!

– Что это! – подумал он. – Случилось что-то непредвиденное! Они упали!

Он не знал, что Кольцо в этот момент уже неслось в небесном пространстве с огромною скоростью, что Хукер выключил двигатель и зависел теперь только от инерции движения своего аппарата. Этот запас движения должен был нести Кольцо в течение всей остальной части его путешествия к другим мирам, навстречу астероиду.

 

Глава III

ПОЛЕТ

 

1

– Пустите машину! – повторил Хукер и быстро пошел к ближайшей двери.

Рода в своем тайнике за креслом прижалась к полу в смертельной тревоге. Жужжащий звук наполнил воздух. Через открытую дверь освещенной комнаты девушка могла видеть, как стали плавно вращаться жироскопы. Кольцо вздрогнуло, подобно живому существу.

Страх охватил Роду. Быть может, еще не поздно открыть наружное отверстие и безопасно спрыгнуть на землю?

Но затем мужество вернулось к ней. Здесь был любимый ею человек, пристально смотревший в окно со странным выражением возбуждения в лице. Здесь она будет вместе с ним, в неземной поездке, между звездами, в музыке сфер...

Через окно она могла видеть мерцающий желтый свет, а извне доносился словно шум выходящего пара. Свет бросал странные тени на лицо Хукера и придавал его чертам мрачный оттенок, снова испугавший Роду. Шум двигателя усилился до оглушительного гула. Пол дрожал. Яркий свет, лившийся извне, затмевал электрическое освещение внутри.

– Бенни! – крикнула она инстинктивно, протягивая к нему руки.

Хукер повернулся к ней, словно увидев призрак.

– Как вы сюда попали?

Она нетвердой походкой направилась к нему.

– Я сказала, что отправлюсь с вами.

Хукер обнял ее и привлек к окну.

– Смотрите сюда.

Снаружи бушевал светящийся смерч. Ослепите