По мере того как наше время становится прошлым, свидетельства о нём приобретают иную ценность. Поэтому следует особо отметить, что здесь публикуются реальные письма различным корреспондентам, отправленные и неотправленные, но касавшиеся узловых моментов развития отечественного литературного процесса. Что-то с тех пор почти забылось, что-то, напротив, стало более ясным. Но всё до сих пор витает в воздухе, которым дышит наша литература.

ПИСЬМО ДЕВЯТОЕ. 21 СЕНТЯБРЯ 2002 ГОДА.

Уважаемый (или уважаемая?) коллега!

"Легко быть филозофом, выуча наизусть три слова: "Бог так сотворил!", и сие дая в ответ вместо всех причин" — сказано Михайлой Ломоносовым больше двух веков назад и, как можно догадаться, вовсе не в наш с вами адрес. Но речь о том, что "общие места" наших рассуждений суть места самые опасные и коварные. Мы привычно проскакиваем их, как "дважды два — четыре", и правильно делаем, поскольку любая мысленная остановка здесь может привести к малоприятным, а то и катастрофическим для нашей "картины мира" результатам.

В нынешних литературных стычках (назвать их спорами, а тем более — битвами, как-то не поворачивается язык, ибо "шумят столичные витии…", а караван идет) вы определенно занимаете сторону "традиционалистов и консерваторов" — даже последняя книга ваша вышла в серии "Консервативный проект". "У нас есть, собственно, два пути: либо признать "модерн" (под ним я понимаю все "измы", в том числе и постмодернизм) с его текстами и "чистотой бездуховности" за данность и ценность, либо попытаться понять, что же стоит за "значимым как незначимым" и "игровым ничто"? Но если мы хотим понять, то понимать можно или "относительно себя" (то есть своей национальной культуры), или относительно "европейской культуры", на принадлежности к которой и руководящей роли которой модернисты всегда настаивают", — пишете вы. И возражение в том духе, что литература — не соленья и варенья, в консервации не нуждается, было бы, на мой взгляд, хотя и справедливым по сути, но всё-таки недопустимо снижающим уровень разговора. Точно так же нет особого смысла устанавливать "нерусскую" природу самих слов "консерватизм" и "традиция" или увязывать ваш "консервативный проект" с "консервативной революцией" Александра Дугина и т.п.

Однако "великая русская литература", верность которой начертана на вашем знамени, вовсе не случайно несет на себе печать "реализма", да еще, как правило, "критического". Что это за печать? Откуда она взялась? Если мы замкнемся в рамках цеховой "литературной критики", попытка ответа на эти вопросы будет или попыткой профессионального самоубийства, или "ложью во спасение", что, по сути, одно и то же.

Вряд ли Гоголь, Толстой или Достоевский хотя бы раз в жизни отнесли себя к числу "критических реалистов". Этот термин — внешний по отношению к лучшим представителям отечественной литературы XIX века, "утвержденный" именно литературной критикой, причем критикой по преимуществу "прогрессивной", "революционно-демократической". Перекличка слов между "критическим реализмом" и самой "литературной критикой" также не может быть случайной. Учитывая, что понятие о "критическом реализме" как ведущем творческом методе классической русской литературы XIX века тем не менее прижилось и даже стало основополагающим, аксиоматичным, в столь явно выраженном парадоксе, наверное, надо разобраться. Но этот "гордиев узел" незачем рубить, как некогда Александр Македонский, — его вполне можно развязать, аккуратно потянув за обе ниточки: "критики" и "реализма".

Начнем с последнего, по причине его существительного статуса. "Реализм" — достояние поздней, уже католической латыни. Его возникновение обычно связывается со спорами двух течений в схоластике, обозначенных как "реализм" и "номинализм". Первое из них утверждало действительное существование идей как отдельных объектов бытия, второе настаивало на чисто словесном, "назывательном" их характере. Этот дуализм и связанная с ним "диалектика" западного мышления стали естественным следствием догмата о filioque, исхождении Святого Духа не только от Бога Отца, но и от Бога Сына, — догмата, неприемлемого для Православия, поскольку подобное допущение ведет, как известно, к неразличению двух из трех ипостасей Святой Троицы, к их слиянию и в этом новом качестве — к противопоставлению ипостаси Святого Духа. В тот же исторический период, что и спор "номиналистов" с "реалистами", возникли и военно-монашеские "католические" ордена, из числа которых на рубежах Руси действовали Тевтонский и Ливонский. Так что с идеологией "крыжаков", как именовали наши предки крестоносцев-католиков, русские знакомились постоянно, и Ледовое побоище можно считать даже своеобразной формой богословского диспута.

Но вся тонкость ситуации заключалась, по-моему, именно в том, что победивший к XIV веку "умеренный реализм" Фомы Аквинского и его последователей-томистов проповедовал раздельное и в определенном смысле равносильное существование двух реальностей: божественной и земной. Уже Раймунд Себундский в своей "Естественной теологии" писал, что "Бог дал нам две книги — Книгу природы и Библию".

Формальные отношения между этими реальностями могли выстраиваться ни много ни мало — пятью различными способами. Католические мыслители, надо отдать им должное, долгое время стремились не выходить за рамки позитивных связей: теодицеи, оправдания божественного земным и, наоборот, оправдания земного божественным, небесным. Однако само это разделение создало место и для иных связей, а именно — связей критических, негативных.

Чем, как не "критикой оружием" несовершенства земного мира, включая саму католическую церковь, стал протестантизм XVI века? И не использовал ли философское "оружие критики" во второй половине XVIII века протестант по своим религиозным убеждениям Иммануил Кант? А уже отсюда сама собой дотягивается цепочка до Гегеля с его "абсолютной идеей", с позиций которой можно судить обо всем сущем на земле и на Небе, и до Карла Маркса с его "Критикой политической экономики", ставшей впоследствии "Капиталом", и до русских марксистов, бравших власть в октябре 1917 года. Так что наших писателей наши "неистовые Виссарионы" не зря определяли по ведомству "критического реализма", а по сути — лично-протестантского отношения к "гнусной расейской действительности". И "немецкая классическая философия" действительно сыграла здесь гигантскую, не подлежащую переоценке роль.

В тарантасе, в телеге ли

Еду ночью из Брянска я —

Всё о нем, всё о Гегеле

Моя дума крестьянская…

Последним большим русским писателем, кто изо всех сил пытался избежать соблазна падения в "критический реализм", в истории отечественной литературы, несомненно, был Николай Васильевич Гоголь, чей жуткий вопль о спасении слышен и сегодня, спустя полтора века после его смерти. Сожженный второй том "Мертвых душ" и "Выбранные места из переписки с друзьями", — видимо, лишь слабые отголоски того интеллектуального искушения, которое он испытал в ходе своего общения с питерскими и московскими "гегельянцами". Далее критицизм русской литературы, даже "православный" критицизм Федора Михайловича Достоевского, стал всеобщим и не подлежащим сомнению.

"И ни церковь, ни кабак — ничего не свято. Нет, ребята, всё не так! Всё не так, ребята!.." Как ни относись к Владимиру Семеновичу Высоцкому, даже он — из той же "великой традиции великой отечественной литературы". И Солженицын — оттуда, и вся столь нелюбимая вами, коллега, пост- и просто модернистская шатия-братия. Но им-то вменять это обстоятельство в вину с нашей стороны уж никак не годится. "Не судите, да не судимы будете!"

"По малолетству в нем даже не успели просиять иные доблести, кроме той, что он непринужденно, как дышал, любил свою землю, густую бедой и богатством, где крыльцо сквозь щели зеленым пламенем одевала трава, где воск шел Богу, а мед — бортнику, где под рукой потрескивал мех чернобурой лисицы, а соболя, куницы и бобры лежали в клетях связками, как снопы, где остромордые осетры резали шипом воду, где вокруг пестрели синие, в рябинах, дали, где по лесам, играя тяжкими лопатками, бродили медведи, где гудела стопудовая колокольная медь, где певчие подхватывали за дьяконом "Господи, помилуй!" и литургия распускала свой павлиний, византийский, православный хвост и где в полях временами рыскали стаи раскосых всадников, волоча за собой тяжелые крылья удачи. Но и одной этой доблести оказалось довольно Никанору, чтобы продраться в запущенный лаз башни и сокрушить ордынское иго. Потому что, если без цинизма, эта доблесть и есть отвага жизни…" — так пишет сегодня "постмодернист", казалось бы, Павел Крусанов, но это самое что ни на есть настоящее русское Слово, в котором, почти как во Христе, несть ни еллина, ни иудея, ни реалиста, ни модерниста — лишь Вера, Надежда и Любовь в их полном смысле. Чего и вам желаю.

С уважением

Владимир ВИННИКОВ