В понедельник я прибыл на Шарлотт-стрит в обычное время. Маленький серый ржавеющий «моррис-1000» припал к обочине с Элис у штурвала. Я делал вид, что не вижу ее, когда она меня окликнула. Я сел в машину, мотор взревел, и мы отбыли. Немного проехали молча, потом я сказал:

– Не вижу мешка с влажным цементом, в который засунут мои ноги.

Она обернулась ко мне, и легкая улыбка прорезалась сквозь слой макияжа. Ободренный, я спросил, куда мы едем.

– Собираюсь посадить вас в качестве приманки в ловушку для Ворона, – сказала она.

Ответить на это было нечего. Через несколько минут она снова заговорила:

– Посмотрите на это. – Элис протянула мне суконную игрушку, точно такую, какую я отказался купить в стрип-клубе неделю назад. – Вот.

Она ткнула пальцем, не прерывая вождения, включения и настраивания радио в машине. Я посмотрел на розовую в пятнах собачку, из головы у нее лезла набивка. Я потыкал ее.

– Вы это ищете? – В руке у Элис был «Минокс». Она кисло на меня взглянула, возможно, уже во второй раз.

– Здорово же я сглупил… – признался я.

– Постарайтесь больше не делать этого, – слегка улыбнулась Элис. Если она продолжит в том же духе, то скоро весь ее макияж покроется сетью трещин.

На Воксхолл-бридж-роуд мы встали у обочины позади черного «ровера». Элис подала мне конверт из толстой бычьей кожи размером приблизительно 10 на 6 дюймов и толщиной 3/4 дюйма, запечатанный воском, и открыла дверцу. Я последовал за ней. Она велела мне сесть на заднее сиденье «ровера». Водитель с короткой стрижкой был в белой рубашке, черном галстуке и темно-синем двубортном плаще. Элис стукнула тыльной стороной ладони по крыше автомобиля – жестом конкурного всадника. Машина рванула напрямик мимо вокзала Виктория. Я открыл кожаный конверт. Внутри лежал новый паспорт, захватанный пальцами, мятый и датированный задним числом, чтобы выглядеть старым; два ключа, листок бумаги с печатным текстом, три фотографии на паспорт и авиабилет со множеством листов. Мне забронировали место на самолет компании «Бритиш оверсиз эруэйз корпорейшн», в первом классе, один, Лондон – Бейрут. На листке с печатным текстом значилось время вылета, а также: «БA712. LAP 11.25. Международный аэропорт Бейрута 20.00. На фотографии: ВОРОН. Музыкальный автомат. Наверху. Бейрутский аэропорт. Уничтожить немедленно путем сожжения». Даты не было. К одному из ключей был прикреплен номер «025». Я посмотрел на человека на фотографиях, затем сжег бумажку с текстом и фотографии и закурил сигарету.

С Бошамп-плейс мы свернули налево, на слишком ухоженный отрезок дороги, соединяющий Мейденхед с Хэрродсом. Водитель заговорил только в аэропорту.

– Круглосуточная камера хранения через зал, – сказал он.

Я покинул автомобиль и водителя, мой ключ подошел к номеру 025 – одному из металлических шкафчиков, целые блоки которых тянулись во всю стену и работали круглосуточно. Он распахнулся, и я оставил ключ в замке. Внутри находились темный кожаный кейс и синяя холщовая сумка на «молнии», с раздутыми боковыми карманами. Взяв вещи, я пересек зал, чтобы зарегистрироваться на свой рейс.

– Это весь ваш багаж, сэр?

Она взвесила мою сумку с одеждой, взяла билет, поправила свой ремешок, захлопала ресницами и вручила мне посадочный талон.

Взяв кейс, я подошел к книжному киоску, купил «Нью стейтмен», «Дейли уоркер» и «Хистори тудэй», затем двинулся к своему выходу на посадку. Вокруг мельтешили люди, целуясь, здороваясь и выстилая путь от таможни возгласами «как мило!». В грязном, неровно подшитом плаще стоял Росс. Видеть его мне не хотелось, и это было взаимно, но на мгновение толпа соединила нас, словно независимые элементы среди множества молекулярных конструкций. Я улыбнулся ему, зная, что это вызовет у него острое раздражение.

Миновал большой, похожий на сарай зал таможенного досмотра.

Раздался звучный металлический голос:

– БОЭК объявляет вылет рейса БА712 в…

Мы прошли по бетонированной площадке перед терминалом. Вокруг самолета роились инженеры в белом и заправщики в синей униформе, с деловым видом проходя мимо полицейского из службы аэропорта. Я с лязгом поднялся по трапу.

Внутри пахло голубой обивкой и продувными обогревателями. Стюард спросил мое имя, взял посадочный талон и грязный плащ, и я прошел в передний отсек вместе с моими спутниками по первому классу навстречу такой взбудораженной бортпроводнице, словно она только что пробежала милю за четыре минуты. В узком проходе разыгрывалось нечто вроде итонского «пристенного футбола». Я направился к маленькой черноволосой девушке, явно очень скучавшей, но сидеть рядом с такими девушками дозволяется только мужчинам, снимающимся в рекламе авиалиний. Меня посадили с толстошеим идиотом весом стоуна двадцать два. Сидел он в шляпе и пальто, не отдавая их бортпроводнику. У него были коробки, сумки и пакет с сандвичами. Я пристегнул ремень безопасности, и мужчина удивленно посмотрел на меня.

– Летали раньше?

Я искоса глянул на него и кивнул, якобы погрузившись в глубокие раздумья. Стюард помог ему пристегнуться, стюард помог ему найти его чемоданчик, стюард помог ему понять, что хотя самолет летит в Сидней через Коломбо, сам он летит лишь до Рима. Стюард показал ему, как надеть и завязать спасательный жилет, как лампочка сама зажигается на воде, где найти свисток и включить сжатый кислород. Сказал, что купить выпивку до взлета нельзя. Показал, где лежат его карты, и сообщил, на какой высоте мы находимся. (Мы все еще находились на земле.) Добравшись до конца взлетно-посадочной полосы, нам пришлось задержаться, пока садился самолет рейса «Al Italia DC8», затем с ужасающим ревом мы отпустили тормоза и покатились, набирая скорость, мимо зданий аэропорта и припаркованных воздушных судов. Затем пара рывков, машина стала набирать высоту и скорость полета. Автомобили на Лондон-роуд уменьшились, а солнце тусклым светом отразилось от многочисленных зеркалец воды вокруг аэропорта. Странные замки, поместья баронов, которые видны, только когда вы находитесь в самолете. Я вспомнил их одно за другим и снова пообещал себе когда-нибудь попутешествовать, чтобы найти их.

Примерно над Гилфордом стюардесса предложила нам бесплатный алкоголь, который вместе с дополнительными шестью дюймами сиденья оправдывал стоимость билета первого класса, если вы сами платите. Чудак, разумеется, хотел чего-то необычного…

– Портвейн с лимоном.

Стюардесса объяснила, что такого у них нет. Он решил «положиться на вас, милочка, я не слишком много путешествую».

Прибыли наши напитки. Он передал мне мой бокал с хересом и настоял, чтобы мы чокнулись бокалами, как спаривающиеся черепахи, сам приговаривая при этом:

– Ваше здоро-овье. Чин-чин.

Я холодно кивнул, когда расплескавшийся херес проложил свою липкую дорожку до лодыжки.

– По усам текло, а в рот-таки попало, – пропел он, и собственное остроумие повергло его в состояние такого безудержного веселья, что в итоге лишь небольшая часть напитка совершила свое путешествие. Я вписал в кроссворд слово «стрекоза».

– В Рим лечу, – сказал Чудак. – Были там когда-нибудь?

Я кивнул, не поднимая головы.

– Я опоздал на самолет в девять сорок пять. Должен был лететь именно им, но опоздал на него. Этот-то не всегда летит в Рим, но тот, в девять сорок пять, прямой до Рима.

Я вычеркнул «стрекоза» и вписал «стрельба». Он все приговаривал: «Уж больше не заблужусь» – и пронзительно смеялся, его большое мягкое лицо собиралось складками за розоватыми стеклами очков без оправы. Я читал уже страницу соревнований в «Стейтсмене», когда стюардесса предложила мне несколько тостов размером с пенни, с копченой семгой и икрой. Толстяк спросил:

– Что мы будем есть, дорогуша, спагетти?

Мысль эта вызвала у него дикий приступ истерического веселья, на самом деле он, гогоча, повторил мне это слово пару раз. Прибыл на тележке кукольный обед; я отклонил пухлые сандвичи с колбасой, которые взял Толстяк. Съев замороженную курицу, замороженные pomme parisienne [7] и замороженный зеленый горошек, я начал завидовать Толстяку с его сандвичами с колбасой. К тому моменту, когда мы пересекли предместья Парижа, появилось шампанское. Я смягчился. Вычеркнул «стрельба» и вписал «диферамб», в результате чего двадцать один по вертикали превратился из «трепета» в «овечку». Я приходил в форму.

Мы скользили в облаках, как нос в пивной пене.

– Приближаемся к Риму – аэропорт Фьюмичино. Транзитное время сорок пять минут. Пожалуйста, не оставляйте в самолете мелкие ценные предметы. Пассажиры могут быть на борту, но во время дозаправки горючим курить запрещено. Просим не покидать своих мест после приземления. В ресторане аэропорта вас ждет легкая закуска. Спасибо.

Я случайно сбил очки Толстяка, и они упали на пол. Одно стекло треснуло, но не вылетело из оправы. Под взаимные извинения мы оказались над Вечным городом. Ясно виднелись старые римские акведуки, равно как и бумажник моего соседа, поэтому я вытащил его и предложил Толстяку свое место.

– Ваш первый взгляд на Рим.

– Когда я буду в Риме…

При этих словах я направился в туалет и услышал его пронзительный смех. «Занято». Проклятие! Я заглянул в сверкающую хромом кухню. Никого. Я юркнул в багажную нишу. Просмотрел бумажник Толстяка. Пачка пятерок, несколько засушенных листьев, две чистые открытки с видами Мраморной арки, книжечка пятишиллинговых марок, несколько грязных итальянских банкнот и карточка «Дайнерс клаб» на имя Харрисона Б. Дж. Д. и несколько фотографий. Действовать приходилось быстро. Я увидел, что по проходу медленно движется стюардесса, проверяя пристяжные ремни пассажиров, и световые табло включились. «Не курить. Пристегнуть ремни». Она меня отсюда вышвырнет. Я вытащил фотографии – три паспортных снимка: темноволосый тип, с виду похожий на симпатичного биржевого маклера, фас, профиль и три четверти. Фото были другие, но мужчина был и моим красавчиком – таинственный Ворон. На трех других снимках тоже паспортного формата – фас, профиль и три четверти – был запечатлен темноволосый, круглолицый субъект с мешками под глубоко посаженными глазами за стеклами очков в роговой оправе. Подбородок с ямочкой выступал вперед. На обороте я увидел надпись: «5 ф. 11 д.; мускулистый, склонен к полноте. Видимых шрамов нет, волосы темно-каштановые, глаза голубые». Я снова посмотрел на знакомое лицо. Я знал, что глаза голубые, хотя снимки были черно-белые. Это лицо я видел и раньше, ибо почти каждое утро брил его. Я осознал, что Толстяк – тот жирный тип, который сидел в баре стрип-клуба, когда продавщица сигарет велела мне «уходить домой».

Я сунул фотографии на место, взял бумажник так, чтобы ладонь прикрывала его, и сказал «хорошо» протестующей стюардессе. Я вернулся на место, когда закрылки опустились и самолет вздрогнул, как легкоатлет Гордон Пири, вбежавший в набитую ватой комнату. Толстяк сидел на своем месте, мой кардиган свалился вниз, на мой кейс. Я быстро сел, пристегнулся. Теперь виден был железнодорожный вокзал, и когда мы выровнялись перед приближением, меня вдавило в пружины сиденья. Я увидел южную границу аэродрома, едва мы снизились, и за ярко-желтыми топливозаправщиками «Шелл» я заметил двухмоторный, с высоко расположенными крыльями «Граммен S2F-3». Белый, с квадратными черными буквами «NAVY» [8] на хвостовой части этого символа Америки.

Колеса коснулись бетонного покрытия. Нагнувшись, чтобы подобрать свой мохеровый кардиган, я забросил бумажник Толстяка под его сиденье. Теперь я увидел аккуратный разрез ножом на крышке моего нового кейса – так и не открытого. Не длинный, любительский разрез, но маленький, профессиональный, – так надрезают куриную тушку для потрошения. Как раз достаточный для исследования содержимого. Я откинулся назад. Толстяк предложил мне мятную жевательную резинку.

– Находясь в Риме, поступай как римляне, – изрек он; его глаза смеялись за треснутой линзой.

Римский аэропорт Фьюмичино – один из этих прямосторонних сооружений в духе «современной экономики». Я вошел через главный вход, ресторан находился слева, а вверх по лестнице справа – почтовое отделение и обмен валюты. Перебирая книжки в мягкой обложке, я услышал негромкий голос:

– Здравствуйте, Гарри.

Теперь меня зовут не Гарри, но в этом бизнесе трудно запомнить, было ли у меня вообще такое имя. Я обернулся – мой водитель в Лондоне. Твердый, костлявый череп, жидкие волосы уложены поперек него с помощью «Брилкрима». Глаза черные и глубоко утопленные в лицо, как отверстия дырокола. Подбородок отливал синевой и загрубел от ветра, дождя, муссона и сорока лет тщательного бритья. Черный галстук, белая рубашка и темно-синий плащ с погончиками на плечах. Если он принадлежал к экипажу, то снял погоны и не забыл оставить где-то форменную фуражку. Если нет, то ничего удивительного в том, что он выбрал повседневную униформу экипажей всех авиалиний мира.

Глаза его двигались поверх моего плеча, непрестанно наблюдая за окружающим. Ладонью правой руки он провел сбоку по голове, приглаживая и без того прилизанные волосы.

– Девятнадцатое место…

– Это проблема, – закончил я, придерживаясь фразеологии отдела. Вид у него был глуповатый. – А вы мне теперь говорите, – раздраженно сказал я. – Он уже вспорол мой ручной багаж.

– Ну, если жестянка все еще внутри…

– Жестянка внутри, – ответил я.

Он задумчиво потер сбоку подбородок.

– Садитесь последним на Бейрут. А это, – мы оба посмотрели на кейс, – предоставьте мне пронести через таможню. – Он попрощался и уже повернулся, чтобы уйти, но вернулся, решив ободрить меня. – Мы сейчас задерживаем багаж девятнадцатому месту, – сообщил он.

Поблагодарив его, я услышал, как объявили по-итальянски наш рейс.

Колизей – гнилой зуб Рима – провалился позади нас, белый, призрачный и грандиозный. Я проспал до Афин. Толстяк на борту не появился. Я чувствовал, что устал и меня переиграли. Снова заснул.

Проснулся я, чтобы выпить кофе, когда мы пересекали коричневый берег Ливана. Из синего Средиземного моря на него набегали тонкие полоски пенных волн. Я заметил, что со времени моего первого визита сюда в пору Мидуэя II [9] появилось много высоких белых зданий. Местность вокруг прибрежного аэропорта в основном неровная, так как сразу за аэропортом поднимаются округлые зеленые горы. Все горячее, сулит неприятности и очень старое.

Вежливые, похожие на солдат служащие в форме цвета хаки безукоризненным почерком начертали в моем паспорте справа налево строчку по-арабски и проштамповали его. Я прошел таможню и паспортный контроль.

Кинув сумку с одеждой в такси «мерседес» – пропустив два перед ним, – я вышел, дал водителю несколько ливанских фунтов и попросил подождать. Это был бандитского вида мусульманин в коричневой шерстяной шапке, ярко-красном кардигане и теннисных туфлях. Я бросился наверх. Рядом с музыкальным автоматом пил кофе «водитель». Он подал мне мой кейс, тяжелый коричневый сверток, тяжелый взгляд карих глаз, крепкий черный кофе. Все это я принял молча. Он дал мне адрес моей гостиницы в городе.

Спидометр «мерседеса» стоял на отметке почти семьдесят пять, пока по широкой современной дороге мы ехали сквозь густой лес из высоких пиний в город. В отдалении на склонах гор стояли кедры, национальный символ и неизменный предмет экспорта в течение более 5000 лет. «Итак прикажи нарубить для меня кедров с Ливана», – повелел Соломон и построил из них храм. Но моему водителю было все равно.