Две повести о любви

Денисова Ирина

Есть у меня подозрения, что на обложке своей книги «Две повести о любви», ее автор, Ирина Денисова, намеренно не стала афишировать свое монашеское звание. Решение это, надо сказать, очень мудрое и дальновидное. Потому что как-то не привыкли читатели к тому, чтобы о любви писали монахини. Но, ведь это смотря о какой любви. Точнее — смотря, что под словом «любовь» понимать.

О природе любви много спорят. Пытаются дать научное объяснение, изобретают термины… Только все эти искания ровным счетом ни к чему не приводят, потому что о любви все давно уже сказано — в Евангелии. Именно о ней пишет Ирина Денисова: о любви, которая «не ищет своего, не мыслит зла, всему верит, всего надеется, всё переносит».

А облекла она эту древнюю Евангельскую истину в форму вполне современную. Книга Ирины Денисовой «Две повести о любви» — это история мужчины и женщины: врача Сергея Сенцова и преподавательницы музыки Арины. Классический, можно сказать, сюжет знакомства доктора и пациентки. Герои немолоды, оба разведены и имеют взрослых детей. Арина, к тому же, верующая православная христианка с устоявшимися принципами и духовными ценностями. В их отношениях есть все: долгие ухаживания, романтические переживания, трепетные признания в любви… Правда, многого в них и нет: пошлости, например, безответственности, необдуманных поступков под влиянием эмоций. И поэтому любовь их сильная и настоящая.

Есть в этой истории и другая любовь, тоже взаимная и безграничная: человека — к Богу, и Бога — к человеку. Без этой главной любви не состоялась бы никакая другая. Именно она одухотворяет и наполняет смыслом любовь человека к человеку.

Главная героиня, Арина, прекрасно этот понимает. И даже пишет об этом стихи. Целая глава повести состоит из одних только ее стихов: лиричных, животрепещущих и, в самом хорошем смысле слова, — по-настоящему женских. Кстати, от ее лица и ведется все повествование. Разумеется, почти стопроцентная созвучность имен героини и автора еще не дает нам право судить об автобиографичности произведения, но без труда верится, что все это не только плод писательской фантазии, а опыт, вынесенный из реальной жизни.

Опыт, который может в какой-то момент пригодиться каждому из нас. И когда придет время задуматься о том, как не дать погаснуть трепетному огоньку в нашем сердце, и где взять силы, чтобы поддерживать его всю оставшуюся жизнь — стоит открыть и прочитать тонкую, светлую и жизнеутверждающую книгу Ирины Денисовой «Две повести о любви».

«Литературный навигатор с Анной Шепелёвой»

 

Глава первая

Безболезненная процедура

Опять наступает вечер, окончены все дела, и я зажигаю свечи, и шалью закутав плечи, в молчаньи сажусь у стола. И хочется все забросить, уехать в пустыню, в тайгу, но в модной прическе – проседь, а в сердце стучится осень, я скоро уже не смогу, проснувшись твердить: «так надо» и в будни идти, как в бой, и верить, что ты где-то рядом, моя любовь и награда, но дни коротать не с тобой...

— Здравствуйте, вы позвонили в медицинский центр «ЮКА». У телефона Вероника. Слушаю вас. Да, мы оказываем такие услуги. Это новый метод лечения варикозных вен. Называется он – склеротерапия.

Девушка говорила заученный текст весьма артистично, не слишком быстро, чтобы ее не раскусили и не слишком медленно, чтобы не показалось, что она подбирает слова.

— Он основан на введении в вену специального медицинского препарата – склерозанта, который как бы пломбирует вену и она впоследствии полностью исчезает. Склеротерапия является безболезненной процедурой. В нашем центре ее выполняет кандидат медицинских наук, опытный врач-флеболог, Сергей Дмитриевич Сенцов.

Из-за этих вен вот уже 10 лет я хожу в длинных юбках. Не просто длинных, а ну очень длинных. Ну, конечно, — в храм — это понятно, но я ж пока не монахиня, и даже в послушницы меня вряд ли бы взяли, с моим-то смирением, так что хочется иногда и в обычном походить. Я уж не говорю — на пляж. На пляж с такими ногами показываться просто неприлично, да и болят они — ножки мои. Сколько можно терпеть. Такие доводы приводила я себе, пытаясь оправдать беспрецедентный поступок, который я собиралась совершить: отдать за безболезненную процедуру 200 у.е. Немыслимые деньги, заработанные непосильным рабским трудом. Как бы-то ни было, решение было принято, время назначено и отступать было поздно, да и не в моих правилах.

— Доктор, что-то мне страшновато.

— Ну что вы заладили, как маленькая, честное слово: «боюсь, боюсь». А если я скажу вам, что сделал восемь тысяч таких операций, вы перестанете бояться?

— У вас оказывается такой опыт?

— А вы мне поверили?

— Конечно. Я всегда верю врачам, почему-то.

— А зря. Чтобы сделать восемь тысяч операций, нужно оперировать ежедненвно. Вы вдумайтесь, ежедневно, в течение двадцати четырех лет, без выходных, праздников и отпусков. Это же абсурд. — Ну, хотя бы парочку операций вы все же уже сделали или я у вас первая? Ой, кажется я что-то не то ляпнула.

Тут опытный врач-флеболог Сергей Дмитриевич Сенцов, все это время занимавшийся мытьем рук и раскладыванием вокруг меня каких-то трубочек, шприцев и жгутов оторвался от своих устрашающих действий и впервые с любопытством посмотрел на меня. Мол, это кто ж такая претендует быть первой.

— Простите, вы такая наивная или вы такая остроумная?

— Вообще-то, ни то, ни другое. Но, в данном случае, просто бестактная. Простите, пожалуйста.

— Ну что вы, не стоит извинений. Если пациент шутить, значит, он жив.

— А если шутит доктор, значит он — садист?

— А знаете, что флебологи ценят в женщине больше всего?

— Знаю, ножки. Это же их основной доход.

— Так вы еще и прагматичная?

— Нет.

— Флебологи больше всего ценят в женщине чувство юмора.

С этими словами Сенцов, вооруженный шприцем и тампоном склонился надо мной.

— Все будет хорошо. — Произнес он тем спокойным бесстрастно-людоедским тоном, каким обычно стоматологи говорят: «Что ж будем удалять все три и без наркоза».

От страха я взглянула ему прямо в глаза. Вероятно, это был взгляд кролика, собирающегося добровольно отправиться в пасть к удаву. Потому что доктор вдруг рассмеялся и опустил шприц. И тут я увидела за стеклами модных очков теплые, одушевленные глаза, так не вязавшиеся с ироничным тоном. «Давно не встречала таких хороших глаз» — подумала я и тут же ощутила, как тонкая игла тихо и уверенно входит в вену, направляемая опытной рукой. Вот уж действительно безболезненная процедура. И пока Сенцов колдовал над моей конечностью, приговаривая что-то себе под нос, я лежала и думала, что хорошие глаза — это большая редкость, особенно среди мужчин. У них обычно, к годам сорока, остается что-то одно: либо похоть, либо тщеславие, либо безразличие к жизни, причем лицо в целом может менять выражение, но глаза остаются при своем. Хорошие же глаза всегда говорят о разном. В них отражается душа и мысль. И смотреть в них — истинное наслаждение. Хорошие глаза не впиваются в тебя, не сверлят взглядом, не издеваются, ничего не требуют, они не смотрят испытующе, исподлобья, они не пронзают и не обжигают. Хорошие глаза никогда не надоедают, они беседуют с тобой само по себе, независимо от их обладателя и ни на что не намекают. В хорошие глаза можно смотреть долго и без стеснения. Именно такие глаза были у Сергея Дмитриевича Сенцова.

Стучатся стихи, мне опять одиноко, и нет в моем сердце ни боли, ни слез. И я ощущаю оставленность Богом, а ночью мне снится пустынный погост. Мне снится тревога и ужас потери того, кто так глупо меня потерял, и вестник пернатый на белой постели, и собственный лик в коридоре зеркал. Мне снятся чужие и близкие лица, неведомый город, дорога в горах, и только одно никогда мне не снится: мое отраженье в любимых глазах

 

Глава вторая

О том, чего не может быть

— Ну, как себя чувствует источник моего дохода?

«Помнит» — отметила я про себя. Прошло две недели. За это время я и думать забыла о всяких докторах с их глазами и шуточками, концерт в мединституте, запись на радио, да еще в колледже очередной открытый урок. И все это с больной ногой. Поэтому дальнейший расклад событий в тот вечер меня весьма удивил.

— Спасибо, плохо.

— Что так?

— Нога ноет, вены почернели, и бинты ужасно режут.

— Ничего-ничего, потерпите немного, это нормально, — уговаривал он меня, осматривая мой протез. — А то, что бинты режут, это мы сейчас исправим. Олечка!

Был конец рабочего дня. Сенцов вышел в соседнюю комнату и, пока сестра делала мне перевязку, разговаривал с кем-то по мобильнику. Через несколько минут он появился в дверях, без зеленого хирургического облачения, в джинсах и в велюровом джемпере неопределенного цвета, который на рынке почему-то называют фисташковым. Причем большая часть населения и представления не имеет, что это за фисташки такие, и какого они на самом деле цвета. Но все упорно делают вид, что в курсе. Надо сказать, что мой доктор был очень высокий мужчина с хорошей фигурой, но, во всяком случае, свитер на нем болтался. «Наверное, качается где-нибудь по вечерам три раза в неделю, чтобы женщинам нравиться» — промелькнуло в голове. Лет сорока с чем-то. Внешность... ну обычная интеллигентская внешность, русые волосы, продолговатое лицо... в общим, ничего особенного, разве что — глаза.

— Спасибо, Оленька, вы можете идти домой, я сам все закрою.

Медсестра еще проверила хорошо ли держится повязка, и ушла, при этом как-то странно вскинув брови. И тут:

— Я могу вас подвезти, если хотите, конечно, — и как бы оправдыаясь, добавил — вашей ножке сейчас нужен покой и тепло, а остановка здесь далековата, да и дождь пошел.

Этого я никак не ожидала. Казалось бы, ну и что тут такого, подвезти больного человека. Но если все так невинно, зачем было отправлять сестру, которая, кстати, тоже совсем не ожидала, что ее отправят. Нет, увольте, я в эти игры не играю и мне приключения не нужны.

— Поверьте, никаких приключений.

Он что, еще и телепат?

— Домой и всё. Нууу, если вы не очень спешите...

— Сергей Дмитриевич..., — «О, господи, что же дальше-то, ничего не придумывается такое, придется говорить правду», — мы с вами в прошлый раз пошутили немного, это так, но вообще я кокетничать не люблю, это пустая трата времени, поэтому давайте без кокетства, зачем вам меня подвозить, вы — не такси, да и я — не инвалид? Вы рассчитываете на какие-то отношения? Разочарую вас, со мной этого не может быть. Потому что этого не может быть никогда.

— Почему?

— Это долго объяснять.

— Может объясните по дороге?

До сих пор не понимаю, почему я все-таки тогда поехала с ним. Наверное потому, что он, действительно, не кокетничал, как я просила. Другой бы на его месте кинулся заверять, мол, да что вы, да ничего такого не имел в виду, просто хотел помочь красивой женщине. Может быть, я в глубине души хотела еще пару раз заглянуть в эти диковинные глаза, во всяком случае, если б я не села в тот дождливый октябрьский вечер в его Рено все того же неопределенного цвета, мой рассказ на этом можно было бы считать законченным, а ведь он только начинается.

Мне никто никогда не вернет беззаботных летучих дней, и никто уже не назовет ни любимой, ни просто своей. Это надо учить наизусть, здесь ни смысла, ни логики нет. Просто делим бездонную грусть на количество будущих лет. Я сама не своя, ни чья, я живу незаметно, неброско. Так во тьме догорает свеча, плачет каплями талого воска. Так осенний томится дождь, сознавая, что льет напрасно. И на всю мою жизнь похож этот день тоскливый ненастный

 

Глава третья

Фисташковое вино

Несколько минут ехали молча.

— И все-таки с вами не может быть того, что со всеми случается сплошь и рядом?

— Вы хотите, чтобы я за пять минут рассказала вам историю своей жизни?

— Да нет, Арина. Вы вправе делать то, что пожелаете. Вы можете вообще ни слова больше не сказать. Я просто везу вас домой, вот и все.

— Ну откуда вы, собственно...

— У вас в карточке все написано. Это же элементарно, Ватсон.

Затормозив на светофоре, он повернулся ко мне и слегка улыбнулся.

— Кстати телефон я ваш тоже знаю.

— Ах, вот так, значит. Очень предусмотрительно. Ну тогда слушайте мою речь и не перебивайте.

— Речь, конечно, будет без кокетства?

— Без. Еще раз перебьете, пожалеете, что стали флебологом.

— Молчу-молчу.

Нравился мне всё больше. Более того, он был мне, я бы сказала, лингвистически симпатичен. Мужчина, который в состоянии синтезировать фразу наподобие «Вы вправе делать то, что пожелаете», в наше время — существо ископаемое.

— Мне очень лестно, что вы обратили на меня внимание до такой степени, что решились на столь банальный способ сближения. Я понимаю, интеллигентному человеку это нелегко, он сильно рискует показаться обыкновенным дешевым бабником, вы на это пошли, значит вы либо не интеллигентный человек, а мне не хотелось бы так думать, либо вы имели на это веские причины, о которых вы мне, надеюсь, скоро расскажете. Теперь о себе. Вы, я думаю, знаете, сколько мне лет, Холмс, легко предположить, что у меня в жизни все уже было, и, возможно, не один раз. И любовь, всякие там замужества, разводы, дети, конечно. Но ведь это я сама вам сейчас сообщаю, что все это было. Вы-то не знали, наверняка, что я не замужем. Как же вы осмелились...

— Вы правы. Я рисковал. Если бы вы оказались бы замужем, я бы вас просто отвез домой и все.

Просто и логично. Я начала волноваться.

— Раз я не замужем, значит, не все?

— Я надеюсь, по крайней мере.

— Сергей Дмитриевич, ваша самонадеянность просто обезоруживает. Быть может вы уже не раз проводили подобные акции с вашими пациентками. И, видимо. Довольно успешно, поскольку так уверены в себе. Но в моем случае вы ошиблись. Я вас не виню. Вы не могли предполагать, что есть на свете такие дуры, как я. Которые не захотят заводить дешевые романы с преуспевающими докторами. Так вот...

Я перевела дух и украдкой взглянула на Сенцова. Странно, на его лице не было и тени оскорбленного самолюбия. Он слушал с каким-то удивленным вниманием.

— Так вот. Во-первых, я больше не могу быть ни для кого одной из..., я могу быть только если не единственной, то, во всяком случае, последней в этой жизни. Во-вторых, я не отношусь к разряду поисковых собак, я не ищу себе мужчину, мне не нужна эта собственность, я без нее могу. В-третьих, в результате жизненных коллизий я стала верующим человеком и теперь я знаю — мне все равно, что вы обо мне подумаете, да-да, — что любовь — это дар, который посылает нам Господь. Мне уже все авансы выданы и дары божии мной растрачены — это я тоже знаю. Значит на любовь мне рассчитывать нечего. С другой стороны, на меньшее, чем на любовь, до гроба если угодно, я не согласна. Замкнутый круг. Вот именно. Судите сами: зачем же мне с кем бы-то ни было знакомиться, если мои требования, практически невыполнимы. Дальше. Я не молода и полюбить меня навеки, я думаю, будет трудно, а мимолетное увлечение у нас называется блудом, смертный грех, на который я добровольно идти не намерена. Просто пофлиртовать, конечно, можно и даже приятно, но нечестно, ибо я точно знаю, что продолжения не будет. Зачем же мне вас искушать? Поэтому, Сергей Дмитриевич, поворачивайте назад, мы давно проехали мой поворот.

Он резко развернулся, и мы некоторое время напряженно молчали. Потом он заговорил.

— Сколько лет вы в разводе? Если не хотите, не отвечайте.

— Восемь.

— Странно, я — тоже. Все эти годы я думал, в общем-то, как вы. Первое время еще пытался искать, потом понял, что бесполезно. Все дело во мне самом. Не достоин я божьего дара, как вы говорите. Только мне, в отличие от вас, чего-то не хватало, силы воли, наверное. А, может быть, веры в Бога. В общем, не смог я удержаться от того, что сам считал грязью. Да, были пациентки, были медсестры, но с вами я с самого начала чувствовал, что номер не пройдет, так, попробовал на всякий случай, как последний кретин. Простите, вы другого сорта, и мне до вас как до Луны.

Ну, вот. Начали за здравие, а кончили за упокой. Честно говоря, я от себя не ожидала такой откровенности и, главное, непреодолимого желания быть откровенной с этим чужим человеком, а, тем более, я не ожидала этого от него.

Мы остановились возле моего дома, посидели просто так. Что ж, в любом случае, я сказала правду. Грустно, конечно, так вот расставаться. Но не более того.

— Мне пора.

— Подождите, у вас же нога, я вам открою.

Он обошел, вернее, оббежал машину спереди и открыл мне дверцу. Что-то невыразимо трогательное, я бы сказала трагикомическое появилось в этот миг в его огромной фигуре. Он протянул мне руку, потом и другую, и, буквально, извлек меня из машины. Нога затекла и еле двигалась. Воспользовавшись этой моей беспомощностью, он попытался, как-бы невзначай, задержать мои руки в своих. Но я мягко высвободилась.

— Сергей Дмитриевич, мы с вами едва знакомы, и мне не пристало вас учить, но позвольте мне напоследок сказать вам одну вещь. Интимные отношения — это результат любви, а не ее причина. Это — итог, а не начало. Надеюсь это поможет вам в ваших поисках. Всего доброго.

— Арина

— Да

— Можно я не буду рвать в клочья номер вашего телефона, тем более, что я его запомнил?

Я жду тебя безвольно и бесстрастно. Всегда готова к твоему явленью. Я жду тебя смиренно, безучастно, как ждут комету или наводненье. Я жду тебя часами, месяцами, не зная ни числа, ни даже года, когда с вечерними колоколами внезапно ты появишься у входа. И будет все не так, как я мечтаю, мне просто не дано предугадать ни чувств, что я при встрече испытаю, ни фраз, что захочу тебе сказать. Ни места на земле благословенной, где мне улыбка встретится твоя, но слышу сочетанье слов нетленных, простых и вечных «здравствуй, это я»

 

Глава четвертая

Детский сад

— Мам, маам, тебя к телефону. Какой-то новый баритон.

— Стеша пела в церковном хоре и поэтому, наверное, всех людей сортировала по вокальным данным. «Антон, ваш сиплый тенор меня утомил», «Федор, звонило какое-то контральто. Сказало, что сегодня не придет, у него — грипп». «А где наш маленький мутирующий дисконт, в смысле младший брат»? И так далее...

— Слушаю вас.

— Добрый вечер.

— Ой-ёй-ёй-ёй, что-то внутри попыталось выпрыгнуть, но тут же стало на место. Все нормально, подумаешь, событие: доктор позвонил.

— Это Сенцов.

— Я узнала. Здравствуйте, Сергей Дмитриевич.

— Арина... Юрьевна, вам пора придти на прием, с сосудами не шутят. Это очень серьезно. Если сломан капиляр, может быть ухудшение, которого вы сами не заметите и тогда..

— Вы меня спасете, не так ли?

— Почту за честь, конечно, но лучше до этого не доводить, и потом, меня самого, кажется, нужно спасать.

Последние слова были сказаны совсем другим тоном, как бывает, когда человек на что-то решится, но я, по инерции, продолжала отшучиваться.

— А что вы натворили? Вы из КПЗ звоните или вы в лифте застряли?

— Я много чего натворил. После нашего с вами разговора я всю свою жизнь перетряхнул, год за годом. Не за что зацепиться. Все не то, вранье все. Очень хочется оправдаться и оправдаться нечем. Жил как растение, в сущности. Впрочем это лучше не по телефону. Так вы придете?

— Приду.

Стеша стояла в моей спальне перед огромным зеркальным шкафом и каким-то ненашинским приспособлением в виде щипчиков с лупой выщипывала себе брови.

— Степанида, ты же православная девушка — беззлобно упрекнула я, любуясь ее точеным личиком.

— Ах оставьте, маменька, — не отрываясь от зеркала ласково сказала Стеша. — Быть можно дельным человеком и думать о красе... ой, ёй, бровей — как сказал поэт, и потом, при чем тут православие? Вон, Иоанн Кронштадтский. Он был святым, людей исцелял, а думал о своей внешности, любил красивые меховые шубы носить — я читала, и что, его кто-нибудь упрекает в этом?

— Ну при чем тут брови?

— Очень даже при чем. Брови — тот же мех. А мне лично лишний мех на лице ни к чему.

И Стеша смешно чихнула. Видно, волосок от брови случайно попал ей в нос.

В дверях появился Федор, жующий глазированный сырок.

— Хотите вопрос для «что, где, когда»? При каких обстоятельствах брови лезут в нос?

— Не чавкай, Ворошилов.

— Между прочим, когда чавкаешь ты не только чувствуешь вкус, ты его слышишь.

И Федор удалился, продолжая слушать вкус сырка.

— Мам, а что это за Велюров звонил?

— Почему Велюров?

— Потому что у него голос такой, велюровый какой-то.

— Пожалуй.

— Он что, к тебе в хор просится?

— Нет, он ко мне в другое место просится

— Как? То есть вот так прямо? Ну это как-то неприлично даже.

— Да нет, доча. В сердце. В сердце он ко мне просится.

— А ты что же, не пускаешь?

— Упираюсь пока.

— Правильно. Вот я с Женькой не упиралась и что получилось? Прошла любовь, завяли помидоры. А с Митей у нас все по-другому будет Конечно, он мне жутко нравится, но надо держать дистанцию и соблюдать, как ты говоришь, субординацию. Пусть цветы поносит. Подождет, померзнет, в кафе поводит, в кино, филармонию. В общем пусть проявит творческую инициативу и целеустремленность. Заодно у него будет время осознать, какое счастье ему бог послал в моем лице. А вот тогда уже и венец, всему делу конец или как там..

— А кто слушал — молодец.

— А кто скушал — молодец!

В том же дверном проеме появился еще один персонаж — разгневанный Тихон.

— Мам, я, конечно, все понимаю, но кое-кто из некоторых опять пожрал все сырки в холодильнике, причем без зазорины в душе, в конце концов, я тебе сын или где? Ну как ты можешь так безразлично к этому относиться? Ну скажи ты ему. У них ведь с Полиной есть свой холодильник.

— Без зазорины в душе — это понятно, это по-нашему: без зазрения совести, а вот кое-кто из некоторых — это что-то новенькое.

Тихон периодически удивлял нас своими лингвистическими изобретениями.

— Холодильник-то есть, но сырков в нем нет. Вот, ведь, в чем проблема. А я ему мать как и тебе. Вот когда женишься будет у тебя свой холодильник без сырков, тогда поймешь.

— Вот так всегда, блин. Ой!

— Что? Что ты там буркнул? Я тебе сколько раз говорила не «блинкать». Я тебе, дрянь такая, сколько раз повторяла. Тебе сказать, вместо чего это слово говорится? Сказать?

— Ннне надо.

— Нет, давай я скажу.

— Я вслух скажу, раз оно тебе так нравится.

— Нет, мамуль, ради бога, не говори это слово, я все понял, я нечаянно, больше не буду, я... ай, Стеша, спаси меня.

И Тихон пустился наутек от праведного материнского гнева, по дороге чуть на сбив Стешу, которая теперь стояла в коридоре, рассматривая своего любимого хомяка.

— Мам, у нас есть лишние деньги?

— Скажи, зачем тебе деньги, и я скажу тебе, почему ты их не получишь, — подал реплику Федор, методично переворачивая в прихожей все вверх дном в поисках ложечки для обуви

— Федор Андреевич, как полагается человеку молодому и современному, одевался по последней моде, то есть, как все. Сотни молодых людей по осени облачаются в длинные квадратные черные пальто и в, не знаю, как это у них теперь называется, но в наше время это называлось кепка шоферская. Примечательно, что в этой униформе можно встретить кого угодно: студента-старшекурсника, телохранителя президента, швейцара из казино, даже церковного певчего. Вероятно, в этом и состоит весь фокус: скрыть свое истинное лицо, вместо которого, по идее, мы должны видеть вывеску: я — модный, я — красивый, я — современный. Когда смотришь на них, в сознании как-то само собой беззлобно возникает слово «клонирование».

— Людвигу нужна новая клетка. В этой он чахнет. Он же хомяк с родословной. Ему нужно резвиться на просторе, чтобы поддерживать генетическую форму.

— Да-а. В одном я согласен с твоей мышью. Чтобы резвиться на просторе нужны деньги, и не малые. Кстати лишние деньги — это лексически несовместимая конструкция, ибо.. — Федор демагогически поднял указательный палец, — деньги не могут быть лишними по определению. Все. Всем спасибо, все свободны.

И клонированный Федор, схватив на лету огромный зонт, выскочил в собственную жизнь.

Короткая нить, короткая память, короткий у жизни срок, нельзя ничего ни отнять, ни прибавить, у каждого свой клубок. А я бы хотела свой серый клубочек покрасить в любимый цвет, — в цвет «карие» очи, в цвет «белые ночи», в цвет самых счастливых лет. А ты, если хочешь, покрась свой клубочек во цвет моих синих глаз. И ниточки эти возьмут наши дети и будут помнить о нас.

 

Глава пятая

Играем в «Что, Где, Когда?»

Музыканты против флебологов

С тех пор мы стали встречаться с Сенцовым. Вечерами после работы он заезжал за мной и мы ехали куда-нибудь ужинать. Часто ездили за город, бродили по осеннему лесу или выезжали на скоростную трассу и неслись, как сумасшедшие. Иногда я садилась за руль и тихо брела с установленной скоростью, как самый законопослушный автомобилист. Впервые за много лет я общалась с мужчиной, которого мне было интересно узнавать. Сенцов был разнообразен — терпелив, галантен, весел, сдержан, снисходителен, наивен, остроумен, немногословен. Он удивительно умел соответствовать мне, это у него получалось спонтанно, как будто он долгие годы изучал мой тип личности и даже защитил на мне диссертацию. Иногда, в разгар какого-нибудь занимательного разговора, я вдруг ловила на себе его взгляд, в котором было что-то такое, во что мне трудно было поверить. Наши отношения день ото дня удивляли меня все больше, рождая во мне мысли и чувства, на которые я уже ни в коем случае не рассчитывала в жизни и, более того, я их боялась. Я знала, что Сенцов живет один, но вопрос о том, чтобы проводить время у него был мною закрыт раз и навсегда. Я не хотела провоцировать обстоятельства, подталкивающие к близости. Видимо, он об этом догадывался, потому что ни о чем не спрашивал и других попыток не предпринимал.

— Алло, Арина Юрьевна, это флеболог беспокоит, как наша ножка, как настроение, что-нибудь случилось? Я же чувствую, вас же что-то беспокоит?

— Да, беспокоит.

— Что?

— Не что, а кто. Вы же сами только что сказали. Флеболог меня беспокоит.

— Чем же он вас так обеспокоил?

— Тем, что... я думаю о нем... иногда, — господи, зачем, ну зачем я это сказала? Ну всё, сказала и сказала, теперь уже не вернешь.

Молчание в трубке показалось мне подозрительно-торжествующим. Затем раздался типично докторский голос

— Вы знаете, это вполне нормально, да, совершенно естественная реакция, ничего страшного, это я вам как врач говорю, я думаю даже, что нужно закрепить достигнутый эффект, да.

— Вы думаете? И как же? — Решила я подыграть.

— Принимать флеболога ежедневно.

— Натощак?

— Нет, натощак — это, пожалуй, слишком. Не будем пока натощак, а вот перед сном...

— До еды или после?

— Во время еды. Аринушка Юрьевна, во время вкусной и полезной еды в кафе «Блюз» сегодня после работы. И, пожалуйста, не вздумайте отказываться. Это в лечебных целях.

— Ну что ж, лечить, так лечить, как поет Розенбаум.

Вечер был на редкость теплым для середины ноября. Мы выехали на окраину города, гуляли по набережной в старом парке, болтая о всяком разном.

— Стихи? Надеюсь вы не собираетесь читать мне стихи? Особенно свои.

— Господи, кто вас так напугал своими стихами?

Сенцов засмеялся.

— Я спросил, просто, чтобы сверить вкусы. Мне почему-то необходимо, чтобы они совпадали.

— Извольте, я не люблю стихи. Вернее я люблю только свои собственные стихи.

— Вы пишете стихи? Вы?

— Вы так удивляетесь, как будто я слепоглухонемая или неграмотная. Ну почему я не могу писать стихи, скажите пожалуйста, сделайте милость?

— Значит, вам можно, а другим, значит, не рекомендуется?

— Почему же, пишите на здоровье. Только не навязывайте их окружающим. А свои стихи я люблю потому, что они — мои. Если бы они мне не нравились, я бы их не сочиняла. Но я их никогда никому не показываю.

— Почему? Комплекс неполноценности?

— Возможно, это именно так и называется, я об этом как-то не думала. Во-первых, нет потребности, мы с моими стихами довольствуемся друг другом, а, во-вторых, ограждаем ближних от необходимости вынужденно восхищаться. Вы заметили, что чужие стихи никто никогда в глаза не критикует? Их можно только хвалить, даже если они не нравятся, для этого их и декламируют. Меня лично такое лицемерие не устраивает. А если мои стихи кто-то начнет критиковать, мне это будет неприятно, хотя бы он даже сказал чистую правду, так зачем же нарываться на неприятности.

— Ну и концепция у вас. Если бы все поэты так рассуждали, мы бы лишились половины мировой литературы. Представляете, они бы хранили свои стихи в несгораемых сейфах, а мы с вами читали бы на досуге инструкцию к стиральной машине «Вятка» или памятку юного пчеловода.

— Что касается меня лично, мне вполне хватило бы двух поэтов.

— Кого, интересно?

— А вы угадайте. Только с первого раза.

— Давайте попробую, а подсказки полагаются, звонок другу там?

— Нет. Впрочем я сама вам подскажу кое-что, пожалуй. Итак.., минуточку, а на что мы будем играть?

— Предлагаю на желание. Ну как в детстве, помните? Что сделать этому фанту?

— Знаю я ваши желания, флеболог несчастный, все жилы из меня повытянуть. Ну, хорошо: на желание. Итак, один из них жил в девятнадцатом веке, другой — в двадцатом. Оба они были, как и все гении, чуть-чуть сумасбродами, страдали от необходимости приспосабливаться к властям, еще больше от собственной житейской неприспособленности, но любили жизнь до самого конца, потому что у них была вера ни в какую-то там сомнительную силу человеческого разума или в собственную гениальность, а вера в Бога, в загробную жизнь, в силу покаяния, в силу молитвы.

— Так. Нууу... вера у вас православная, а православные люди — это русские люди. Дальше, не знаю насколько у нас с вами одинаковые критерии гениальности, но, по-моему в девятнадцатом веке в России было всего два гениальных поэта. Известных, замечательных, превосходных было, разумеется, гораздо больше, Тютчев, например, Алексей Толстой, декабристы, тот же Некрасов, а гении — это просто, это Пушкин и Лермонтов.

— Кто из них?

— Я мало знаю православие, но душой чувствую: где есть Бог, а где — нет. У Лермонтова много демонического, да и не был он жизнелюбом, это факт. А Пушкин? Пушкин — это свет, это сказки, это дети, это.., короче, это — Пушкин!

— Блистательно! Но тут, как вы сами понимаете, тонны интеллекта не понадобились. Кто же второй?

— Пойдем по тому же пути. Не знаю, как вы, но я думаю, что двадцатый век тоже не пестрил гениями.

— Весь вопрос в том, кого считаете гением именно вы?

Сенцов облокотился на парапет, в задумчивости гладя на противоположный берег, еле видный в надвигающихся сумерках. Скрещенные кисти рук неподвижно застыли, нависая над водой. Это были руки, на которые хотелось смотреть бесконечно, как на магический кристалл. «Искушение какое-то», — подумала я, прикрыла глаза и зачем-то стала представлять себе, как он проводит этими бесподобными пальцами по моим губам. Нет, так не пойдет.Это ж что такое творится. Это как же...

— Маяковский, Есенин, Цветаева отпадают сразу же. Это самоубийцы, к сожалению. Значит они отказались от лучшего дара, от самой жизни, так?

— Верно, хотя суицид Есенина оспаривается.

— В любом случае, Есенин — это не ваш поэт. Кто там еще? Символисты? Брюсов, Гумилев, Хлебников, Белый... — нет, мелковато. Мандельштам? Очень может быть, но нет, постойте, он ведь был еврей.

— Он был русским поэтом, замечательным притом.

— Ага, замечательным. Значит лично вы его к гениям не причисляете.

— Да вы, просто, провокатор-вымогатель. Нарочно сказали мне про еврея, да?

— Конечно, хотел посмотреть на вашу реакцию. Итак, остается Блок и... — Сенцов хлопнул себя ладонью по лбу, — как же я сразу не догадался, почему-то совершенно выпало из головы. Это — Ахматова, сто процентов.

— И почему же не Блок? Между прочим, он был православным человеком и безусловно гениальным поэтом?

— Потому не Блок, что Ахматова и все. Уверен что ваши стихи в ее стиле.

— Это ваше окончательное решение?

— Да, абсолютно, бесповоротное.

— Подумайте, Сергей Дмитриевич, я бы даже сказала: «Одумайтесь!» Вы приняли столь внезапное, скоропостижное решение, на карту поставлено самое заветное желание. Вы не боитесь потерять всё?

— Нет, дорогая Арина Юрьевна. Я-то не боюсь, а вот вы бойтесь и трепещите, потому что сейчас вы будете исполнять мое самое непреодолимое, самое смертельное желание.

Сенцов смотрел на меня в упор, и хотя было уже темно, я чувствовала его взгляд каждой клеточкой, от него было тепло и как-то душновато. Мысли стремительно улетучивались и я уже предчувствовала, что это будет за желание, и самое ужасное, в тот момент оно полностью совпадало с моим.

— Итак, я выиграл? — утвердительно спросил он.

— Да.

— И за это сейчас вы... («поцелуете меня» — мысленно продолжила я) ...будете читать мне стихи Ахматовой и Пушкина, всё, что знаете. Начинайте, я вас внимательно слушаю. Арина Юрьевна, что с вами?

— Ничего.

— У вас такой вид, будто я попросил вас немедленно броситься в воду и добыть там золотую рыбку.

Да уж, представляю себе свой идиотский вид.

— Знаете ли,  меня трудно удивить, но вы меня удивили (знал бы он, чем именно!).

— Читайте, голубушка Арина Родионовна! Читайте.

— Нет, вы издеваетесь надо мной! Да! (для меня это действительно смертельно читать стихи вслух. О, я несчастная!). Поймите же вы, инквизитор, поэзия — это лекарство для внутреннего употребления.

— Читайте немедленно, я выиграл. Я хочу услышать свой выигрыш.

— Ну, народ пошел. Один слушает вкус, другой — выигрыш. Что ж, в случае летального исхода, пеняйте на себя.

— А вы мне тут не угрожайте, понимаешь ли, вы мне поэзию давайте на законных основаниях.

Мне вдруг стало весело. Играть, так играть. Ну всё, Сенцов, сейчас ты у меня зарыдаешь.

— Боюсь не уцелеете, — тихо сказала я, резко меняя тон и становясь серьезной.

— Посмотрим, — почувствовав во мне какую-то перемену, он стал напряженно вглядываться мне в лицо.

— Поздно Сергей Дмитриевич, я иду ва-банк.

Придвинувшись к нему почти вплотную, я подняла руку и стала медленно водить пальчиком по застежке-молнии его куртки. Немного выждала, пока он оцепенеет, и сказала тихим грудным голосом, от которого еще в юнности мои ухажеры впадали в транс:

То пятое время года, Только его славословь. Дыши последней свободой, Оттого, что это — любовь.

Пауза подлиннее, не шевелиться и не дышать...

— Арина, вы... я... вы хотите сказать...

Глупый Сенцов, конечно, я хочу сказать, но не скажу, мучайся:

— Да я хочу вам сказать, Сергей, что Ахматова — действительно гениальный поэт, смотрите-ка, вас прямо паралич хватил от одного ее четверостишия.

Я отстранилась и весело улыбнулась:

— А вот вам Пушкин, специально для флебологов:

Ах, ножки, ножки! где вы ныне Где мнете вешние цветы?

И я, смеясь и продолжая декламировать, побежала к машине.

В подражание Ахматовой:

Предчувствуя, что желтая листва, и медленно гуляющие пары, и этот воздух прошлого столетия, что здесь каким-то чудо уцелел, все это миллионы раз уже воспето тайно и печатно. Но это мне почти не интересно, ни слова там, я знаю, не найдется о том, как мы уже не молодые по саду, взявшись за руки бежали. И нежности волна приносит строчки, которых мне ни вспомнить, ни забыть

 

Глава шестая

Из личной жизни

Наступила зима. Стало холодно, но мы продолжали встречаться на нейтральной территории. И вот как-то раз в начале декабря Сенцов сделал вторую попытку заманить меня к себе. Непринужденно покручивая руль и не глядя в мою сторону, он сказал, якобы беззаботным тоном:

— А может поедем ко мне, сегодня КВН, наши играют, у меня «мартини» есть, мне привезли из Италии. Вы же любите «мартини», как и ваша ненаглядная Каменская.

— Сергей Дмитриевич, не буду скрывать, мне очень хочтся поехать к вам, но я этого не сделаю.

— Ну почему? Я не понимаю почему? Объясните мне в конце концов. — Он явно нервничал, даже голос повысил, чего с ним никогда раньше не случалось. — К чему это постоянное насилие над своими желаниями, от которых, ведь, никому не плохо? Ну что предосудительного в моем предложении? Я же вас не в постель зову, а на диван.

— Сергей Дмитриевич, не обижайтесь, ради бога. Но, позовете. Поверьте, позовете, не вы меня, так я вас.

— Но, почему вас так пугает подобная перспектива? Мы с вами, вроде бы, свободны от всяких семейных обязательств.

— Это не совсем так. Остановите, пожалуйста, машину. Вот здесь за киоском стоянка, кажется, разрешена. Когда ведешь машину нервы напряжены.

Я хотела чтобы он успокоился и сосредоточился. Господи, помоги.

— Я сейчас вам расскажу кое-что. Девять лет назад мой муж Андрей перестал скрывать от меня, что живет двойной жизнью. Я это переживала в то время как невыносимую трагедию. Собственно, она и послужила толчком к моему обращению в православную веру. Хотя причина, конечно, была глубже, во мне самой. Я давно стала понимать, что жизнь дана мне не для какого-то мифического личного счастья, в погоне за которым проходят годы, а оно все ускользает. Я долгое время думала, что цель моей жизни — любовь, семья, ну, по крайней мере, меня удовлетворял такой самообман. Но, тот, кого я любила, меня разлюбил. Семья фактически развалилась, а жизнь-то продолжается. Зачем? Зачем-то она продолжается в непрестанных страданиях и сомнениях. И тогда я, гордая, образованная интеллигентка вошла в церковь. Никогда раньше я и помыслить не могла, что со мной это может случиться. Знаний не было никаких, но веру мне милостивый Господь даровал такую, что я сама себе поражалась. Меня ничто не страшило, ни длиннющие службы, ни сердитые бабульки, копошившиеся у подсвечников, ни необходимость поститься, и ничто не удивляло. Я почти ничего тогда не понимала, но у меня не было вопросов к православию, я приняла его сразу, целиком, со всеми непонятностями. Но, главное, я поняла: во всем, что посылает мне Господь, есть высокий спасительный смысл, даже в страдании, особенно в страдании. В школьные годы с этой истиной до нас пытался достучаться Достоевский, помните? Но, тщетно. Комсомольское сердце не желало страдать во искупление грехов. Еще одну истину я узнала из поучений Серафима Саровского. Есть такой великий русский святой. Оказывается цель христианской жизни в личном спасении, в личном, но не в том, чтобы спасать кого-то, чтобы творить добрые дела, чтобы помогать людям, а в том, чтобы делая всё это, спастись, то есть попасть в царствие Божие.

— Но это же эгоизм?

— Да нет же. В том-то и дело, что спастись можно, только любя ближних, прощая их, не обижая, не завидуя никому, то есть выполняя заповеди Божии.

— А такой человек не может быть эгоистом? Логично.

— Да не логично, а красиво. Всё, что от Бога — красиво. Вспомните, что вы сами говорили про Пушкина и Лермонтова. Человек чувствует, где есть Бог, а где — нет. Конечно, меня в первую очередь волновал вопрос: как Церковь трактует мою семейную ситуацию? Ну как конкретно я могу проявлять свою любовь к человеку, который подчеркнуто демонстрирует мне свою... ну, свое..., мягко говоря, равнодушие. Я, по совету духовника, поехала к старцу. Есть в православии такое понятие: старчество. Это святые люди, которым за их чистую подвижническую жизнь Господь даровал любовь ко всем людям без исключения и прозорливость, и кто придет и спросит с верою получает от них ответ, который надо принять, как Божью волю. И вот, на мои сомнения — смириться или разводиться — старец вдруг сказал: «Хорошо бы вам повенчаться» и добавил: «Детки должны быть от венчаного брака». А моего Андрея в церковь и на аркане не затащишь. Какое там венчаться. Но сила Божия в немощи совершается. Понимаете, когда человек сам уже ничего не может сделать, то от бессилия своего попросит у Бога помощи и Господь сотворит чудо. Я таких чудес, происшедших со мной или на моих глазах, много знаю. Если вам интересно, потом когда-нибудь...

— Мне все интересно, что вы говорите. Прошу вас, продолжайте.

— Так вот. Андрей согласился сразу, как только я сказала, что ради детей так надо. Он детей очень любит. А я... Я, конечно, надеялась, что венчание изменит нашу жизнь, мой муж чудесным образом обратиться, покается, и заживем мы, но, видимо, Божий промысел состоял не в этом. Через три месяца Андрей со мной развелся и ушел навсегда. С тех пор прошло восемь лет. Поначалу я плакала, сомневалась, роптала даже — кому было нужно это венчание, что оно дало, ну какая польза от него, я еще молода, могла бы жизнь свою устроить по-другому, найти себе православного. Но, по мере того, как претенденты на место в моем сердце появлялись и исчезали, я начала понимать, что этим венчанием, этими нерасторжимыми узами, данными обетами Господь хранит меня от безумных поступков, от искушения грехов и, в конечном счете, приучает жить целомудренно.

— Я слышал, бывают случаи, когда церковь разрешает разводиться, ну, в смысле развенчиваться.

— Ну да, у меня как раз такой случай. Нарушение супругом седьмой заповеди. Об этом и в Евангелии сказано, но до сих пор я удерживалась от того, чтобы воспользоваться этим правом, и не жалею. Быть может Господь бережет меня для чего-то или для кого-то...

— Может для меня?

— Может...

Помолчали.

В машине стало холодно, пора было ехать.

— А если ваш муж вернется, вы его простите?

— Прощу.

— И будете с ним жить, не любя его?

— Не знаю, Сергей Дмитрич, сейчас для меня это было бы самым страшным наказанием. Но я много раз убеждалась: только Господь знает, какое именно страдание необходимо претерпеть человеку, чтобы стать лучше. Что же касается Андрея, он живет в другом городе, у него там свой бизнес. Он никогда не вернется. Я это точно знаю. А вы, Сергей Дмитрич, самое светлое из моих искушений. Я хочу, чтобы вы оставались таким до конца. А в конце, в самом конце, мы поедем к вам домой, хорошо?

— Когда же это будет, Аринушка, родная?

— Не знаю, думаю мы оба это почувствуем. Если можете, молитесь Богу о нас.

— Как, я не умею?

— Как умеете, своими словами. Главное помнить, что он живой, что он есть, здесь, сейчас, всегда. Я за вас, Сережа, молюсь каждый день.

Он медленно поднес к губам мою руку и поцеловал, как какую-то драгоценную вещь.

— Таких, как вы, не бывает.

Безумные годы потрачены на жизнь в духовной глуши. Ценою горькой оплачены Незримые скорби души. Но, ими же возрождённая, Она разгорится вновь, И — верую! — неомраченная В ней снова вспыхнет любовь! Я верую, верую истово: Господь не уничижит Души, что в поисках истины От счастья земного бежит, И мечется, и рыдает, И падает ниц в покаянии — Но Лазарем вновь воскресает И нового жаждет страдания. О Боже, пошли мне муки И силы, чтоб их претерпеть, И чьи-нибудь хладные руки — Чтоб я их могла согреть, И чью-нибудь бедную душу — Чтоб я смогла оживить И ,заповедей не нарушив, Достойно и праведно жить....

 

Глава седьмая

Диспут о любви

Кажется, я влюбилась, какое счастье! Стоп! Какой ужас! Последний раз я была влюблена 22 года назад, причем, в своего будущего мужа. А теперь что? Что с Этим делать теперь? Как себя ведут православные люди, когда они влюбляются в таком возрасте? То-то и оно, что я и понятия не имею. Спросить у кого-нибудь? Спрашивала. Первым делом помчалась к отцу Арсению, своему духовнику. Он выслушал и говорит: «Любовь, если это — любовь, не грех. Если любите, будете вместе» и всё. Не сказал: «Если любите, будьте вместе», но «будете» — почувствуйте разницу, как в той рекламе. Когда будете, при каких условиях будете. Впрочем, что я кривлю душой. Я прекрасно понимаю, что это за условия, и нечего себя обманывать, это — воля Божия. Ах, как же хочется, чтобы она совпадала с моей.

А чего, спрашивается, хочу я? Попробуем порассуждать логически. Что мы имеем в базе данных. Мне — 42, ему — 45, мы оба разведены, а, значит, относительно свободны. У меня трое детей, у него — дочь. Оба мы — люди вполне благополучные, даже известные в своих кругах. Квартирный вопрос на повестке дня не стоит. Почему же не быть вместе?

С другой стороны, собственно, с другой стороны — всего один вопрос: а зачем, для чего, с какой целью жить вместе? Чтобы что, чтобы просто быть вместе? Чтобы на земле было двумя счастливыми людьми больше, ведь, от этого никому не будет плохо — отвечает незримый оппонент внутри меня. Вспомнила слова отца Арсения. Действительно, когда-то, когда Андрей от меня уходил, я пыталась чем-то оправдать его. Я тогда, как новоиспеченная христианка, всех оправдывала, кроме себя. Теперь, к сожалению, я так не умею. Сказала отцу Арсению тогда: «А вдруг у него там настоящая любовь». На что священник ответил: «Если от любви хотя бы одному человеку на земле плохо, значит это не любовь». В том случае было плохо двум большим семьям, а тут никтошеньки не пострадает. Дети уже взрослые, разве что Тихон, но он поймет, я уверена.

Хорошо, пусть так. Поговорим о другом.

Вот мы уже почти полгода встречаемся, мы любим, если не друг друга, то, по крайней мере, быть вместе, и мы часто бываем вместе. Но для этого не обязательно жить и спать вместе. Мы даже ни разу не поцеловались и до сих пор на «вы». В таких отношениях есть неповторимая красота, потому что они целомудренны. Все остальное у меня уже было, а такого не было никогда. Зачем же я буду что-то менять, рискуя потерять то, что имею. Брось, кого ты хочешь обмануть, особенно насчет целомудрия? Забыла как ноги подкашиваются, в глазах темнеет от одного его случайного прикосновения. А когда он целовал твою ладонь, ты о чем тогда думала? А когда в «что, где, когда» играли? Ты какое желание вместо него загадала? Так что помолчим лучше о целомудрии-то.

Но в описанных чувствах и желаниях я не вижу ничего предосудительного, это — нормально. Любовь между мужчиной и женщиной и не должна быть платонической. Многие известные случаи подобных отношений и в литературе, и в жизни, например, Петрарка и Лаура, Данте и Беатриче, из наших — Тургенев и Полина Виардо — это тихое страдание одного из любящих, постоянная внутренняя борьба между долгом и влечением, к тому же, заметь, это — любовь односторонняя, а взаимная, высокодуховная любовь при взаимном же нежелании плотских отношений, да так, чтобы они при этом жили долго и счастливо, что-то не припомню таких примеров. Ведь сам Господь говорит венчающимся: «Да будут двое плоть едина», но Он нигде не говорит, что любовь может быть единственной целью брака, более того, во всем Священном Писании, специально искала, нет ни слова о любви мужчины и женщины. О браке есть. О любви в высоком христианском понимании есть, даже о разводе есть, а вот о чувствах наподобие моих и близко ничего не сказано. Почему бы это? Да потому что эти чувства не могут, не должны быть целью брака, они, лишь — фон, как бы, сопровождающие лица. А смысл брака в описаниях, как ни крути, как ни изворачивайся, — дети, деторождение и многочадие. Это и есть «плоть едина».

А какое же многочадие в престарелом возрасте? Да даже, если и допустить такую физиологическую возможность, все равно это уже не своевременно. Дети уже есть. И время разбрасывать камни уже прошло, пора их собирать. То есть, пожинать плоды своего воспитания.

Становиться бабушками и дедушками. Можно, конечно, попытаться вырваться за круг, начертанный Богом. Такие случаи есть, но это не про меня. Я свою материнскую миссию выполнила в тройном размере и довольна. А как же «любви все возрасты покорны»? Твой любимый Пушкин, между прочим. Что ж, продолжим цитату

Но юным, девственным сердцам Ее порывы благотворны. . . . Но в возраст поздний и бесплодный, На повороте наших лет, Печален страсти мертвый след...

Ну, хорошо. Предположим, дети выросли, у них своя жизнь, родители их продолжают жить вместе. Для чего, спрашивается, с какой такой целью? Или им срочно бежать разводиться, как успешно выполнившим свои обязательства по деторождению? Нет. Никуда бежать не надо. Они уже соединены, а что Бог соединил, того человек да не разлучит. Если они были верны друг другу, Господь дарует им такую любовь, какая в юности им недоступна: любовь-уважение, любовь-забота, любовь-соучастие, любовь-память, любовь-дружба.

Это не про нее Жванецкий, часом, сказал: «не можешь любить — сиди, дружи»? Но вот только не надо острить. Остришь ты оттого, что чувствуешь свое поражение. И речь ведь идет не о половой несостоятельности, но о новом качестве уже существовавшего чувства. Юношеская любовь — это аванс, данный Богом человеку, а зрелая любовь — это уже капитал.

Жаль, правда, что мы, человеки, не собираем этот капитал по копеечке, а все норовим украсть на стороне и, в результате, теряем даже то, что имеем. Потому что нас сажают эа это воровство в тюрьму, в темницу духа, где нет ни любви, ни надежды и, как пелось не помню в какой песне, «жизнь одна, и так грустна, и так бледна, а ты все ждешь, что ты когда-нибудь умрешь».

Но я не вижу противоречий. Юношеская любовь-страсть у нас уже была, у каждого — своя. Миссию по рождению и воспитанию мы уже выполнили, каждый — свою. А вот любовь-забота, любовь-дружба у вас будет общая до конца наших дней. Ведь Господь милостив, он может наградить тех, кто хочет жить по заповедям. Как бы мне хотелось верить в то, что меня есть за что награждать, но, увы, я-то свою душу грешную знаю, и знаю что у меня творилось всю жизнь во уме и в помышлении. Да, Господь милостив. Но требовать у Бога милости, пусть даже под видом молитвы, да еще и указывать Ему какую именно милость Он должен мне ниспослать — «Это любовь-дружба.» — лукавство. Я так не хочу. Господь знает мои нужды прежде моего прошения и сотворит со мною то, что мне полезно для спасения души. Поэтому я буду ждать и да будет на мне Его святая воля. Аминь.

Если я говорю языками человеческими и ангельскими, а любви не имею, то я — медь звенящая или кимвал звучащий.
Первое послание к Коринфянам святого апостола Павла,

Если имею  дар  пророчества, и знаю все тайны, и имею всякое познание и всю веру, так что  могу  и горы переставлять, а не имею любви,— то я ничто.
глава 13, стихи первый и восьмой.

И если я раздам все имение мое и отдам тело мое на сожжение, а любви не имею, нет мне в том никакой пользы.

Любовь долготерпит, милосердствует, любовь не завидует, любовь не превозносится, не гордится, не бесчинствует, не ищет своего, не раздражается, не мыслит зла, не радуется неправде, а сорадуется истине; все покрывает, всему верит, всего надеется, все переносит.

Любовь никогда не перестает…

 

Глава восьмая

Контракт

— Он бежал по дорожке и ему перерезало ножки и теперь он больной и хромой, маленький заинька мой...

— Сергей Дмитрич, не заговаривайте мне, пожалуйста, зубы своими садистскими стишками, я все равно буду дрожать.

На самом деле, мне совершенно не было страшно. Я вообще терпелива к любой боли. Тем более рядом с ним. Он был виртуоз в своем деле, что называется, хирург от Бога. Мне просто нравилась его привычка уговаривать своих пациентов как маленьких детей.

— И сказал, Айболит — не беда, подавайте его сюда, я пришью ему новые ножки, он опять побежит по дорожке, и принесли ему зайку... тихо-тихо, моя хорошая, тихо-тихо, зайка... вот и все. Уже не больно, правда? Видишь, какой добрый доктор, а ты боялась, — приговаривал Сенцов, проделывая с моей ногой какие-то жуткие манипуляции.

Когда он работал, он всех, почему-то, называл на «ты», обращаясь, скорее к ноге, чем к ее владельцу.

— Ну вот и все, и заинька прыгает снова, — улыбнулся он — не волнуйтесь, Арина Юрьевна, к лету я пришью вам такие ножки, что вам будут завидовать топ-модели мира.

— Очень бы хотелось, знаете ли. Мечтаю съездить на море в Крым. Загорать, купаться, как полноценный гражданин. А вы где обычно проводите отпуск?

— Обычно, в лесу, у меня друг — егерь. А в этом году, я просто не успел вам сказать, как-то всё не было случая, ну, в общем, мне предложили контракт за границей.

— Контракт?

Сенцов ничего не успел ответить, вошла медсестра и они вдвоем стали бинтовать мою ногу резиновыми бинтами, закрепляя их железными крокодильчиками.

Вечером мы сидели в кафе за маленьким двухместным столиком, над ним нависал зеленый абажур, стулья были обиты зеленым плюшем. Мне нравилось это место своей старомодностью и отсутствием электронного звукового истязателя, в углу ненавязчиво мурлыкал рояль.

Сенцов сидел напротив, облокотившись о стол, и, чтобы скрыть волнение, крепко держал обеими руками бокал с минералкой, он был за рулем. «Все равно руки дрожат» — отметила я про себя — «хирург называется».

— Это в Кёльне, — говорил он, стараясь интонировать, как можно непринужденнее. Получалось это у него довольно плохо, — там открывается специальная клиника по сосудистой хирургии. Это — мой профиль, вы же знаете. Не думайте, я никаких заявок не давал, — оправдывался он. — Я вообще не искал этой работы, так само получилось, меня нашли и предложили. Короче, на два года. Очень большие деньги, по нашим меркам, конечно. Вот такие дела, Арина Юрьевна.

Он, наконец, отхлебнул своей минералки и поставил бокал. Теперь он водил пальцем по скатерти, как бы собирая на ней несуществующие крошки. Я молча пила мартини. Говорить не хотелось. Вот он — Божий промысел, и нечего было дискуссию разводить. Все сомнения разрешились просто, изящно. Он уезжает.

— Почему вы молчите?

— Потому что я не имею права сказать то, что я хочу сказать.

— Пожалуйста, скажите, я хочу это услышать от вас. Одно ваше слово и контракта не будет. Вы же знаете, как я...

— Нет, Сергей Дмитрич, нет. Я не скажу этого слова, потому что если я его скажу, я должна что-то обещать вам взамен, какой-то другой контракт, понимаете? Но я пока не готова, я ни в чем не уверена, я сомневаюсь в себе, в вас. Может быть это Господь вмешался, чтобы разрешить затянувшуюся ситуацию. Вы ведь сказали, что так само получилось. Так вот, само получается, когда по Божьей воле, поверьте мне.

— Я не поеду, я не хочу ехать.

— Зачем же вы мне рассказали о контракте. Вы могли отказаться сразу и ничего мне не говорить.

— Я, — Сенцов судорожно вздохнул, — наверное, хотел услышать: «не хочу, чтобы ты уезжал», — и он, впервые за весь вечер, посмотрел на меня как-то просительно и...

— И всё?

— И всё.

Господи, я люблю его, и он уезжает. Два года не увижу, не услышу, не прикоснусь.

— Хорошо, правда там есть одно местоимение. Придется сначала выпить на брудершафт, тем более, что вы едете в Германию.

— Я никуда не еду, — внезапно осипшим голосом сказал он.

— Не хотите на брудершафт?

— Хочу.

Мы медленно скрестили руки и выпили. Он свою минералку. Я свой «мартини». Поставили бокалы и долго смотрели друг другу в глаза. Это было совсем не стыдно и не скучно. Наконец, он не выдержал.

— По-моему в таких случаях полагается поцелуй? Или я что-то перепутал?

«Нет, мой хороший, ты ничего не перепутал» — мысленно ответила я. Но наш первый поцелуй будет не здесь и не таким. Я поднесла руку к его губам.

Он совсем не удивился, бережно взял мою кисть и долго ее рассматривал, как будто первый раз ее видел, потом прижался к ней губами. Я смотрела на него, целующего руку, а в моем мозгу стучало: последний раз, последний раз. Я слегка потянула его ладонь на себя. Наши пальцы сплелись, я уже не о чем не думала, безотчетно подавшись вперед, я прильнула губами к этой родной, к этой любимой, к этой немыслимо красивой руке и прошептала:

— Не хочу, чтобы ты уезжал

Сегодня совсем, как девчонка, Размечталась о встрече с тобой. Как скажу тебе «Здравствуй» негромко, А потом приглашу домой. Неразгадываемой загадкой будет наш разговор ни о чем. И, быть может, Ангел украдкой Нам взмахнет чудотворным крылом. И откроет формулу счастья, (Неразлучным ее не понять!): Прикоснувшись губами к запястью, Вдруг забыть, что такое «дышать»…

 

Глава девятая

Высоким словом

Контракт Сенцова начинался в июне. Через несколько дней после нашего разговора он уехал в Кёльн на месяц — осмотреться, войти в курс дела. Ему предлагали заведовать одним из отделений, и, наконец, подписать договор. Немцы носились с ним, как с писаной торбой, видимо, он даже по европейским меркам был светилом медицины.

Уже давно шел Великий пост. Как всегда, искушения навалились огромным комом. Непрятности на работе, болезни, сплетни. Казалось, все вокруг только тем и занимаются, что проверяют меня на прочность. Я старалась собрать все свои душевные силы и заставить себя делать то, что для меня было труднее всего — ни с кем никого не обсуждать, ни на кого ни за что не сердиться. Эта программа минимум выжимала из меня все соки, потому что я действительно старалась, я боролась с собой как с лютым зверем, а поводов для осуждения, гнева становилось все больше. Но зато эта сосредоточенность на собственной греховности отвлекала меня от мыслей о Сенцове. Он несколько раз звонил, но по телефону разговор не клеился, мы не знали о чем говорить. Однажды он спросил:

— Великий Понедельник, это когда?

— Это на страстной седмице, ну, в смысле на неделе перед Пасхой. Уже скоро. А зачем тебе?

— Да я тут перечитываю «Братьев Карамазовых» и там, в поучениях старца Зосимы говорится, что впервые луч веры коснулся его в Великий Понедельник, во время чтения книги Иова.

— Ну, это из Ветхого Завета, помнишь?

— Помню, что из Ветхого, но, честно говоря, читал очень давно. Ну хотя бы о чем там?

— Ну, об испытании веры. Иов был праведником, ну, то есть совершенно не грешил, и это признавали люди и сам Бог. И вот ему посылается страшное испытание: отнимается всё — дом, стада, все имущество, сыновья, дочери, и сам он, покрытый язвами и гноем, уходит от людей в пустыню и там невыразимо страдает физически, но не теряет веры в Бога. Это классический пример принятия любых обстоятельств, как воли Божией.

— А у тебя есть?

— Конечно. Приедешь, я тебе принесу, ну и все в таком же стерильно-дружественном стиле

«Что ж ты этого хотела, ты это получила, так что сиди, дружи» — опять заговорил мой внутренний оппонент. Не забывай, что Великий Пост на дворе. «Приидите, братья, постимся духовно». Духовно, а не токмо телесно. Это значит, что все приносящее наслаждение, пока надо отбросить, в том числе и мысли о любви, и всякие там бередящие душу воспоминания, не время. Может еще оденемся во все длинненькое, черненькое, четочки возьмем, глазки опустим и будем приговаривать направо и налево: «Спаси, Господи«. «Деточка«. Да «Cвят, cвят, cвят», да «Ох, искушение-то какое, не приведи Господь…»? Не ёрничай, пожалуйста. Я вовсе не собираюсь демонстрировать окружающим свой великий подвиг поста и молитвы. Но я не могу себе позволить, хотя и очень хочется, думать о земных утехах, когда утром и вечером вся Церковь, и я вместе с ней, повторяем: «Дух праздности, уныния, любоначалия и празднословия не даждь ми...» А ты не забывай, что весна на дворе,

…На синих иссеченных льдах Играет солнце, грязно тает На улицах разрытый снег…

Да, так слагать отнюдь не поэтические слова в прекрасную поэзию может только он, причем, какая современная лексика, а ведь написано почти двести лет назад! Ах, Александр Сергеевич, как я вас люблю.

Ну, вот так-то лучше, хоть кого-то любим. А что касается твоего Сенцова, потерпи немного. Скоро Пасха и даст тебе Господь по сердцу твоему, утешит да и вразумит в одночасье что тебе «подобает творити и глаголати». Вот и я заговорила по церковно-славянски. Все-таки о Боге хочется говорить высоким слогом.

Боже, храни его От злого людского суда, От гнева Лица Твоего И от чужого креста. От тайных соблазнов храни — В работе, в молитве, во сне, И, если недоброе в них, — От помыслов обо мне. От женщины и от вина, И от любых напастей. Храни его и от меня — Если несу несчастье. От горьких минут неверья, От ложных шагов во тьму — Но милосердия двери Отверзи, Боже, ему!…

 

Глава десятая

Возвращение

И вот наступили долгожданные пасхальные дни. Все улыбались друг другу и христосовались. По случаю такого праздника я отменила все домашние задания на целую неделю и благодарные ученики, еще издалека завидев меня где-нибудь в коридоре, кричали «Христос воскресе!». В природе всё журчало, капало и щебетало, и на душе у меня стало легко и беззаботно. Именно — беззаботно. Все тяжкие, мучительные вопросы остались позади. И хотя вразумительных ответов на них я так и не придумала, но… о, чудо, мне это перестало быть необходимым.

Не то чтобы я не думала о Сенцове, я просто перестала строить планы и жить в сослагательном наклонении — если бы, да кабы. Во мне появилась ни на чем, казалось бы, не основанная уверенность, что Господь все устроит, и все будет хорошо.

— Ну i дзе твой серы вожик, дзе ён дзеуся, гультай гэтки? — Стеша любила иногда поговорить по-белорусски эдаким сварливым голоском, очень похоже копируя нашу дворничиху тетю Машу.

— Працуе дзе-нидзе, — подыграла я.

— Вядома, працуе. Чаго ж яшчэ рабiць у гэтай нямеччыне — и не найдя подходящего слова, закончила по-русски — порядочному человеку?

— А ты откуда знаешь, что он порядочный?

— Во-первых, с непорядочным ты больше одного раза, и то случайно, в метро, на разных эскалаторах встречаться не будешь.

— А во-вторых?

— Я с ним вчера восемь минут разговаривала, когда ты на службу ходила.

— И о чем же, позволь узнать, ты с ним так недешево поговорила?

— О политике, о чем же еще? Слушай, а его фамилия, случайно, не Задорнов — все время хохмил и меня Степанидой Андреевной называл типа: ах, душенька, Степанида Андреевна, позвольте вам этого не позволить... Кстати просил передать, что приедет в четверг.

В четверг так в четверг. Позвонит так позвонит. Нет — так нет. Меня все устраивает. Я про себя все решила. И мне ничего не страшно.

Звонок раздался около шести.

— Дежурный флеболог Сенцов у аппарата. — Голос был не тот нудно-тусклый, каким он говорил из Германии, а прежний: просой и велюровый. — Машину заказывали?

— Вы что это себе позволяете, господин флеболог, вы когда должны были приехать, вас еще месяц назад заказывали и вы только сейчас заявились?

— В общем так: через 15 минут на стоянке у шлагбаума.

— Да, но как я узнаю, что это вы?

— Вы узнаете меня по линии судьбы на правой руке.

— И что же там особенного?

— Там большими буквами написано: СЕНЦОВ.

— Мам, мам, а можно я пойду на него посмотрю? — клянчила Стеша, пока я производила трюки с переодеваниями, так у нас назывался процесс выбора наряда, или как говорила Стеша — прикида, — я тихонько прошмыгну, как мышка, он меня не заметит даже.

— Как же, тебя не заметишь.

— Мам, ну мам.

— Ну, ладно, иди. Замаскируйся под кочку и жди условного сигнала. Он подъедет минут через пять на «рено».

— Какого цвета, хоть?

— Такого м-м…, никакого.

— Ну а сам он какой?

— Ну, примерно такой же, только по вертикали. И не вздумай подсматривать из кустов.

— Обижаете, маминька.

И Стеша с горящими от любопытства глазами упорхнула.

Я надела все самое модное, что у меня было, включая бархатные туфли на высоченном тонком каблуке. У меня высокий подъем и маленький размер, и ножка получается такой изящной. А когда идешь на свидание с флебологом, это самое главное. Макияж я сделала еще час назад, так что оставалось попудрить нос и распустить волосы. Покрутившись перед зеркалом, я осталась очень довольна его содержимым — больше 32 не дашь. И, набросив легкую куртку, вышла из квартиры.

От моего подъезда до стоянки метров 100, поэтому мы увидели друг друга сразу. Сенцов стоял неподвижно, заложив руки за спину, в моем любимом велюровом джемпере. Какой-то исхудавший, от этого еще более аристократичный, чем всегда. Сердце подпрыгнуло и рухнуло куда-то в глубину подсознания. «Господи, за что мне такое счастье?» — думала я, медленно идя ему навстречу.

Некоторое время, как всегда, стояли молча, улыбаясь одними глазами. Хочется броситься ему на шею, сил нет. Но вместо этого я сказала:

— Это вы, флеболог по вызову?

— Предъявите правую руку, тогда скажу.

Я протянула руку ладонью вверх, и вдруг в нее упало чудесное красное яйцо с золотым узором.

— Воистину воскресе!… — Вот это да! Воцерковился он в этой Германии, что ли?

Мы поцеловались по-православному троекратно, потом он открыл дверку машины с моей стороны. Сюрпризы продолжались. На сиденье лежал небольшой плотный букет из чайных роз на коротких стеблях необыкновенной красоты и в белой кружевной обертке, похожий на свадебный. Я взяла букет, поцеловала одну из роз и села в машину.

— Куда изволите? — Сенцов включил двигатель и, улыбаясь, повернулся ко мне.

Я была не прочь продолжить словесную игру. Мне было весело и как-то счастливо. А мой сюрприз был еще впереди:

— Через подворотню, направо и налево. Кстати, если вы будете продолжать пялиться, да-да, именно пялиться, на мои ноги, вместо того, чтобы следить за дорогой, наша поездка может завершиться весьма трагически.

— Между прочем, в известном смысле, это и мои ноги. Я просто любуюсь своей работой.

Неожиданно из моей сумочки раздался жалобный писк пэйджера.

— Так, нам пишут, с нами делятся, посмотрим,.. ага... пишет нам Степанида из деревни Кочки: «Мама, просто супер, высший класс, как говорит наша бабушка про Киркорова: два метра этой красоты» — это про тебя, между прочим, — похож на Костолевского (не вижу ничего общего), представляешь, я прошла в метре от него, а он, даже не обернулся в мою сторону. Поверь моему опыту, мамуля, таких мужчин очень мало. Надо брать. Целую, доча.

— Так это очаровательное создание с пышной челкой, в белом свитере, короткой юбке и домашних тапочках твоя дочь?

— Ну и ну. А сережки в ушах ты, случайно, не успел подсчитать? Да, надо будет сообщить Стеше, что таких мужчин нет вообще.

— Судя по всему, я прошел испытание и, кажется, весьма успешно? — Сенцов довольно улыбался. — Предполагается что-нибудь еще? Я готов. А, кстати, куда мы едем?

— Харроший вопрос, мы едем в гости к одному нашему знакомому. Здесь налево и прямо. — Он явно был разочарован. Игривая улыбка моментально исчезла, и на его лице появилось выражение: а… вообщевсеравно…

Я наблюдала за ним с деланным спокойствием, на самом деле, испытывая прилив огромной нежности: «хороший мой, не волнуйся»

— Зачем? Разве нам плохо вдвоем?

— Нет, нам хорошо, но у него нам будет еще лучше. Так, теперь вон туда, к тому обшарпанному небоскребу.

— Но... это же мой дом?

— Неужели? Какое совпадение! И где ты, обычно, паркуешься?

Сенцов вцепился в руль. Было в буквальном смысле видно, что он не дышит:

— Не знаю... ну, то есть вон там, возле гастронома.

— Очень удачно. Надо купить «мартини» и чего-нибудь экзотического.

— Не надо. — Наконец выдохнул он, приходя в сознание.

— Почему это не надо?

— Потому что я тоже хотел пригласить тебя в гости к общему знакомому, и, по странному стечению обстоятельств, он тоже живет в этом доме и у него уже есть «мартини».

Но остановил машину, выключил зажигание. Стало тихо. Мы ничего не говорили, зачем? Все было ясно, как простая гамма.

Молча мы вышли из машины, прошли через двор, вошли в подъезд, в лифт.

— Арина, помнишь, ты говорила, что поедешь ко мне только в самом конце? Ты хочешь отпраздновать конец наших отношений?

— Что-то кончается, а что-то начинается, смотря с какой стороны взглянуть.

Господи, что я говорю. Ну что за банальности. Можно подумать, у меня есть какой-то план, какое-то решение что и как будет дальше. Я просто блефую. Я ничего не знаю, ни одну мысль не в состоянии додумать до конца, кроме того, что если он теперь захочет меня поцеловать, я подставлю не руку.

Что было дальше? Мы вошли в квартиру, в прихожей на белой евростене висело огромное старинное зеркало в черной деревянной раме, под ним маленький стеклянный евростолик. Сняв куртку, я поставила на него сумочку, достала расческу, стала медленно расчесывать волосы. Сенцов прислонился к стене позади меня и, не шевелясь, смотрел на меня в зеркало. Было ощущение, что между нами была натянута струна, и она вот-вот запоет или лопнет.

— Я говорил тебе, что ты похожа на Елену Яковлеву? — тихо сказал он каким-то темно-синим голосом.

— Говорил раз двадцать.

— Я говорил тебе, что ты потрясающе хороша.

— Да, а так? — И я, балуясь, зачесала длинные волосы с макушки прямо на лицо и вернулась, чтобы он оценил.

— Так еще лучше.

И в этот момент струна между нами лопнула и запела. Мы одновременно потянулись друг к другу к этим долгожданным губам, к этим обожаемым рукам, его пальцы заблудились в моих волосах, его губы искали мои. Нет, это не был минутный взрыв неконтролируемых страстей. Это была невероятная нежность, трепетное восхищение, тихое счастье. Это было дарение себя, это было признание в любви. Это была просто любовь.

— Выходи за меня замуж.

— Прямо сейчас?

— Да.

— Какой ты глупый.

— Это от любви.

— Любишь?

— Люблю. Давно люблю. Ты же знаешь.

— Я согласна.

— Что?

— Замуж.

— Любишь?

— Люблю. Я люблю тебя.

— Аринушка, моя родная.

— Сереженька, любимый мой.

Мы долго медленно и сладко целовались в прихожей. Спешить было некуда. Впереди у нас был целый вечер, целая ночь, целая вечность. И только звонок телефона заставил нас вернуться к реальности.

Сенцов поднял трубку.

— Слушаю, да у меня. Это — тебя. — Он ничуть не удивидлся, видимо, был не в том состоянии, чтобы оценить неуместность и странность этого звонка. — Ты говори, а я пока кое-что принесу. Нам надо выпить. — И он счастливый побежал на кухню.

Это была Стеша.

— Мам, папа приехал, — было слышно, что она еле сдерживает слезы, — уже полчаса стоит на коленях в коридоре и плачет, просит, чтобы мы его простили, крестится все время и плачет. Мама, он совсем седой, — Стеша уже рыдала, но продолжала взахлеб, — Тишка с ним сидит на полу, а Федька хотел ему водки налить, ну, чтоб успокоить, а он, он еще больше стал плакать и не стал пить, мама, нам его так жалко. Он говорил: «Доченька, а она меня простит, как ты думаешь, доченька?» Не выгоняй его, мама.

— Стешенька, не плачь. Я еду. — Тихо сказала я и повесила трубку.

— Ну, кто это тебя уже вычислил? — Весело спросил Сенцов, появляясь из кухни с роскошным подносом в руках. — Кто это Пинкертон, эта Агата Кристи? — продолжал он, перемещаясь в пространстве как заправский официант. — Что произошло в этом падшем мире, пока мы целовались? Он проскочил мимо меня в комнату и стал расставлять приборы. — В США построили коммунизм? Элтон Джон женился на Алле Пугачевой? Или, может быть…

И тут он, наконец, заметил, что я стою в прихожей, в куртке и с сумочкой. Ослепительно желтый лимон выпал у него из рук и медленно покатился в бездну.

— Что? Что ты? Куда ты? Что случилось?

Я сосредоточенно следила за траекторией лимона. В опустошенном мозгу одиноко плавала сакраментальная фраза: никогда не говори «никогда». Лимон остановился у порога, и тут я услышала, как бесцветный компьютерный голос, мой голос, произнес:

— Андрей вернулся.

По чужой тропе — По твоей судьбе — Не ходить, не следить Дам зарок себе. Мне на малом пути, На Великом посту Сужденно идти К своему кресту. Все простить забыть — Не великий труд, Но греха не смыть — Больно цепи трут. На душе — ярмо, На судьбе — клеймо, Говорят — поплачь, И пройдет само. Ты не верь слезам, Ни моим словам, По своим грехам Осуди себя сам. Мне судить тебя Уж невмоготу — На Великом посту, На пути к Кресту.

 

Глава одиннадцатая

Книга Иова

Буду говорить в стеснении духа моего; буду жаловаться в горести души моей.

Опротивела мне жизнь. Не вечно жить мне. Отступи от меня, ибо дни мои суета.

Доколе же Ты не оставишь, доколе не отойдешь от меня?

Если я согрешил, то что я сделаю Тебе, страж человеков!

Зачем Ты поставил меня противником Себе, так что я стал самому себе в тягость?

— Господи, я не понимаю тебя. Зачем ты делаешь мою жизнь невыносимой? Разве я виновата, что он бросил меня, разве я не была послушной тебе и не венчалась с ним вопреки всякому здравому смыслу? Разве я не сделала всё, чтобы удержать его? Разве я искала себе новых развлечений и утешений плотских? Я протестую против твоей воли, Господи. Я плачу, но протестую. Ты хочешь испытать меня, как Иова. Я прочла, наконец, эту книгу. Раньше я думала, что история Иова — это пример безропотного приятия человеком самых страшных испытаний. Действительно, это испытание веры, вопреки всему: уму, сердцу, обстоятельствам. Бог хочет так, и я покоряюсь. А для чего он этого хочет? Не мне судить. — Вот вера Иова. Но, оказывается, покоряясь, он роптал еще как. Иов был праведник, но даже он роптал на тебя, Господи. Что же ожидать от меня, ничтожной грешницы. Неужели, ты заранее обрекаешь меня на погибель?

Ты разрушил всю семью мою.

Предал меня Бог беззаконнику и в руки нечестивым бросил меня.

Я был спокоен, но Он потряс меня; и поставил меня целью для Себя.

нет хищения в руках моих, и молитва моя чиста.

И ныне вот на небесах Свидетель мой, и Заступник мой в вышних!

Многоречивые друзья мои! К Богу слезит око мое

Такое смирение, такая любовь к Богу, это — святость. Иов и есть святой. Но мне этого не дано. Моя душа не хочет смириться с тем, что долг выше земной любви, мой ум восстает, меня хотят насильно заставить жить с человеком, которого я не люблю, сделать наложницей. Вот как это называется.

Отец Арсений ни минуты не сомневается, что так должно быть, что это во благо. Старец тоже сказал еще пять лет назад: «Хорошо бы, чтобы он вернулся»… Но вот он вернулся. Меня-то почему-то никто не спрашивает: я этого хочу или нет? Да, я прощаю его, прощаю, тысячу раз прощаю. Но почему я должна жить с ним, как ни в чем ни бывало. Только потому, что он покаялся?

Но есть такое понятие: поздно. Если он обрел веру, пришел к Богу, то он должен знать, что ему надо претерпеть, понести хоть какое-то наказание, на которое он сам же себя и обрек своей безумной жизнью. Да, Господи, я знаю, знаю, я лукавая раба, ведь то же самое можно сказать и обо мне: грешила — теперь терпи. Или тебя уже можно к сонму святых причислить...

Господи, прости мне мое роптание, но кому же мне пожаловаться, как не Тебе.

Скажу Богу: не обвиняй меня; объяви мне, за что Ты со мною борешься?

Если я виновен, горе мне! если и прав, то не осмелюсь поднять головы моей.

Но я к Вседержителю хотел бы говорить и желал бы состязаться с Богом

Как я могу соревноваться с тобой, Господи. Кто я пред тобой. Я хочу, чтобы моя судьба складывалась по моему плану, в котором, по обычным жизненным меркам, нет ничего предосудительного и, главное, ничего разрушающего. Я хочу выйти замуж, любить человека, заботиться о нем, но, оказывается, у Тебя другие планы. И я знаю, что должна подчиниться, потому что я боюсь твоей немилости, Господи.

Может быть, я плохо объяснила священнику, может он судит поверхностно: раз есть дети, то о чем разговор, все личное — на задний план. Но это же рабство. Если бы мне знать наверняка, что Бог ждет от меня именно этого, что в этом добровольном мученичестве залог моего будущего спасения, я бы огласилась. Но этого не дано в условии задачи, даны сомнения, дано мнение священника, который, кстати, тоже может ошибиться.

О, если бы я знал, где найти Его, и мог подойти к престолу Его!

Но вот, я иду вперед — и нет Его, назад — и не нахожу Его;

Но Он знает путь мой

Знает. Надо молиться, просить у Бога смирения, просить, просить. Боже мой, оказывается я еще и не начинала верить. Вот сейчас мне, наконец-то, посылается настоящее испытание, и я-то его собираюсь не выдержать. Да, именно так. Я выразилась правильно, я заранее сказала себе, что любя одного, с другим жить не смогу, душа моя на такое преступление не пойдет. Значит нужно просить, чтобы Господь отнял у меня эту греховную любовь, то есть признать ее таковой, а это не в моих силах, я-то так не считаю, вот в чем весь ужас.

Что мне делать, Господи, вразуми меня. Я опять восстаю против Тебя. Почему Ты не даешь мне утешиться. Ты показал мне мое счастье и тут же отнял. Другие ищут и находят, и Ты не препятствуешь им.

Почему беззаконные живут, достигают старости, да и силами крепки?…

Домы их безопасны от страха, и нет жезла Божия на них…

Проводят дни свои в счастьи и мгновенно нисходят в преисподнюю…

Нет, не готова я, плотская вся, страстная, только эмоциями и живу, отними их, вычти и останется ноль, простой крупный ноль, токмо что из мяса и костей. Все театр, все игра. Что за польза от меня Богу, к чему иду, ради чего? Конкретно мне надо знать, конкретно. И в этом все мое малодушие и лицемерие. Так в Бога не веруют, это обман.

Вот, Он убивает меня, но я буду надеется.

Так ты же праведник, а я кто против тебя? Букашка, ничтожество. Жалко себя, плачу, как больная, никогда больше не увижу, не услышу, не прикоснусь, не будет ничего больше: ни руки, ни улыбки, ни дождя, ни листьев, ни черной шапочки над глазами моими любимыми, ни счастья земного. Не заслужила, поделом тебе. Жалуйся теперь маме, Стеше, кому угодно, бесполезно. Впереди только Бог и могила, только постоянный выбор, только грехи, грехи ежедневные, ежесекундные, новые, старые, нет избавления от них, как моль по весне: лезут из всех щелей и убивают надежду на спасение.

Я знаю, Искупитель мой жив, и Он в последний день восставит из праха расподающуюся кожу мою сию, и я во плоти моей узрю Бога

Это о Христе. Иов не знал еще Христа, но веровал в грядущего Спасителя. И ради одной этой веры готов был страдать. А я — знаю, и что же? Выходит — не верую? Не верую в Христа?

Я новую жизнь хочу начать, без Сенцова, вообще память о нем истребить. Проснуться однажды и не помнить даже, что был такой в моей жизни. А как, Господи, как? Ведь он в поры мои, в каждую клеточку въелся, внедрился. Знаю, надо становиться другим человеком. Осудить эту любовь и молиться, чтобы отняли. Дальше постараться любить Андрея, благо он теперь стал верующим, и жить с ним, если Богу угодно. Он же все-таки венчаный супруг. Хватит своеволия, пора начинать веровать. А праведный Иов? Что сделал с ним Господь за его дерзость, за его ропот, проклятия и протест самому себе. Он его оправдал, дал ему новый дом и богатства, жену и детей и прославил его, как святого. Потому что Иов говорил от сердца, откровенно, совершенно чистую правду, ибо он не умел лицемерить, да и страдал уж слишком сильно, не до кокетства тут. Вот это чистая правда. Она-то, в конечном счете, и оправдала Иова перед лицом Бога.

Господи, оправдай и меня.

Блудница, мытарь и безбожник, клятвоприступник и вор — все это я, так за что же терпит Господь до сих пор. И палачам предаваясь, не проронив ни слова ждет, когда же покаюсь и по примеру Иова, ропот пройдя смертельный, прокляв момент рожденья, крест свой сорвав нательный божьего прмышленья, дерзостно отрекаясь вдруг преклоню колено: Боже, очисти, каюсь, будь же благословенно имя Твое, и снова прежним путем идти, Праведного Иова где уж мне превзойти. Господи, воля Твоя, дай мне такой покой что тот, кем бредила я, стал мне отныне чужой. Милость Твоя вовек, не предаждь рабы Твоея, как предал меня человек, как предала его я. Наши обеты тленны, наша любовь — бред, Ты лишь благословен Ты лишь любовь и свет. Дай же мне, Господи, сил жить, о былом не скорбя, страсти мои угаси, да не предам Тебя.

 

Эпилог

Простите, друзья мои, что повесть я, поначалу обещавшую быть легким утешительным чтивом, неожиданно, поверьте, и для меня тоже, смодулировала в богословскую притчу. Форма любого произведения — это, как известно, процесс, а не формочка для выпечки кексов, ни я ее придумываю, она сама ведет меня за собой. Не правда ли, так получается и в жизни. И она, наша жизнь, из непритязательного статуса обычного существования вдруг вырывается в высокий ранг бытия. Слава Богу, такое еще бывает. И даже в приснопоминаемой флебологии, науке о кровеносных сосудах, периодически отмечаются чудесные случаи, когда полностью блокированная и запломбированная вена через много лет вдруг оживает, и по ней опять начинает струиться живая горячая кровь.

А что же наша Арина? Что сделал с ней Господь за ее требования, претензии, рыдания и недоверие к Богу? Конечно, вы все знаете сами. Он ее оправдал.

Она жила с мужем и детьми, пока тот окончательно не уверился в своем ином предназначении, тогда они попросили друг у друга прощение и Андрей уехал на Валаам, чтобы стать иноком. Говорят, что даже из лютых грешников иногда получаются великие подвижники.

Через два года Сенцов вернулся из Германии и, собравшись с духом позвонил Арине.

— Вам, случайно, не требуется молодой, одинокий флеболог со знанием немецкого и шрамом на сердце?

— Требуется. Очень даже требуется.

— Тогда через 15 минут — на стоянке, у шлагбаума?