После Дели «Галф Эйр» прибыл наконец в калькуттский аэропорт Дам-Дам. Бижу вспомнил характерный запах дезинфекции, распространяемый тряпкой уборщицы. Первая достопримечательность города. Уборщица талантливо вызывает у натолкнувшегося на нее взглядом одновременно жалость и раздражение. Как и очень многое в этой стране.

У конвейера получения багажа скопление обеспокоенных пассажиров. Совпали несколько рейсов прибытия, естественно, путаница, естественно, потеря багажа. Толпа сплошь из индийцев. Разного вида индийцы, прибывшие из разных концов света, отбывающие в разные концы Индии. Обтесавшиеся на западный манер и традиционалисты, посещавшие свои храмы там, куда их закинула судьба. Парень из Бхангры в мешковатых штанах и с кольцом в ухе и хиппи, пораженный вниманием одержимых восточными культами западных фанов. Заработавшие миллионы компьютерные спецы. Таксисты, уборщики, бизнесмены. Индийцы, постоянно живущие за границей, индийцы-туристы, индийцы — челноки с «зелеными картами». Индийский студент в сопровождении яркой блондинки, напряженно старающийся казаться естественным и раскованным. «Любовь не знает цвета кожи». «Сердцу не прикажешь…»

Неподалеку две юные индианки корчат рожи.

— Ради «зеленой карты» на любую лошадь набросятся. А она и выглядит как лошадь.

— Наши женщины — самые красивые в мире, — утешает их какой-то индус. Или пытается убедить себя.

— Да, наши женщины лучшие в мире, — соглашается какая-то женщина. — Зато наши мужчины во всем мире самые гадха.

— Дади амма! Дади амма! — кричат какой-то старухе с подобранным для скорости сари.

Старуха быстро перебирает волосатыми ногами в спустившихся носках, толкает перед собой багажную тележку, пихая и царапая встречных по лодыжкам.

Два человека с недовольными физиономиями, оба с рейса «Эр Франс».

— Откуда?

— Огайо.

— Коламбус?

— Нет, подальше.

— Где?

— Малый городок, не слышал, наверное.

— Какой?

— Париж, Огайо. А ты?

— Южная Дакота.

Лицо просветлело.

— Каждый раз одно и то же. Летишь, думаешь, хоть что-то изменилось. Прилетаешь — все по-прежнему.

— Да, что поделаешь, — качает головой другой. — Не хочет эта страна развиваться, не заставишь.

Оба ждут свои чемоданы. Чемоданов нет как нет. Багаж задерживается, и до Бижу донесся разговор на повышенных тонах от стойки «Эр Франс». Там пассажиры заполняют бланки потери багажа.

— Компенсация только иностранцам и индусам, живущим за границей. Несправедливость!

— Инструкция «Эр Франс», сэр, — объясняет дежурный клерк. — Иностранцам нужны деньги на гостиницу…

— А мне не нужны! — возмущается женщина. — Моя семья живет в Джалпаигури! Что я, дома переночую, что ли? Мы платили за билет столько же, сколько и остальные. Иностранцам компенсация, а индийцам кукиш. Это позор! Это несправедливо!

— Инструкция «Эр Франс», мадам.

Слова «Париж», «Европа» призваны вызвать безмерное почтение, заверить в неподкупности и заткнуть рот оппонентам.

— А я должна отправляться в Джалпаигури в грязном белье! — возмущается женщина. — От меня уже несет так, что самой противно! — Она морщит нос, чтобы показать, как ей противен собственный запах.

*

Неиндийские индийцы выставляют свои «зеленые карты» и паспорта, выглядят цивильно. Так заведено. У них больше денег, значит, они должны получить деньги. Они спокойно стоят в очереди. К чему буянить и волноваться, все улажено. Они уже предвкушают рейс по магазинам.

— Лавки ке лийе джендже, бхель пури хендже… Доллары камендже, пам-пам-пам. Всего восемь рупий портной, только двадцать два цента! — на ходу переводят они цены. Цены — в доллары, чаевые — в местную валюту.

— Полторы тысячи рупий! Он с ума сошел? Хватит с него сотни, и того слишком много.

Калькуттская сестра встречает чикагскую сестру, разглагольствующую о том, что она поимеет за свои «далляры». Местная сестра чувствует, как в ней зарождается и быстро растет зерно неугасимой внутрисемейной ненависти.

*

Американские, британские и индийские паспорта все синего цвета, все раскрыты на нужных страницах, чтобы клерки смогли без задержки выказать должное уважение их носителям.

Могут, конечно, случиться и задержки. Служащие авиакомпаний, багажные раздатчики, иммиграционные полицейские, служба безопасности — тоже ведь люди. Завидуют, придираются, тянут…

— Все завидуют нашим «даллярам».

*

— Ладно, выживем, — говорит житель Огайо жителю Южной Дакоты. Оба получили компенсацию, довольны собой, довольны вдвойне. Во-первых, денежки «Эр Франс», во-вторых, мировоззрение не пострадало.

— О-хо-хо, вечная Индия, вечные беспорядки…

Они проходят мимо Бижу, который наконец получил багаж.

— При чем тут Индия, ведь чемоданы-то во Франции застряли? — замечает кто-то.

Но жители американской глубинки слишком ублаготворены собой, чтобы обращать внимание на несерьезные замечания.

Вот они уже и распрощались. Человек из Огайо доволен еще по одной причине. Аргумент в вечном споре с отцом. Отец вовсе им не гордится. Как так? Разве нечем?

Отец считает, что отъезд в Америку вовсе не акт героизма, как все считают, а совсем наоборот. Трусость. Тараканье желание удрать туда, где не знают, что такое бедность, где тебе не надоедают слуги, нищие, бедные родственники, где твоя ответственность ограничивается женой-детьми-собачкой-домом. Отец в своей курта-пижаме сидит на диване, ковыряет во рту зубочисткой и скептически погладывает на сына. Сын злится: зависть, зависть, зависть!

Как-то раз отец приехал к нему в Штаты и там тоже все с ходу оплевал. Дом, видишь ли, велик чрезмерно.

— Зачем? Тебе задницу негде разместить? Расход воды, расход электричества, отопление, кондиционирование… Полчаса ехать, чтобы хлеба купить! И это здесь называют прогрессом? Экдум бекаар!

Попробовал хот-дог.

— Сосиска — дрянь, бумага, промокашка. Булочка — вата, кетчуп — помои. Даже горчицу, и ту умудрились изгадить. Американская мечта! Да в Калькутте и то сосиски лучше.

А вот он папочку потерянным багажом-то и прихлопнет!

*

Бижу шагнул из здания аэропорта в калькуттскую ночь, теплую, как молоко матери. Подошвы погрузились в тончайшую пыль, сердце охватила нежная печаль, невыразимая и почти невыносимая, сладкая, как память о засыпании у материнской груди. Тысячи прохожих, несмотря на поздний час: уже почти одиннадцать. Пара элегантных бородатых козлов в рикше следуют к мяснику. Несколько элегантных козлоликих старцев что-то оживленно обсуждают, покуривают свои биди. Ярко освещены купол и минареты мечети. Спешат куда-то женщины в бурка, брякают на них браслеты и бусы, ярко освещена пестрая витрина кондитерской лавки. В воздухе трепещут роти, расцвечивая воздух над рестораном, над которым сияет лозунг: «Кушай вкусней — гляди веселей!» Бижу замер, зачарованный, укутанный теплым темным сари ночи. Дом, милый, родной дом. Все в Бижу упорядочивается, занимает отведенные природой и здравым смыслом места, неуютное ощущение иностранца, наглый стыд, постыдная наглость исчезают. Никто на него не обращает внимания, он такой же, как все. Впервые за долгое время зрение его не затуманено, он ясно видит то, на что смотрит.