От обжигающего песка под ногами шел жар. Красный крашеный каркас фермы, образующей пусковую установку, оставлял волдыри на случайно коснувшейся его руке. От опор установки, извиваясь, уползали черные гладкие кабели и гофрированные трубы, лежа рядом, как змеи в коробке у китайского аптекаря. На расстоянии пятидесяти ярдов установку опоясывал электрический забор высотой двадцать футов, его патрулировали полицейские в белых шлемах и с овчарками на коротких поводках. Рядом с единственными воротами стоял белый десантный джип, его тент был модифицирован, чтобы разместить пулемет полудюймового калибра. Водитель сидел, положив руки на верхнюю часть руля, а подбородок – на большие пальцы рук. Черные и желтые двухдюймовые поперечные полосы его шлема показывали, что у него есть разрешение «Q». Он походил на актера Дэнни Кея.

В полумиле отсюда на плоской песчаной поверхности виднелись маленькие мерцавшие черные фигурки, монтировавшие автоматические камеры, которые могли уцелеть на таком расстоянии лишь в случае неудачи. Сопровождаемый звуком хорошо смазанного механизма, по пусковой вышке с точностью ножа гильотины опустился и мягко качнулся на рессорной подушке лифт, рассчитанный на трех человек. Моим проводником был маленький, похожий на ящерицу гражданский с жесткими, мозолистыми руками, обветренным лицом и самыми светло-голубыми глазами, какие мне доводилось видеть. Маленькие дырочки на его белой рубашке были заштопаны только так, как это может сделать любящая жена, а вынудить к этому – рамки скудного жалованья. На тыльной стороне одной ладони осталась полустертая татуировка – якорь с вытравленным именем. Простой золотой перстень-печатка поблескивал на солнце среди густой поросли светлых волосков.

– У меня здесь с собой ртутный измеритель. – Я похлопал по старому кожаному кейсу. – Мне лучше не подходить к теплоизоляционному кожуху. – Я поднял глаза двумя или тремя платформами выше, туда, где трубки утолщались и увеличивались в количестве. Неопределенно указал. – Холодильная камера может отреагировать. – Я снова посмотрел вверх, а он посмотрел на мой бейдж и прочел слова: «Викерс Армстронг, инженерная служба». Кивнул без особых эмоций.

– Не позволяйте никому к нему прикасаться. – Он снова кивнул, когда я открыл сетчатую дверцу лифта и шагнул внутрь. Я потянул за маленькую рукоятку, и мы неподвижно постояли, глядя друг на друга, пока мотор преодолевал инерцию. – Я скоро вернусь, – сказал я только для того, чтобы не стоять там молча.

Он медленно и подчеркнуто кивнул своей белесой головой, как кивают недоразвитому ребенку или иностранцу, и лифт рванулся вверх. Красная конструкция фермы уходила в белый горячий песок, скользя передо мной, словно переплетения абстракции Мондриана, двигаясь все быстрее по мере того, как лифт набирал скорость. Сетчатая крыша делила темно-синее небо на сотню прямоугольничков, мимо меня проплыл на своем пути вниз жирный от смазки стальной подъемный трос. Платформы позволяли заглянуть поверх себя не раньше, чем уходили вниз у меня под ногами. Я взмыл в небо на 200 футов, круг ограды опадал вокруг моих ног, как сдувшийся хула-хуп. Через щель в полу я наблюдал, как белый полицейский джип лениво катится вокруг пусковой установки по песку, который от взрыва превратится в стекло.

Внезапно мотор умолк, и я завис, болтаясь в пространстве, как волнистый попугайчик в клетке на пружине. Я сдвинул в сторону дверцу и ступил на верхнюю платформу. Отсюда открывался вид на весь остров. На юге четкие взлетно-посадочные полосы Поля случек странно контрастировали с неправильными узорами окружающей природы. С аэродрома взлетал В-52. Большой запас топлива для долгого трансокеанского перелета заставлял его бросить вызов гравитации. Другие острова – поменьше, более скалистые – то скрывались под океанскими волнами, то обнажались. Техническая сложность переплеталась у меня под ногами самым бурным образом. Я стоял на вершине сооружения, ради которого было все это затеяно, этот атолл, этот стоивший многие миллионы город, этот апогей достижений двадцатого века, это средоточие вражды между двумя полушариями, причина, по которой кассирша из супермаркета в Лидсе не может позволить себе третий автомобиль, а крестьянин в Сычуани – третью миску риса.

Из-за всего этого пусковую установку обычно называли «гора», а из-за этого названия я не удивился, обнаружив на ее вершине дожидавшегося меня Барни.

Барни был в белом, сверхлегком рабочем комбинезоне. На рукаве у него были нашиты полоски мастер-сержанта, в руке он держал пистолет 32-го калибра с глушителем. Оказалось, что нацелен он был на меня.

– Хорошо бы я не ошибся в тебе, бледнолицый, – сказал Барни.

– Это точно, Самбо. А теперь ослабь напряжение и скажи, что у тебя на уме.

– Ты скажи.

– Очень вежливо.

– Не глупи, потому что я рискую, однако могу и переиграть в обратную сторону, но очень быстро. Когда-то мы хорошо знали друг друга, но люди меняются, и мне просто нужно посмотреть, понимаешь. Ты изменился?

– Вероятно, да.

Последовало долгое молчание. Я не знал, о чем толкует Барни или к чему он клонит. Можно сказать, что я рассуждал вслух, когда произнес:

– Однажды утром ты просыпаешься и обнаруживаешь, что все твои друзья, которых ты знал всю жизнь, изменились. Они превратились в людей, которых не так давно вы взаимно презирали. Затем ты начинаешь волноваться на свой счет.

– Да, – сказал Барни. – И они перестали интересоваться, как совладать с этими самыми ничтожествами.

– Меня интересует.

– Это потому, что ты не знаешь, когда проиграл.

– Может, и так. Но я не заманиваю людей под дуло пистолета, чтобы доказать это.

Он не улыбнулся. Может, шутка мне не удалась.

Он сказал:

– Значит, я изменился, значит, я спятил? Послушай, белый человек, ты знаешь, какой самый ходовой товар на этом острове?

– Разве я не стою на нем? – спросил я.

– Нет, если только ты не стоишь на собственной шее. Самый ходовой товар на этом острове – ты. За тобой ведут тайное наблюдение, тебя обложили, твое положение хуже некуда. «Друзьям» из МИ-5 донесли, что ты ушел в другую сторону. Ты ушел в другую сторону, хоть немного? Ты внес первый взнос за дачу, сообщив им старые сведения, которые и так были известны? Просто скажи мне.

– Просто сказать тебе? – переспросил я. – Просто сказать тебе? Значит, друзья помогли мне пролететь полмира, чтобы ты пришил меня на бомбовой площадке? Но прежде чем это произойдет, я просто тебе скажу? Ты спятил?

– Это я спятил? А ты не спятил? Вероятно, один из нас тронулся, но есть безумно маленький шанс, что мы оба нормальнее всех вокруг. – Разгоряченное, блестевшее лицо Барни было на расстоянии трех дюймов от меня. И на одну минуту время остановилось, насыщенное молчанием. Я машинально зафиксировал волну на середине всплеска, Дэнни Кайе далеко внизу, шлем снят, вытирает лоб белым носовым платком. – Меня пустят в расход, если кто-нибудь узнает, что я разговаривал с тобой. Почему, ты думаешь, этот мерзкий тип приклеился к Скакуну – не оторвешь, а эта корова-блондинка приварена ко мне? Я прокладываю себе дорогу в морг, просто подходя к тебе на расстояние окрика.

– Тогда почему ты не покупаешь абонемент на мои похороны? – спросил я.

– Не знаю почему. Полагаю, потому, что немного поработав в этой отрасли, начинаешь гордиться своей способностью судить о людях.

– Спасибо.

Реплика, видимо, оказалась совсем неубедительной. Мы стояли, глядя друг на друга. Барни подошел к лифту и сунул перчатку в рукоятку, чтобы его нельзя было вызвать снизу.

– Я здесь единственный, – тихо заговорил Барни, – кто дал бы тебе полшанса, единственный. – Он помолчал. – Даже эта девушка наполовину убеждена. – Он взмахнул рукой. – Не важно, откуда я знаю. Знаю. Но с другой стороны, я видел несколько цветных парней, которым дали отставку. Меня трудно убедить, когда речь идет о согласованной акции против парня, который, может быть, и не подозревает о том, что делается у него за спиной. Потом бывает слишком поздно выяснять, не совершил ли кто ошибку.

Я хотел заговорить. Не помню, собирался я возражать, благодарить или извиняться, но он взмахнул тяжелой розовой ладонью.

– Не благодари меня. Скакун не имел той возможности, какая есть у меня. Благодарить тебе надо моего сержанта. Он там, на одном из грузовиков-генераторов, изображает меня. Мы просто учитываем, что для бледнолицых почти все высокие негры на одно лицо. – Барни приоткрыл рот в подобии улыбки, однако никакой радости в ней не было. – Любую неприятность он получит действительно напрасно.

– Подожди минуту… дай мне разобраться во всем этом, – попросил я.

– У тебя нет времени, дружище. Просто забудь, что ты видел меня, и линяй как можно скорее.

Голова у меня шла кругом. А что, если Барни съехал с катушек? Но я знал, что Барни прав. Слишком много маленьких загадок получали разгадку, чтобы это было чем-то иным, кроме правды.

– Нельзя, чтобы нас видели вместе, старина. Мне пора!

– Не дашь ли мне пистолет, Барни?

– Пушку, старик. Ты же не собираешься выстрелами прокладывать себе дорогу с этой вышки. Если ты и впрямь хочешь помочь себе, начинай говорить и языком проложи себе дорогу на самый быстрый самолет отсюда.

– Оружие.

– Хорошо. Хочешь дурить – дури.

Барни бросил мне пистолет и маленькую металлическую катушку, приготовленные для меня. Я задрал штанину и с помощью лейкопластыря прикрепил пистолет к правой ноге. Когда я опустил штанину, Барни подал мне темно-синий тонкий пояс из холстины. Глубина его была примерно пять дюймов – такие используют контрабандисты, перевозящие золото. Я расстегнул брюки и застегнул под рубашкой тяжелый, пропитанный потом пояс, набитый обоймами к автоматическому пистолету. Барни, забрав свою перчатку, перелез через край платформы. Он спускался по узкой лестнице и остановился, когда его шея оказалась на уровне моей ступни. Думаю, он гадал, вырублю я его ударом ноги или нет. Задумчиво посмотрев на мысок моего башмака, Барни прощальным жестом мягко стукнул по нему кулаком. Когда он посмотрел на меня, я снова поймал себя на том, что мой мозг фиксирует все детали. Я помнил его широкое красивое лицо, как все мы помним винтики на очках нашего дантиста.

– И не ходи плакаться к своему новому боссу, бледнолицый.

– Значит, Долби тоже убежден?

Я мысленно прокрутил все слова Долби и оттенки его отношения ко мне за последние несколько дней.

– Это у него раздвоенный язык – как нож и вилка, старик.

Я поставил ногу на подушку волос Барни.

– Вали отсюда, гад, – сказал я.

– Именно такую любезность ты можешь оказать себе, – отозвался Барни. – Попробуй вертикальный взлет.

Путь вниз показался быстрее, чем путешествие наверх. Беловолосый парень переставил мой кейс в тень. Я взял его, и мы пошли назад к воротам. У ворот стоял грузовик, и водитель выходил, чтобы полицейский мог подогнать его к вышке. Дэнни Кайе вел серьезный разговор с пулеметчиком в джипе. Видимо, они обсуждали, не пойти ли в следующий раз вокруг вышки против часовой стрелки. Мы с беловолосым показали им наши пропуска, но они, похоже, не знали, что самый ходовой товар на острове удаляется от них. За воротами у нас стоял новенький «шевроле». Мы сели и поехали в столовую.

– В измерителях нет ртути, – сказал мне шеф, голос у него был хриплый, как у Фреда Аллена.

Спорить мне не хотелось, я был слишком голоден. В любом случае у вышки для испытания водородной бомбы нет холодильной камеры, так что какая разница.

Джин, стало быть, «наполовину убеждена». Я вспомнил, как она вела себя накануне вечером. Ее волосы блестели, а в глазах читалось сочувствие: она видела, что Барни груб со мной. Помню, как именно сказала Джин:

– Он хотел показать вам, что делает это по приказу, поэтому и сказал, будто уже поел. Он знал, что вы этому не поверите. Если он действительно такой крутой, как вы говорите, то, конечно, найдет предлог, чтобы покинуть ресторан.

Я хотел верить этому. Помню, как Джин охлаждала пыл Долби, хотя только выиграла бы, соглашаясь с ним. Возможно, однако, они уже пришли к соглашению на мой счет, и она одергивала его в моем присутствии, чтобы смягчить меня. Я помнил запах ее волос и мягкое тепло тела. И, назло Долби, притворялись, что шепчемся. Я помнил, как она выразила озабоченность насчет Скакуна и Барни. Я помнил ее пальцы с красными ногтями на своей руке, когда она спросила, понятна ли мне их позиция и то, что они сказали. И я помнил, что ничегошеньки ей не сказал.

Сборное здание офицерской столовой располагалось рядом с территорией администрации. Фасад был украшен искусственными цветочками в форме эмблемы того подразделения, которое ее возводило. «Сейчас вы зарабатываете несварение благодаря армейскому подразделению кейтеринга». Когда я вошел, в лицо мне ударил горячий воздух, насыщенный запахом барбекю и курицы.

Далее все было прохладно и тихо. Длинные белые столы, накрытые крахмальными скатертями, кувшины, наполненные водой со льдом, звенели, как верхние ноты ксилофона. Нержавеющая сталь, негромкий гул серьезных мужских разговоров, гудение кондиционеров. Это была реальность, это был мир – не сцена за окном; это было ложью.

Вишисуаз оказался щедро сдобрен свежими сливками, сквозь которые проступал ускользающий вкус лука-порея, сладкий и грубый, суп был холодным и не слишком густым. Стейк – нежным и кроваво-красным, с темной корочкой запекшихся соков и с гарниром из верхушек спаржи и pomme allumettes [22] . Кофе подали с клубничным слоеным тортом. Я съел его весь, выпил слабый кофе, откинулся на стуле и закурил «Галуаз блю». Маловероятно, чтобы за мое отступничество со мной разделались путем отравления.