Платов любил пить с прусским генералом Блюхером. Вино, любимое атаманом и приятное для его собутыльника, было «Цимлянское». Очевидцы рассказывали, как происходило это русско-прусское возлияние.

Сидят атаман и генерал и молча тянут вино. Обычно Блюхер на каком-то стакане «отключался» и его увозили адъютанты, а Платов сокрушался:

— Люблю Блюхера! Славный, приятный он человек. Одно в нем плохо: не выдерживает!

Адъютант Платова (он же переводчик) Смирной спросил как-то у своего шефа:

— Блюхер не знает русского, а вы немецкого. Какое же удовольствие вам от этого знакомства?

— Как будто здесь нужны разговоры, — ответил атаман. — Я и без них знаю его душу. Он потому и приятен мне, что сердечный человек.

Мы отступали. Гренадерские усы понуро смотрели в землю. Мне пришлось сбрить бороду, дабы не отличаться, а усы укоротить — слишком они смотрелись по-запорожски. А если отпустить оселедец на макушке, и в сечу?! За своего там примут, без вопросов. Надо ли говорить, что по липовому приказу от генерал-губернатора Ростопчина я был прикомандирован во 2ую пехотную дивизию под командование Михаила Семеновича Воронцова. «Мон женераль» Воронцов время от времени бросал на меня косые взгляды. Приказ о моем назначении «нечаянно» потерялся, а допросить меня на сей предмет он стеснялся. Да и не до меня ему было. Не до какого-то бедного поручика. Хотя, жандармское управление не дремало. Были получены сведения, что враг получает доподлинную информацию о дислокации наших войск. И получает их корсиканец от человека с серебряными эполетами и в русской форме. Серебряных эполет у меня отродясь не было, а вот непривычная шашка не по уставу торчащая из-за портупеи внимание привлекала. Состояние в войсках было подавленное. А всё из-за того, что мы никак не могли дать бой французу. То ли от того, что не хватало достаточно сил у армии Барклая де Толли, то ли по другим каким неведомым нам соображениям. Недоверие к Барклаю высказанное императором Александром I стало достоянием всех и каждого и часто приходилось слышать как канониры понукая битюга, тащившего пушку, кричали: Но! Барклай проклятый! И замечание им никто не делал. Что само по себе было неслыханно.

За такое оскорбление в старые времена тридцать шпицрутенов, и с душой бы простился, ворчали ветераны. Нашего же командующего — Багратиона, считали за своего, за русского, и в его верности не сомневались. Грузин — русский, а Барклай — синоним ненадежности. Впрочем, такое уже было. Точнее будет. Иосиф Джугашвили русским не был, и попробовал бы кто усомниться, что он не свой.

На него была наша надежда.(Я имею ввиду Багратиона.)Что под его руководством в грядущем сражении смогем Бонапарта умыть. Впрочем, общим командующим царь назначил князя Голенищева-Кутузова. Армии Кутузов был известен и любим, известен если не как последователь Суворова А.В., про которого сам генералиссимус как-то сказал: «Я Кутузову не кланяюсь. Он один раз поклонится, а другой обманет». То по крайней мере известен, как человек прошедший суровую Суворовскую науку, и в ней преуспевший.

Соединившись, две армии под Смоленском генерального сражения так и не дали. И Смоленск пылал. Черный дым с укоризной смотрел в наши спины. И мы жили лишь надеждой на мщение. Неровные колонны войск стиснутые на узкой дороге лесами передвигались к Москве по Можайской дороге, которую мы и прикрывали от неприятеля. Лето 12ого года стояло жаркое. Пыль взбиваемая под тысячами сапог поднималась в небо и ржавым облаком висело над дорогой выдавая передвижение войск. Тяжелый кивер то сползал на глаза, то заваливался на затылок и лямка впивалась в горло. Пот тек из под кивера ручейками. Пробивался через брови и норовил попасть в глаза. Да ещё этишкет болтался у правой щеки. Предназначение этишкета мне было неизвестно. Разве только комаров отгонять? Он маятником болтался при ходьбе, отвлекая от мыслей. Пыльный султан фаллическим символом возвышался над кивером. Эх! Порубят их в скором времени, думал я вышагивая со своей сотней по дороге. И если б только султаны…, а не головы.

Угораздило же меня подастся в пехоту. Теперь топать и топать. Но другого выхода не было. Навыки верховой езды, слишком мало для кавалерии. Биться на коне это не прогулки неспешной рысью по городскому парку. В битве конь должен быть твоим. Испытанным. Чтоб слушался не только каждого твоего движения и приказа, а лишь намека на движение и приказ. Слиться с конем в одно целое, стать эдаким кентавром. На это у меня времени не было. И я совершенно не представлял фехтование верхом. Ерзать на седле, подставлять под удар ласковую животину, прикрываться от выстрела лошадиной грудью. Не по мне это было. Слишком я любил животных. Пожалуй больше чем людей. Животные не способны на предательство, на измену и ложь. И если ты их любишь, то они отвечают тебе тем же. Взгрустнулось. Я вспомнил мою лошадь. Серая в яблоках, породы Орловский рысак, с чудным именем «Хризантема». Большие доверчивые глаза и мокрая морда тыкающаяся в ладонь в поисках морковки. Мы не спеша прогуливались с ней по манежу. Через неделю, когда я пообвыкся, и считал себя уже чуть ли не джигитом, я решил пришпорить «Хризантему». Она удивленно выпучила глаза и понесла. После той бешеной скачки я отбил себе всё что возможно. Думал, что и детей у меня теперь не будет. Но бог миловал.

Если бы, если…В этом если скрывается много несбывшихся надежд и мечтаний.

Прокручивая в голове всю хронику Бородинского сражения и читая записки генерала Ермолова я обнаружил некие нестыковки с описанием других авторов. Так в принципе и должно было быть. Каждый видел битву со своей колокольни и в том, что в мелочах были разночтения ничего странного не было. Было странно другое. Все участники сражения от рядового до фельдмаршала были награждены и отмечены. Народное ополчение свои кресты ополченцев, и те считали наградой. Без наград остались генерал Платов и Уваров, которые должны были навести панику на французские тылы. И что-то там они делали, но результатами их деятельности Кутузов остался не доволен. Темное дело. Как писал генерал Ермолов: «Атамана Платова совершенно одинаковы были соображения и более распорядительности. Войска наши не приобрели успеха, мало нанесли вреда и подверглись урону. Генералу Уварову приказано возвратиться. Атаман Платов за ним последовал». Эту историю я решил прояснить.

Я конечно понимал, что казаки Платова и кавалерийский корпус Уварова были размещены в противовес дивизии Орнано. И согласно карте сражения пока Уваров рубился с Орнано, Платов зашел в тыл вице-короля Италии Евгения Богарне. А мог бы зайти на огонек к Наполеону. Бонапарт как раз скучал без кавалерийских частей Мюрата, занятых на батареях Раевского. Скучал конечно не один, а под прикрытием старой гвардии. Но это была всего лишь пехота. Хорошая, проверенная не раз в деле пехота, но пехота. А что такое сабельный удар и дикая дивизия казаков я представление имел. Казачью лавину пулемет максим не всегда останавливал, а кремниевые ружья и подавно.

Не даром в 41ом фашистам был дан приказ в плен казаков не брать. Они их боялись и люто ненавидели. На перезарядку штуцера образца 1805года требовалось минимум три минуты, гладкоствольные ружья заряжались быстрее, но били они самое большее на триста шагов. Но что-то там не получилось. Потери и малый урон. Странно это. Корпус в двадцать тысяч сабель мог разнести гвардию в пух и прах и захватить Наполеона. И если такой был на самом деле план Кутузова, то я понимаю его разочарование. Программа максимум выполнена не была. Казаки не сыграли. Мы понесли огромные потери, но армия не была разбита. Мы сдали Москву, но войну выиграли.

О роли личности в истории я знал согласно школьному параграфу из учебника. Но впервые решил этот параграф проверить на вшивость. О том, что один солдат роли не играет и на исход войны никак повлиять не может, я уже убедился, ни на день не приблизив победы в 45ом. Но повернуть известные события иначе исправив досадные ошибки и недоразумения можно было попробовать. Ещё как попробовать! Ведь если честно мне не давало покоя именно описания генерала Ермолова войны 1812года. Прочитав их в 1894году и дойдя до последней страницы меня поразил один факт. И этот факт я старательно переваривал, пытаясь добраться до истины ….

***

А за нашими спинами шла стрельба, слышалась далекая канонада. Арьергард давал возможность отступить и занять позиции. Руки чесались, так велико было желание развернуться и встретиться с врагом лицом к лицу. И я совершенно не осуждал генерала Платова, отправившего Кутузову письмо с прошением дать сражение. Вместо письма там был чистый лист бумаги. А Платов схлестнулся с французом, и понес потери поскольку численный перевес был не на его стороне. За этот проступок Платова на время отстранили от командования и в защиту отступающим арьергардом был поставлен кавалерийский корпус генерал-адъютанта Сиверса. Полки егерей рассыпанные по лесу в зеленых как лес мундирах сдерживали неприятеля, вцепившегося в хвост армии как бульдог в быка.

Земля дрогнула под мерным рокотом конских копыт. Кирасиры, рыцари 12года совершали маневр. Их каски с высокими щетинистыми хохолками и медными налобниками были видны издалека. Сами кирасы против ожидания не блистали как в кино, а были выкрашены в черный цвет. Сейчас же я наблюдал их серыми, пыльными, покрытыми вмятинами и царапинами. Хорошая кираса толщиной 3,5 мм выдерживала оружейную пулю. Угрюмые сосредоточенные лица кирасиров пронеслись и пропали. А в воздухе прибавилось пыли и ощутимого запаха конского пота.

Проводив кирасиров взглядом, я размышлял. Серебряные эполеты мог носить кто угодно от унтер-офицеров, до обер-офицеров. А если они были большие то и генерал в старой форме, ещё не сменивший их на золотые. Я приглядывался к окружающим и проезжающим мимо вестовым до боли в глазах, стараясь запомнить все детали мундира и нашивки. Определить к какому полку и роду войск он относится. Нашивки Преображенского полка, как я знал, две золотые ветки, дуба и лавра, переплетающимися в восьмерку или знак бесконечность. На моем кивере например кокарда называемая гренадка была в виде пушечного ядра с тремя огоньками пламени. Но всё это так, мелочи.

А много существовало других мелочей, жизненных и простых, которые я не знал. Отмалчиваться чтобы не попасть впросак, не всегда выходило и офицеров я сторонился.

А вот к старшему унтер-офицеру Верещагину, своему подчиненному и заместителю я проникся. Лет Верещагину было под сорок, и опыта в воинской службе ему было не занимать. Он только периодически подходил ко мне и интересовался, не прикажет ли господин поручик перестроить колонну, отдать распоряжение на привал и обед и т. д. и т. п. Я конечно утрирую, поскольку приказы о перестроении и привалах были общевойсковые и мной лишь дублировались поступая ко мне от штабс-капитана Бургомистров. Штабс-капитан Бургомистров был человеком весьма неоднозначным. То он был прост и общителен, то до отвращения высокомерен. Потому у меня сложилось стойкое мнение о его хамелеонской сущности. Именно такие люди как правило и выслуживаются, поскольку зад высокому начальству лижут без перерыва на обед и ужин. Как там было сказано в одном из указов Петра I? «Подчиненный вид должен иметь лихой и придурковатый. Дабы своим разумением высокое начальство не смущать». Этому положению я совсем не соответствовал и не стремился. А потому как следствие в начальственных любимчиках никогда не числился.

***

Свернув от деревни Утицы на левую сторону мы вышли на Багратионовы флеши.

Горы вывернутой земли выстроенные холмами были похожи на носы неведомых кораблей ощетинившихся 12-фунтовыми пушками. Человеческий муравейник кипел. Кто-то копал, кто носил землю в плетеных корзинах. Вырубались деревья и кусты мешавшие обзору. Столько народа разнообразного и разношерстного в совершенно немыслимой одежде, но с обязательными медными крестами ополченцев на колпаках и картузах. Ополченцы Маркова. После постройки редутов и флешей практически безоружные с вилами, пиками, дедовскими саблями и просто вытянутыми в кузне косами будут прикрывать старую Смоленскую дорогу. Большинство из них сгинет в этом сражении и пропадет навсегда. Это они будут вытаскивать с поля сражения раненых. Они на своих подводах и телегах будут их вывозить, перебинтовывать и успокаивать. Их никто и никогда не считал. Их численность будет взята приблизительно, а значит с потолка. Их жизни тоже считать не будут и к числу потерь не отнесут. А ведь они пришли сюда не по приказу, а лишь по зову сердца и долга перед отчизной. Это они будут таскать ядра взамен выбывших из строя канониров, и заряжать ружья. Кажется, скажи им сейчас, что для спасения отчизны нужно возвести пирамиды как в Египте, и ведь возведут.

Темнело и мы расположились на ночлег. Возводились палатки. Разводились костры.

Подошли казенные фуры с оружейным запасом и провиантом. Я бегал, суетился, обустраивал вверенных мне людей и совсем выбился из сил, когда подхорунжий Верещагин сказал мне:

— Ваше благородие, там вас господа офицеры ждут.

— Где? — всполошился я, подумав что пропустил сбор у полковника.

— Да вона у костра, — указал рукой Верещагин.

— Si vous comptez sur la soupe du soir, vouse venez trop tard, — сказал улыбаясь штабс-капитан. (Если вы на счет ужина, вы опоздали)

— Спасибо. Я не голоден.

— Ну вот, — протянул поручик Семенов из соседней роты, — А штабс-капитан уверял нас, что французский язык вам не знаком.

На этот счет я решил скромно промолчать.

— Да не беспокойтесь. Я пошутил, — сказал Бургомистров, скорчив при этом кислую мину.

— Присаживайтесь поручик, располагайтесь, — поприветствовал меня розовощекий Семен Денисов. Господа офицеры потеснились у костра давая мне место. — Воронин плесни Ронину пунша.

— Воронин — Ронину, это почти рифма! — поднял палец Семенов.

Воронин хохотнул, показывая ровные белые зубы и протягивая мне чарку с кипящим обжигающим пуншем. Пунш шибал алкоголем в нос и пить его совершенно было невозможно. Задержав дыхание я глотнул. Приятное тепло струёй прошло по груди и распространилось по всему телу.

— Станем братцы вечно жить, в круг огней под шалашами. Днем рубится молодцами, вечером горилку пить, — сказал я утирая рот от сладкого пунша.

— А! Слышали Давыдова! Знатный гусар! — обрадовался Семенов.

— Les brigands sont partout, — поморщился Фигнер.(опять эти разбойники) Он как прирожденный капитан инфантерии и немец по происхождению, гусаров и прочих кавалергардов на дух не переносил, считая их удальство разгильдяйством лишенным всякой целесообразности.

— А хоть бы и разбойники! — разгорячился поручик Денисов, самый молодой из присутствующих. Сколько ему было лет я не знаю, но его розовые щеки были покрыты гусиным пушком. А жидкие черные усики подстригать видимо ещё ни разу не приходилось.

— Что плохого в том, чтобы веселится? Ведь человек никогда не знает когда умрет.

Почему бы не прожить эту жизнь весело! Балы и прекрасные женщины! — вопросил он задирая мрачного капитана.

— Почему это не знает? — зловеще усмехнулся Фигнер. Он смотрел на пламя костра опустив голову и от этого надбровные дуги бросали густую тень на глаза. Глаз не было видно. Черные провалы глазниц и глубокая складка у рта придавали ему вид зловещий и мистический.

— Я знаю.

— Как?

— Вы шутите?

Всполошились окружающие. Надо признаться, что сие заявление Фигнера меня тоже заинтересовало. Хотя в глубине души я просто счел его фаталистом.

— Вы намекаете капитан на ближайшее сражение? — словно читая мои мысли, произнес Бургомистров искоса посматривая на своего командира.

— Да нет. За свою жизнь в предстоящей баталии я нисколько не волнуюсь.

— Полноте, Владимир Германович!

— Вы нас интригуете!

— Дело в том, что в девятом году я был в Париже. И там в компании с молодыми нашими повесами. Фамилии называть не буду. Навестил мадмуазель Ленорман.

— Ту самую? — восхитился наш юноша, — Ту, что в молодом Бонапарте признала императора?

— Ту самую, — кивнул усмехаясь капитан.

— И что? Что она вам предсказала?

Молодой поручик просто дрожал от нетерпения, да и остальные признаться оживились чрезмерно.

— А сказала она мне, что умру я в своем доме и на своей постели.

— Ну-у-у! — разочаровано протянул Воронин, — Такая планида почитай каждому предрешена, кто голову не сложит.

— Так и я про то! — рассмеялся Фигнер, — Значит умереть на поле брани мне как раз и не грозит!

— А девица Ленорман не сказа вам, что Наполеон был у неё и во второй раз? — поинтересовался я. Дернул же меня черт встрять в разговор! Все разом обернулись на меня.

— Нет конечно. А вам Ронин что-то известно?

— Да, — кивнул я, — Он был у неё и она его не порадовала. Сказала, что пойдя войной на Россию он все потеряет: и трон, и империю.

— А вот этого быть не может! — фыркнул Денисов, — Если б это было так, не пошел бы он войной.

— Кто знает, кто знает, — задумчиво пошерудил угли в костре Фигнер.

А я подумал о том, что загадочная Ленорман возможно права и в его случае. От нашей сводной дивизии останется в живых триста человек. И очень может быть, что Фигнер войдет в число счастливчиков. Пятьдесят раненых офицеров граф Воронцов возьмется лечить и выхаживать в своё имение. Но нет никакой гарантии, что мечущегося в беспамятстве офицера не заберет домой супруга и от полученных ран он скончается в своем доме, на своей постели.

***

Утро выдалось сырое и туманное. Обильная роса покрыла всё вокруг. Ежась от холода я вышел из офицерской палатки. Раннее утро было полно звуков. Пели птицы. Кузнечики заводили свою бесконечную и монотонную песнь. Где-то вдалеке в тумане стреляли.

Впрочем, редко и бестолково. Шла перепалка между нашими егерями и французом. Белые прозрачные капли росы лежали на траве. Покрывали бруствер. Я провел пальцем по чугунному стволу шестифунтового единорога и капли, соединившись в струю, стекли на землю. Словно слезы. Слезы по вам мои друзья и враги. А ведь не далее как после завтра в ночь эта земля и вправду будет полита слезами. Сотни людей будут искать среди гор трупов своих раненых. Маргарита Тучкова всю ночь будет бродить с факелом среди тел, но так и не найдет своего суженого. На месте его гибели она возведет часовню а сама уйдет в монастырь. Есть вечная любовь! Есть за что, и за кого умирать. За настоящих людей.

— Что ваше благородие озябли? — спросил дежуривший на посту ефрейтор. — Чайку не желаете?

— Не откажусь. А где?

— Да сейчас Ерохин принесет. Ничего, что я его с поста за чаем отправил?

— Ничего, ничего, — вяло отмахнулся я прислушиваясь к утренним звукам. Где-то там в тумане стоял недостроенный Шевардинский редут. Именно за него мне сегодня предстояло опробовать меч, проверить его в деле.

***

Не сдюжили кирасиры. Арьергард 2ой армии был вытеснен французом. 27ая гренадерская дивизия генерал-майора Неверовского удерживала ненужный редут не смея отступить без приказа. Впрочем, и флеши ещё не были достроены. Врага нужно было задержать. Лишь рассвело как закипела работа. На мою сотню приходилось двадцать лопат и топоров. Но работа нашлась практически каждому. Носили землю. Плели плетени из подручных веток и молодого подлеска вырубаемого почти на месте. Ровные как бильярдный кий молодые сосенки навели меня на мысль и я приказал старшему унтер-офицеру Верещагину отправить пяток бойцов в ближайший лес.

— Пусть заготовят сто штук длиной от четырех до семи аршин.

— На пики вашблагородие? — смекнул Верещагин.

— Да. Ты про македонскую фалангу слышал?

Он кивнул.

— А нас считай Верещагин как раз фаланга. Первый ряд вооружим пиками, что покороче.

Последний самыми длинными. Только одна просьба, — я замялся, — Сделать это надо тайно.

Колья вверх не поднимать, чтоб супостат издалека не увидел, а пронести незаметно к правому краю флеши и там сложить на время. Авось пригодятся. Но только отошли солдаты в лесок, как затрубили общий сбор и мы ринулись Неверовскому на подмогу.

***

Все смешалось в доме Ростовых. Прав был классик, ох как прав! Пока стаскивали с Шевардинского редута пушки. Не оставлять же их неприятелю? Наши кирасиры рубились с конницей Мюрата. «Гог и Магог», как окрестили Фриана и Морана ударили справа со стороны новой Смоленской дороги. Слева подоспели польские уланы Понятовского. Их граненые красные кивера я ринулся пообтесать.

Не удобно биться с тем кто выше тебя на целую лошадь. Уклонившись от прямого сабельного удара сверху я прижался вплотную к взмыленному лошадиному боку и коротко рубанул снизу чуть подпрыгнув. Рука сжимающая саблю упала на землю а меня окатило фонтаном крови из разрубленного плеча. Улан заорал и рухнул с лошади без чувств. Утер рукавом лицо и глаза, не выпуская меча из рук. Мимоходом заметил, что на зеленом сукне мундира черные пятна. Сколько раз вижу и удивляюсь, отстранено подумал я, над неразрешимой загадкой. Почему кровь красная только на белом? В сочетании с любым другим цветом она черна? Но тут глаз уловил сапог неприятеля в стремени и мне стало не до раздумий. Не убью, так покалечу. Чувство опасности заставило покачнуться.

Грянул выстрел. Тяжелая свинцовая пуля плюхнулась под ноги. Белое облако порохового дыма взвилось закрывая лицо всадника. На меня смотрело дуло пистолета.

Рожок заиграл сбор справа. Оглянувшись, я гаркнул, собирая свой отряд. Пехотные корпусы «Гога и Магога» всё давили и давили. Мы встретили их в штыки. Дальнейшее походило на сон или тренировку из моего сна. Слева — удар, справа — удар. Два коротких удара. Выпад. Да что ж ты в меня своим палашом тычешь? Пехотный офицер в синем мундире. Горбоносый, что тот кавказец с бледным лицом и царапиной на щеке сделал длинный выпад пытаясь меня достать. Это он зря сделал. Открылся. Шаг чуть наискось в сторону и удар. Голова отлетела, что кочан капусты.

Должен сказать, что не богатырь я, увы. Вся хитрость в сильном ударе рассекающем тело иногда надвое, это его правильная постановка. Удар должен происходить синхронно с движением тела. Что есть сила? Это масса помноженная на ускорение. При движении и учитывая то, что меч держишь двумя руками вот и выходит, что бьешь всей массой тела а не только бицепсами и трицепсами. И эта масса 80 кг идет с ускорением.

Тесак слева. Прямой укол. Прямой укол не так эффектен внешне, но внутренние повреждения почти всегда смертельны. Штык справа. Отобьем. Стиснув зубы я рубанул отводя штыковой выпад и сделал встречный. Есть. В голове как искорки вспыхивали поучения мастера. «Бей тем же ударом, что и обороняешься».

Меня чем-то сильно задел французский знаменосец. Он откровенно скучал за спинами солдат чувствуя себя в полной безопасности. На происходящее взирал искоса и как бы отстраненно. Ты, что сюда, ёшкин кот! Зрителем пришел?

— Сомкнуть ряды! Ближе! Теснее! Вперед!

Не дать им успеть перезарядить ружья. Не дать. Но француз и так это понимал, что не успеют. Слишком мы были рядом. Нам повезло, что подоспели к штыковому сражению. Шли бы фронтом на фронт, сколько полегло под пулями, ещё не достав противника.

И мы вломились. Держа меч я вдруг понял, что не удобно в этой тесноте. Подобрав с земли чей-то тесак, я взял его в левую руку 60 см лезвие, почти вакидзаси.

— Нитэн! — гортанно и угрожающе закричал я принимая стойку с двумя мечами.

***

Какая-то неведомая сила выбила тесак из левой руки выворачивая кисть и пытаясь сломать пальцы. Сердитый большой шмель с жужжанием ударил меня в плечо разворачивая на 180 градусов. Меня крутануло и я упал на одно колено. Инстинктивно прикрывшись мечом, заведя правой его правой рукой за спину. Это меня и спасло. Сильный удар повалил меня. Земля против ожидания была мягкой и влажной. Ткнувшись носом я тут же перевернулся на спину и увидел как слева от меня сабля входит в мягкую податливую землю, погружаясь всё глубже и глубже. Длинная яйцеобразная голова в кивере всё клонилась и клонилась сверху как Пизанская башня. И она рухнула увлекая за собой тело. Француз упал рядом со мной, он смертельно устал. Я попытался быстро вскочить, но только в это мгновение понял, что силы меня покидают.

Глаза уловили протянутую ладонь и я не глядя на её владельца вцепился в неё левой рукой. Боль отдалась из плеча в голову. Лицо непроизвольно исказила гримаса. Кровь толчками выходила из плеча. Я зажала рану протянутой большой тряпкой. Что за тряпка?

Откуда она? Покрывало какое-то. Рожки играли отступление. Если я и умру, то не сейчас.

Не сейчас. Есть ещё важное дело. Есть.

***

На переклички оказалось, что двадцать человек из моей сотни убиты. Семеро тяжело ранены. С легкими ранениями еще человек пятьдесят. Но они раны скрывают. Перетянуты, забинтованы, с бледными улыбающимися лицами. Дали таки прикурить французу, дали!

За окровавленную тряпку, пропитанную моей кровью меня представили к награде.

Тряпка оказалась полковым знаменем из пехотного корпуса генерала Фриана. Только вот как я его добыл, я совершенно не помнил. Совершенно. Меня терзали сомнения относительно моих заслуг. Что рвался к знаменосцу я помнил. Но вот потом. Некий провал в памяти.

— Поручик Ронина к командующему! — прокричал вестовой подскакавший на каурой кобыле.

День близился к концу. Как быстро? Только что было утро. На ватных ногах я шел в ставку. Большой раскидистый шатер стоял позади нашего корпуса на небольшом холме.

У входа в шатер сновали вестовые. Два адъютанта кивнули мне проводив любопытным взглядом.

— Здравия желаю ваше превосходительство!

— А? Вот и наш геройский поручик.

Воронцов поднялся и я убедился, что внук на него очень похож. Высок статен. С открытым лицом и густым слегка волнистым волосом. Только Георгий блондин а дедушка его, Михаил Семенович оказался брюнет.

— Хочу поздравить вас поручик. Я написал представление. Думаю вам пожалуют орден.

— Нет, — покачал я головой, — Мне не дадут ни Георгия, ни Андрея Первозванного, а вот Анненскую наградную шашку за храбрость пожалуют.

— Да вы у нас пророк, — улыбнулся граф, — Может ещё что предречете?

Граф был настроен шутливо и оптимистично, хотя сегодняшняя баталия показала, что приближающееся генеральное сражение легким не будет.

— Охотно ваше сиятельство, — я без приглашения присел на раскладной походный стул. Устал просто.

— В генеральном сражении вы будите ранены, а князь Багратион ранен смертельно. То, что останется от 2ой армии возглавит генерал Дохтуров.

— Да что вы такое говорите поручик? — изумился Воронцов, — Вы бредите?

— А вам ваше превосходительство будет дарован титул сиятельного князя, — продолжил я не обращая внимание на недоумение графа, — Говорю я это все лишь затем, чтоб попросить вас наградную шашку мою придержать у себя и завещать своему младшему сыну. А тот пусть передаст её своему младшему.

— Смирнов! — крикнул генерал одного из адъютантов, прерывая мои излияния, — Отведите поручика в лазарет у него жар!

Я вышел и пошел на перевязку в сопровождении Смирнова. Он сочувственно посмотрел на меня, но ничего не сказал. Рана моя действительно воспалилась. Появилось такое ощущение, что сердце бьётся не в груди а в плече. Пуля вырвала изрядный кусок мяса с кожей. Или мне это только казалось? Сухонький доктор с тонкими гибкими пальцами туго перебинтовал мою рану и биение в плече усилилось. А сколько раненых лежало вокруг. Кто-то стонал, кто-то бредил. Некоторые уже не подавали признаков жизни. Может, уснули, а может быть уснули навсегда. На одной из телег с ранеными я увидел поручика Денисова. Того самого, юношу. Он был в беспамятстве. Правой ноги не было до колена. А ведь он так любил балы.

***

— А вот и наш Ронин, — произнес Семенов. Он сидел у костра привалившись к лафету единорога.

— А скажите поручик, где это вы так шашкой научились махать? Солдаты от вас просто в восторге. Говорят головы рубили словно…Э…, — Семенов был пьян и сравнения подобрать затруднялся.

— Далеко. От сюда не видно.

— Да не слушайте его, — отмахнулся Фигнер, указывая на Семенова, — присаживайтесь. Нас тут Измайловцы бужениной угостили. Отменное мясо!

Хоть я и поужинал, но от мяса никогда не отказывался. Тем более, что в походном меню его не было. Щи, каша и стакан вина — такие вот разносолы.

— А где Воронин? — спросил я, опускаясь рядом с Фигнером на бревно у костра.

— Нет больше Воронина. Застрелен наповал, — отозвался Семенов, — зато геройский наш штабс-капитан с ранением переведен в резерв.

Семенов фыркнул с презрением. Я кивнул. Нечто подобное я и ожидал. Там где пахло смертью такие люди как Бургомистров долго не задерживались.

— Игорь Николаевич, а позвольте на вашу шашку взглянуть. Честно говоря такого оружия видеть не приходилось? — спросил Фигнер. И я по его взгляду понял, что он тоже выпил больше обычного. А может и нет. Когда человек сильно устал, его может и от пары глотков развести.

— Только пальцем не щупайте, — протянул я клинок рукояткой к капитану. Тот взял аккуратно, разглядывая хамон. Не удержавшись коснулся пальцем и на пальце сразу выступила кровь.

— Удивительно! — воскликнул он придя в восторг, — Если б я не видел сам как вы с ним поработали, ни за что бы не поверил, что он был в сражении. Такая заточка, а ни единого скола, ни одной зазубрины!

— А дайте мне подержать?

Пошатываясь Семенов потянулся к нам. И я почти вырвал меч из рук капитана и вложил его в ножны.

— Извините Семенов, но спички детям не игрушка.

— Вот даз эт мин?

— Завтра. Завтра посмотрите. Будет день посмотрите. Давайте спать господа.

Фигнер кивнул но остался на месте.

— Владимир Германович у меня к вам будет просьба. Теперь вы мой командир?

— Да оставьте вы эти условности, — поморщился Фигнер, — Командир я в строю, а у костра мы все товарищи.

— Не дадите ли вы мне завтра своего коня? Мне нужно отлучиться по важному делу.

— А если сражение?

— Сражения завтра не будет.

***

Раннее утро 25 Августа было полно хлопот. Старший унтер-офицер Верещагин с рваной раной на щеке вышагивал между строя проверяя амуницию гренадеров и их физическое состояние. Я велел ему отобрать с десяток не раненых для вырубки леса и заготовки кольев. Рослые бойцы. Как один. Меня бы рядовым не взяли, чтоб строй не портить. Чуть-чуть но не дотягивал я до гренадера. А для поручика простительно. Убедившись, что моё указание выполняется я вцепился в седло и перекинув ногу воссел на гнедом жеребце Фигнера. Жеребец прядал ушами и косился. Видимо подспудно сомневаясь в моих кавалерийских способностях. Ну, да лиха беда начало. Осторожно коснулся пятками боков Цыгана и мы легкой рысью потрусили из лагеря. Путь мой пролегал мимо резерва. Мне нужно было перейти вброд или переплыть речку Стонец. Перейти через новую Смоленскую дорогу а там и войско Донское, а за ним Масловские флеши расположились. День выдался тихий и безветренный. Яркое солнышко время от времени закрывало набежавшее облачко. Но в целом солнце грело. Грело не смотря на близкую осень. Грело всех без разбору и правых и виноватых. И солнцу было всё равно кто мы, что мы. Оно любило всех одинаково. Каждую тварь живую на земле. Каждое дерево и каждую травинку на нашей грешной Земле. Под размеренную рысь Цыгана меня разморило. А окружающая тишина и бесхитростная красота природы настраивала на лирический лад.

Может вот так первобытные люди смотрели на солнце и придумали себе Бога, который любит всё сущее без оглядки. Потому, что все мы творения его и дети. Дети подчас глупые и неразумные. Но отцу нашему небесному всё равно. Потому, что Бог этот и есть сама Любовь всеобъемлющая и всепоглощающая. Ярило — всплыло в памяти имя древнего дохристианского бога.

***

— Атаман никого не принимает, — безапелляционно заявил казак в широких синих шароварах с красными лампасами, перегородивший мне дорогу. Выглядел он серьезно до нельзя. Шапка из овчины надвинутая по самый лоб была повыше моего кивера. Ноздри его раздувались, что даже серьга в ухе шевелилась. Серьгу в ухе носили как я помнил то ли единственные сыновья в семье, то ли самые младшие. Но при атаке их ставили в последний ряд, берегли. Сами себя они берегли вряд ли. Этот вот мой оппонент скорее голову сложит, чем допустит чужака к атаману.

— У меня пакет от командующего!

— Пакет передам.

— Мне приказано передать лично в руки.

— Атаман никого не принимает, — казак насупился. Руки в боки, грудь колесом. Я быть может и усыпил бы его на время, но у крыльца отирались ещё двое. Да и вокруг зрителей тысяч пять. К атаману я допустим зайду. Но три бесчувственных тела наделают столько шума, что через пять минут целая дивизия будет жаждать порубить меня на фарш для пельменей. И секрет сабельного удара они тоже знали. На всем скаку разрубали противника наискось от плеча до пояса.

— Слушай есаул, ты меня пропусти, я пакет отдам. Господа офицеры! — от безнадеги я обратился к сотоварищам скучавшим в стороне, — Да скажите вы ему? Пакет от командующего передать нужно!

Казаки переглянулись что-то меж собой кумекая, но не долго, почти тут же отрицательно закачав головами. Оставался последний аргумент. Я отошел к кустам якобы по нужде и тут же вернулся, прикрывая парализатор большим серым пакетом сверху. В голове толчками крови билась одна мысль: Только бы хватило! Только бы хватило! Только бы хватило!

Хватило. Три манекена на улице. А я хлопнув дверью ворвался в покои атамана.

— Какого…! Я же сказал ко мне никого не пускать! — вырвалось у генерала. В выражениях он не стеснялся. А пить при посторонних видимо стеснялся, раз надирался в гордом одиночестве. За столом кроме соленых огурцов, куриных яичек, хлеба и бутылки самогона никого из свидетелей попойки не наблюдалось.

— У меня к вам дело атаман.

— Васильков! Самохин! Какого черта! — атаман выглянул в окно и обомлел не хуже своих телохранителей. Платов был из семьи староверов, но на царской службе это тщательно скрывал. Стоило попробовать сыграть на этом факте.

— Вот именно генерал. Не стоит чертыхаться. Не гневи господа.

— А! Вот ты предатель и попался! Сам пришел! А мне-то докладывают, что мол за фрукт в серебряных эполетах корсиканцу на доклад бегает!

Я оглядел себя. После вчерашнего боя мой мундир пришел в полную негодность и сегодня утром геройскому поручику интендант выдал поношенный, но чистый мундир.

Взглянув на левое свое плечо я только теперь обратил внимание что на нем большие потертые серебряные эполеты с осыпающейся канителью. Платов нежно потянул из ножен саблю.

***

— Такие дела атаман. Ты что думаешь, если тебя Кутузов с арьергарда снял, значит и от дел отстранил? Не доверяет? Наоборот! У него на тебя вся надежда. Он потому в штабе и не говорит никому про свои планы, что предатель затесался. А завтра поутру гонца с пакетом пошлет, чтоб ты в тыл зашел к Бонапарту со своими казаками! А ты к завтрашнему утру если и дальше пить продолжишь, будешь никакой. И в бой пойдет один Уваров. Он конечно корпус Орнано займет. Но по тылам гулять будет некому. Так что бросай ты свою обиду водкой глушить. Я тебе добра желаю, и отчизне нашей. Сам посуди, был бы я врагом, не преминул бы беспомощным твоим состоянием воспользоваться и погубить. Так, что учти на будущее не всяк колдун враг….

Только-то успел я это сказать, как хлопнули двери. В избу ворвались пришедшие в себя ординарцы. Они увидели замороженного атамана и накинулись на меня

— Бей супостата! Бей нечистого! Во имя Отца и Сына, и Святаго Духа!

В избе стало тесно. Задержался я тут, пора раскланяться. И я прыгнул в окно вышибая телом раму. Ударился раненым плечом так, что сознание помутилось и красные кровавые круги поплыли перед глазами. И успел увидеть как ко мне бежит целая рота с обнаженными саблями и шашками. Вот и всё, мелькнула мысль. Когда громом раздался голос откуда-то сверху, словно с неба.

— Отставить! Ну-ка тащите его ко мне!