ДИМА ПЕРЕДНИЙ

П.Ц.И.

*основано на реальных событиях*

Часть 1. Инвалиды

дыр, бул, щыл,

убещур

скум

вы со бу

р л эз

А. Крученых, В. Хлебников

«Слово как таковое»

ЖшшшшБАГ, и фары высветили лес недружелюбными пятнами.

Дина оторопело полупилась с минуту. С выдохом – зашевелилась. Убрала волосы со лба.

Исправила куртку, вздыбившуюся под ремнем безопасности. Достала из сумочки пачку

сигарет и закурила. Как будто в одиночестве.

Илья старался не привлекать её внимания. Когда машина вылетела с шоссе, он сильно

испугался. Теперь – сидел в растерянности. Некоторое время косился на девушку, но затем,

так и не оборов стыда за случившееся, по-бычьи уставился на освещённые кругляши леса.

Вскоре, правда, лицо Ильи поднадтреснуло уродливой заискивающей улыбкой.

Парень тихо присвистнул. Сказал:

-

Здорово нас занесло. По-моему, это было какое-то животное…

-

Вы уж лучше помолчите, пока я не успокоилась, - перебила напряженным шепотом.

С ели, в которую они врезались, ос ы пался кусками замешкавшийся снег. Машина не

заводилась. Илье надоело бездействовать, и, хотя это было бесполезно, он погладил руль,

обтянутый тёмно-бежевой кожей. Как ни старался, как ни рыскал мысленно, но придумать

способ загладить свою вину не мог. Ведь и не свою даже, а этого животного, нырнувшего

вдруг под колеса.

Дина тем временем уткнулась в мобильный, с которым и так игралась всю дорогу.

- Связи нет, - сообщила она. – Сигнал плохой, а у вас как?

Илья проверил. То же самое.

Она поинтересовалась:

-

Мы здесь ночевать будем?

- Вы этого хотите?

Дина вся как-то скукожилась – пыталась, видимо, взять себя в руки и не поднимать крик.

- Нет, Илья, - говорила очень медленно, с расстановкой. – Машина уже промерзает. Я не

хочу ночевать в кювете. А вызвать отсюда эвакуатор мы не можем. Понимаете?

-

Я понимаю.

- Тогда сделайте что-нибудь… мужественное.

Илья знал, о чём она говорит. О спасении. О сытном ужине, горячей ванне, о придорожной

гостинице, наконец. Илья не любил создавать другим проблемы. Но он совершенно искренне

не ведал, как быстро и без лишних хлопот перенести эту незнакомку в желанную реальность.

Расплакаться был готов от собственного бессилия, никчёмности.

За несколько часов знакомства между ними так и не проскользнуло чего-то живого,

человечески тёплого. Теперь об этом и вовсе стоило забыть.

Дина докурила сигарету и коротким, бескомпромиссным жестом затушила её в дверной

пепельнице. Во время аварии она, как и Илья, ничего не повредила. Немного успокоившись,

но уже замерзая, посоветовала:

- Я видела поворот на пионерский лагерь. Сходите туда.

- Но ведь пионерских лагерей больше не существует… - растерянно напомнил юноша. –

И к тому же он летний.

- Да. Вы правы, - говорила отрешённо. – Это летний пионерский лагерь. Возможно, он

заброшен. Но не исключено, что на зиму там остался сторож. Вот и поищите его.

Впервые за весь разговор она посмотрела Илье прямо в глаза:

- Вы понимаете, как это важно?

Он кивнул утвердительно. Засобирался. Проверил, не заклинило ли при ударе дверь.

- Укутайтесь потеплее, - посоветовал Илья. – И вот вам бутылка виски. Грейтесь. Не

думаю, что управлюсь быстро. Вокруг очень глубокий снег.

-

Снег не болото.

Её слова ранили, но Илья не подавал виду. Он молча застегнул куртку, укутал тонким

шарфом шею и пол-лица, пониже натянул шапку. Вылез из машины, откашливаясь. А она

снова закурила.

-

Холод проникает в кабину, - сообщила Дина.

- Извините, - он захлопнул дверцу.

Девушка порывисто заперлась и погасила свет. Теперь Илья видел лишь малюсенький

огонек сигареты. Он хотел, было, попросить, чтобы она выходила время от времени на

трассу – вдруг кто проедет мимо, но быстро передумал. Мало ли кто проедет. Уже четыре

часа ночи. Лучше ей действительно сидеть в темноте и запершись – так безопасней.

Илья выбрался на дорогу. Сейчас ему 26 лет. Невысокий, астенического телосложения, с

тонкими чертами лица. Носит линзы. След их машины искромсал шоссе, будто ленточка

гимнастки. А тот зверь спасся. Его следов, правда, Илья не заметил. Крови тоже не

оказалось. Парень дышал себе в ладони и оглядывался по сторонам.

Они выехали из Москвы в Петербург шесть часов назад. И промахнулись. Вдвоём зависли

в снежном вакууме, где-то между Новым годом и Рождеством. Илья сделал неправильный

поворот – машина выехала на пустынную, тёмную дорогу. Дина придумывала всякие грубые

слова и оставляла их при себе. Потом Илья вдруг резко крутанул руль. И удар.

Он собирался ехать один. Навестить друзей в Питере. Перед отъездом попал на домашнюю

вечеринку – новогодние празднования никак не затихали, – там его отвела в сторону

незнакомая девушка и попросила, раз он едет на машине, взять её с собой. Ничего толком не

объяснила. Только и сказала, что срочно нужно в Петербург. И что её зовут Дина. Он решил,

что вместе будет веселее.

Никаких вещей с собой не взяла. Ни с кем не попрощалась.

Илья дошёл до поворота на пионерский лагерь «Зорька». На любом сельском шоссе есть

пионерлагерь «Зорька». Что-то вроде сети отелей «Holiday Inn». Илья не верил, что там кто-

то живёт. Сторож, кстати, мог и пристрелить его.

Дорога, по колено засыпанная снегом, уходила глубоко в лес. Юноша недоверчиво

вглядывался в темноту с убого освещённого редкими фонарями шоссе. Никаких ворот или

забора не видел. Сплошная темнота. Стоило вернуться за фонарём, но Илья боялся услышать

очередную колкость Дины.

Сделал шаг с шоссе, подвернул ногу и упал лицом в снег.

Какое спокойствие. Какое миролюбие. Илья выдернул застрявшую ногу из снежной дыры,

перевернулся на спину и глянул в чернильно-синее небо, отороченное снизу тёмными

2

ветками елей. Он любил делать так в детстве. А потом мама, заметив, взволнованно кричала,

что простудится. Только тогда на лицо падали редкие снежинки. Эта же ночь выдалась

сухой, и не было поблизости родного дома, где сидишь с раскрасневшимися щеками перед

камином и пьёшь горячее какао из огромной кружки. Илья чертыхнулся.

- Вот же противная баба, - пояснил он громко.

Дина оказалась неразговорчивой попутчицей. Даже высокомерной. Сперва Илья пытался

разболтать её, но она отвечала односложно и неохотно, предпочитая живому человеку

телефон. В конце концов Илья тоже замолчал. З а м о О себе, когда собеседник не

интересовался, он рассказывать не умел – воспитание не позволяло. Всю дорогу сидел л л л

напряжённый. Даже корил себя, что не умеет легко сходиться с людьми. А после аварии

чувство вины захватило уж без остатка. Потому он и согласился идти, неизвестно куда куд

куд, так охотно.

Попытался встать. Удалось. Ринулся в черную дырищу леса. Ветви елей, склонившиеся под

тяжестью снега, почти касались его макушки. Как будто в пасть чью-то лезешь. Только не

пахло ничем. Он очень быстро устал.

-

У этого сторожа провиант на целый сезон, да?

Илья сел на снег. Г г г г

-

Здесь нет следов от машины. Почему он не расчищает дорогу?

Закатил глаза. Капризно ответил:

-

Потому, что это летний лагерь.

Встал, с обиженной миной пошёл дальше. Через некоторое время Илью плотно обступила

темнота. Никаких звуков, кроме скрипа снега под ногами и его собственного тяжёлого

дыхания. Илья пытался разглядеть впереди хоть какой-нибудь огонёк. Только темень. Он

шёл так около двадцати минут, пока не упёрся в покосившийся забор.

- Чудесно, - сказал вслух, - дорога приводит к забору. И в какой стороне, спрашивается,

ворота или калитка? Что за манера?

Ра ра ра ра На всякий случай он ощупал часть забора в надежде обнаружить дверную

ручку или петли. Слишком темно. Порвал перчатку о хвостик проволоки. Принюхался.

Должен ведь сторож топить печку. Нос, как и прежде, резал только мороз.

Илья подтянулся. Забор под ним вздрогнул и слабо застонал. Юноша осторожно

перевалился на сторону пионерлагеря, но все равно разодрал при этом низ куртки.

Выпрямился и огляделся. Различить отсюда он мог только ели, ведь обычно корпуса

пионерских лагерей располагаются в глубине. Илья двинулся вперед, поминутно

останавливаясь. Прислушиваясь.

-

Да чего я осторожничаю, в конце концов? Я же не грабитель.

Ему показалось, или это какие-то звуки? Нет. Тишина. Делая широкие шаги, Илья всё-таки

старался производить меньше шума. Если кто-то есть поблизости, он будет знать, в какую

сторону идти. Пока же двигался наугад.

Опять звуки. Повторяются, значит, точно не показалось. Илья остановился и изо всех сил

напряг слух. В зимней тишине отчётливо звучит только твое собственное сердце. И как ни

старайся его приглушить, – всё безуспешно.

Вот оно! Илья даже вспотел от неуместного страха. Это люди хором смеются. Где-то слева,

то ли далеко, то ли не очень. Хохотали и тут же замолкали. Как волны. Движения Ильи

замедлились. Он слушал, недоверчиво, как животное – впитывал происходящее.

Промежутки между смехом всегда разнились. Могло пройти и несколько минут, и пара

секунд.

От напряжения в спине засвербело. Раз они смеются, почему не слышно никаких других

человеческих звуков? Например, срывающегося голоса рассказчика, ведь они выслушивают

что-то очень смешное. Или телевизор смотрят. Почему не слышно звуков телевизора? Около

пяти утра. Илье расхотелось идти дальше. Может, у этих людей хорошее настроение, но они

вряд ли его ждут. Смех больше не повторялся.

3

Мужчина разглядел небольшой домик. Приблизился. В окна заглядывать не хотел. Тихо

постучался. Ничего. Илья обошёл дом, и понял, что поблизости опять нет никаких построек.

Опять только ели. Он взошел на крыльцо и несмело постучался в дверь.

Ему мучительно не хотелось шуметь. Спрашивать громко «Есть там кто?», кричать еще

громче «Ау!». Повинуясь какому-то глубинному суеверному чувству, Илья уважал эту

тишину вокруг. Крикни он сейчас – получится слишком дерзко, слишком, даже если

крикнуть в полсилы. Илья сошёл с крыльца. Почему они больше не смеются?

Двинулся в обход накренившейся избушки.

-

Не смеются, потому что заметили меня, - подумалось Илье.

Он больше не мог здесь находиться. Это место слишком враждебное, да и сам Илья

чересчур недоверчив сейчас. Надо возвращаться. Они с Диной согреются, надышат вместе,

что-нибудь придумают. Обошёл дом с другой стороны и попытался отыскать свои следы,

чтобы идти по ним назад.

Засовывая сапоги в продырявленный собой же снег, потащился к забору. Становилось всё

холоднее. Организм уже израсходовал запас тепла, теперь можно было восстановить его

только искусственно. Но Илье не хотелось выглядеть глупо даже в темноте. Особенно

сейчас. Начнет прыгать, делать резкие движения руками, трястись напряженно и специально,

– но ведь кто-то, возможно, за ним наблюдает. Не стоит привлекать к себе внимание, не надо

вызывать интерес чужаков. Пока ещё можно уйти спокойно. Ему дали такую возможность.

Илья не совсем понимал, кого он боится и с кем хочет избежать контакта. Он тихо,

аккуратно погружал ноги в свои глубокие следы, а внутренне уже приготовился к резкому

удару в спину. Но опасность пришла не сзади.

Неожиданно ночную, лесную тишину прорвало. Надорвало взрывом аплодисментов. Где-

то совсем неподалёку от крадущегося Ильи. И это было так удивительно неожиданно и

невозможно, что парень взвизгнул и понёсся, что есть мочи, к границе пионерлагеря.

Не мог никто хлопать. Было, конечно, темно, но он бы заметил группу людей и по каким-то

предваряющим звукам смог бы догадаться, что те сейчас возьмутся аплодировать. Одним

прыжком Илья перемахнул через забор, отчего тот глухо крякнул, и, уже не разбирая своих

следов, понёсся через лес к шоссе.

Он хотел оглянуться и узнать, нет ли погони. Не сбавляя скорости, повернул лицо,

споткнулся о будто каменную корку снега, неловко упал и влетел головой в ствол ели.

Плавно в глубину без сознания.

Илья услышал лошадиный цокот. Уже в другом месте. В карете. Городская, раззявленная

мокрой грязью дорога. Темень. В салоне расположились озлобленная девица – у окна – и

юродивый на вид старичок – у неё под боком. Маскарадные перья, съезжающие парики, от

тряски дёргающиеся конечности. Все молчали. Одеты по моде XVIII века – запрудили

пространство складками многочисленных одежд. Старичок пускал слюну и тихо хихикал.

Женщина время от времени поглядывала в окно, за которым пухла сырость. Илья не

чувствовал своего тела. Не понимал, с какой точки их обозревает. Вдруг девица прямо у него

на глазах взялась почковаться. От её тела отросла белесым пузырём, стремительно

принимающим форму, вторая точно такая же особа. От этой – третья. От третьей – четвёртая.

Каждая наполовину вдавалась в предыдущую. От четвёртой… Взрывали изнутри карету. А

за стенкой извозчик задорно прикрикивал, стегая хлыстом лошадей. Тряска ряска брось…

Через несколько минут Илья очнулся. Только что его посетило яркое, но совершенно

невнятное видение. Юноша с трудом встал, потирая ушибленное при падении место. Он тут

же вспомнил, что с ним приключилось. Вспомнил про аварию, Дину, аплодисменты. Очень

испугался. В лесу по-прежнему было тихо, но на этот раз Илья физически предощущал

какой-то новый звук. Сейчас он услышит и вряд ли ему это понравится. Замер, весь напрягся

и стал ждать.

Где-то в двадцати метрах от Ильи кто-то нёсся. Кто-то бежал, но не к нему и не от него, а

параллельно – в сторону шоссе. Или что-то. Илья не понимал, как можно так быстро

передвигаться в густом, заснеженном лесу.

4

Вдруг до него дошло. Кто-то или что-то сейчас будет около машины. Если сам Илья не

поспешит, эта сущность может нанести ущерб Дине. Попросту напугать её. Или страшнее.

Парень сорвался с места и ринулся к шоссе. Может, он всё-таки успеет. Илья выбежал на

дорогу и, не останавливаясь, пытался различить кого-нибудь около автомобиля.

Ничего там нет. В машине горел свет, Дина сидела на месте водителя и, похоже, спала. Но

зачем она дверь открыла? Ведь замёрзнет.

Подбежал, хотел прямо с ходу рассказывать о своих приключениях, галлюцинациях и

страхах. Обомлел.

Дина стекала по сидению в расслабленной позе, предварительно хорошенько укутавшись.

Шёл от шеи её пар. Пар валил из её разодранного в клочья горла, будто кто-то вырывал из

него куски, и кровь всё дымила, дымила на холоде, чтобы ещё чуть-чуть и охладеть навсегда.

Илья заскулил. Л кулил л л Он подавленно огляделся в поисках убийцы, но никого, как и

прежде, вокруг не оказалось. Опять, ять ять ять ять ять но уже сквозь туман, взглянул на

Дину, на её ужасную рану и умиротворенное с закрытыми глазами лицо. Повис пауз у хой Без

Выз Лаз Непроникнуто но грели трели зрели прели бр е ли е ли-еле ли брел и Охарактеризовать

харки кратер риза зов Рассыпчатый ссссс ссыпчатый зов Рассыпчатый зоб Рассыпчат

рассыпча рассып рассы раз два три Как вы семяеете сделайте потише здесь ведь тоже не.

Через пару часов водитель проезжавшего мимо грузовика заметил в кювете разбитую

машину. Он остановился, чтобы посмотреть, не нужна ли кому помощь. В кабине сидела

женщина с порванным горлом, из которого ледяной проволокой торчали артерии. На заднем

сидении, свернувшись клубком, спал парень, почти до смерти замерзший. Ещё через

несколько часов Илья очнулся в ближайшей к месту аварии больнице.

Страх настиг его ещё во сне, так что пробудился он с мутными ощущениями вины и

неизбежной расплаты. Слабость и жар их только подчеркнули. Но боялся Илья не призраков

леса, а самых конкретных вещей. Грубости работников милиции, бесчувственности

медперсонала, своей беспомощности перед ними. Илья даже не знал, имеет ли право

находится в больнице без страхового полиса, и тем более – сможет ли доказать свою

непричастность к смерти Дины. Он боялся открывать глаза, ожидая, что сейчас на него

нападут с обвинениями или выбросят из палаты.

Как ни странно, отнеслись к нему, напротив, с заботой, будто приняли за важное лицо. А

следователь только прояснил ряд формальностей, записал телефон приятелей, у которых

юноша встретил Дину, и больше не появлялся. Вскоре Илья узнал от жизнерадостно-шумной

медсестры, что в этих краях у него неожиданно появился влиятельный покровитель. Некто

Холмогоров, местный чиновник. Он лично пришёл навестить больного утром следующего

дня. Д н яя н

Проснувшись, Илья увидел возле койки пожилого мужчину, с отвисшими щеками и в

пиджаке яркого цвета.

- Говорить сможешь? – спросил тот без вступлений, заметив, что больной его

разглядывает.

Илья кивнул утвердительно. Чувствовал себя сносно. Зудящей болью отдавали только

обмороженные места. Сперва он решил, что перед ним врач, но мужчина представился и

сразу обещал, что у Ильи не возникнет никаких проблем, если он прямо ответит на

некоторые его вопросы.

- Договорились? – мрачно спросил Холмогоров.

Юноша снова кивнул, с виноватым видом.

- Отлично, тогда расскажи, что произошло на дороге?

Было ясно, что сам Илья его нисколько не интересует, только информация.

- М-м… мы попали в аварию, я…

- Как это произошло?

- Я на секунду отвлекся от дороги и чуть не сшиб какое-то животное…

- Ты его разглядел? – встрепенулся Холмогоров.

5

- Краем глаза. Но, возможно, мне показалось. Я не обнаружил на дороге звериных

следов. У меня плохое зрение вообще.

-

Что ты конкретно видел, опиши, - Илья почувствовал, что мужчина недоволен его

ответом.

- Силуэт тёмный, животное. Призёмистое такое… Оно.

-

То есть не медведь, не лось, а скорее, волк, например?

- Или собака, да. Только очень крупная.

- Но больше ты этого зверя не видел? Как он напал?

-

Нет. Я отправился за помощью, а когда вернулся… она уже была мертва.

Только сейчас Илья со всей ясностью осознал, что Дины больше не существует. Срочно

хотела попасть в Петербург – что её гнало, теперь никто никогда не узнает – а из-за

неосторожности Ильи не только угодила в аварию, но и рассталась с жизнью таким

кошмарным образом. Самое нелепое знакомство в его жизни. Илья подавленно опустил

глаза.

- Кем она тебе приходилась? – голос мужчины заметно потеплел. Ел ел ел

-

Никем… Случайная попутчица.

-

Тут мы уже связались с её родителями, они приедут.

-

Какой кошмар, - прошептал Илья. – Я так виноват…

- Послушай, - Холмогоров перешел на отеческий тон. – Лично тебя никто не

подозревает, но ты единственный, кто видел того зверя… Хорошо, после аварии ты пошёл в

лагерь, так?

-

Да. Я искал сторожа.

-

Лагерь давно уже заброшен.

- То есть всё напрасно…

- Почему? Ты поступил правильно. Ты же ещё не знал, что сторожа там нет.

- А почему я вне подозрения?

- Девушке вырвали кусок мяса из горла. Вокруг осталось много следов крови, особенно

на внутренней стороне лобового стекла и приборной доске. Но ты не запачкался. И к тому

же… ей прокусили горло. Клыками. Конечно, ты мог это видеть и не оказать помощи,

испугался, всё такое, это понятно, и я обещаю тебе помочь, если ты расскажешь мне, что это

было за животное.

Илья только растерянно хлопал глазами.

-

В этот момент я находился в лагере, - повторил он.

- Это когда-то был летний лагерь для дебилов, - уточнил вдруг Холмогоров.

Илья сознательно опустил подробности ночного приключения и в разговоре со

следователем и сейчас. Так же, как в юности, никогда не посвящал в свои внутренние

переживания родителей – вечно занятых и допоздна пропадающих на работе. Почему-то с

юных лет ему казалось, что никто не поощрит его за откровенность. У окружающих своих

проблем достаточно, нечестно нагружать их и собственной болью, растерянностью или

удивлением. Неудобно. И так хотелось, чтобы кто-то сам поинтересовался, проявил

внимание, настойчивую заботу… Почти всё детство и отрочество Илья проводил с

бабушками, заботливыми, но слишком для ребёнка неизобретательными, так что играл

мальчик чаще всего сам с собой. В одиночестве Илья любил развлекаться безобидными

выдумками. Так, например, убедил себя, что слышит дивные, иногда страшные звуки, –

другие, ни взрослые, ни дети, их не замечали. Но, может быть, он действительно их слышал

– Илья так никогда и не определился.

- Тот зверь, - осторожно начал юноша, - Дина не пустила бы его в кабину.

-

Она могла открыть дверь, когда курила.

- Было очень холодно. Я помню, как она заперла дверь и выключила свет после моего

ухода.

6

- Неважно. Видишь ли, месяц назад в этих местах погибли два человека, - объяснил

Холмогоров. – Мужчина и женщина.

Здесь он запнулся, но сразу продолжил:

- Женщину загрызло до смерти какое-то животное. Мужчине оно откусило руку – он

смог только доползти до деревни и умер от болевого шока. Мы подозреваем, что этот зверь

вернулся. Но ты единственный, кто его заметил хотя бы краем глаза. Сейчас все силы

брошены на то, чтобы схватить эту тварь. Будем надеяться, что нам удастся. И ты надейся.

-

Почему? – смутился Илья.

- Смерть этого зверя, думаю, волка или рыси, заглушит боль утраты. Понимаешь?

-

Нет…

- Чего ты не понимаешь? Давай объясню.

- Я недолго ходил, вряд ли бы зверь удрал так быстро. И он бы выдал себя. По крайней

мере, какими-нибудь звуками – рычаньем, воем. Чавканьем…

-

Ты мог его спугнуть.

- Не думаю… После того, как я обнаружил её… мёртвую, я не мог там оставаться. Я

сильно испугался. Даже думал, вдруг ей ещё можно помочь. Отправился по дороге в ту

сторону, откуда мы приехали. В надежде, что увижу другую машину.

-

А потом вернулся?

- Да. Никого поблизости не было. И я совершенно околел, уже не соображал ничего. Я

только думал, что если уйду, то меня начнут подозревать в убийстве. Поэтому решил

вернуться к машине. Как будто в бреду уже. Иначе я бы не решился опять залезть в машину.

Там сразу заснул.

- Ну и? Разве это доказывает, что зверя не было?

- Я мог встретить его по дороге, или когда ушёл – оно бы вернулось к машине. Но ведь

этого не произошло…

Холмогоров постепенно мрачнел, видимо, раздражённый словами юноши. Илья видел это

и решил не продолжать. Про себя он вдруг подумал – что, если это был не зверь, а какой-то

кровососущий монстр? Вампир? Точнее, упырь – в русских широтах. К тому же согласно

поверьям они способны оборачиваться волками. По ассоциации Илья вдруг представил на

месте аварии священника. Зимой в России, должно быть, удобно – можно осветить снег – это

ведь та же вода, – и тогда крёстная информация перейдёт от кристаллика к кристаллику по

всей заснеженной поверхности страны, и уже никакая нечисть не сможет бродить здесь до

весны. Всем этим Илья, конечно, не стал делиться с Холмогоровым, тем более что тот уже

собрался уходить.

- Тебе же лучше, чтобы это было животное, - сказал он парню с угрозой и, не прощаясь,

вышел из палаты.

Смазались три дня. Илья окреп и уже планировал возвращаться в Москву. Накануне

отъезда Холмогоров пришёл опять. С сияющим лицом.

- Мы словили её, - торжественно объявил мужчина.

-

Кого?

- Убийцу… Рысь.

-

Ваша версия подтвердилась?

- Да. Так всё ладно выходит.

В этот раз Илья не стал его разубеждать. Вместо этого он поблагодарил Холмогорова за

помощь с лечением. Тот нетерпеливо отмахнулся и спросил:

- Хочешь посмотреть?

-

На что?

-

На рысь.

- Мёртвую? – не понял юноша.

Глаза Холмогорова мальчишески заблестели.

7

-

На живую. Это я отдал приказ. Использовали сеть и пули со снотворным.

-

Но зачем?

-

Чтобы вершить справедливость.

Юноша никак не мог сообразить, о чём он говорит. Холмогоров выждал пару секунд и

неохотно, но с какой-то даже гордостью признался:

- Я тебе рассказывал про женщину, которую загрызла рысь… Это моя дочь была.

Илья смутился. Теперь ему уже казалось невежливым отказываться, так что приглашение

Холмогорова он принял. Тот просиял. На этот раз заговорщически.

До нужного места добирались в машине Холмогорова. Чернющая, иномарочная громада с

тонированными стёклами и молчаливым водителем. Стремительно выехала из посёлка

городского типа, а затем кралась, кралась, сильно проседая, по заснеженным улочкам какой-

то деревеньки. Пока не достигла леса.

-

А чего в Питер ехал? – спросил Холмогоров по дороге.

-

К знакомым, - ответил Илья. – У нас что-то вроде клуба по интересам.

-

И чем интересуетесь?

- Комарами. Пытаемся экспериментальным путём добиться того, чтобы они меньше

кусали людей.

- О, так ты важный человек! – засмеялся мужчина. – А можно сделать так, чтобы они

вообще все передохли?

- Лучше не надо. Помните, как в школе? Это нарушит природный цикл. Исчезнут

комары – исчезнут птицы и так далее.

-

Тогда какой от вас толк?

Илья обиделся. Всё-таки разъяснил:

- Я пытаюсь добиться, чтобы комары не были такими назойливыми. Им необязательно

питаться людьми.

- И в чём заключаются твои обязанности? Вступаешь с комарами в переговоры, что ли?

– Холмогоров громко заржал довольный своей шуткой.

Так он окончательно разонравился Илье. И то, что водитель с готовностью хмыкнул шутке

своего хозяина, только укрепило его в этом чувстве.

- Комаров можно отпугнуть звуковыми вибрациями, - терпеливо объяснил юноша. –

Ещё с помощью звуковых волн можно сделать их менее агрессивными – например, в дикой

местности. Я и пытаюсь изобрести такой звуковой аппарат.

Холмогоров покачал головой.

- Послушай моего совета, парень. Уничтожьте их всех к чёртовой матери. И все дела.

Остаток пути прошёл в молчании.

Рысь держали в бетонном строении непонятного назначения рядом с лесом. Смотреть на

неё можно было через оконце в верхней части стены, для этого Илья забрался на

перевёрнутую вверх дном жестяную бочку. Рысь как рысь – пушистая, с кисточками на

ушах, густыми бакенбардами, тускло-рыжего окраса – но он впервые видел её живьём, не по

телевизору. Вид у животного был затравленный. Рысь забилась в угол, насмерть

перепуганная, болезненно щурилась и жала уши к голове. Родственники погибших и

обыкновенные зеваки, должно быть, приходили сюда и издевались над ней. Илья чувствовал,

как его глаза наполняются слезами.

- Весь посёлок соберётся посмотреть, как мы её казним, - торжественно, смакуя

предполагаемый эффект, заявил Холмогоров.

Илья поглядел на него ошарашено. Слез с бочки. Встал рядом, не зная, что сказать.

-

Родители Дины тоже будут, - опять гордо сообщил мужчина.

Реакция парня явно не соответствовала той, на которую рассчитывал Холмогоров.

Возможно, он даже почувствовал осуждение с его стороны, потому что затараторил вдруг,

одновременно напирая и оправдываясь:

8

- Какого чёрта? Чего ты не радуешься? Эта тварь зажрала беззащитную девушку, чуть

не у тебя на глазах, дочь уважаемых людей, неужели тебе не приятно от мысли, что мы её

уничтожим?!

-

Но вдруг эта рысь ни при чём? – слабо защитился Илья. – Вдруг вы ошиблись?

- С чего ты взял?

- Это всего лишь животное… Я понимаю вашу боль, вашу потерю, но это… это какое-

то жертвоприношение… нельзя ведь отыгрываться на невинном существе.

- Это я отыгрываюсь?! – взревел Холмогоров, Илья даже отступил на шаг. – Ты чего,

сосунок?! Я любил свою дочь.

- Что вы, я не хотел…

Илья подумал, что мужчина сейчас его изобьёт, или натравит на него своих людей. Но

раскрасневшийся Холмогоров не сделал ни того, ни другого. Вместо этого он разревелся.

Плакал громко, не скрываясь, разом утеряв всю свою начальственную грозность. Н о с ТЬ

- Я любил свою доченьку, - хныкал он. - Любил Сашеньку…

Юноша чувствовал, как нужно сейчас этому человеку, чтобы его пожалели, поддержали в

горе. Но смущённый всей сценой, не мог подобрать нужных слов. Он хотел обнять мужчину,

но почему-то боялся, что тот неправильно его поймёт или оттолкнёт. Так и не решившись ни

на что, Илья продолжал молчать. Окаменел рядом.

- Почему ты всё-таки настаиваешь? – спросил Холмогоров, когда наконец успокоился.

- Я просто… Вам не кажется странным, что рысь не осталась там… лакомиться Диной?

Она вкусила крови и уже не могла испугаться моего приближения, понимаете? С мясом

Дины рысь бы получила силы и напала на меня, а не сбежала, да к тому же тихо.

Илья отчётливо помнил звуки в лесу, когда ему показалось, что кто-то бежит. Это была не

рысь. Это вообще было не животное.

- Ну а мою дочь ведь она могла сожрать, - сказал мужчина плаксиво.

- Не в точности эта… Вы сказали, месяц прошёл. Мог какой-то другой зверь, но

необязательно этот.

- А идите-ка ты, – зло прохрипел Холмогоров. – Эта рысь – убийца. Сегодня вечером

мы её уничтожим. Не хочешь участвовать – не надо. Ты вообще не здешний, убирайся, пока

тебя не засадили. Это приказ!

Холмогоров повернулся на каблуках и быстро зашагал в сторону какого-то дома

неподалёку. Из машины вылез водитель и последовал за ним. Илья смотрел на их

удаляющиеся широкие фигуры. Затем перевёл взгляд на стену бетонной постройки.

-

Бедняжка, - прошептал он, чувствуя зверя в заточении.

Замка не оказалось – только крепкая палка сдерживала дверцу. Помявшись с минуту, Илья

вытащил палку и открыл зверю ход. Он боялся, что разозлённое, испуганное животное

нападёт на него, поэтому спрятался за дверь.

Рысь не выходила. Илья запаниковал. Холмогоров мог вернуться в любой момент. Парень

ударил рукой по железной двери, надеясь, что резкий звук подтолкнёт животное. Но оно не

вышло. Теперь Илья подвергал опасности не только себя, но и других людей. Разрыдавшись

от нервного напряжения, он ещё раз, уже изо всех сил ударил по двери.

Рысь в этот момент стояла уже на пороге. Она напружинилась и вылетела из блока.

На свою удачу бросилась именно в лес, подальше от людей.

А Илья, проделав всё это, ушел в себя.

Жак гусем вытянул шею. Он пытался разглядеть труп у входа в клуб «Apode Dancing».

Подумалось: «Если с утра мучаешься неприятным предчувствием, как угадать, что сама

неприятность уже стряслась: сейчас или чуть позже? А если профессия у тебя опасная, и

9

неприятности сыплются одна за другой – какую из них признать исключительно-

судьбоносной?»

Чуть поплутав в поисках своего дяди, Жак наткнулся на него в подворотне ближайшего

дома. ДО м м м а

- Тоже жаждешь пойти? - лицо мсье Ониша тронула еле заметная сквозь темень улыбка.

– Лады. Но от твоей тёти мне влетит непременно.

Где-то за двадцать метров от входа в «Apode Dancing» Жак получил серебристый костюм с

пластичным шлемом-противогазом. Такой выдавали всем сотрудникам полиции,

направлявшимся в клуб. Он быстро натянул его поверх своей одежды. Через несколько часов

рассветёт. А пока же патрульные в рупор упрашивали жителей окружающих домов плотно

закрыть окна и не выходить на улицу. Что произошло внутри популярного танцевального

клуба близ Вандомской площади, они стойко не признавались. Только весь квартал оцепили.

- Кстати о тёте… - начал Жак, но мсье Ониш уже пристроил на голову шлем и, видимо,

его не расслышал.

Ещё пара минут, и небольшая группа людей в защитных костюмах двинулась к входу в

клуб. Первый труп лежал у самого входа. На животе, лицом в землю. Ноги дверью защемило.

Жак не заметил следов крови.

-

Может, просто пьян? – подумал он про себя. – Спит себе, рожей о тротуар

расхлябанный.

Пока двое из их группы занялись противно размякшим телом, Жак последовал за дядей и

остальными коллегами внутрь клуба.

Они медленно спустились в подвальное помещение. Здесь было темно, но световая

установка на танцполе «Apode Dancing» продолжала работать. Ни для кого. То и дело где-то

в недрах заведения вспыхивал яркий белый свет. Зелёный лазерный луч отчеркивал что-то

своё. Потом – обжорливый мрак, и снова яркая вспышка.

Новые мёртвые тела встретили полицейских около гардероба. В несуразных позах. Как

будто эти люди упали, неожиданно чем-то скошенные. Из-за темноты и пластиковой маски

Жак не смог хорошенько их разглядеть. А трупов по мере продвижения группы к

танцплощадке становилось всё больше. Утечка химического вещества? Террористический

акт? А, может, и массовое самоубийство. Его немного мутило.

Большинство посетителей ночного клуба валялось прямо на полу. Танцевали и слегли.

- Вот уж точно Apode Dancing, - подумал Жак, тяжело сглатывая слюну, - Без задних

ног.

Те, кто сидел на диванчиках вокруг танцпола, так и продолжали сидеть. Но будто бы

набекрень. Как незаметно для хозяина съехавший парик. Все посетители клуба мертвы. Все

пятьдесят или сколько-то человек.

Звонивший в комиссариат полиции бармен уверял, что произошла химическая атака. Но

сам он никакого запаха не почувствовал и остался цел. Выжил и весь обслуживающий

персонал «Apode Dancing», включая ди-джея, развлекавшего публику той ночью. Закрытая

вечеринка в самом разгаре, и вот, по словам того же бармена, посетители клуба вдруг начали

выть и дёргаться, словно припадочные. Уже через пять минут в живых никого не осталось.

Снова вспыхнул свет танцевальных прожекторов. Как-то непристойно даже. Ровно три

секунды темноты, чтобы собраться с духом. И новая вспышка света. Увы, Жаку не

показалось. Все мертвецы, чьи лица можно было разглядеть в неверном свете подвала, эти

стремительно погибшие незнакомцы и бездыханные девушки в лёгких нарядах – все они,

оказывается, дружно улыбались. Будто бы насмехаясь над припозднившимися ажанами.

Загадка для патологоанатомов. Лица трупов перекосило шутовскими ухмылками, хотя в

выпученных глазах уже давно туман.

Як Жиши як Жак вышел на улицу. Он терпеливо преодолел положенные двадцать метров,

хотя не разделял версию химической атаки. Быстро, гадливо избавился от защитного

костюма. В покинутой подворотне теперь кто-то прочищал желудок, сдабривая паузы

французской руганью.

10

-

Согласись, в Диснейленде интереснее? – рядом с Жаком из защитной оболочки

пробился сам мсье Ониш.

-

Дядь Коля, вот честно, - Жак мученически наморщил нос, – совершенно мне сейчас не

до разговоров.

- Да понятно, Яш, отдыхай. Но уговор – твоей тёте ни слова. Если, конечно, не хочешь,

чтобы она меня утопила в раковине с грязной посудой. За твою исковерканную психику.

- Со мной все о’кей, - в доказательство Яша широко улыбнулся. – И, кстати, о тёте. Она

просила передать, что на обед изготовит пирожки с картофелем. Твои любимые. Не

задерживайся, ладно?

- Ну сам видишь, какая история… - мсье Ониш махнул рукой в сторону «Apode

Dancing». – Если что, отложи мне десяток пирожков. А то наши троглодиты все сожрут.

Через полчаса Яша был уже дома. Моментально заснул и спокойно продрых до полудня.

Дяде же совсем не повезло, – он освободился только к обеду.

- Тоже мне сыч Мегрэ! – весело пропищала мадам Ониш, она же Валентина Сергеевна,

устанавливая перед мужем тарелку. Тот явился к праздничному столу злой и погруженный в

свои мысли. За что и получил шуточный подзатыльник.

-

У твоей дочки сегодня день рождения, забыл? Поздоровайся хоть с нами!

Только Яша сразу догадался, что дело о массовой смерти в клубе приняло, видимо, ещё

более мрачный оборот. Он старался перехватить взгляд дяди. Но Ониш хмурился и смотрел в

одну точку.

ва ва ва Валентина Сергеевна обожала готовить роговить к регенту зло бить зло бить Выз

Илинет Окрестный пресный как рест Друг а Не Драаг бликуйте куйте вам говорят Там что-то

произошло и видимо невидимо страшное миШурУшуРушу перетряхивал как взметенный

кпот Сквыльпыль глубокий Вникайте тут сделаем вход Переглобли сквозь щель Перехлест

Вшей Зашей лучше уж тише лузгать Они По Результатам исследования спиралевидно

интересуются лет уже Дважды Сто

Дядя Коля вдруг оттаял и жахнул, улыбаясь дочке:

-

Ну поздравляю, Светка, милая!

Милая только скривила губки – в глазах смех. Она отрицательно покачала головой. Будто

сомневалась в его словах, но слишком уж любила, чтобы злиться.

-

Извини, доча, на работе заездили, - дядя Коля потянулся за водкой.

Все наполнили бокалы. Скрипя стульями, то и дело чем-то звякая, метнулись наперебой

поздравлять именинницу. Галдели: мсье и мадам Ониш; супруг Светланы – обрусевший

француз; её дети – две дочки и сын, свободно изъяснявшиеся на двух языках; лучшая

подруга с мужем, ни слова не понимавшие по-русски; и, разумеется, двоюродный брат Яков.

Или Жак, как его иногда называли в Париже. То в шутку, то всерьез.

Двоюродный прадед Яши по отцовской линии перебрался в Париж ещё с первой волной

русской эмиграции. Родной же прадед остался в России. Хрустнула некогда дружная семья.

Яша даже не подозревал о существовании многочисленных французских родственников,

пока его и родителей не отыскал в Москве сам двоюродный дядя Коля. Вернее, ярый

русофил Николя Ониш, женившийся на русской. В шутку Яша звал его просто Колей.

Николя тогда спросил:

- Ах ты мечтаешь стать милиционером? А как насчёт практики в парижском отделении

Интерпола? Слабо, отпрыск большевика?

В Интерпол, правда, Яша так и не угодил. Дяде не хватило связей. Зато устроился на

практику в отделение парижской полиции, где служил мсье Ониш. Теперь Яша занимался

переводом на компьютерные носители данных дактилоскопической картотеки.

-

Гляньте-ка, неужели новое ограбление?! – взвизгнула мадам Ониш после ужина, когда

гости перебрались в гостиную. По телевизору как раз шёл выпуск криминальных новостей.

-

Опять эта Щербатая Жюли.

11

По словам ведущего, банда Жюли вновь совершила нападение на ювелирный магазин в

районе Вандомской площади. Похитили драгоценностей на шесть миллионов евро. Это было

их пятое ограбление за полгода.

- Щербатая Жюли может ворваться в ювелирный магазин прямо средь бела дня. Про её

банду пора уже фильм снимать. Они неуловимы! - с азартом рассказывала Светлана своей

подруге и её мужу. – Однажды она принесла в магазин шикарный букет цветов, это были

тюльпаны…

-

Это были розы, кроваво-красные розы, - поправила дочку Валентина Сергеевна. Так

уверенно, будто сама присутствовала на месте преступления.

- Не важно, мама. Главное, что в букет Жюли запрятала гранату со слезоточивым газом!

Потом сквозь слёзы никто даже и не заметил, что она и её люди обчистили витрины

магазина! Охранники плакали, все плакали. Это так забавно!

-

А в другой раз, - мадам Ониш перехватила эстафету, - банда Щербатой Жюли

воспользовалась… пылесосами! Нет, вы только представьте себе, – они ворвались в магазин

и меньше, чем за минуту, высосали все драгоценности, которые там были.

Яша знал, что Валентина Сергеевна коллекционирует статьи о «подвигах» банды. Для неё

и Светы Щербатая Жюли была чуть не кумиром, и это притом, что ограбления происходили

как раз в округе дяди Коли. Кто-то в полиции явно работал «ушами» Жюли, вовремя сливая

нужную информацию. Иначе бы её банду давно уже обезвредили. Ониш не раз говорил, что

найти предателя в своих рядах для него намного важнее, чем поймать самих грабителей.

Сегодня банда вырядилась женами арабского шейха – гарем заполонил весь ювелирный

магазин. А его хозяин даже выпроводил на улицу случайных покупателей, чтобы богачек в

чадрах ничто не смущало. Нет, эти были не из стеснительных. Ых хы Ых

- А что известно про эту Жюли? – поинтересовалась подруга Светы. Она допивала уже

четвёртый бокал шампанского и со значением косилась на Яшу. – И почему вообще её

кличут Щербатой?

- На самом деле это только слух, что во главе банды стоит женщина, - объяснила

Светлана. – Как когда-то написали газетчики, по одной из неподтвержденных версий

главарем является Жюли Риветт – бывшая проститутка, дочь алжирца и француженки. У неё

все лицо в оспинах, вот и прозвали Щербатой. Неудавшаяся актриса театра, и в газетах

утверждают, что перед ограблениями эта Жюли всегда гримируется по-разному, поэтому

никто её не узнает. Но эту информацию никто так и не подтвердил. Папа считает, имя Жюли

используется только для того, чтобы росли тиражи газет.

-

Но я все равно верю, что это она! – провозгласила Валентина Сергеевна в экзальтации.

Мсье Ониш так грозно на неё зыркнул, что всем сразу стало неудобно. Всем, кроме самой

хозяйки.

-

… с бульвара Инвалидов, - гундосил тем временем телевизор. – Человек, вскрывший

себе вены оказался гражданином России…

На этой фразе семья Онишевых и их гости разом уставились в экран.

- Что ещё стряслось? – мрачно прошептал дядя Коля.

-

… прибыл на экскурсию по Дому Ивалидов в составе группы российских туристов. По

утверждению очевидцев, он некоторое время стоял посреди тротуара в одиночестве, после

чего достал из кармана опасную бритву, вскрыл вены и попытался перерезать себе горло.

Это человек пожилого возраста, он действовал медленно, так что его вовремя удалось

остановить, и пострадавшему быстро оказали первую помощь. Сейчас его доставили в

больницу. Это вся информация, которой я обладаю на данный момент…

Семья Ониш и их гости подавленно замерли на своих местах. Ороговели будто под

действием гипноза. Они больше не переговаривались. Только продолжали следить за

происходящим на экране, хотя невнятный репортаж о самоубийце давно уже сменился

кадрами авторалли Париж – Дакар. В Париже сегодня шёл дождь, пропитывая город темно-

серым цветом. А в Африке было солнечно. О о о о о о о о

12

-

О Дакар, город любви, - мечтательно протянула Валентина Сергеевна, первой выйдя

из странного оцепенения. И все женщины в комнате, соглашаясь с ней, единодушно качнули

головами.

Яша незаметно подал знак дяде Коле. Надо было переговорить наедине. Он решил

дождаться мсье Ониша в коридоре, но тут на него напали визжащие племянники и уволокли,

замешкавшегося, в детскую.

- Дядь Яш, отгадай загадку. Отгадаешь? – старшая дочка Светланы усадила его на

табуретку в центре комнаты. Ей было пять лет. Младшей дочери и сыну – близняшкам,

вцепившимся в ноги Яши, – по четыре годика. Они вопили, как освежёванные.

- Попробую отгадать. В твоём возрасте мне не особо с этим везло.

-

А и Б сидели на трубе. А упало, Б пропало, кто остался на трубе? – заученно

протарахтела девочка.

-

Не знаю. Кто же?

-

«И» остался на трубе!!!

-

Действительно. Какая ты умница.

-

А ты посадишь «И» в тюрьму? – серьезно поинтересовалась старшая.

-

За что это? – не понял Яша.

-

Он же убил «А» и «Б»! Спихнул «А» с трубы…

-

О как! Ну положим, здесь ты права. А с чего ты решила, что «И» убил «Б»? Ведь «Б»

только пропало.

-

«Б» «И» тоже спихнул с трубы, но только внутрь трубы. Просто этого никто не

заметил! Понимаешь? Труба глубокая, там ничего не видно, но труп «Б» надо искать именно

там.

-

Слушай, какая ты, - поразился Яша. – Совсем еще маська, а самостоятельно раскрыла

целое преступление! Да еще какое – филологическое преступление.

Яша поставил девочку к себе на колени и смачно поцеловал в лоб.

-

Я стану полицейской, когда вырасту, - заулыбалась она.

-

И это правильно! – раздался голос мсье Ониша.

Он сгрёб в объятия подбежавших к нему шумных внуков и крепко прижал к сердцу.

-

Сломаешь! Сломаешь! – верещал сопротивлявшийся мальчик, но и радостно при этом

смеялся.

- Сладкие мои, - пробасил дядя Коля голосом добродушного каннибала, отчего его

внуки зашумели ещё больше. – Теперь бегите к бабушке, она вас угостит конфетами. А нам с

дядей Яшей надо поговорить.

Ребятня ушлёпала прочь. Яша все также сидел в центре комнаты – на глупой детской

табуретке. Юноша среднего роста, коренастый и с симпатичным лицом. В этот момент ему

22 года; крупный нос, очки в тонкой оправе. Волосы тёмно-пшеничного цвета. Он

внимательно смотрел на дядю. Тот закурил. Плохой знак – в детской-то.

-

Проблемы? – спросил Яша.

- Да как сказать. У нас это ночное дело отняли. До утра, не смыкая глаз, возились, а тут

вдруг приходят молодчики из «Сюртэ насьональ» и говорят, что мы отстранены. Приказ

сверху. Все материалы передать, и даже не поспоришь.

-

Дело засекретили?

-

Именно. Теперь, видно, никто не узнает, что там стряслось. Читал утренние газеты? В

клубе произошло массовое отравление, пятеро человек погибли. Пять! Ты видел, сколько там

трупов валялось?!

-

Спрашиваешь…

- Мы битый час, наверное, их оттуда вытаскивали – сорок семь человек, все мертвы!

Это что ж такое надо было сожрать?! Начальство выражает вам благодарность, но делом

займутся более компетентные органы. Каково, а?! ковО

- Ты только не волнуйся, - юноша сделал убавляющий жест руками.

13

-

Яш, я в этом городе живу с самого рождения, - Ониш стукнул себя кулаком в грудь,

просыпав сигаретный пепел на пол. – Мне ох как не хочется вновь стать свидетелем чего-то

подобного. Понятно, конечно, что правительство волнуется, как бы не началась паника, но

сорок семь человек – это тебе не шутки. И понимаешь, мне, мне и ребятам из отдела…

-

Ты успокойся. Спокойно.

- Именно нам предстоит как-то объяснять родственникам погибших, что этим делом мы

больше не занимаемся. И если всё это получит огласку, и не дай Бог начнётся скандал, вину

непременно свалят опять же на нас.

-

Вы хоть что-то успели выяснить?

- Ты о клубе? Там проходила закрытая вечеринка одной крупной фирмы, но результаты

экспертизы до нас уже не дойдут: что они ели, почему их так перекосило, принимали ли они

какие-нибудь вещества? Повар, кстати, на допросе сказал, что они почти ничего не

заказывали, – во всяком случае, от такого количества еды пятьдесят человек не окочурилось

бы. Возможно, съели что-то ядовитое ещё до того, как приехали в клуб.

-

А что за фирма?

- Менеджер клуба утверждает, что это какое-то крупное предприятие по торговле

мясом, а если тут завязки на государственном уровне – тем более неудивительно, что дело

засекретили. Дерьмо!

- Дядь Коль, ты, пожалуйста, только не заводись снова, ведь без толку сейчас это

перетирать.

- Именно! – провозгласил мсье Ониш, как священник на проповеди выпучив глаза и

взмахивая рукой. – Ты совершенно прав! – сигаретный пепел бросился ему за шиворот. –

Увидеть за пару минут пятьдесят улыбающихся трупов, и так никогда и не узнать, какого

чёрта с ними случилось!

-

Дядя Коля, ну…

- А тут ещё эта Щербатая Жюли снова за своё, - не унимался старик. – Над нами уже

весь Париж смеётся. Если я узнаю, кто сливает информацию, я лично эту сволочь за яйца

подвешу. Где-нибудь прямо на Вандомской площади и подвешу!

-

Дядя Коля, ну только про яйца не надо!

Ониш в изнеможении повалился в ближайшее кресло. Хотел было схватиться за голову, но

тут увидел в своей руке потухший окурок и моментально отрезвел, осознав степень своей

вины.

- Чёрт, Светка меня убьёт, - прошептал он, косясь с опаской на дверь.

-

Давай мне.

Яша сжал охладевший трупик сигареты в кулаке и принял самый невинный вид.

- Все равно запах остался, - признал мсье Ониш обречённо. – Эх-эх-эх, ну да ладно…

Яш, я всё забываю спросить, как у тебя-то дела?

-

Вопрос с подвохом, что ли?

-

Да нет, просто спрашиваю. Как там продвигается работа с картотекой?

-

Продвигается, - Яша утвердительно качнул головой, но не бодро. – Лучше ты на мой

вопрос ответь. Тебе никогда не казалось, что люди похожи?

-

Ты меня на философию не пробивай, сам знаешь – дохлый номер.

-

Нет, я имею в виду внешне. Ты никогда не думал, что при всех своих

физиогномических особенностях и особых приметах, люди не так уж разнятся внешне?

-

Палка, палка, огуречек, вот и вышел человечек?

-

Ну типа того, - хмыкнул Яша.

-

Я кажется, понимаю, к чему ты клонишь, - старик хитро прищурился. – Тебе твоя

работа наскучила, и ты мне тут собираешься симулировать переутомление. Яш, ты пойми, я

бы с удовольствием перевел тебя на более интересную должность, но…

14

-

Нет-нет, дядь Коль, - спешно прервал его Яков. – Вовсе я не жалуюсь. Работка,

конечно, не шибко увлекательная, но я с ней справлюсь. Просто всякие мысли в голову

лезут…

-

Если мысли всякие лезут, займись сексом, - серьезно посоветовал Ониш, а Яша

засмеялся то ли от смущения, то ли признавая его правоту. – Когда ты наконец девушку

свою покажешь? Или она тебя уже бросила?

- Да нет, ещё не бросила.

- А то гляди, со всякими мыслями мы им даром не нужны… Лады, - дядя Коля

подытоживающе шлёпнул себя по коленям и, крякнув, встал. – Пирожков-то я так и не

попробовал.

-

Может, там еще осталось.

-

Пойду гляну.

Уходя, старик шлёпнул и Яшу – отечески, по немного сутулой спине. И юноша остался в

детской совершенно один. Он разжал кулак, чтобы посмотреть на окурок и запачканную

ладонь. Потом вздохнул. Обвёл взглядом стены детской, обклеенные весёлыми обоями – с

изображениями разных карет, лошадей и конной амуниции, хотя самим людям в этом

задублированном мирке места не нашлось.

Яша по-прежнему сидел на табуретке, жалкой под его весом, и вдруг почувствовал себя

чрезвычайно неуютно. На мгновенье ему показалось, что все обойные кареты и лошади

развернулись в его сторону. Набирая скорость, они вдруг разом двинулись к центру комнаты

– отчего-то прямо на него. Ощущение – даже яркая галлюцинация – длилось несколько

секунд, но Яша не стал дожидаться, во что оно выльется, и подобру-поздорову спешно

выскочил в коридор. Здесь морок его оставил.

- Ты идёшь в постель или нет? – тем же вечером спросила его Виржини, уже не в

первый раз и заметно проявляя нетерпение.

-

Сейчас, только закончу разговор…

Яша сидел к своей девушке спиной, уставившись в экран компьютера. В тот момент он

разговаривал в чате с совершенно другой женщиной. Та любопытствовала:

Lakshmi_666 (11:23PM): А ты из России, да?

Valmont (11:23PM): Да. А ты?

Lakshmi_666 (11:23PM): Я из Индии.

Valmont (11:24PM): Сама Богиня ко мне обращается?

Lakshmi_666 (11:24PM): А сложно найти человека в России?

Valmont (11:24PM): Ты его уже нашла. Повелевай.

Lakshmi_666 (11:24PM): ))) Спасибо, но мне нужен другой человек.

Valmont (11:25PM): Зависит от того, кого ты ищешь. Можно попробовать. А зачем тебе

это?

Lakshmi_666 (11:25PM): Мне нужно кое-что ему сказать.

Valmont (11:25PM): Это мужчина?

Lakshmi_666 (11:25PM): Да.

- Жак! – крикнула Виржини. – Это уже скандал просто. Долго я ещё буду тебя ждать?

-

Сейчас, сейчас…

- Ты меня больше не любишь, - констатировал девушка скучным голосом. – Ну, Жак,

ну, посмотри на меня, - манерно засюсюкала она. – Сотвори со мной всё, что захочешь,

милый, но только вернись.

- Подожди ещё секунду…

Valmont (11:27PM): (( И что бы ты сказала моему удачливому сопернику, если бы нашла

его?

Lakshmi_666 (11:27PM): Сказала бы, что он сделал неверный выбор.

- Жа-ак! – Виржини сорвалась с кровати и побежала к Яше в одном нижнем белье. –

Чует моё сердце, здесь не обошлось без женщины. Ну как ты можешь разговаривать с кем-

15

то, когда я уже вся готова? Что это? Что это за Лакшми такая? Это ты с Доминикой

разговариваешь? – девушка попыталась спихнуть Якова со стула и завладеть клавиатурой.

-

Я ей сейчас напишу пару ласковых слов!

- Виржини, прекрати! – Яша схватил её за предплечья и легонько встряхнул. –

Угомонись, это незнакомая мне женщина. Она просто пытается найти кого-то в России.

-

Ты обманываешь меня, - захныкала Виржини. – Ты просто пользуешься тем, что я

наивна. А это, позволь напомнить, даже не твой компьютер.

-

Я сейчас закончу, - сказал Яша строго, будто обращался к капризному ребенку.

Но Виржини замерла над ним дешёвой мелодрамой со скрещенными на груди руками и

притоптывающей в нетерпении ножкой.

Valmont (11:31PM): Ты знаешь, в каком городе он живёт? Его адрес или другие данные? Я

попытаюсь его найти, если хочешь.

Вновь лишившись мужского внимания, Виржини сильно опечалилась. Она встала на

колени, затем на четвереньки, заползла в пространство между Яшей и компьютером и

оказалась между его ног.

-

Мсье Коротышка, - она ткнулась носом в Яшину промежность, сокрытую семейными

трусами. – Скажите вашему хозяину, что мадемуазель Паровая Топка изнывает от скуки.

-

Виржини, ты бредишь…

Valmont (11:31PM): Эй? Ты здесь?

-

А кто-о-о это тут у на-а-ас? – полюбопытствовала Виржини, оттягивая резинку на

трусах Яши, за что тут же получила по рукам. – Хватит драться, товарищ!

Valmont (11:32PM): Эй! Лакшми! Ты куда пропала? Напиши мне имя и адрес твоего

знакомого, и я попытаюсь его найти.

Яков отправил своё сообщение. Но сразу понял, что ответа не получит. Программа чата

объявила, что его собеседница ушла в офф-лайн. Яша отодвинул стул, поднялся и, не

обращая никакого внимания на коленопреклонённую Виржини, направился к кровати. Лег на

спину. Взял с прикроватного столика детектив в мягкой обложке и сделал вид, будто

внимательно его читает.

-

Хам, - спокойно резюмировала Виржини и тоже забралась на кровать.

-

Жак, поговори со мной.

Он ей не ответил.

-

Жак, ну извини меня. Я вовсе не хотела помешать вашему разговору… Жак? – он по-

прежнему не отрывался от книги. – Милый, ты объясни хотя бы, почему я в опале?.. Явился

мрачный, не поздоровался даже. Жак, что произошло?..

Но Яша продолжал молчать. В отместку неунывающая Виржини резким движением

стянула с него трусы. Рассмеялась. Но никто её удачной шутки не оценил. Яков всё читал

свой детектив, отныне только с трусами вокруг коленей. Тогда Виржини склонилась над его

безынициативным членом и продолжила недавно прерванную речь:

-

Мсье Коротышка, позовите, пожалуйста, к телефону мсье Тык-тыка… Алло… Алло…

Алё? Мсье Коротышка, это опять вы? Мсье Тык-Тык занят?.. Говорите, свесил понуро

голову? Может быть, он болен?.. Говорите, хандрит? А он, часом, не импотент?

Виржини снова весело засмеялась, уверенная, что после такого лёд точно растает. Но Яша

оставался непреклонен. С мрачным и сосредоточенным выражением лица. И Виржини в

конец заскучала.

Анорексичная девушка модельной внешности с прямыми черными волосами. Она надула

губки. Медленно поднесла правую руку к всё такому же вялому члену Яши. И указательным

пальцем легонько его чпокнула. И еще раз чпокнула – через пару секунд.

-

Доктор, мы его потеряли, - Виржини траурно склонила голову.

Яша наконец-то отреагировал. Положив книгу на грудь, спросил:

- Это всё, что тебя интересует?

- Ура-а-а-а! – ликующая Виржини бросилась ему на шею. Но Яша её не обнял.

16

- Что? Какого чёрта ты меня морально изолируешь? – она отпрянула от него и говорила

уже зло, быстро. – Чем я тебе не угодила, малявка-Сталин?

-

Спроси меня о моей работе, - спокойно посоветовал Яша.

-

Мне плевать на твою работу!

- А я всё равно расскажу. Как ты, наверное, знаешь, если не запамятовала, моя работа в

полиции ограничивается вознёй с компьютерными файлами. Я перевожу данные

дактилоскопической картотеки, совершенно допотопной картотеки, на компьютерные

носители. Досье за досье, преступника за преступником. И много же их у вас в Париже,

должен я заметить. Несколько месяцев я вглядываюсь в лица тех, кто убивает, ворует,

продает себя, жульничает и прочая. Нет, я вовсе не проникся ненавистью к этим людям.

Наоборот – люди как люди, в быту я бы никогда не отличил преступника от человека

законопослушного. Нет у них никаких опознавательных знаков в лицах, а я специально

искал. Это даже поразительно! Но я заметил другое. Люди, оказывается, чрезвычайно

похожи друг на друга внешне. Это особенно бросается в глаза, когда изучаешь фотографии:

анфас – профиль, анфас – профиль, анфас…

- Я-то тут причем? – прервала его Виржини, глянув мрачно. Она встала с кровати,

накинула на плечи кардиган. – Строй какие угодно теории. Но обязательно при этом портить

мне настроение?

- Ну вот ты, например, - продолжил Яша, игнорируя её слова.

-

Что я?

- Попалось тут мне в руки досье на Жюли Риветт, более известную как Щербатая Жюли.

Ты её знаешь?

- Её весь Париж знает.

-

Тебе никогда не говорили, что вы похожи?

- Никогда, - презрительно хмыкнула девушка. – И я тебе объясню почему. Если ты

внимательно изучил фотографии этой Риветт, то, возможно, заметил, что она полная,

крашеная под блондинку, с бледной кожей и, как известно, отчаянно щербатая. Иными

словами, милый, занудный Жак, - полная моя противоположность.

-

Ты могла загореть.

-

Ха-ха.

-

Ты могла перекраситься.

-

Дважды хам. Это мой натуральный цвет.

-

Ты могла похудеть.

-

Не смеши меня. А что с оспинами придумал?

-

Грим или пластическая операция.

Виржини открыла было рот, чтобы ответить, но неожиданно рассмеялась. Она игриво

погрозила Яше пальчиком. Замурлыкала:

- Ах, Жак. Ах, инфернальный мозг. Кажется, я догадалась, - встала буквой «эф» и

выпятила грудь. – Ты ведь хочешь, чтобы я притворилась Щербатой Жюли? Это тебя

заводит? Ах, шалун! Что же ты сразу не сказал? Я могу стать для тебя, кем угодно.

-

Мне не до шуток.

Он натянул обратно трусы. Сел в кровати, скрестив руки, и уставился на Виржини.

-

Среди особых примет Жюли Адда – угрюмо произнес Яков. – Родимое пятно за левым

ухом. Лицо тебе исправили, а о родинке ты, по-видимому, забыла.

-

Ты параноик, - прошептала Виржини, медленно отходя спиной к письменному столу.

- Нет, - спокойно ответил Яша и вдобавок отрицательно покачал головой. – Я просто

слишком долго смотрел на твоё лицо… на лицо Жюли. Уродливые люди магнитят внимание.

И чем дольше я смотрел на фотографию Жюли, тем явственней различал в нём твои черты.

Сперва я решил, что мне пора хорошенько отдохнуть, - Яша слабо усмехнулся. – Но потом

обнаружил родинку у тебя за ухом, и всё встало на свои места…

17

Он с грустью заметил, как, стоя спиной к письменному столу, девушка пытается нащупать

нож для разрезания бумаги. Или какой-нибудь предмет, подходящий для того, чтобы лишить

сознания взрослого мужчину.

- Как ни странно, со мной ты в безопасности, - всё таким же спокойным тоном

продолжил Яков. – Я тебя не трону. Можешь отнекиваться дальше. Можешь попытаться

меня убить. Это у тебя сейчас вряд ли получится, я всё-таки сильнее. В любом случае, нашим

отношениям конец.

- Но ведь я люблю тебя, - еле слышно прошептала Виржини. Может быть, она и не была

Жюли.

Он стал одеваться, чтобы уйти. Девушка, не шелохнувшись, наблюдала за его движениями

и вдруг спросила, ровным голосом:

-

Жак, а почему ты решил, что ты прав?

Парень молча на неё уставился.

- Ах, нет, прости, я неправильно сформулировала вопрос. Почему ты решил, что вообще

кто-то бывает прав?

Всё, что Яша сказал до сих пор, он прилежно, смакуя, отрепетировал заранее. А теперь

долго кричал на неё, выплёскивая накопившееся, сдержанное: боль, разочарование, вину,

надежду, унижение. И не дожидаясь ответа, хлопнул дверью. Она его не останавливала.

Час бродил в одиночестве по ночному, прелому как псина, Парижу, – дождь то моросил, то

забывался. Без особой причины решил наведаться в отделение полиции, где служил дядя

Коля, и там ещё раз взглянул на фотографию Жюли Адда: анфас – профиль.

На ксероксе Яша обнаружил забытый кем-то документ, в котором содержался отчет о

самоубийстве на бульваре Инвалидов. Тот пожилой человек умер в больнице.

-

Из всех неприятностей, стрясшихся со мной в последнее время, какую же теперь

выбрать? Какая из них исключительно-судьбоносная? Может быть, эта?

Погибший был русским пенсионером. Ветераном, прибывшим в Париж в составе

туристической группы таких же, как он, незаметных героев Великой Отечественной войны.

Показания остальных пенсионеров: казался очень замкнутым, держался от всех в стороне,

никто его толком не знал. Алексей Дмитриевич Серебряков. Родом из Карелии.

Яша долго не мог решить, как поступить дальше. Ему никогда не приходилось оказываться

в ситуации, где были замешаны интересы стольких людей.

Возможно, именно он являлся невольным информатором Щербатой Жюли. А может быть,

и нет. Через неделю, не сдержавшись, посвятил в свои подозрения дядю Колю. Виржини

больше не видел.

Николя Ониш скончался от инфаркта ещё через шесть дней.

У Вики затекли ноги. Ги ги текли и и и

Вика была девушкой эффектной, высокой, в кабину регулировщика эскалаторов еле

вмещающейся. Она сидела на расшатанном стуле и изредка, скорее от скуки, напоминала

толпе об условиях безопасности на эскалаторе и своём карательном назначении. Вика

говорила мало, грубовато, только по делу. На её голове красовалась маленькая, надвинутая

на правое ухо беретка. Толпа протекала мимо, не косилась. Ей 23 года.

Смена Вики подходила к концу. Сзади раздался стук, девушка обернулась и увидела

широко улыбающуюся Симу. Она работала на другом конце станции и тоже регулятором

эскалаторов. Сима всегда улыбалась. Она могла заулыбаться в любой, даже самый

неподходящий момент. Когда говорила на темы серьёзные, грустные, жизнерадостные и о

вещах смешных, малоубедительных, непреходящей важности – в любой. Рыжие, длинные

волосы, завитые мелким бесом.

- Дикая уже идёт. - сообщила Сима сквозь пластмассовое стекло кабинки. – Можешь

покинуть место ответственности.

18

Дикой они прозвали сменщицу Вики – женщину полную и неприлично болтливую. Во

время работы Дикая всегда делала большие глаза и нервно, вслух описывала почти всё,

происходящее на эскалаторе. Вика и Сима недолюбливали Дикую. Вполне взаимно.

Вика выбралась из своей камеры, потянулась и раскашлялась.

-

Ты как? – дружелюбно спросила Сима.

-

В норме.

-

Я так и думала.

Виляя бёдрами, проплыла Дикая и медленно зашла в кабинку. Женщины не поздоровались.

Сима всё равно улыбалась, она сказала:

-

Проводишь меня к Карине Эдуардовне?

-

Здравствуйте, товарищи! Не суетимся! Не задерживаемся в проходе! Не паникуйте – я

с вами! – Дикая приступила к своим обязанностям.

-

Плохо себя чувствуешь? – уточнила Вика.

Тон её голоса почти не менялся. Посторонние никогда не могли угадать, что на самом деле

испытывает Вика в данный момент, как к кому относится, и способна ли вообще на тёплые

чувства. Но Сима знала её с самого детства. К замкнутости Вики она давно привыкла, а в

доброте подруги, почти сестры, никогда не сомневалась.

-

Я как всегда подозрительная, - объяснила Сима. – Наверное, Карину Эдуардовну

утомляют мои частые посещения. Но наши разговоры действуют так оздоравливающе.

- Женщина! Женщина в салатовой косынке, возьмите ребёнка за руку! Покалечится при

сходе!

С недавних пор в Московском метрополитене появились кабинеты психологов – среди

работников участились случаи самоубийств и клинических депрессий. Управление

понимало, что годы, проведённые под землей, на психике отражаются не самым лучшим

образом – дневная смена, например, могла месяцами не видеть солнечного света. В порядке

эксперимента приставили психологов для начала к двум линиям.

Карина Эдуардовна, женщина шестидесяти лет, консультировала на Сокольнической

линии. Её кабинет располагался на станции «Лубянка», как раз по соседству с «Кузнецким

мостом», где работали девушки. Они прошли за ограждение, ведущее в туннель, и

углубились в неприятно пахнущий лабиринт узких коридорчиков.

- Позволите? – Сима открыла нужную дверь, предварительно тихо постучавшись.

- Конечно, милая, - раздался отчётливый, хрипловатый голос Карины Эдуардовны.

Вика последовала в кабинет за своей подругой. Приветственно кивнула головой. Карина

Эдуардовна шутливо отдала ей честь.

- Что, девочки? И как день прошёл?

Женщина поставила чайник на переносную плитку и достала из маленького шкафчика три

коричневые внутри чашки. Хотя Сима и боялась ей надоесть – Карине Эдуардовне общество

обеих девушек доставляло удовольствие.

-

Ко мне Дикая заходила сегодня, - сказала она со значением, и девушки рассмеялись.

Вика коротко.

-

Она ведь поклялась больше с вами не разговаривать, - напомнила Сима.

- Я уже очередную докторскую могу писать на основе её случая.

Втроём ехидно хихикнули. Вика совсем тихо.

- Так, кто из вас хотел со мной поговорить? – спросила Карина Эдуардовна, насыпая в

чашки заварку.

Сима подняла руку подобно школьнице.

- Хорошо. Вика, можно вас попросить оставить нас наедине?

-

Но это не понадобится, - поспешно заверила Сима.

Казалось, психолог немного растерялась, будто надеялась на другой ход событий, но она

быстро взяла себя в руки.

-

Тогда слушаю вас.

19

- В метро происходит что-то подозрительное, - выпалила девушка, тряхнув рыжими

кудряшками.

- И что именно кажется вам подозрительным? – осторожно уточнила Карина

Эдуардовна.

- Ну наверное… Пассажиры. Ы Ы Ы Ы Ы

-

Продолжайте.

- Помню, когда я только начала работать в метро, вы предупредили, что толпа не такая

доброжелательная, как мне бы хотелось.

- Ну не совсем так. Я говорила о проблеме переноса. О том, как важно следить за

собственными чувствами, чтобы не спровоцировать на толпу на зеркальную реакцию.

-

Так толпа злая, или нет?

-

Здесь, в метро?

-

Да.

- Ох, девочки, знаете, как часто я слышу от людей одну и ту же фразу. Мол, какие

мрачные и неприятные пассажиры в вагонах, какое давящее впечатление они производят, и

эти их советские шапки и шубы, и злые лица, и пустые глаза. Удивительно, чаще всего такие

впечатления рождаются именно в метро.

- Потому что множество незнакомых людей вынуждено находиться в одном замкнутом

пространстве? – предположила Сима.

- Верно. В сто крат острее ощущения, чем даже в лифте многоэтажки.

-

Но вы не ответили на мой вопрос.

- Скажу так. Если провести эксперимент, и спросить, что думают о столь задетых

особах те самые обладатели шуб и убийственных физиономий, они скажут о них ровно то же

самое. Какие они мрачные и злые, и как неприятно с ними ехать. Толпа – это иллюзия.

- Но сегодня случилось что-то особенное.

-

Расскажите нам, Сима.

Чай остывал – никто к нему так и не притронулся.

- Сегодня, - продолжила девушка ненамеренно загадочным тоном, – я пожелала толпе

хорошего настроения. Я так решила про себя: если есть настоящая, ненадуманная

потребность быть искренней, не стоит бояться её проявить, необходимо лишь принять на

себя ответственность за возможные последствия. Поэтому я пожелала толпе доброго здравия

и хорошего настроения, даже зная, чем это может против меня обернуться. Толпа

отреагировала, как обычно – проигнорировала. Только один пожилой человек, а один какой-

нибудь всегда находится, сходя с эскалатора, посмотрел на меня очень зло и повертел около

виска пальцем.

После этих слов Вика ощутила непреодолимое желание найти, догнать, настигнуть этого

мерзавца и избить его до полусмерти.

- Естественно, меня поступок того человека не задел, - продолжала Сима. – И я бы тут

же о нём забыла, кабы не одно обстоятельство…

-

Какое, дорогая? – Карина Эдуардовна потянулась к чашке, но передумала.

- Я видела глаза этого пожилого человека. Он меня не видел.

- Близорукий?

- Нет. Он как-то так особенно смотрел, как будто перед ними была не я, а… не знаю что.

Когда человек смотрит непосредственно на тебя, это ведь легко определить. А иногда, знаете

ведь, взгляд так затуманивается – например, когда человек думает о своём. Он смотрит на

тебя. Но как бы не видит.

-

Да, я понимаю.

-

И вот кому же тогда он повертел пальцем, если не мне? Кого он там увидел?

-

Полагаю, Сима, он в тот момент не видел окружающего мира, а был погружён в

свои… представления о нём.

20

- Это так странно. Как будто передо мной стоял робот – исполнил функцию, повертел

пальцем и пошёл дальше, не мигая, такой совсем-совсем не включившийся. Я стала

наблюдать за другими людьми, и что же обнаружила?

-

Что же?

- Все за редким исключением погружены куда-то в себя. Но они продолжают смотреть и

всё-таки видят что-то в окружающем мире, но я не могу поручиться, что видят, например,

меня, вот такую, какой я себя знаю, а не транспарант какой-нибудь, или пятно.

- А исключения?

-

А исключения строили мне глазки, - весело сообщила девушка.

- Рада знать, что хоть кто-то способен оценить, какие лапочки у нас тут работают, -

улыбнулась психолог. – Я не вижу в вашем рассказе ничего сверхъестественного, дорогая.

Просто следите, чтобы неконтролируемые действия людей не отражались на вашем

состоянии? Они, как говорится, не ведают, что творят, но это не ваша вина, и не стоит это в

себя пускать.

- Но я очень-очень хотела бы посмотреть их глазами, - сказала Сима мечтательно. – Что

же они всё-таки там видят… Иногда мне так грустно становилось от мысли, что я всегда

буду видеть только своими глазами.

Вика не ослышалась. Подруга сказала о себе в прошлом времени. В не ме ли ми Вика

перевела взгляд на Карину Эдуардовну, ожидая, как та отреагирует, но психолог как будто

не придала оговорке значения.

- Сима, вы ещё что-нибудь хотели рассказать? – уточнила женщина.

-

Да. Да, я давно хотела кое-что сказать, и сейчас только поняла.

-

Что же?

- Мы все не должны здесь находиться, - задумчиво сообщила девушка. – Здесь, под

землёй. В метро. Это какая-то ошибка. Люди не должны здесь быть, и ехать во всех этих

направлениях. В этом во всём есть что-то очень неправильное. В том, что это так случилось

почему-то, и продолжается до сих пор.

Сима замолчала. Но тишина в этом кабинете не воцарялась никогда. То и дело за стеной

гулом проносились составы. А в промежутках гудели провода.

- Сима? Вы закончили? – спросила Карина Эдуардовна с нежностью и участием.

- Да! Вот выговорилась, и мне уже гораздо легче. Спасибо вам!

- Не за что, милая. А теперь, пожалуйста, оставьте нас с Викой наедине. Буквально на

пару секунд.

Сима широко улыбнулась, сделала быстрый, короткий глоток из своей чашки, чтобы

смочить горло, и покинула кабинет.

Карина Эдуардовна посмотрела на дверь, затем на Вику. И сказала:

- Присмотрите за Симой, пожалуйста. Как бы она не натворила глупостей…

-

Я прослежу.

-

Славно.

- Что-то серьёзное?

-

У Симы? Я бы точно сошла с ума, если бы каждый день наблюдала за бесконечным

движением эскалатора. Как вы только это выдерживаете, поражаюсь. Но Сима гораздо

сильнее, чем может показаться. Главное, чтобы она не вбила себе что-нибудь в голову. Она

ведь ещё и упорная.

Вика кивнула головой. Психолог мягко улыбнулась. Опять притронулась к чашке. Опять

передумала.

Через три часа Карина Эдуардовна получила странное смс-сообщение: «Жду вас на

«Маяковской» под соснами. Ровно в 22.00». Возможно, ошибка. Но буквально через минуту

неизвестный прислал ещё одно сообщение: «Карина Эдуардовна, очень прошу быть. В

21

другое время никак не смогу. Мне поручено передать вам посылку». Без подписи. И никаких

посылок она не ждала.

Карина Эдуардовна не была отчаянной женщиной. Но всё же без десяти десять твердо

ступила из вагона на платформу «Маяковской». Неизвестный мог сообщить какую-то

информацию о её муже. Не более чем предчувствие. Супруг Карины Эдуардовны,

профессор, доктор биологических наук, пропал без вести около двух лет назад. Она не

сомневалась, что этот случай как-то связан с участившимися в Москве покушениями на

жизни учёных и профессоров. Однако тела её мужа так и не обнаружили.

Из всех станций московского метрополитена строго-вальяжная и всегда немноголюдная

«Маяковская» особенно нравилась Карине Эдуардовне. Сейчас здесь дрейфовало человек

десять – никого подозрительного. Никто к ней не бросился.

- Под соснами, надо думать, подразумевается одна из потолочных мозаик, - шепнула

психолог себе под нос ещё в кабинете.

-

Ладно, будем искать.

Карина Эдуардовна начала с ближайшего конца станции – задирала голову каждый раз,

когда оказывалась под куполом с мозаикой, выискивая в поблёскивающих овалах сосны, и

уже очень скоро почувствовала лёгкое головокружение.

Красное знамя. Яблоня. Подсолнухи и птицы. Мачта линии электропередач, заводская

труба и вновь самолёт. Два пилотируемых самолёта. Женщина с ребёнком на руках и опять

самолёт. Чайки в небе. Строитель в действии. Полукруглая ротонда и самолёт. Парашютисты

и самолёт. Трое полуголых парней, играющих в мяч. Здесь Карину Эдуардовну начало

мутить. Она и задирала голову, и глядела себе под ноги, боясь споткнуться, и следила за тем,

чтобы не врезаться в колонну. Серьёзное испытания для вестибулярного аппарата.

Назначивший встречу мог бы уже понять, что ждёт именно её – даму, будто в припадке

бьющуюся. Если, конечно, он на станции, и это не розыгрыш. Если вообще существует

мозаика с соснами.

Она их увидела, закинув голову в двадцать второй раз. Четыре сосны, уходящие в небо, и

неизбежно – самолёт. Никого под этим куполом не оказалось. Но стоило лишь Карине

Эдуардовне опустить лицо, как подле неё возник мужчина.

- Вы пунктуальны, - сообщил он, скупо улыбаясь.

-

И я сейчас в обморок упаду, наверное.

Мужчина, видимо одного возраста с Кариной Эдуардовной, ничего на это не ответил. Одет

в военную форму. Из университета Министерства обороны, что на Большой Садовой, –

предположила психолог. Совершенно незнакомое ей лицо.

-

Вам просили передать, - человек вручил Карине Эдуардовне небольшую запечатанную

коробочку.

-

Кто?

-

Понятия не имею.

-

Как?.. А вы кто?

-

Неважно.

-

Но вы хоть уверены, что именно я вам нужна?

-

Где мы договорились встретиться?

-

Здесь… под соснами.

- Всё в порядке. А теперь я пойду.

- Но подождите! – воскликнула женщина, растерявшись. – Умоляю вас, имеет ли это

отношение к моему мужу?

- Я, честное слово, абсолютно ничего об этом не знаю. Удачи, - твёрдо-хмуро ответил

военный и направился к выходу из метро.

Карина Эдуардовна осталась одна. Неподалеку мальчик в красной куртке размахивал

ногами, сидя на взрывозащитном контейнере из броневой стали. Женщина бережно открыла

коробочку, думая как раз о взрывных устройствах. Вроде ничего не тикало.

22

В коробке оказалась шишка. Иш кашиш а ка шиш а Необычного буро-красного оттенка.

Еловая или сосновая – она в таких вещах не разбиралась.

-

Чья-то весьма глупая шутка, - решила Карина Эдуардовна с досадой, но и не в силах

скрыть удивления. – Зачем мне это?

Никто ей не ответил.

На следующий день Сима пришла на работу с небольшим опозданием. Вика заметила

всполох рыжих волос на другом конце станции. Но она не могла отлучиться со своего места

до конца смены и совершенно невольно проигнорировала указание психолога. Девушка вся

извертелась на убогом стульчике, лопнувшем по краям ватой, – она спиной чувствовала

хулиганскую и добрую улыбку подруги.

Смена подходила к концу. Вика очень устала. Изображение на компьютерном экране в её

кабине, поделённое на четыре кадра, напоминало маловразумительные фильмы какого-то

претенциозного киношника. От нечего делать она стала наблюдать за людьми вокруг.

Смотрела на их подбордки-груди, спины-затылки – широко и некрасиво зевала.

Неожиданно Вике показалось, что ей кто-то подмигивает. Она огляделась, полосонула

взглядом лица незнакомых людей. Толпа шествовала мимо безразличная. Наверное,

показалось. Вика уставилась на пульт управления эскалатором. И опять её посетило это

неприятное ощущение, будто кто-то следит за ней, за её лицом – так и норовит встретиться

глазами, подмигивает настойчиво и издевательски. Вика медленно подняла голову,

огляделась внимательнее. Никого, как и прежде. Тогда она посмотрела прямо перед собой на

пластмассовое стекло, и от переутомления и недосыпа её взгляд сразу расфокусировался.

Боковым зрением Вика заметила женщину. Хитрую, злую, нестарую. Женщина

возвышалась над кабинкой, и, хотя лента эскалатора быстро двигалась, сама пребывала на

одном месте – бездвижная. С руками по швам, с мерзкой, неестественной ухмылкой на лице.

Женщина больше не подмигивала Вике с издёвкой – просто демонстрировала себя, будто

желая намертво отпечататься в её сознании.

Вика вздрогнула, моргнула несколько раз, чтобы избавиться от наваждения, и повернула,

наконец, голову в сторону незнакомки. Её там не было. Эскалатор утекал, толпа людей

неслась к поверхности земли, не оборачиваясь. Вике просто показалось. Она опять зевнула.

Спину кольнул приглушённый взвизг. Вика резко обернулась, – она сразу поняла, что на

противоположном конце станции произошло несчастье. Толпа двигалась равномерно, ничего

особенного заметно не было. И всё же девушка кожей чувствовала беду. Уже стрясшуюся.

Вика глухо застонала. Симы не видно. Разом забыв о правилах, девушка вскочила и

понеслась на другой конец станции. Кабинка подруги пустовала. Дверца тупо

приоткрывалась и закрывалась, покорная движениям воздуха.

-

Толкнула, представляешь? И скрылась, - царапнули слух, может быть, нечаянные

слова из толпы.

- Туда упала, - отрекомендовался Вике мужчина средних лет и, задев её плечом,

прыгнул на эскалатор.

Девушка бросилась в нужную сторону.

Тем временем, пятясь, в туннель заползал поезд, угрюмо и боязливо, как нашкодивший

пёс. Вика растолкала людей на краю перрона и стала ждать, что ей откроется. Поезд

дёрнулся, отрыгнув Симу. Рыжую, зигзагообразную, в ярко зелёном платье. Её голова

лежала у противоположной стены и глядела на Вику вызывающе. Тело расположилось

между рельсами, а ноги отползали вместе с поездом, зацепившись.

Какая-то девушка начала верещать, а её спутник выругался матом.

-

Никогда так не делай, - указывая на труп, посоветовала мать с баулом своему

грязненькому сыну. Ошарашенный мальчик кивнул головой.

- А вдруг она ещё жива, - предположила нервная старушка.

Поверх их голов Вика увидела Карину Эдуардовну. Психолог быстро приближалась к

месту несчастья. Не из любопытства, она уже в курсе. Карина Эдуардовна хотела убедиться,

что Вика, потеряв близкую подругу, не сотворит что-нибудь неразумное.

23

Вика скользнула мимо неё, быстро пересекла станцию и юркнула поезд на другом краю

платформы. В последнюю секунду перед закрытием дверей. Психолог слова сказать не

успела.

Выхода нет.

Выход.

Держитесь правой стороны.

Держитесь левой стороны.

Не прислоняться.

Прислоняться.

Не слоняться.

Не писоться.

Не пить.

Не слон я.

Не слон.

До закрытия метро девушка сделала несколько пересадок, бродя остекленело по переходам

и станциям, бесцельно перемещаясь из конца в конец по линиям. Устав, доверилась

Кольцевой. Сидела на одном и том же месте, в одном и том же вагоне – кругами, кругами.

Пассажиры её сторонились, пожилые на место не претендовали. Вика сидела с краю,

уставившись в одну точку на полу. Глаза не слипались. Переночевала она в заброшенном

ответвлении туннеля неподалёку от станции, где работала.

Вике приснилась стена. Древняя, покрытая серым лишайником. Она – или это не совсем

она? – сидела к стене впритык на роскошном табурете из тёмного дерева с позолоченным

тонким узором и седалищной подушкой цвета красного вина. Сквозь узкую, горизонтальную

трещину подглядывала за происходящим в соседнем помещении – сырой камере-колодце.

Она видела верно разлагающееся тело, уже непонятно кому принадлежавшее.

Женщина в старинном платье – это она? – то и дело смазывала кожу под носом микстурой,

рекомендованной викарием и предназначенной для сокрытия трупного запаха. Время от

времени отвлекалась от своих наблюдений и делала быстрые записи в подобии

молитвенника, – нервным, аскетичным почерком.

Проснувшись на следующее утро, как раз во время часа пик, Вика выбралась на платформу

и уверенно двинулась к своей кабинке. Она жестоко расталкивала попадавшихся ей на пути

людей, отчего те визжали и обзывались паскудными словами. Толкаться в ответ никто не

решился.

В кабинке сидела Дикая. Заметила приближавшуюся Вику и вышла навстречу.

-

Объявилась-таки! – истерично бросила она вместо приветствия.

Вика ничего не ответила, подошла к сменщице вплотную.

- Из-за тебя я проработала две смены! – затараторила Дикая. – Ишь, раненая, скажите

пожалуйста, всенародный траур никто не объявлял между прочим. Чего ты такая

испачканная? Где тебя носило?..

Вика ударила её по основанию шеи напряженными кистями рук, и Дикая, лишившись

сознания, бухнулась на пол. Вика переступила через её тело, вошла в кабинку и спокойно

уселась на стульчик. Толпа, сонная и по-утреннему занятая, ничего не видела, а

бездыханное, растекшееся жиром тело Дикой аккуратно обходила.

Некоторое время Вика просто внимательно наблюдала за людьми на эскалаторе. Затем

повернула что-то на пульте управления, – ленты понеслись быстрее. Ещё раз повернула –

ещё быстрее. Добившись максимальной скорости, девушка без предупреждения резко

отключила оба эскалатора, и многие люди попадали вниз. Начался скандальный крик.

Вика вышла из кабинки. С пола поднялся крупный юноша и бросился на неё, матерясь.

Точным и молниеносным ударом она сломала ему нос и добилась таким образом нокаута.

Хотя оба эскалатора кишели наслаивающимися друг на друга телами людей – больше никто

не пострадал.

- Почему вы так поступили? – спросила Карина Эдуардовна, помешивая чай.

24

В кабинет Вику насильно доставили охранники-милиционеры. Трое исцарапанных верзил

– еле с ней справились. Карина Эдуардовна приказала им удалиться, – при виде психолога

Вика моментально успокоилась, превратившись в ту, кем ей, в сущности, и предстало быть, –

интересную, стройную, пожалуй, чересчур высокую девушку.

- Это из-за Симы?

-

Отчасти, - буркнула Вика.

Психолог наморщила лоб. Зацепила указательным пальцем ушко чашки. Отцепилась.

-

Я не считаю вас сумасшедшей, Вика. Вас вынудили оказаться в таком состоянии

обстоятельства. Череда обстоятельств. Вы не более чем сорвавшаяся женщина. Это

поправимо.

-

Симу толкнули? – смело поинтересовалась Вика.

-

Возможно. Но, поверьте, не те люди, которых вы изувечили.

-

Намеренно толкнули?

- Следствие ведётся. У вас есть повод думать, что от Симы избавились?

-

Не знаю.

-

Имеются свидетели, хотя их очень мало. Утверждают, что вашу подругу толкнула

какая-то женщина. Вопрос в другом – почему Сима оказалась на перроне? И почему другие,

коих большинство, говорят, что она сама бросилась под поезд?

-

Улыбчивая женщина?

-

Простите?

-

Симу пихнула улыбчивая женщина?

-

Сомневаюсь. Так или иначе, шутка вышла неудачная. Вика, вы, скорее всего, меня не

поняли – произошло самоубийство.

-

Я видела улыбчивую женщину.

-

Вы видели убийцу?

- Нет. Вчера боковым зрением я видела на эскалаторе злую, улыбчивую женщину.

Эскалатор двигался, женщина – нет. Она смотрела на меня испытывающе и всё ухмылялась.

Переутомление?

- Боковое зрение – ещё не полностью изученный феномен.

Карина Эдуардовна вылила остывший чай в раковину. Почесала висок. Заглаз ракита

раскит унулась ссунулась сунулась бормочет как мне дальше тужить как ж ужить как любить

заглаз.

- Почему вы отключили эскалатор? – ещё одна попытка.

-

Там были звери.

-

Где?

- Я давно наблюдаю. Людей на самом деле не так много – больше зверья в прямом

смысле. А вот к этому у меня почтенья нет… к зверью на эскалаторах.

Психолог протестующе замахала руками. Гризли грызли брызги взвизги Рассыпча Рассып

веретено ваше Хвощ. Вика замолчала.

- Давайте вернёмся, - осторожно попросила Карина Эдуардовна. – Давайте вернёмся из

леса на тропинку. Я хочу вам кое-что рассказать. Можно?

Вика кивнула головой.

- Недавно я выезжала на консультации в одну сельскую лечебницу, - начала женщина, -

и встретила там очень любопытного пациента. Неразговорчивого, как вы. К тому моменту он

уже несколько дней не проронил ни слова. Его знакомую сожрала рысь, и эту же рысь он

потом спас, отпустив на свободу. Как вы думаете, что он первым делом сказал, узнав меня?

Вика вяло пожала плечами.

- Он сказал: «Чудесный сегодня день, не правда ли?». Очаровательно. Потом мы

проболтали три часа на совершенно отвлечённые темы, и он ни разу не упомянул тот случай

с рысью, как впрочем и всё с ним связанное. Вы понимаете?

-

Что?

25

-

Как это не жизнеутверждающе смотреть в лицо своему страху.

Вика опять пожала плечами.

- Не рассказывайте мне про улыбчивых женщин и всякое зверьё заместо людей – я

прекрасно понимаю, это ваши попытки уйти от реальности. Но для прорыва нам нужны

стоящие мотивы.

Карина Эдуардовна вздохнула и продолжила:

- Смерть Симы – такой мотив. Родители, отказавшиеся от вас в детстве. Одиночество.

Вот, где ваша боль и ваш страх, Вика. И это отличный повод прекратить всё раз и навсегда,

отключив закольцованную ленту, прервав бесконечную цепь расставаний.

-

Туфта, - объявила Вика.

- Не туфта, а мой хлеб, - Карина Эдуардовна хмыкнула. – Ваша проблема такова – в вас

не заложено саморазрушение, но в вас предостаточно сил, чтобы разрушать.

-

И что прикажете делать?

- Пока не знаю. Но в метро, боюсь, вам больше нельзя работать.

-

Карина Эдуардовна?

- Что, милая?

-

Из какого уголка моего подсознания пришла та улыбчивая женщина?

- Она вам не даёт покоя? Она ваш враг на данный момент?

-

Думаю, именно она толкнула Симу.

- Сима покончила жизнь самоубийством. А эта улыбчивая женщина – у неё

атрофированы мышцы лица, отчего создается впечатление, что она непрестанно ухмыляется.

Эта моя пациентка. Заходила ко мне вчера. Скорее всего, именно её вы и видели. Боковым

зрением. Переутомлённым.

- По какому вопросу заходила?

- По личному.

Вика отвела в сторону руку со сжатым кулаком.

- Бейте, - подбодрила её Карина Эдуардовна. – Я выпытываю секреты, но не

рассказываю чужие.

Вика опустила руку. Встала и поклонилась.

- Я вас не отпускала, - спокойно напомнила психолог.

-

Могу ли я попросить?

- Слушаю, дорогая.

- Мне бы отдохнуть некоторое время. Подальше от Москвы. На природе.

-

Вот и славно. Как раз собиралась вам предложить. Я отправляю вас на реабилитацию в

Карелию. Там очень уютный и тихий санаторий.

Карина Эдуардовна сделала несколько распоряжений по личному телефону. Неожиданной

смене настроений она никогда не доверяла.

- Да-да, - сказала Вика чуть слышно, в пустоту, - Я просто немного переутомилась.

На её легком платье виднелись точки-закорючки чужой крови.

Что-то крякнуло внутри телефонного аппарата, и только после этого раздался звонок.

Борис взглянул на телефон недоверчиво. Тот продолжал звонить. Борис снял трубку, и, как

уже не раз случалось за день, никого не услышал.

- Алло, - уточнил он спокойно.

Тишина.

-

Перезвоните, - посоветовал Борис, уложил трубку на аппарат и вновь нырнул в работу.

- Может быть, Даша, - предположил он шёпотом через несколько минут.

Даша – сестра. Она жила в Москве, а Борис по делам фирмы отсиживался в Бомбее.

Созванивались почти каждый день, но обычно вечером.

26

- Может быть, что-то стряслось, - опять шёпотом.

Он встал из-за стола и подошёл к окну. Вид из его номера открывался на бассейн. Пара

коричневых, субтильных детей резвилась в лягушатнике. Борис улыбнулся им, вспомнил о

прохладительных напитках в баре. Надел свежую рубашку и спустился в холл.

- Пожалуйста, обождите, - попросил молниеносно возникший у него на пути служащий

гостиницы.

-

Я вас слушаю, - отозвался Борис.

Молодой усатый индус выпрямился, заложил руки за спину и широко улыбнулся.

Некоторое время он заворожено разглядывал Бориса.

- Заходила дама, - выговорил наконец, медленно, радуясь возможности поболтать с

иностранцем.

Борис сразу распознал его игру и улыбнулся в ответ.

-

Дама? Я слушаю.

- Если бы вы подходили к моей стойке, когда возвращаетесь в гостиницу, всю

информацию о звонивших и визитёрах получали бы моментально, - объяснил служащий –

словно обделённый вниманием ребёнок, но по-прежнему улыбаясь.

- Увы, все действительно важные персоны знают номер моего сотового телефона,

поэтому мы с вами общаемся так редко. Итак, что за дама?

-

Вас не было в номере.

- Она представилась?

-

Нет.

-

Русская?

-

Говорила по-английски. Я не распознал акцент, но она европейка.

-

Спрашивала меня?

Правый глаз индуса дёрнулся. От обиды.

- Я бы не сообщил вам о её приходе, не спроси она именно вас.

Борис нахмурился.

- Вы очень хорошо выполняете свои обязанности, - сказал он деланно серьёзным тоном.

– Я не люблю, чтобы меня отвлекали по пустякам. Похвально.

Теперь правый глаз тщеславно блеснул.

-

Дама что-нибудь просила передать?

-

Нет.

-

Странно, вам не кажется?

- Возможно. Я могу быть свободен? – индус сделал движение, похожее на скупой

поклон.

- Замрите, - отчётливо приказал Борис.

Служащий не без удовольствия подчинился. Ни единого движения.

- Замрите, мне надо подумать.

Борис задумался. 35 лет, женат. Полного телосложения, носит очки и короткую бородку.

-

Если дама вновь придёт, выпытайте у неё всё, что сможете, - Борис достал из кармана

купюру и вручил индусу незаметным движением.

-

Приятного вечера, господин!

Выпить мартини он решил не в своей скромной гостинице, а в Searock Sheraton.

Продвигаясь к отелю на старой модели Мерседеса, который предоставила фирма, Борис уже

не в первый раз заметил море и решил, что до отъезда было бы нелишне искупаться.

Отправил машину на паркинг, зашёл в гостиницу. 24-часовой кафетерий располагался на

одном из последних этажей отеля. Пить здесь вечерами мартини и выкуривать полпачки Silk

Cut его надоумил смешливый Генрих – коллега по фирме. Генрих же бросился к нему,

стоило только Борису войти в кафе и оглядеться.

27

- Привычка – единственное утешение в колониальной стране! – браво выкрикнул

англичанин и повёл коллегу к своему столику.

- И ещё кондитерские изделия с пряностями, - добавил, когда уселись.

- Кому как. А Индия уже не колония, - напомнил Борис, рассчитывая на bon mot.

-

Именно поэтому привычка утешает.

Борис заказал мартини.

- Генрих, меня сегодня спрашивала дама, но не застала и, к сожалению, не

представилась. Случайно, не ваша подчинённая?

-

Нет, я никого не посылал. Все проблемные вопросы мы с вами разрешили сегодня

утром в офисе.

- Европейка. Зашла, визитку не оставила. Странно, не правда ли?

- Не думаю. Послушайте только, - сказал Генрих, нервно шурша газетой. – Этот

человекообезьян – всего лишь выдумка бездельников и попрошаек.

-

Тот, что уже несколько месяцев терроризирует мумбайскую бедноту?

- Ага, шимпанзе с железными клешнями.

-

Я читал, что это существо больше похоже на гигантскую кошку.

- Ага, а ещё у него огненные глаза и зелёное свечение в груди.

-

Напоминает какое-то индийское божество.

-

Это массовая истерия. Бомбейская полиция утверждает, что никакой обезьяны-убийцы

не существует – обыкновенный психоз. Ага!

- Как же они объясняют несколько смертей и увечья, нанесённые другим жертвам?

-

Стоит только кому-нибудь выкрикнуть: «Человек-обезьяна!», начинается такая куча-

мала, что ни увечьям, ни смертям удивляться не приходится.

-

А первоисточник?

-

С поисков мифического существа полиция переключилась как раз на поиски главного

выдумщика.

-

Политическая афера?

-

Ага! Сомневаюсь. Этот суеверный люд…

-

Никого они не найдут, - подытожил Борис.

-

Ответьте мне только, почему подобными видениями не страдают обеспеченные

индусы?

-

Потому, друг мой, что у богатых и образованных свои страхи. Банкротство, например,

ну или рак мозга.

-

Это все вполне реальные напасти, согласитесь.

-

Награда за их «поимку», - Борис нарисовал в воздухе кавычки, - не меньше, чем за

вашу макаку.

-

В чем вы меня подозреваете? – неожиданно смутился Генрих.

-

Вас?

-

Я не имею к истории обезьяны никакого отношения.

Повисло молчание. Борис обвёл взглядом посетителей, и внимание его удержали только

обеспеченная, индийская семья, чересчур тихая и малоподвижная, да оголённая спина какой-

то белой женщины возле барной стойки. Йки йки йки сой ки рно ки ки Спина изредка

вздрагивала, Ви Ви вибрировали густые каштановые волосы сы ы, на свету переливалось

платье сплошь ошь из чёрных Рё блест Т Т Т ток. Рядом с женщиной никто не сидел, и Борис

никак не мог распознать, то ли она говорит вслух сама с собой, то ли Вспы всхлипывает, то

ли смеётся. сколь з Сколько не сверлил он красивую спину взглядом – женщина так и не

почувствовала, так и не обернулась.

-

Этот Шератон такой уродливый, - задумчиво сообщил Борис.

-

Вот вы опять! – взметнулся Генрих.

-

Что?

-

Безосновательные обвинения и ехидный тон. Друг мой, мы недалеки от ссоры!

28

- Генрих, помилуйте, я просто сказал, что Searock Sheraton уродился. В архитектурном

плане.

-

Вы имеете в виду эту бандуру – надстройку на крыше здания?

-

Именно-именно. Ту самую бандуру, в которой мы сейчас распиваем мартини.

-

Люди вечно чем-то недовольны… Ага! Официант!

Официанту Генрих напомнил, что заполненные пепельницы ужасно смердят.

Вернувшись в свою гостиницу, Борис позвонил Даше.

-

Как дела? – надо было только откупорить сестру и наслаждаться собственным

молчанием.

-

Меня сегодня изувечили! – взвизгнула Даша.

-

Это что-то новенькое.

-

Моя чокнутая сменщица окончательно двинулась!

- Вика её, кажется, зовут?

- Почему ты её оправдываешь?

-

Даша, успокойся. Что случилось?

-

Вика сошла с ума и избила меня до полусмерти.

Борис представил копчёную курицу. Видимо, некстати.

-

Ты ей перечила?

-

Не слышу!..

-

Запомни, Даша, никогда не оказывайся на пути у сумасшедших.

-

Можно подумать, это от меня зависит.

Копчёная курица дёрнула ножкой.

-

Ты ранена?

-

Я ошарашена! Как теперь выйти из дома, объясни? Я очень впечатлительная женщина

– вокруг одни психи, выясняется. Подумай только, я недоверчива с детства, сам знаешь… –

последовала история детства.

-

С Викой что учинили? – спросил Борис для проформы.

- В лечебницу её. Поделом. Ты уже купил мне украшения индийские?

- Ещё нет.

-

Только помни – чтобы это была грубая работа, слегка даже вульгарная.

-

Куплю обязательно.

Они распрощались, замучено признавшись друг другу в любви. Борис снял очки и потёр

глаза. Видение копчёности куда-то девалось. Он забыл спросить у сестры, звонила ли она в

течение дня.

В тот вечер заснуть не удалось. Небо багровело несколько часов кряду. Неожиданно

Борису захотелось прокатиться на машине – по приветливой круглые сутки Marine Drive.

Собрался молниеносно. Знакомый индус весело помахал ему из-за своей стойки.

Борис ехал медленно, наслаждался запахом и шуршанием моря, щурился многочисленным

фонарям шоссе и ярким витринам бутиков. Похоже, активная жизнь в городе только

начиналась, и кварталы изрыгали тонны разнообразных звуков: сигналы машин, индийскую

музыку, крики, мычание, переливы бубенцов, хлопки, рёв телевизоров. Толпы людей

бродили по тротуарам и пляжу, молодежь на неприлично урчащих мотоциклах неслась куда-

то вперед. Борис учуял запах помёта. Помет настаивал.

Из-за дорожной аварии пришлось свернуть в глубь города. Борис хорошо ориентировался

на местности. Он остановился около продуктового магазина и вышел, чтобы купить себе

бутылку виски, сигареты и то дезинфицирующее вещество, которым прислуга в его доме

протирала абсолютно все поверхности. Купил из любопытства. Борис сделал внушительный

глоток виски прямо из горлышка и направил машину в сторону Висячих Садов – знаменитой

парковой зоны, откуда открывался вид на весь Бомбей-Мумбай. Электрическая бижутерия

Виктории.

29

Кусты шуршали и смущённо хихикали. Семьи бродили по дрожкам – дети в отстающих.

Борис выбрал себе пустынный склон. Сел на землю, раскурил сигарету, оттянул мокрую

майку и заглянул в вырез. Струйки пота бежали по груди и животу, скапливаясь в районе

паха.

-

Будто у меня воды отошли, - сравнил вслух.

Его внимание привлекли три индианки. Девушки, одетые по моде 80-х, с крупными,

тяжеловесными серьгами. Они прошли мимо него уже во второй раз, и одна из них

ненавязчиво оглянулась.

Их леггинсы в крупный горох рассмешили Бориса. Цветастые, широкие майки,

урезоненные ремнём на бедрах, туфли, инкрустированные стекляшками, многочисленные

пластмассовые браслеты. Сам Борис предпочитал только престижные марки одежды, да ещё

брюзжание портного. Правда, атрибуты профессии, любой, даже самой древнейшей, всегда

вызывали в нём уважение. Перепало и девушкам.

Индианки удалились в сторону автомобильной стоянки. Та, что оглядывалась, вскоре

вернулась и подошла к Борису.

-

Угостите? – спросила она на хорошем английском.

Борис тряхнул бутылкой, развёл руками:

-

У меня нет стаканов. Думаю, пить из горлышка вы побрезгуете.

-

Вы не поняли, - серьезно сообщила проститутка. – Угостите? В городе?

-

Поблизости есть немноголюдное заведение?

-

Да.

На стенах грязноватого кафе висели замусоленные афиши индийских фильмов. Все актеры

намного бледнее, чем оказывалось на кинопленке и в действительности – злодеи же,

наоборот, чересчур загорелые, порой даже красные. Фотографии кино-знаменитостей,

подписанные ими же. Случайная знакомая Бориса пока ещё ни разу не улыбнулась. Она

заказала сухой мартини с вишенкой.

Деловито спросила:

-

Давно в Индии?

-

Почти неделю.

Борис не видели необходимости кого-либо развлекать. Пока девушка пила и косилась в

сторону, он изучил её лицо. Европейский макияж всегда смотрится на восточных женщинах

довольно необычно. При щедрых мазках проститутки это особенно бросалось в глаза. Ещё

Борис выискал малюсенький прыщик у неё на переносице.

-

Я знаю один хороший мотель недалеко отсюда, - призналась индианка.

-

Верю.

-

Так что же?

-

Честно говоря – неохота. Но я могу оплатить нашу беседу, если угодно.

-

Я должна говорить?

-

Не обязаны, конечно, но есть какие-то, всегда желательные вещи.

-

Мне надо говорить о сексе?

Борис откинулся на спинку дивана и протёр салфеткой шею. Глаза презрительно

заискрили.

-

Как вас зовут, дорогая?

-

Глория.

-

Я – Борис. Сегодня мне не нужен секс. Тем более в вашем-то положении.

Девушка спешно и с вызовом прикрыла растопыренной пятернёй свой округлый живот.

-

Надеюсь, современная молодежь знает и другие темы для разговоров. Помимо секса.

Проститутка резко опустила плечи, поморщилась и закурила сигарету.

-

Вы любите индийские фильмы? – бросила она пробный шар.

-

Они были популярны в СССР.

-

Вы из СССР?

-

Такой страны больше нет.

30

-

Сочувствую вам, и где же вы теперь живете?

- В России.

Глория согласно кивнула. Отчасти, даже покорно. По-видимому, это значило, что и против

России она ничего не имела.

Пауза. Девушка заказала ещё один мартини.

-

Да! - неожиданно выстрелил Борис. – Я очень люблю индийские фильмы. Они такие…

импульсивные, непредсказуемые.

Глория глянула на него недоверчиво. Сделала осторожный глоток и почему-то проверила,

есть ли у него под рукавом часы. Как бы заползла глазами под манжеты и выползла обратно.

-

Обшлаг, - сказал Борис по-русски, без симпатии, без угрозы.

Девушка еле заметно вздрогнула. Борис никак не мог разобраться, то ли она цинична и

пресыщена, то ли невероятно, невероятно глупа.

-

Я снималась в одном фильме, - утвердила индианка.

-

Специфическом? – поинтересовался Борис.

-

В некотором смысле – да. Он провалился в прокате.

-

А, так это был фильм для общего просмотра…

-

Это была не порнография, - отрезала Глория и снова положила руку на живот. –

Обыкновенный художественный фильм.

-

Почему он не пользовался популярностью?

- Там главная героиня страдала галлюцинациями. Семейное проклятье. Ей всюду

чудились насильники, трупы, кровь и невеста какая-то. Потом она встречается с молодым

доктором, который хочет ей помочь. Потом кто-то пытается её убить, умирает её лучшая

подруга и, кажется, мама. Затем она кого-то убивает. Пытается ещё прирезать доктора, но

всё заканчивается хорошо. Они женятся. Правда, кошмары её не проходят.

-

Простите, Глория, а песням-танцам в картине место нашлось?

-

Естественно.

-

Удивительный фильм. По-моему, какое-то свежее течение в индийском кино. Но

почему он все-таки провалился?

- Потому, что ни в конце, ни в течение двух часов так и не ясно, происходит ли всё в

реальности или в воображении героини. Не получилась достойная развязка, понимаете? Ради

чего стоило бы мучиться и переживать два часа. Понимаете?

-

Да, это… характерное явление.

Опять пауза. Девушка изящно чесала кончик носа.

- А вы кого играли?

- Я была в кордебалете. Там… четвёртая справа во втором ряду в заключительной

танцевальной сцене.

-

Это можно назвать успехом?

-

Да, мне предложили новую роль. Уже со словами.

- А как назывался этот ваш фильм? Его ещё показывают в кинотеатрах?

- Нет. Студия обанкротилась, потому что это была очень дорогая постановка, а

кинотеатры от фильма отказались – билеты никто не покупал. На DVD его так и не

выпустили. «Убийство на свадьбе» назывался.

-

Жаль, очень жаль. Я был бы не прочь его увидеть.

-

Не смешите меня, - строго попросила Глория.

- Вы всё равно не смеётесь. Никогда. Даже не улыбаетесь.

- Просто тяжёлый день.

Они ещё помолчали, каждый предоставленный себе. Проститутка сделала дырку на

подлокотнике дивана – чуть больше. Борис изучил афиши на стенах – внимательнее. Кафе

работало круглые сутки, так что никто их не хватился.

-

А вы-то какого мнения? – спросил Борис.

- О чём?

31

- Галлюцинации у неё были, или всё происходило в реальности?

Глория задумалась. Вся ссупилась.

- Она психованная была – это однозначно.

-

Вам даже не хочется, чтобы те невероятные события происходили в реальности?

Девушка пожала плечами.

-

Зачем столько мертвечины? Это никому не надо.

Она сожгла в пепельнице кусочек поролона, который до этого извлекла из дыры в

подлокотнике.

- Хотя если не брать плохое невероятное, - добавила Глория. – Против хорошего

невероятного в реальности я бы ничего не имела.

Поролон потух, и Глория откинулась на спинку сидения. Борис решил высказаться:

- А я вот думаю, всё невероятное происходит в голове именно что психов. Иногда это

становится достоянием общественности, но при этом не имеет ни малейшего отношения к

реальности. В общей реальности творится только реальное, а всё, что люди зовут

сверхъестественным или просто таинственным – лишь плод чьего-то воображения. Думаю,

по этой причине таким вещам и не стоит уделять ни малейшего внимания – предоставьте это

суеверному люду, истеричкам, да поэтам с претензиями. Это моё мнение. Я в этом деле

имею некоторый опыт. Действительно, поверьте – ничего нереального в реальности не

существует и никогда не существовало.

Проститутка почесала переносицу, отчего малюсенький прыщ взорвался. Лопнул –

стремительно набралась капля крови, обрамлённая желтоватой прозрачностью гноя.

-

Да мне пофиг как-то, - ответила Глория скучным голосом

Капля крови запульсировала и, будто смущённая, кем-то спугнутая, метнулась девушке в

глаз. Тончайшая струйка.

- Прошу прощения, - индианка с достоинством вытерла казус, глядя в карманное

зеркальце. Всё ещё увлечённая собственным отражением, она спросила:

-

Что вы делаете в Мумбае?

-

Нюхаю специи.

Глория крякнула. Улыбнулась. Лучше бы не улыбалась.

-

Это профессия, что ли, такая?

-

Да. У меня идеальный нюх, а также совершенные вкусовые рецепторы. Я

специализируюсь на специях и мясе.

-

Мясо? Как вы с ним повязаны?

-

Я его пробую.

-

На вкус?

-

Именно.

-

Свежее?

-

Да. Иначе это была бы уже другая профессия.

-

И что потом? После пробы.

-

В зависимости от качества я рекомендую его людям, на которых работаю. Это такие

престижные ресторации по всему миру. Они часто обращаются ко мне за рекомендациями.

-

А вы…

Глория не закончила. Она отвернулась и опять засунула палец в нутро подлокотника.

-

Что я?

-

Вы… когда-нибудь пробовали человеческое мясо?

Борис снисходительно улыбнулся, но не ответил.

Рано утром его разбудил звонок. Кто-то звонил по внутреннему телефону. Борис поднял

трубку и услышал мягкий, смешливый голос своего знакомого усатого индуса.

-

К вам полиция, господин, - прошептал он нежно.

- Что стряслось? – Борис протёр кулаками глаза и скромно потянулся.

32

- Вас хотят препроводить в участок, господин, - ещё более нежно объяснил служащий

гостиницы.

-

А где мне сервируют завтрак?

В полиции его угостили очень крепким, с нефтяным привкусом кофе.

- Вчера ночью, с трёх часов и до сегодняшнего утра, я был у себя в номере, что

подтвердили в моей гостинице.

- Мы в курсе вашего алиби. Вас никто и не обвиняет ни в чём. Просто ваше общение с

потерпевшей может пролить свет на ночные события, - инспектор заподозрил в своих словах

излишнюю метафоричность и резко откашлялся.

- Примерно в половине третьего я подвёз Глорию домой и проследил, чтобы она

удалилась без приключений.

От избытка чувств инспектор сломал карандаш.

- Вы уверены, что это был её дом?

Борис назвал адрес. Всё совпало.

- Получается, - сказал полицейский, - что через два часа после вашего отъезда она вновь

вышла из дома, либо кто-то её позвал, и случилось…

-

Непоправимое? – подсказал Борис настороженно.

-

Вы правы.

-

Насколько непоправимое?

- Её убили. Растерзали, если угодно. Порвали на части. Море крови; кишки все в

дырочках от когтей и клыков. На череп давили так, что он лопнул.

Борис заметно побледнел. За прошлый вечер он почти научился симпатизировать девушке.

-

Люди видели там человека-обезьяну. Новая жертва этого существа, между прочим,

моя племянница. Расскажите об этом своим соплеменникам.

Борис выразил соболезнования, после чего в участок британским вихрем ворвался Генрих

и устроил невероятный скандал. Потому как никто не имел права насильно удерживать в

участке гражданина зарубежной державы, к тому же сотрудника фирмы «Herbs & Spices Inc»

без выдвинутых против него обвинений и старого доброго двойного виски. Генрих рвал и

метал.

Смерть Глории не шла у Бориса из головы.

Он видел в морге её изуродованный труп, мало чем напомнивший оригинал, пользы для

расследования не представил, все свои профессиональные обязанности уже выполнил.

Местные издания пестрели заголовками о романе между иностранцем и индианкой и

порушившем всё сказочном монстре. Генрих рвал и метал. Наступил уик-энд. Покуролесил

лес лес шоссейный блик Взвизг Это в раз за фраз фараз Фары Аз Вы слыхали про уток в ту

ночь представить себе не можете Мы перетрухали перетряхивали труха красива свербива

глаз выколи длинна как На этот раз тебе не отделаться Когда Правда Так что Напротив

Нетнет Я никогда не бывал на авеню Ла-Мот-Пике говорите достопримечательность до ста

особых примет шрамы родимые пятна чирья чирьи чирьих их Ииииих И на прилегающих

улицах

Борис подошёл к дому Глории. Один из самых больших и с виду дорогих в этом районе,

двухэтажный. Не понятно, зачем девушка подрабатывала проституцией. Около крыльца

собралась шумная толпа.

-

Что происходит? – спросил Борис у какого-то мальчишки.

-

Хозяева уезжают.

-

Почему?

-

Неизвестно, - ответил мальчуган заученно.

-

Это родители погибшей? – Борис указал на пожилую пару с чемоданами.

-

Да.

Протолкнувшись сквозь толпу, Борис подошёл к отцу Глории и спросил:

-

Я могу чем-нибудь помочь? – прибавил, - Я хочу чем-нибудь помочь.

33

Отец яростно замахал руками. Заголосила мать. Она схватила Бориса за локоть и

попыталась куда-то вытолкнуть. Причитала:

-

Go! Go! Go!

Окружающие люди внимательно за ними следили.

- You shouldn’t come here! Go! Go! – все кричала старушка.

Потом вдруг сбилась и заговорщически шепнула:

-

Gone, dear Mister.

Борис протянул ей деньги. Мать вырвала банкноты, пихнула их в складки сари, и опять

потребовала, чтобы он ушёл.

Он ушёл. Сел в Мерседес и повернул ключ зажигания.

- Неизвестно, куда они уезжают, - в окно машины сунулся всё тот же мальчишка.

-

Неизвестно, - повторил он и широко улыбнулся.

Борис и ему денег дал.

-

В Калькутту, господин. Они едут в Калькутту. У них и там дом.

Ещё одна купюра, и Борис знал точный адрес. Теперь он также понял, чем занять

последний уик-энд командировки.

В аэропорту Калькутты Борис арендовал машину и, сверяясь с картой, поехал к дому

родителей Глории. Их излишняя нервозность сбивала с толку. Возможно ли, что гнев

человека-обезьяны распространялся не только на случайных жертв, но и на родственников

убитых? Или стариков гнало в Калькутту проклятье? Позор? Своей поспешностью,

суетностью тот отъезд скорее напоминал побег. Борис тяжело вздохнул. На самом деле его

не волновала судьба и безопасность родителей девушки, его не касалась мифическая дрянь с

когтями – он попросту, впервые в жизни, схватился за ниточку авантюры и тянул, тянул,

авось к чему приведёт. Знал прекрасно – чтобы во что-то ввязаться, достаточно проявить

инициативу и следовать знакам.

От дома по Garihat Road, в центре Калькутты, за которым Борис весь вечер следил из

машины, наконец-то отделилась изящная, женская фигура. Загорелая кожа, тёмные очки,

европейский, деловой костюм. Волосы женщины покрывала бирюзовая косынка. Борис

следовал за ней неотступно.

Дама поймала кеб и уже через пятнадцать минут обедала с подругой в дорогом ресторане,

доступном лишь обеспеченным иностранцам и богатым индусам. Через некоторое время их

беседа резко прервалась. Женщина в косынке выронила из рук вилку и уставилась на

подошедшего к их столику мужчину. Она смотрела на Бориса, Борис смотрел на неё. Он

спросил:

- Глория, как насчёт объясниться?

Она покорно кивнула головой.

Шли рядом, неторопливо, по улице, до отказу забитой антикварными магазинами.

Антиквариат восточной Индии, Голландии и Дании. В конце улицы даже высилась карета.

На вид роскошная, не запряжённая, оборванцами облепленная, как пудинг муравьями.

-

Как ты догадался?

- Я не был уверен до последней минуты. Пока не увидел тебя. Меня насторожило

поведение твоих родителей, их поспешный отъезд, и тот факт, что ни в газетах, ни в отчётах

патологоанатома не упоминалось о беременности.

Глория утомлённо морщилась.

- Ты оказался слишком романтичен для нашего плана. В тебе отсутствует эта

обывательская скаредность. Иные бы на твоём месте давно покинули страну, лишь бы не

оплачивать уик-энд из собственного кармана. Да и зачем?

Борис проигнорировал её слова.

-

Вы инсценировали убийства, чтобы привлечь к своему району внимание туристов и

газетчиков, я правильно понимаю? Реклама, да? Тайна человека-обезьяны. А я понадобился

для шума на международном уровне. Для этого ты и сыграла роль проститутки.

34

-

Ты прав.

-

А откуда брали трупы? Твой, например?

-

Из морга. Ведь в заговоре участвовал почти весь район.

Они поравнялись с голландской каретой, развратно позолоченной – оборванцы тихо

удалились. Борис заглянул внутрь и спросил Глорию:

- Я тебе хоть понравился?

Девушка зло расхохоталась.

-

На черта ты мне?

- Я так спросил. На всякий случай.

- Нам больше не о чем говорить, - мрачно заверила Глория. – Тебя использовали,

обманули, вовлекли в скандал. Если начнёшь выступать, мы тебя…

Девушка задумалась.

-

Уезжай из Индии, - попросила она тихо. – Уедешь? Ты здесь никому не нужен. Ты

только мешаешь.

Борис опять заглянул в карету. Внимательно изучил обшивку сидений, стен и потолка. На

полу виднелись какие-то пятна…бурые, маслянистые. Неожиданно его замутило. Будто

укачало.

- Что ты там, в карете, увидел? – с презреньем спросила Глория. – Весь аж позеленел.

-

Прощай, Глория.

На следующий день уже в Бомбее он ждал, когда его чемодан погрузят в такси. Проводить

Бориса вышёл знакомый индус. Стоял рядом, исподтишка наблюдательный.

Борис поблагодарил за тёплый приём и пожал ему руку. Уверенно направился к такси.

- Господин, - хитро окликнул его служащий гостиницы.

-

Фокус покажешь? – съязвил Борис.

-

Сами решайте… Та европейка опять приходила, пока вы были в отъезде.

Усатый парень испытывающе замолчал. Борис же – где-то глубоко-глубоко внутри, в

самом укромном уголке своего сознания – поёжился. Спросил:

-

На этот раз она что-нибудь передала?

-

Нет. Сказала, что уже слишком поздно. И ушла.

Борис кивнул:

- Вот именно, - подтвердил он. – Уже слишком поздно. А ведь я так и не искупался в

море и не видел ни одного прокажённого индуса.

Генерал-лейтенант Звонников сделался мрачен.

Сейчас перед ним потел сквозь-издёрганный старый человек. Как значилось на визитке –

профессор Императорского Санкт-Петербургского Университета. Уже пять минут он

убеждал Звонникова немедленно закрыть газету «Русский инвалид». Немного косил.

Разминал в руках платок и то и дело им – желтовато-белым – утирал крывшийся испариной

лоб.

Звонников сидел за столом. В «Русском инвалиде» он числился и.д. главного редактора.

Профессор Пётр Георгиевич Федотов прилип к полу у двери примерно в дюжине шагов от

него. На календаре – 27 февраля 1917 года. Утро.

-

Конечно, можно не закрывать, а только сменить название, - срывающимся голосом

увещевал Федотов. – Но сделать это необходимо срочно. Сегодня же то есть. Может быть,

прямо сейчас?

Генерал-лейтенант с появления профессора в кабинете молчал и не двигался. Видимо,

предчувствуя скорый взрыв, Федотов стал говорить ещё быстрее, ещё отчаяннее:

-

Закрыть. Сменить название. Русский инвалид – это сейчас недопустимо. Вы хоть

слышали, что творится в городе? Оставьте просто «Инвалид», это – всегда пожалуйста, но не

надо – русский. Нельзя! Вы хоть знаете, какая на вас лежит ответственность?

35

-

Я что-то не понимаю… - тихо, угрожающе протянул Звонников.

- Я объясню! – Федотов взвизгнул услужливостью и чуть не подпрыгнул на месте. –

Только ещё минуточку. Всё объясню! Сейчас, когда в столице предкатастрофье и

совершенно не известно, чем всё это обернется, никак нельзя бросаться такими

определениями: русский – инвалид. Ведь это же неправда! А даже если правда – нельзя же в

такой категорической форме, как приговор. У нас сейчас война, и в городе чертовщина,

какое-то кошмарное перепутье, вы не заметили? Но вот так взять с ходу и припечатать:

русский, мол, инвалид – это же неправильно, опасно, вы не находите? Типографские

бастуют, уже несколько дней выходит одна-единственная газета – ваша. Вы видели, какие

сейчас у людей глаза выпученные? Эти дни запомнятся надолго, сейчас любая мелочь может

сыграть роковую роль. Но из-за вас получается, что при любом исходе, русский всё равно

калека, увечный, слабосильный. Даже бессильный…

Ситуация наконец показалась Звонникову курьёзной. Генерал-лейтенант сменил позу и

слегка улыбнулся. Ради забавы он решил вступить в спор с этим наглецом. А Федотов тонул.

-

Вы ведь профессор Университета? – и.д. главного редактора резко оборвал

всклокоченный монолог своего посетителя.

- Да, - растерянно прошептал Пётр Георгиевич. – Историко-филологический факультет.

- Тогда в чём же дело? Вам должно быть известно значение слова «инвалид».

- Я понимаю, - обречённо закивал головой Федотов.

- У нас ведь военная газета. Доход от неё предназначается в пользу инвалидов войны,

солдатских вдов и сирот…

- Я понимаю, понимаю… понимаю. С конца XVIII века в русском языке слово

«инвалид» используется в значении «дряхлый воин», но…

-

Ну вот видите? – довольно мурлыкнул Звонников. – Я бы вам предложил присесть, но

спор наш, видимо, окончен.

- Это всё французское влияние, тоже недопустимое в такой форме, - опять понёсся куда-

то Федотов, нервно-болезненно вминая платок в левую ладонь. – Слово заимствовано из

французского. Наверное, ясно, почему так. Призрение воинов, неспособных к службе,

впервые было организовано во Франции. Ещё при Франциске I. Они болели, понимаете? Или

были дряхлыми, или увечными, понимаете? Петр I издал подобный указ только через два

века примерно. Но зачем перенимать слово? Инвалид восходит к латинскому invalidus, что

значит «бессильный, слабый». И в русском языке его всё чаще используют именно в таком,

расширенном значении. Есть ведь слово veteranus – старый солдат, ветеран. Это же куда

более подходит. И это вряд ли нанесёт такой же вред самочувствию всего народа, как слово

«инвалид». Сегодня, сейчас. Я вас заклинаю – переименуйте газету в «Русский ветеран». Мы

с вами смягчим удар. Да, с закрытием газеты – это я, наверное, погорячился. Ну вот

«Престарелый служака», чем не хорошее название, а? Или просто служака, тоже можно.

Столько чудесных слов в русском языке. Возьмите «ветхослужилый» или, например,

«ветшанин». «Русский ветшанин», а?

Звонников басовито рассмеялся.

-

Ооох, вы несносный человек. Ладно, ветшанин. Но куда же мы денем воинов, не

способных к службе за увечьем, ранами? Они ведь тоже читают нашу газету, но это же

необязательно ветераны: старые и опытные. Инвалиды – это объединяющее слово в нашем

случае. Именно поэтому – «Русский инвалид».

-

Нет это разъединяющее слово! – напугано воскликнул Федотов, отгоняя руками что-то

невидимое. – Разобщающее. Раздирающее! Как же вы не чувствуете?

Звонников снова рассмеялся. Добродушие его еще не покинуло. И он забавлялся.

Ободренный его нечаянным расположением, Федотов вдруг метнулся к столу. Там лежали

номера «Русского инвалида». Он схватил первый попавшийся. И снова начал захлёбываться:

- Мало одного названия, но о чём вы пишите? Сейчас?! Когда в городе так странно,

непонятно…

36

-

Это долго продолжаться не будет. Не сегодня – завтра нарыв лопнет. Генерал Галле

так сказал.

- Как ему будет угодно, но я бы о газете. Так неспокойно. Хотелось бы ободряющих

слов или голой правды. Но вы вообще не пишите о происходящем в столице! Ни слова, ни

намёка. А это ведь единственная газета, которая сейчас выходит.

- Милейший, но о чём же нам писать? Военному-то изданию…

-

Да-да, ну вот что это тут у вас такое? Вот на последней странице – объявления о

каких-то Уральских банях, каких-то кипятильниках, шапирографических лентах… А это

что? Позвольте: «нервные заболевания, половое бессилие, сердечные заболевания и

старческую дряхлость с успехом лечат Спермином-Пеля»…

-

Я знаю…

-

«Предостережение! Спермин-Пеля единственный, настоящий, всесторонне

испытанный Спермин, поэтому следует обращать внимание на название «Спермин-Пеля» и

отказываться от подделок. Спермин-Пеля имеется всюду». Боже! Да кто такой этот Пеля, в

конце концов?! - неожиданно взорвался Федотов.

-

Профессор доктор Пель, поставщик двора его императорского величества. Там

написано.

-

Да-да, но это уже не шутки, а волнения в городе…

-

Там также указано, что объявления, помещаемые в «Русском инвалиде», собирают

средства на раненых. У нас благотворительная уважаемая газета…

-

А что вот у вас в неофициальной части? – Федотов вошел в раж. – Какая беспечность.

Какая непозволительная для истории близорукость! Вот тут: «По словам возвратившегося из

плена, допрошенного комиссией старшего врача 36-й артиллерийской бригады Николая

Ивановича Крылова, в солдатском лагере Котбус, куда он прибыл в декабре 1914 года для

борьбы с эпидемией тифа, больные лежали вповалку в бараках, настолько холодных, что

бывали случаи омертвения конечностей, вследствие чего приходилось их ампутировать»…

-

Я вообще-то в курсе, что публикуется в нашей газете…

- «… Пленные всегда голодали и поэтому разыскивали в выгребных ямах всё, что

можно было назвать съедобным, отчего развилась дизентерия. Бани и прачешной не было.

Больные были похожи «на мертвецов, вышедших из гроба». У очень многих из них нельзя

было видеть тела, так как оно «было покрыто толстым слоем длинных и жирных вшей».

Немцы смеялись над этим, называя русских свиньями, когда же вспыхнула эпидемия,

немецкие врачи и часовые, боясь заразы, разбежались и русским врачам пришлось работать

одним; однако медикаментов и перевязочных материалов отпускалось на лазарет очень мало,

а приобретать их своими средствами немцы запретили»…

- Как вас там?… Пётр Георгиевчи, вы, что, почитать сюда пришли? Возьмите выпуск и

идите почитайте дома, - Звонников начал выходить из себя.

- Я уже читал. Но вы послушайте. Вот тут ещё абзац…

- Это уже чёрт знает что такое…

- «Затем в августе 1915 года Крылова отправили в Прасныш…», - профессор тараторил

на пределе человеческих возможностей. – «… в госпиталь, где 540 русских раненых –

большинство разрывными пулями – лежали на полу в здании с выбитыми стёклами во всех

окнах. Сдавая госпиталь Крылову и другому нашему врачу, немцы увезли буквально все

медикаменты и инструменты. Крылов установил, что немцы по 17 дней не делали раненым

перевязок и когда он начал их делать, то в ранах оказалось такое количество червей, что

«они производили своеобразный, никогда им ранее не слышанный шум»».

Федотов закончил, и в кабинете установилась тишина. Впервые за утро. И только кто-то за

дверью раздраженно спросил «Анискин где? Когда придёт Анискин?».

-

Давайте прощаться, - немного помолчав, предложил генерал-лейтенант в раз

обессилевшему Федотову.

37

- И это сейчас, когда в городе так странно, - прошептал тот, укладывая газету на место.

– Теперь русский у нас не только инвалид, но ещё и свинья-лишенец… И если, избави Бог,

что-нибудь стрясётся, виноваты во всём окажутся… немцы.

-

Ах вот как вы заговорили? - Звонников поднялся из-за стола, над профессором

нависнув.

-

Если будут изыскивать причины, по которым русский – инвалид, получится именно

так, - еле слышно проговорил Федотов. – Вашими стараниями…

Он, конечно, утонул.

-

Вон! – грохнул и.д. главного редактора. И выкинул руку в сторону двери.

Намного позже историки скажут, что с 25 февраля по 5 марта ни одна газета, кроме

«Русского инвалида», в Петрограде не вышла. Издание было закрыто в октябре 1917 года.

Возобновился выход «Русского инвалида» с декабря 1991 года.

Петр Георгиевич Федотов шёл обратно домой ни с чем, жалкий в своей сутулости. Он

просочился сквозь дребезжащую толпу людей – на некоторых арестантские халаты (пал дом

предварительного заключения). Совершенно один недолго посидел в трамвае с разбитым

стеклом (он так и не тронулся). Дёрнул пару раз носом, учуяв запах дыма (горело здание

Окружного суда). Федотов медленно брёл домой. Он не замечал, не понимал ничего вокруг.

И сам был странным образом незаметен.

- Скумбрия, слякотно, свистит, спружинит и потом – сосны, сосны, - бухтел он себе под

нос без выражения. – Нельзя так. Это же всё связано. Кто хочет быть инвалидом? Почему

нам это навязывают? Скоро сороки строки икорный сук по щучьему врып…

Профессор снимал квартиру в доходном доме Лидваля на Каменоостровском проспекте.

Но больше не мог вносить за неё плату. Служба в Университете, былая слава, друзья и

ученики – все слизнулось прошлым. Теперь Федотов видел только царапов. Он уже с месяц

находился под их гипнозом. Пожилой человек, полноватый, с совершенно голым лицом и в

пенсне. Петр Георгиевич по инерции ещё следил за собой. Но как-то уже запылился.

Недавно он заметил, что по оболочке реальности пошли трещины. Буквально. И по краям

образовавшихся расщелин всё время скапливалось какое-то нематериальное вещество. Этот

процесс был назван профессором «словесьем царапов». Царапы наскакивали на него

отовсюду и были по-своему очаровательны. Они поддавались чтению.

- Убещур скум, - читал Федотов на стенах у себя в квартире. – Дро знойно пикто

щерится, ла га жырд г сирто сирто. Вы, как мне кажется, недобрые. Вы, говорите, пришли

оттуда? Выползли из расселин? Но где они? Говорите, везде? Прямо тут у меня? Не только:

на улицах, во дворцах, на небе, за корытами и в хлеве, и в садах, в садах мых насытили

парах. Но что вам надо? Ничего? Тогда зачем? Просто так. Такарак.

Пётр Георгиевич зачаровано рассматривал окружающее пространство своими

близорукими, немного косившими глазами. Он понял, что язык, сама человеческая речь

лишились своей стройности. Как бы заболели. Но не знал причин тому. Выпущенные на

свободу, некоторые царапы поселились прямо в людях. «Лото бото ых», - сказал на днях

Федотову старый знакомый. Они встретились на улице. Но, кроме этих трёх царапов, из

профессорского приятеля больше ничего не выползло. Федотов поспешил уйти, даже не

простившись. Он боялся заразиться. А знакомый ещё долго смотрел ему вслед, будто бы с

осуждением. Или с жалостью?

Царапы, видимо, набежали откуда-то из-за полотна реальности.

- Пётр Георгиевич! Пётр Георгиевич! Батюшки! – закричала 28 февраля племянница

Федотова Катя, врываясь к нему в спальню без стука. – Там какие-то революционеры чай

пьют! Они говорят, что теперь будут здесь жить! Они пахнут, пахнут!

Сейчас Катя была донельзя простоволоса и быстро-быстро крестилась – будто белок

взбивала. Несколько лет назад, когда она осталась круглой сиротой, профессор взял её к себе

экономкой. Глуповатая девка тридцати пяти лет.

38

- Да-да, - тихо проговорил Федотов из глубокого кресла, где он провёл, не раздеваясь,

всю ночь. – Да, Катюша. Как тебе заблагорассудится.

- Прогоните их, Пётр Георгиевич! – визжала женщина.

-

Пускай пахнут. Это сейчас не важно. Не мешай мне, пожалуйста. Я работаю сейчас.

-

Караул! – Катя выбежала из комнаты, ошарашено налетая на углы мебели. И через

пятнадцать минут почему-то затихла в глубине квартиры.

А профессор тем временем шептал:

- Речь. Челове. Ческая. Состо. Ит. Из. Слов. Поня. Тных. Перево. Димых. Ил. И. Подда.

Ющи. Хся. Р. Асш. Ифро. Вке. Всё. Что. Не. Подда. Ётся. Поним. Анию. От. Де. Льно. И. Ли.

В. Сочета. Нии. Явля. Ется. Слове. Сьем. Цар. Апов. Эт. О. Ка. К. Бы. Изнан. Ка. Яз. Ыка.

Про. Стран. Ст. Во. Безъ. Язычь. Я. За. Лун. Ная. Стр. Ана. Чу. Дов. Ищ.

Федотов жил на третьем этаже. Но с внешней стороны кто-то внимательно за ним

наблюдал. Вытянутая морда сливалась с ночной темнотой.

Различив однажды в воздухе Петербурга словесье царапов, Федотов долгое время не мог

думать ни о чём другом. Пока не узнал о «Русском инвалиде». Эти два события – появление

загадочных трещин и царствование в столице одной-единственной газеты – по-видимому,

были как-то связаны. В своих домыслах Федотов зашёл далеко. Это именно царапы

исподтиха тихо-тихо вдохновили типографских рабочих на забастовки и царапы же украдкой

руководили выпуском газеты «Русский инвалид». Очевидно. Профессор также не

сомневался, что во всей России теперь будет выходить только эта газета. До скончания

веков. О существовании царапов знал, похоже, один лишь он – Федотов. И, значит, как раз

ему надлежало помешать их планам. Профессор быстро сообразил. Надо изменить название

газеты. Ведь в этом вся соль. Царапы хотят обезволить народ и таким образом обрести над

ним власть. Проникнуть во всех людей. Жить в них паразитами. Лично против царапов

профессор, конечно, ничего не имел. Но он боялся, что с их воцарением все люди просто

перестанут друг друга понимать. А ведь это стало бы началом конца.

От профессора требовалось хлопотать. Но он с юных лет был стеснительным человеком.

Болезненно стеснительным. Просить Федотов так и не научился. Сама мысль, что надо

обращаться к кому-то за помощью, даже по мелкому поводу, погружала его в состояние

паники. Сердце тут же забивалось куда-то в угол и дрожало там левреткой. Ладони потели.

Он весь потел. Его обуревало чувство неудобства. Боязнь кого-то потревожить, вызвать чьё-

то недовольство. А сделав так пугавший его шаг, Пётр Георгиевич всегда и неизбежно

превращался в жалкое, лебезящее существо – не будучи таким на самом деле. И всегда после

себя ел. Нещадно.

Тогда в редакции «Русского инвалида» он был купальщиком на кромке проруби. Два дня

убеждал себя просто объявиться на Литейном. Полчаса ходил около здания редакции, никак

не решаясь зайти. Едва подавил приступ рвоты перед тем, как открыть дверь в кабинет.

Профессор всё-таки прыгнул в ледяную воду. Но ему это стоило невероятных, почти

физических мучений. Звонников не знал.

Сейчас, если он действительно хотел спасать державу, надо было выйти в город и снова

просить. Федотов раскачивался с 28 февраля по 2 марта. Звероподобные люди, захватившие

его квартиру, не обращали на старика ни малейшего внимания. 1 марта они изнасиловали

Катю. Профессор, увлечённый анализом и попытками классификации царапов, ничего не

услышал. Он вообще не замечал, что в доме хозяйничает кто-то ещё. Сидел безвылазно в

спальне и даже забыл переодеваться. О происходящем в городе не знал. И не задумывался.

2 марта Петр Георгиевич убедил себя зайти хотя бы к соседу по дому – артисту Юрьеву, с

которым водил знакомство. Тот мог помочь в борьбе с царапами. Он принял профессора в

комнате, до отказа заставленной угрожающего вида лавровыми венками и громадными

цветочными корзинами. В нос бил сильный запах увядания.

- Я юбилей справлял в Александринском 25 февраля, - подавленно оправдался Юрий

Михайлович. – Это подношения. Очень мило, да? Было… Потребовались две машины и один

извозчик, чтобы всё перевезти, представляете? И вот уже сгнило и бесполезно. За это время

39

столько всего произошло, я даже забыл приказать здесь убраться. Простите… А знаете, мы

когда 25-го домой возвращались, на улицах электричество не горело. Так темно было.

Пустынно. Зловеще тихо. И тут я с цветочками еду… Вот и сейчас как в склепе.

Федотов кивал, потел и совершенно не знал, как подступиться к волновавшей его теме.

- Да вы присаживайтесь, Пётр Георгиевич! Мы, наверное, несколько месяцев не

виделись, да? Рад знать, что вы живы-здоровы. Тоже дома отсиживались?

-

Я…

- Дико, это все дикость просто! У меня ни днём, ни ночью не прекращаются обыски –

говорят, что Протопопов рассадил по чердакам городовых с пулемётами, и теперь их ищут.

У меня ведь верхний этаж, а прямо над квартирой – чердачные окна. Сегодня всем и всюду

мерещатся эти пулемёты, хотя никто их так и не видел. Вы видели? А я, представляете, все

последние дни провёл в проходном коридоре. Там нет окон – вдруг, чего доброго, шальная

пуля залетит. Дикость, дикость.

Актёр запустил руку в волосы, спадавшие короткими локонами ему на лоб, и

пригорюнился. Немного помолчали.

-

Подумать только, - снова заговорил Юрьев, не глядя на профессора. – Мы так

увлеклись работой над «Маскарадом», что чуть было не проглядели революцию!

Федотов решительно его не понимал.

- Неизвестно ещё, о чем больше распускали слухов в феврале – о народных волнениях

или о нашем спектакле. И вы знаете, что любопытно, несмотря на все заграждения в городе –

я и сам еле добрался до театра – но зрительный зал всё равно оказался переполненным! Даже

в царских ложах, к моему удивлению, были великие князья.

- Как вы всё углядели? – вставил профессор.

- Ах, «Маскарад» 25-го игрался при освещённом зале… Я, помню, услышал после

спектакля глухие выстрелы где-то в отдалении. Ещё до юбилейного торжества. Так

удивился… Мне затем поведали, что выстрелы слышались в течении всего спектакля. Там

стреляют, а тут – восторженно аплодируют. А мне-то казалось, что внимание зала приковано

только к моей игре! Вы знаете, я полностью был погружён в происходящее на сцене и

совершенно не отдавал себе отчета в происходящем… И так странно – в Петербурге

совершаются первые революционные выступления, а высшее общество, тем временем,

смотрит «Маскарад». Большинство во фраках, дамы в вечерних туалетах… Я помню, что на

юбилейном праздновании, а значит и на самом спектакле, присутствовала вся труппа

Александринского театра, также представители всех театров столицы, крупные художники,

литераторы, научные деятели, я не говорю уже о знати. Чувствуете? Город трещит по швам,

и в эту отчаянно важную историческую минуту столичный бомонд, ученые умы, творческая

братия – все собираются в одном месте и делают вид, будто ничего странного не происходит.

Я не слишком много на себя беру?

-

Мне…

- Слава ещё Богу, что в театр не ворвались какие-нибудь вооруженные бандиты и всех

нас там не перестреляли! И тут я такой на сцене: глубоко в образе и с крашеными бровями…

На юбилейном вечере тоже анекдот вышел. Представьте, Карпов, главный режиссёр

Александринского театра, подает мне подарок от его императорского величества государя

императора, такой футляр с золотым портсигаром, украшенным бриллиантовым орлом –

прелесть. Сразу после этого на короткое время наступила тишина, и где-то совсем рядом с

театром раздался громкий выстрел. А мы все в театре умиляемся, улыбаемся. Так чудн о …

-

Поздравляю, - брякнул Федотов невпопад, имея в виду творческий юбилей соседа.

- Чудно, ведь правда же? – тот его не расслышал. – Пётр Георгиевич, позвольте, я на

минутку…

Актёр зачем-то вышел, а профессор остался один в окружении разлагающихся букетов.

Если бы не их запах, Юрьев непременно почувствовал бы, что его гость несколько дней не

мылся и не менял бельё. Сейчас Федотов лихорадочно измышлял, как перетянуть

40

влиятельного знакомого на свою сторону в борьбе с царапами. Не находя места рукам, он

взял иллюстрированный журнал, лежавший на столе. И к своему удивлению тут же

обнаружил вложенную между страниц фотокарточку государя. «Ники» – гласила подпись на

ней.

Вернулся Юрьев.

-

Это, наверное, вам, - смущенно сказал профессор, протягивая ему фотографию.

-

Да неужели?

Но любопытство Юрия Михайловича тут же и завяло.

-

Ники… гм-гм, - без того изогнутые брови артиста легли штормовой волной. – То есть

государь император сам просил вас передать мне этот портрет?

- Нет-нет, - поспешил объяснить Федотов. – Я вот тут нашёл.

- Гм-гм… А! Так это, по-видимому, Кшесинская забыла. Я вам рассказывал? Её дворец

здесь поблизости, и она у меня недавно спасалась. Заявилась поздним вечером 27 февраля

совершенно растерянная, со свитой и собачкой. Только вчера съехала. Так все вместе и

сидели в коридорчике… У Матильды ведь в юности был роман с государем, вы знали?

Ники… Как это трогательно. Предполагаю, Кшесинская боялась, что эту карточку

обнаружат при ней во время обыска, вот и спрятала её в журнал.

Довольный своей сообразительностью, Юрьев стал на вид даже немного выше и растёкся

тщеславной улыбкой. Но уже через несколько секунд вдруг закричал в гневе:

-

Стерва!

Федотов вскочил и приготовился бежать.

-

Я не хотел, - жалобно проскулил он.

- Да причём тут вы?! Стерва! Кшесинская – стерва. Значит, свою шиншилловую шкуру

она спасла, а у меня фотографию ради Бога пусть находят?! Вот и давай после этого приют

всяким танцоркам. Какое умопомрачительное коварство!

- Я верну ей, - предложил Пётр Георгиевич.

- Да не стоит. Всё равно тут ещё остался её саквояж. Наверняка скоро за ним пришлёт.

-

Я верну, - настаивал Федотов.

В его голове созрел план. Сохранив портрет Николая II для Кшесинской, он мог ждать

помощи на самом высоком уровне.

- Ну как вам будет угодно, - Юрьев быстро оттаял. – А не хотите ли прогуляться, Пётр

Георгиевич? Я не был на улице уже несколько дней. Ну и что, что стреляют? Они, может,

теперь всегда так станут.

Ники перекочевал во внутренний карман профессорского пальто.

-

Какие люди! Какие звуки! Какие митинги! – восторгался Юрий Михайловчи на

прогулке.

Его ноздри активно двигались, всасывая первые запахи весны. А Федотов видел только

снег. Он затравлено шарахался от проносившихся мимо автомобилей и голодных царапов,

которых на улице оказалось великое множество.

- Как они быстро плодятся, - Пётр Георгиевич прикрывал рот рукой, боясь заразиться

словесьем.

- Да в этом определённо что-то есть! В высшей степени занимательно… Колоритно!

Они направились в сторону Троицкого моста.

- Смотрите, Пётр Георгиевич, в этой милой листовке говорится, что всё самое

интересное сейчас происходит в Таврическом дворце. Туда безостановочно движутся

воинские части, дабы присоединиться к народной армии. Ах как это интересно! Пойдёмте и

мы?

Старик Федотов не был уверен в своих силах. Длительная прогулка до Литейного и

обратно до сих пор аукалась ему нестерпимой болью в суставах. Но он всё же подчинился.

- Какие толпы! Какие лица! – восторгам Юрьева не было конца. – Это ведь тоже моя

аудитория, в некотором роде… Ах какие милые красненькие флаги! Знаете, в городе сейчас

41

недостаток продовольствия, но зато в изобилии шампанское. Солдаты разграбили дворцовые

погреба. Пойдёмте лучше куда-нибудь пить, а?

Неожиданно хлынувший люд оттеснил Федотова на мостовую. Ему стало плохо. Видимо,

это была атака царапов. Потеряв сознание, он упал прямо на дорогу, но его тут же забросили

в ехавший мимо грузовик и куда-то повезли. Когда Пётр Георгиевчи очнулся и попробовал

возмутиться, его снова выкинули на мостовую. Он был уже около Невского, со стороны

Аничкового дворца.

- Федотов, милейший, где вы? – удивился в другой части города артист Юрьев. – А ну

да ладно, - и пошёл на Пантелеймоновскую. Смотреть, как ветер разносит вдоль

заснеженной улицы сгоревший архив «Третьего отделения», ведавшего политическим

сыском.

А Федотов, тем временем, вдруг различил в толпе кадета Владимира Дмитриевича

Набокова. Они не были представлены. Но в ошпаренном отчаянии, уже мало себя осознавая,

профессор всё-таки воспользовался этим подвернувшимся шансом. И бросился в сторону

государственного деятеля.

- Спасибо за всё, что вы сделали! – зачем-то кричал он в экзальтации, тряся Набокова за

руку.

-

Что вы, что вы, - растерялся кадет.

- Но только Романовых нам не оставляйте, - закричал Федотов ещё громче. – Нам их не

надо!

Толпа откусила его и швырнула на тротуар. Профессор осел на землю. Заплакал, скуля:

-

Я не успел… Не успел сказать об инвалидах… Владимир Дмитриевич, не уходите, не

бросайте меня…

Пётр Георгиевич хныкал, словно потерявшийся ребенок, но и удивлялся самому себе:

-

Зачем я так про Романовых? Я же не думаю так на самом деле. Или думаю? Или это

царапы вынудили меня сказать?

Он совершенно запутался.

- А может, это моя душа заговорила? Может, ей известно? Вдруг она чувствует, что

Романовы заоодно с царапами – вот и не выдержала? Так они заодно? Ведь возможно же,

если они допустили всё это. Попустили… Да что же происходит, в конце концов? Что

стряслось?!

Завтра на том месте, где обмяк надорванный Федотов, будут жечь орлов.

-

Надо идти в Таврический дворец, - встрепенулся профессор. – Там все. Я смогу

убедить. Юрьев поможет. Набоков добрый. Не надо закрывать. Только смените название.

Спасите нас…

Но вместо того, чтобы двигаться по направлению к Шпалерной улице, Пётр Георгиевич

пошёл совсем в другую сторону – вдоль Фонтанки. И углубился в переулки вокруг

Апраксина двора. Его город перевернулся.

Косящими глазами Федотов взглянул на небо. Там что-то мельтешило. Приглядевшись, он

различил мириады слов. Всё небо было покрыто волнующимся полотном маленьких слов,

шедших слитно и начинавшихся со строчной буквы.

…небонебонебонебонебонебонебонебонебонебонебонебонебонебонебонебонебонебо…

…небонебонебонебонебонебонебонебонебонебонебонебонебонебонебонебонебонебо…

…небонебонебонебонебонебонебонебонебонебонебонебонебонебонебонебонебонебо…

…синеесинеесинеесинеесинеесинеесинеесинеесинеесинеесинеесинеесинеесинеесинее…

…облакооблакооблакооблакооблакооблакооблакооблакооблакооблакооблакооблако…

…лучилучилучилучилучилучилучилучилучилучилучилучилучилучилучилучилучилучи…

Что видишь – то и читаешь. Федотов догадался, что это не слова написаны по живому, а

сама реальность состоит из слов, является ими. Материя всех окружавших его предметов

дышла, вибрировала прекрасной словесной вязью. Даже одежда на нём. Даже его кожа.

42

…кожаволосоккожаволосоккожаволосоккожаволосоккожаволосоккожаволосоккожа…

Совершенно неожиданно профессор увидел потаенную структуру мира, в котором так

долго и бессмысленно жил. Ему явилась сама основа мира. И он не мог не улыбнуться

влюблёно.

Федотов снова посмотрел на небо. И заметил странное. В одном месте словесная вязь неба

колыхалась особенно резво. Она как будто дыбилась под силой чего-то, жавшего на неё с

внутренней стороны полотна. Так будет, если засунуть руку под свитер и изнутри тыкать

пальцем в ткань.

Что-то хотело прорваться в Петербург сквозь плотную идеальную вязь слов.

И неожиданно в небе образовалась трещина. Пётр Георгиевчи моментально понял, что это

работа царапов, – две небесные строки покорно разошлись. Тонкая царапина начала

шириться и вскоре превратилась в легко заметную рану. Красную, как и у всех живых

существ. А из образовавшейся расселины что-то сунулось. То ли гигантский язык, то ли чья-

то нога в красных кальсонах. Федотов испугался и побежал в сторону Садовой улицы. Не

оглядываясь.

-

А ну стой! – крикнул сзади вполне человеческий голос.

Профессор с упавшим сердцем подчинился.

- Предъяви документ, - за спиной Федотова возникли два солдата. Явленная словесная

вязь испарилась. Рана на небе больше не висела.

- Конечно, конечно, - облегчённо зашептал Пётр Георгиевич и вытянул из внутреннего

кармана пальто, как ему казалось, нужный документ.

Но это был фотопортрет Николая II.

-

Ники? – хором икнули солдаты. Они явно растерялись.

-

Ники? – переспросил не понимающий Федотов.

- Ники – ткнул грязным пальцем в карточку один из солдат.

-

А…

Профессор не знал, что сказать. Но из всех возможных ответов он выбрал самый

непригодный.

-

Это не мое. Оставьте себе, если хотите. А я пойду, ладно?

Вооруженные солдаты неуверенно переглянулись и отступили. Федотов же, развернувшись

на каблуках, снова угодил в водоворот Апраксина двора – неестественно безлюдного.

Сперва профессор шёл медленно, не оглядываясь. Затем ускорил шаг. Потом не выдержал

и всё-таки обернулся. Солдаты пропали. Но зато по левую руку Федотова теперь стояла

рысь. Старик так и оцепенел.

Это была не обыкновенная сибирская или европейская рысь, а, скорее, каракал, водящийся

в африканских, западно-азиатских и индийских степях. Но никак не в Петербурге. Эту

гигантскую кошку, мирно стоявшую в десяти шагах от профессора и глядевшую ему прямо в

глаза, роднил с каракалом тёмно-рыжий окрас, короткая шерсть, отсутствие бакенбардов, а

также необыкновенно длинные кисточки на ушах. Но петербургская кошка казалась

чересчур худой и высокой для рыси. К тому же её конечности и хвост были фантастично

длинными. Федотов вдруг подумал, что это один из оживших сфинксов Петербурга. Но

причём тут в таком случае кисточки? К тому же Апраксина рысь выглядела слишком живой

для галлюцинации. Она сбежала из зоосада, догадался Пётр Георгиевич.

Сделал один еле заметный шаг. Ещё один, побольше. Ещё один. Ещё. Рысь не двигалась.

Тогда Федотов двинулся быстрее, повернув голову и не спуская глаз с животного. Видимо,

кошке было всё равно. Но и она тоже не отводила взгляда. Тогда Федотов побежал. Он нёсся

пять минут удивительно быстро для своего возраста – скоро уже Гостиный двор. И вдруг

что-то метнулось ему на спину. И, повалив на землю, – вгрызлось в затылок.

…рысьрысьрысьрысьрысьрысьрысьрысьрысьрысьрысьрысьрысьрысьрысьрысьрысьрысь…

43

Перетряхивал как взметенный кпот сквыльпыль глубокий вникайте Харки кратер риза зов

рассыпчатый зов рассыпчатый как вы семяеете Заглаз ракита раскит унулась ссунулась

сунулась сглас Перетрухали перетряхивали труха красива свербива глаз выколи как длинна

на этот раз тебе Ыбж еом Ю сед редкостных гр е лей настырно уктра Грыл Грыл неси столь

корылей Бишт лопасть здлоши Где бродит переходит засматривается моя отчужденность

одеснованность снова как лак акромя опарышами гарышами паром шуршит бук стук дрыгз

ыглиныш субирайся пока не поздночь Мы здесь оборатить внимазание вашей транслиружем

стужим как и люди пор тужим ужимкам подвсласть где то в голове в бездушье грудин

игоркой всадимся а ты не заметишь замешкавшись ашкавшись кыш каты шком

тупоуморылия Ты будешь ты будешь ты осторожнее рожнее пустопорожнее бойся и

свиристи завсадит когти в грудинуровит и так страшно так одиноко без родуплемени плюйся

харкай кайся бег а й Но неспасичь ужерелий ничем Потерн ин ва лит.

-

А вдруг ты его насмерть?

-

И что теперь, пожалеть его, что ли?

Над бездвижным телом Федотова возвышались два солдата, недавно его остановившие.

-

Я метил в спину. Я не собирался его убивать.

-

Ты бы вместо камня лучше сразу выстрелил, тоже в голову – вот тогда наверняка не

убил бы.

- Ну и зачем мне сейчас твои шутки? Обыщи его – пальто на вид приличное, может, при

нём что найдётся.

-

Ничего. Только эта фотокарточка.

- Брось её. Давай тело спрячем. А то сейчас кто-нибудь с Невского припрётся.

- Оставь так. Тебе ещё спасибо скажут, если выяснится.

-

Лучше пусть не выяснится. Пошли отсюда.

-

А на что он там так лупился?

- Да чёрт его знает. Умалишенный какой-то. Мало ли что они видят… Пойдём.

Федотов выжил. Но после сотрясения мозга совершенно забыл и о царапах, и о «Русском

инвалиде». Присоединившись к белому движению, в 1918 году оказался на Дальнем Востоке

России. Затем перебрался в Америку, где женился и счастливо прожил остаток жизни.

Преподавал в нью-йоркской православной духовной семинарии. Писал статьи о трагической

судьбе русской интеллигенции. Но о собственных роковых днях в революционном

Петербурге никогда так и не вспомнил. Катя пропала без вести ещё в марте 1917 года.

5 марта 1917 года жители Петрограда уже привычные к столпотворениям и митингующим

толпам увидели на Невском самую диковинную ватагу. Как сообщила газета «Русский

инвалид», в Александровском зале городской думы состоялось собрание больных и увечных

солдат города. Большинство благотворительных учреждений для нужд инвалидов

содержалось на средства Особой Комиссии Верховного совета, состоявшей под

покровительством бывшей государыни Александры Фёдоровны и под председательством

Ксении Александровны Романовой. После переворота деятельность комиссии остановилась,

а участь поддерживаемых ею учреждений осталась невыясненной.

Положение солдат стало критическим. Их собралось свыше 1000 человек. И после

собрания можно было ещё полчаса наблюдать, как инвалиды – кто без ноги или руки, кто на

костылях, кто с грязными перевязками на теле и заплатами вместо глаза, кто просто с серым

от потерянности лицом – разбредались от здания городской думы в разные стороны.

Постепенно и незаметно растворяясь в обычной дневной толпе.

Поставляю

для наших доблестных войск

УРАЛЬСКИЕ

беспрерывно-действующие

позиционные и тыловые переносные

44

БАНИ

С запросами о высылке конспектов и заказами обращаться по адресу: М.И. Трутневу,

Петроград, Пушкинская, 8, тел. 2-42-09

Часть 2. Царствование

А! заговор… прекрасно… я у вас

В руках… вам помешать кто смеет?

Никто… вы здесь цари…

М. Лермонтов

«Маскарад»

Она не знала, как точно передать открывшееся ей – несомая волной

благоговения, не смела произнести ни слова. И умеет ли она говорить по-прежнему? Как

одолеть этот трепет? Наверное, ей стоило поспешить – в любой момент за ней могли явиться,

чтобы препроводить куда-то, погрузить во что-то, за проступок содеять с ней нечто, о чем ни

один человек – обыкновенный человек – не имел ни малейшего представления, о чем и сама

она пока даже не догадывалась, – но зато она чувствовала, что, стоит только тому произойти,

как всем историям наступит конец. А, может быть, подумалось ей, никто и не придет вовсе,

неизвестно же, как у них это заведено. Но она, мгновенно увидевшая и осознавшее все, что

45

касалось оставленного позади – там, куда обратный путь, возможно, навсегда закрыт – она,

не ведавшая, как же доносить отныне слова, во что их облекать, все-таки хотела говорить,

рассказывать, объяснять, пусть это и не имело теперь никакого значения. Или по-прежнему

имело? И как же выдуть пузырь – нового первого слова? И с чего ей начать? Наверное, с того

момента, когда все они – те, кого она зачем-то покинула, – вновь оказались в одном месте…

Вот странно крупная ворона лежит на ветру – под ее перистым брюхом застыл

несимпатичными блоками карельский городок Вяртсиля Сортавальского района,

славящийся, пожалуй, только международным пунктом пропуска «Вяртсиля – Нирала», что

расположен совсем рядом на границе с Финляндией, да и отчасти проволокой, выплавляемой

на местном заводе. Во время советско-финской войны 1939-1940 годов большую часть

поселка Вяртсиля разбомбили, погибла и деревянная церковь, возведенная здесь еще в 1868

году – сейчас о тех трагических днях напоминает мемориальный знак, но вяртсильская

история не интересует ворону, летящую в сторону озера Янисъярви, и ни один из жителей

городка не обратил на себя внимания ее механических, до поры до времени безразличных

глаз.

700-720 миллионов лет назад, как считают ученые, метеорит вспорол в этих краях

поверхность Земли. Со временем кратер, образовавшийся на месте столкновения, заполнился

водой, и так стало озеро Янисъярви, прозванное в народе Заячьим из-за растянутого, словно

пастила, узкого залива. На самом кончике этого «уха» невозмутимая ворона (она намного

старше даже озера) замечает скромную кляксу пионерского лагеря им. Ю.А. Гагарина,

функционирующего сегодня как обыкновенная детская база отдыха, но птица не снижается,

а лишь продолжает свой полет по краю залива, вдоль автомобильной дороги, и вскоре среди

сосен ее приветствует жизнерадостным блеском недавно отстроенный дом отдыха

«Янисъярви». Покрытые стальными листами крыши главного корпуса и разбросанных

вокруг коттеджей перемигиваются под летним солнцем, втягивая в свою игру и окна

соседней деревни Анонниеми. В этом местечке, получившей свое название от ближайшего

урочища, как раз и проживает обслуживающий персонал дома отдыха, а также детской

оздоровительной базы. Теперь ворона знает, где находятся те, кто ее интересует – в доме

отдыха и в самой деревушке – но осталось выследить еще несколько человек.

Взмахнув крыльями, древняя ворона забирает выше, плавно поворачивает в сторону, так

что озеро остается позади, и сейчас летит к реке Юуванйоки, которая несколько километров

течет почти параллельно с финляндской границей. Она летит со скоростью невозможной

даже для птицы, а внизу, пронизываемые еле заметной ее тенью, мельтешат, сливаются в

одно красивое месиво сосново-березовый лес, болота, пятна лесной поросли, озера

Паюламмет, Валкеанлампи, Колмисенламмет и неровные квадраты лесных дорог. В том

месте, где река Юуванйоки касается рассеянной лаской озера Петяяярви, ворона неожиданно

и резко снижается, будто задумав вонзиться клювом в землю, и, действительно, на

необыкновенной скорости, никем не замеченная, таранит опушку леса на озерном берегу.

Ударившись о землю, ворона обратилась каракалом, и гигантская кошка, не медля ни

секунды, побежала в глубь елового леса – почти кроваво-красная в тени и яростно медная в

лучах солнца. Дивное животное едва касалось земли своими удлиненными изящными

лапами, – его бег как будто состоял из одних прыжков, в сущности и был одним

непрерывным прыжком, так что каракалу оказались не страшны ни болота, ни кустарники,

ни поваленные в перекрест деревья. Вскоре он бежал уже быстрее, чем летел в черно-сером

тельце вороны, и, увидь его кто со стороны, почудился бы медной лентой, громадной

красной змеей, струящейся по лесу с умопомрачительной, свистящей скоростью. Но никто

этого не видел, а рысь тем временем стремительно приближалась к вымирающей деревушке

Пиенисуо на берегу озера Салмилампи – последнему месту своих поисков, и неожиданно

замерла в километре от человеческого жилья – окаменела. Что-то нашептывал ветерок

кисточкам на ушах животного, вздернутым, слово антенны, да еле приметно раздувались

ноздри каракала – он выжидал и через несколько минут, видимо, учуяв приближение людей,

46

наконец-то двинулся, но не бросился в полете назад и не вспрыгнул на ближайшее дерево.

Небывалая рысь медленно подошла к высоченной ели справа от себя и дотронулась мордой

до ствола, пахнущего сыростью. Вслед за тем животное как будто размягчилось и вошло в

дерево. Каракал просто слился с ним. И теперь уже елина, старая, исчерканная ручейками

смолы, следила за происходящим вокруг – глазами невидимого животного, засевшего в ее

сочном нутре, взором мудрой сущности, не знающей физических границ.

Летом високосного 2008 года в этой карельском местности, близ финской границы, одно за

другим стали происходить весьма странные события.

Лесопилка осталась по правую руку. Яша сошел с проселочной дороги и медленно

двинулся по заброшенной тропе, что будто бы в смущении подкрадывалась сбоку к деревне

Пиенисуо, легко салила крайний участок и бежала дальше к границе с Финляндией, вернее, к

лесной дороге, идущей параллельно с границей на расстоянии меньше километра, – сами

жители деревни этим направлением давно не пользовались, хотя оно идеально подходило,

если требовалось срезать путь к Вяртсиля. Старики и старухи, населявшие Пиенисуо

(молодых здесь почти не водилось), длительной прогулке по лесным дорогам предпочитали

автомобильное шоссе и автобусную тряску, да и сам Яша – обладатель развалюхи-мотоцикла

с дырой в проржавевшей коляске – всегда делал этот шоссейный крюк. За полтора года

службы в должности участкового-уполномоченного из Анонниеми в Пиенисуо его

официально вызывали только три раза: когда померла одна из бабок, когда ограбили дом

Егоровны и когда нашли первого выпотрошенного бобра. Смотреть на труп второго бобра,

обнаруженного через несколько месяцев после первого случая, Яков отказался – этак бы

деревенские стали вызывать его при смерти любой местной зверушки от козы до котенка, но

история повторилась в третий раз и откреститься уже не представлялось возможным.

Он шел в сторону болот. Сперва тропинка застарелым шрамом выглядывала из травы, а

затем начался бревенчатый настил, из-под которого то и дело показывались кровяные лужи

топи, – стоит угодить ногой между бревнами, и вот ты уже по колено проглочен – впрочем,

Яша не привык драматизировать, он – спокойный и на вид даже немного скучающий – лишь

покорно двигался вперед, туда, где его ждала грязная работа. Лес вокруг редел и

скукоживался, а комаров становилось все больше: казалось, они распихивают соседей

локотками, чтобы первыми настигнуть долгожданную жертву, в отчаянии хорохорятся, если

удалось избежать карающей человечьей лапы, и подзуживают друг друга, когда выясняется,

что, увы, и этот человек воспользовался ядреной противомоскитной мазью – своего рода

карельским оберегом.

Утром того дня соседка Егоровны – тишайшая старушка Анна Васильевна Зайцева –

заглянула к Яше по пути на вяртсильский рынок и сообщила, что около боковой тропы,

ведущей через болота, лежит труп, и, надо полагать, выразилась так неоднозначно

специально для того, чтобы Яков подскочил на месте. Однако просчиталась. Яша

невозмутимо попросил уточнить. Итак, очередной бобер – третий по счету, а очутилась Анна

Васильевна на той тропе, потому что с рассветом ушла в лес собирать грибы, – она ни в чем

не виновата, богом клянется, – когда же возвращалась, мертвое животное по-прежнему было

там и выглядело совсем уж кошмарно. Если бы не дела на рынке, старушка несомненно

выклянчила бы у Яши обещание положить всему этому конец и оградить лично ее от

сильнейших эмоциональных переживаний, а так ей хватило времени лишь на то, чтобы

уговорить молодого участкового наведаться в леса около Пиенисуо, и дюжину раз

перекреститься.

Вспоротые бобры вызывали у местного населения вполне объяснимый суеверный страх и

будили раздражение в самом Якове. Два года назад он вернулся из Парижа в Москву.

Проклиная себя за случай с Виржини/Жюли и мсье Онишем, Яша вытребовал направление в

провинцию, подальше от столицы – как ему казалось, загладить вину он мог только особыми

испытаниями, так что никакие увещевания родителей и московских друзей на него не

подействовали, – но стыд стыдом, а о своем мученическом решении Яша пожалел уже очень

47

скоро, прослужив в окрестностях поселка Вяртсиля каких-то два месяца. Под его

ответственность перешли деревеньки Анонниеми, Пиенисуо и территория между ними, вся

же работа Якова ограничивалась частыми разборками с местными алкашами да охранением

покоя многочисленных бабок и финских туристов в летний сезон. В такой ситуации

регулярно вспарываемые кем-то бобры, скорее, унижали Яшу, нежели будили в нем

профессиональный следовательский азарт, и действительно – только мертвых бобров ему не

хватало для ощущения своего полного ничтожества. Вернуться же обратно в Москву не

позволяла обыкновенная гордыня.

-

Я неудачник, - напел Яков себе под нос, достигнув того места, где, по описанию Анны

Васильевны, должен был находиться бобёр.

Хлипкая гать, пересекавшая болото, наконец-то оборвалась. Снова зачастил лес. Убитое

животное лежало здесь же на опушке – мёртвая гора, хорошо заметная с тропинки, туловище

и голову, как и следовало ожидать, уже густо облепили мухи. Яша присел на корточки перед

бобром, помахал руками, и вспугнутые насекомые разлетелись, обнажив падаль. Несколько

мух, отскакивая, неприятно чиркнули его по лицу. Все, как и в первый раз. Неизвестный

вспорол брюхо и грудину грызуна, извлек все внутренности, включая половые органы, и

тщательно сцедил кровь. Должно быть, производилось это в другом месте, потому что на

вытоптанной вокруг земле Яша никаких следов не заметил – только грязно-белесые корки

свечного воска. Убийца тащил бобра ночью и, когда укладывал его на землю, зажег свечу?

Но зачем? Воск не успел сильно запылиться, – его накапали здесь совсем недавно, по-

видимому, тот же человек, что и зарезал животное. Впрочем, почему один человек? Их

могло быть и несколько.

Про себя Яша также отметил, что бобр лежал в самом центре нечетко выступающего круга,

вычерченного на земле палкой, либо каким-то предметом с острым концом. Не менее

странная деталь. К тому же умерщвленное животное не просто швырнули в этом лесу, но

аккуратно уложили на землю – развороченным брюхом к небу и так, чтобы его конечности и

хвост едва касались вычерченной окружности. Вряд ли это случайное совпадение. А что

особенно удивительно – преступника или преступников совершенно не заинтересовал

ценный мех зверя, похоже, им требовалось только одно – выложить труп на всеобщее

обозрение. Хотя лесной дорогой больше не пользовались, время от времени кто-нибудь

непременно пересекал болота, чтобы собрать в местном лесу грибы или ягоды.

-

Бобровый маньяк-убийца, - хмыкнув, подытожил участковый и тут же закашлялся от

вдарившего в нос гнилого запаха. До этого он инстинктивно старался задержать дыхание.

Яков встал в полный рост. Браконьерство исключается, ведь шкуру с животного не сняли.

Никакой бы охотник так не поступил и тем более это не спишешь на обыкновенное

хулиганство. Он рассеяно огляделся в поисках неизвестно чего. На обратном пути надо зайти

в Пиенисуо и попросить Лебедева, сторожа с лесопилки, закопать труп, а потом успокоить

наверняка разгалдевшихся старух. От этих будничных мыслей участкового отвлекло

странное ощущение, что за ним кто-то следит. Неподалеку, в противоположном от деревни

направлении, грозно торчала высоченная ель. Конечно же, это не она глядела, но Яша кожей

чувствовал, что кто-то на него с той стороны уставился и давай буравить взглядом.

Возможно, на дереве сидит человек?

От нечего делать Яков решил проверить местность и, обойдя труп, все так же медленно

приблизился к елине. На ее ветках никого не оказалось, да и взобраться на широченный

ствол без специального снаряжения, оставляющего следы, было бы невозможно. Однако

сразу за деревом Яша увидел дорожку, ответвляющуюся от главной тропы и уходящую

глубоко в лес. По ней милиционер и двинулся.

Тропинку уверенно обступала трава, но ведь для чего-то она здесь пролегала. Всю дорогу

Яша внимательно осматривался, и по мере того, как росло его внимание и напряжение, все

сильнее становилось желание извлечь табельное оружие. Пистолет «Иж-71» появился в его

руке, когда участковый заметил в лесу шалаш – довольно свежий и аккуратно сколоченный.

Стараясь прятаться за деревьями и не особо шуметь, Яша направился в его сторону. По пути

48

он задержался. Обнаружил под ногами свежеобглоданную крупную кость. Яков легонько

пнул ее ногой, и в тот же момент шалаш, до которого оставалось метров десять, неожиданно

громко зашуршал. Постройка вся завибрировала, будто зеленое лесное чудовище, готовое

броситься на потревожившего его человека, но вместо этого – лишь выстрелила двумя

насмерть перепуганными мальчишками. Дети, естественно, бежали от участкового: глубже в

лес, спотыкаясь, задыхаясь, и, видимо, полные уверенности, что он их сейчас прибьет.

Развеселившийся Яша разбойничьи свистнул им вслед.

-

Не лучшее место для игр, - шепнул Яков, убирая пистолет в кобуру. – Да ладно… Куда

только я в детстве не лазил.

На всякий случай участковый осмотрел шалаш. Ребята явно строили его с большой

любовью, попутно тягая у родных гвозди, доски и кухонную утварь. Оказался здесь даже

сломанный мини-телевизор. Все это было по детским меркам аккуратно разложено внутри, а

снаружи Яша обнаружил поломанную куклу, грубо втоптанную в землю, и около нее пустые

консервные банки – еще жирно блестевшие внутри. Создавалось впечатление, что ребята

выкинули этот мусор из своего жилища, либо просто уронили во время спешного побега. Но

чем кукла-то пластмассовая виновата? И с чего такой сильный у шкетов аппетит? Под

чистую съели все консервы и к тому же обглодали непонятно чью кость. Участковому

хотелось верить, что это именно дети постарались.

Яша побрел в деревню Пиенисуо. А бобр, лежавший на спинке с напоказ выставленным

нутром, продолжил мутно таращиться в одну, последнюю точку.

Ночью того же дня Илья и Вика впервые оказались в одной постели. Семью месяцами

ранее Илья, преподававший русский язык и литературу в начальных классах вяртсильской

школы, что для застенчивого человека вроде него было одновременно и подвигом, и

совершеннейшим безумством, возвращался поздно вечером в свою коморку на краю поселка

и, хотя по привычке смотрел только себе под ноги – тихий, малоприметный на фоне

сугробов в своем дешевом пальто – умудрился-таки вызвать негодование подвыпившей

деревенской компании, – его вина ограничивалась лишь тем, что благостное настроение

хулиганов в тот момент как раз сменилось задиристым. Детины обступили сельского учителя

со всех сторон и, мерзко скалясь, потребовали с него плату за проход – такому не бывать,

чтобы какие-то чужаки свободно расхаживали по улицам городка, полновластными

хозяевами которого они себя сейчас ощущали – но, разумеется, сельскую шпану

интересовали не столько деньги, сколько тот эффект, который они могли произвести темным

вечером на одинокого пешехода. И Илья, глянувший из-за очков расширившимися от страха

глазами, полностью оправдал их ожидания, а следом еще больше раззадорил – заиканием,

напавшим на него от растерянности, и интеллигентским обращением на «вы».

Неизвестно, чем бы обернулась эта встреча в иных обстоятельствах, но на удачу Ильи уже

через пять минут все хулиганы лежали без движения на обледенелой дороге – кто со

звенящей головой, кто со сломанными конечностями, – а напротив него, тяжело дыша,

поправляла на голове берет учинившая эту расправу девушка. Ей оказалась библиотекарша

все той же школы, где работал Илья – уставшая за день и обозленная, иными словами, как

раз в том настроении, чтобы пустить в ход выкидную железную дубинку, которую она всегда

носила с собой на случай ограбления, и опробовать несколько новых приемов карате,

изученных накануне. Звали ее Викой.

-

Девушка, не надо… Ой!.. Не стоит… Они больше не будут… Ой!.. – взволнованно

шептал миротворец Илья, пока хрустели кости его обидчиков и раздавались глухие ахи при

точных ударах в промежность.

Так они и познакомились. Но взаимную симпатию и тем более притяжение почувствовали,

конечно, не сразу, должно было пройти несколько дней прежде, чем Илья решился зайти в

школьную библиотеку, где за стойкой клевала носом Вика, и пригласить ее на свидание –

скорее, даже не пригласить, а сделать какой-то несуразный жест руками и дернуть головой в

сторону выхода, опустив при этом пылающее в смущении лицо, и, скорее, даже не на

49

свидание, а на серьезный разговор – он и жаждал отблагодарить девушку за спасение, и в то

же время боялся, как бы те бандиты не подстерегли ее и не отомстили, коими опасениями и

собирался с ней поделиться, чувствуя свою ответственность. Вика же, как ни удивительно,

мгновенно все это поняла, мрачно буркнула «в семь» и отчего-то тоже опустила лицо. Затем

начались их совместные прогулки, поначалу стремительные и без слов, от школы и до

Викиной квартиры – оба старательно делали вид, что именно Илья в их паре телохранитель,

хотя ни секунды в это не верили – потом шаг постепенно сделался размеренней и изредка

даже стали выскакивать замечания, но так резко, будто сами слова друг друга пугались: «м-

м-м, погода» – «да»… «ветерок» – «разве?»…; и лишь тогда их скованность прошла

окончательно, когда вдруг кто-то обронил слово «Москва» и тут же выяснилось, что оба они

из столицы, а в Карелии недавно.

Впрочем, будь Илья и Вика откровеннее в рассказах о своем прошлом, им бы открылись и

не такие совпадения, ведь до того, как перебраться в поселок Вяртсиля, один коротал дни в

сортавальской лечебнице для душевнобольных, а другая находилась на учете у психиатра в

оздоровительном центре под Петрозаводском, – трагические обстоятельства, приведшие их

туда, отчасти друг друга повторяли, и, наконец, самое главное – кто же посоветовал им не

спешить с возвращением в Москву и некоторое время отсидеться именно в этом карельском

городке на границе с Финляндией, признайся они в том сразу, возможно, вся головоломка бы

и не сложилась. Летом 2008 года оба перебрались в соседнюю деревеньку Анонниеми –

коллега Ильи, отправившийся на несколько месяцев к финским родственникам, упросил их

постеречь свой дом близ озера Янисъярви и взять на себя хлопоты, связанные со сдачей

оставшихся комнат туристам, – в летний сезон они съезжались сюда толпами, как со всей

России, так и из Финляндии, и хотя по берегам знаменитого озера было достаточно турбаз,

многие все же предпочитали дешевый частный сектор. Учебный год закончился, так что

Илья покинул вяртсильскую школу с чистой совестью, а Вика, не любившая сидеть без

работы, устроилась библиотекарем на детскую базу отдыха неподалеку от Анонниеми, своим

грозным видом повергая в трепет ребят, изредка являвшихся за книжками или журналами.

-

Сейчас… вот так… - смущенно лепетал Илья ночью того же дня, когда Яше пришлось

возиться с трупом третьего бобра.

Вика, на которой лежал сельский учитель, терпеливо молчала. Оба не совсем понимали,

зачем им это. Не то, чтобы хотели друг друга, скорее, оказались жертвами стереотипа,

гласящего, что между женщиной и мужчиной не бывает дружбы, – рано или поздно дело

непременно доходит до секса. Вот и старались. О страсти уж точно пока речи не шло. Илья

неуклюже дергался на Вике, пытаясь одновременно расстегнуть ее бюстгальтер и спустить

собственные джинсы. Положение усугублялось еще тем, что Вика была намного выше и

крупнее Ильи, и он на ее фоне выглядел какой-то жердочкой.

-

Спереди расстегивается, - тихо объяснила девушка.

-

Что? – переспросил Илья.

-

Спереди расстегивается, - чуть громче повторила Вика.

-

Что?

-

Спереди расстегивается!!! – заорала она.

-

Да я слышу!! – неожиданно закричал в ответ Илья, он ведь никогда не повышал

голоса, но сейчас был чрезвычайно сконфужен и не контролировал себя. – Я спрашиваю: что

расстегивается? Что именно?

-

Лифчик этот…

Оба снова затихли и некоторое время лежали без движения.

-

Давай лучше не будем сегодня, - примиряюще предложила девушка.

-

Ага…

Они расползлись в разные концы большой, скрипучей кровати. Молчали. Вика зажгла

лампу на прикроватной тумбочке, но накидывать на себя ничего не стала – так и сидела,

потупившаяся, в бюстгальтере цвета топленого молока. Пауза затягивалась. Илья поправил

сбившуюся рубашку. Уставившись на свое колено, он нервно рассмеялся и сказал:

50

-

А вот действительно, носятся с этим сексом как с писаной торбой. Тоже мне явление…

-

Кто такая эта торба? – тут же отозвалась Вика.

Посмотрели друг другу в глаза и синхронно расплылись в добрых, веселых улыбках. Это

была их любимая игра, освоенная еще в те дни, когда Илья провожал малознакомую Вику

домой из школы. Он тогда почему-то сказал, что, каким бы большим ни был активный

речевой словарь, это еще не значит, что человек понимает смысл всех употребляемых им

слов. Например, сам он некоторые слова и выражения использует как будто инстинктивно, –

по старой памяти, что ли? – но это не такие слова, с которыми он водит близкую дружбу,

знает, как облупленных – то же ведь слово, «облупленный», что за агрегат такой, от лупы,

никак, происходит? – эти не полностью осознанные, не до конца прочувствованные слова и

выражения всплывают откуда-то из глубин его сознания и, как правило, оказываются,

вовремя и к месту. Вика очень хорошо понимала, о чем он говорит, потому что сама не раз

об этом думала. И они сговорились ради забавы каждый раз испытывать друг друга – родные

ли слова употребляют в разговоре, близко к сердцу расположенные, или эти вот чужие, как

трупы всплывшие?

-

И зачем на нее писают?

-

Все намного проще, Вика. Хотя ты верно чувствуешь – очень не многие могут

похвастаться знакомством с этой торбой. Фразеологические обороты – вообще любопытная

тема, ты можешь успешно их употреблять, даже не ведая об изначально значении

задействованных в них слов. Потому что, когда дело касается фразеологии, ты запоминаешь

не слова по отдельности, а смысловую ситуацию, стоящую за фразеологическим оборотом,

или даже ту специфическую интонацию, с которой он произносится. Торба, милая моя, - это

всего лишь сума – писаная, или попросту красивая, сумка. И на самом деле носиться с ней

может не каждый, а только дурак. Полностью выражение так и звучит: «носиться с кем-

нибудь или чем-нибудь как дурак с писаной торбой».

-

Расскажи это читательницам журналов о сумочках и туфельках.

-

О том и речь.

-

А я всегда думала, что торба – это вроде как барабан. Или какой-то музыкальный

инструмент. Расписанный.

-

И с барабаном носиться можно. Очень по-пионерски выходит. А музыкальный

инструмент тебе чудится потому, что «труба»?

-

Наверное. Это ты у нас умный. А скажи быстро, не задумываясь, как пишется «скрепя

сердце»?

-

СкрЕпя. Скрепив вопреки желанию. Но это я сейчас так говорю, а в юности-то как раз

думал наоборот – «скрипя». Потому что, когда не хочешь что-то делать, сердце ведь

скрипит, правда?

Вика задумчиво улыбнулась, прислушиваясь к своему сердцу. Оно не скрипело.

-

У меня подобная история была с выражением «довести кого-то до белого каления», –

призналась девушка. – Я лет до двадцати думала, что «кОления». Мне казалось, есть такое

крайнее состояние, когда коленки даже белеют – настолько ты раздражен!

Илья расхохотался. И сразу почувствовал – именно сейчас надо притянуть Вику к себе и

крепко ее поцеловать. Порыв прекрасный в своей естественности. Так думал Илья, но голова

Вики, судя по ее дальнейшим действиям, была занята чем-то иным. Девушка неожиданно

метнулась к горевшей лампе и резко ее выключила, а смотрела при этом, не отрываясь, в

сторону окна.

-

Вика, ты чего?..

-

Тихо!.. Там кто-то ходит…

Дом, в котором они жили, располагался на самом крайнем участке Анонниеми: дальше

всего от озера и, соответственно, ближе всего к вольготно раскинувшемуся карельскому лесу

– он начинался сразу за окнами комнаты, где они сейчас находились, и страхи хозяина,

отбывшего в Финляндию, уже не вызывали никаких сомнений.

51

Сидели, не шевелясь, напряженно вслушиваясь. Может быть, Вике показалось… И тут

Илья вздрогнул, отчетливо различив снаружи какой-то хруст. Прямо под окнами. Животное

из леса? Или грабители? Мгновенная реакция Вики, и они завладели главным козырем, ведь

их нельзя было разглядеть в темной комнате, но зато в предрассветных сумерках, прекрасно

видно, что происходит за окном. Не прошло и минуты, как за стеклом вырисовался четкий

человеческий силуэт, – кто-то заглядывал в комнату.

Пока Илья пытался совладать с бешеным ритмом своего сердца, Вика направила плафон

настольной лампы в сторону окна и вновь зажгла свет. Яркий, беспощадный луч впился в

лесного гостя, ослепив его. Илья не поверил своим глазам. Вика тихо вскрикнула. Тот, кто

еще мгновение стоял за окном, тупо защищаясь руками от света, безусловно, был человеком,

но с лицом обезображенным кошмарной улыбкой, будто губы растянулись, утягивая за

собой все лицевые мышцы, да так и окаменели. Но в глазах незнакомца ясно читался страх.

Напуганный светом, он метнулся обратно в темень леса.

-

Быстро за ним! – крикнула Вика, слетая с кровати. – Забор. Он не уйдет!

Так ли уж обязательно его преследовать, подумалось Илье, но не было времени на споры, и

он подчинился. Вика выскочила на улицу, как была – в бюстгальтере и юбке, но, к счастью,

схватила попавшийся по пути демисезонный плащ и сунула ноги в чьи-то тапки. На Илье же

оказались высокие резиновые сапоги. Они подлетели к забору. Там уже никого не было.

Бесстрастной армией над ними возвышался лес.

Вика легко подтянулась и перемахнула через забор. С меньшим изяществом за ней

последовал Илья. Замерли и прислушались. Лес молчал. Вика все равно побежала вперед, в

сосновое царство – в темени, как казалось, отнюдь не дружелюбное. Илья не отставал.

Бежали долго, поминутно останавливаясь, чтобы прислушаться. Но никаких звуков, кроме

их же сбитого дыхания.

-

Надо возвращаться, - шепнул Илья, когда снова остановились.

-

Он где-то здесь. Он не мог далеко уйти!

-

Вика, он мог уйти на все четыре стороны…

Она не ответила. Все оглядывалась в тщетной надежде и темноте. Только когда Илья взял

ее за руку, подавленно выдавила:

-

Я однажды уже видела такое лицо…

Все объяснения они оставили до следующего дня. Молча вернулись к дому, обойдя

участок, чтобы зайти через калитку. Уже на крыльце вдруг схватили друг друга и прямо на

том же месте сотворили то, что раньше ночью у них не получилось. А снявшая одну из

комнат пожилая супружеская пара из Финляндии, если им вдруг не спалось в такой ранний

час, могла думать себе все, что угодно.

Время завтрака подходило к концу. Кормили в доме отдыха «Янисъярви», на вкус Бориса,

не так уж и плохо – непостыдный «шведский стол» и будто бы с особой любовью

приготовляемая выпечка, во всяком случае профессиональный гурман вроде него за три дня,

проведенные в «Янисъярви» (естественно, инкогнито) поморщился только раз, да и то по

собственной глупости, спутав сметану с майонезом – она чудовищно не подошла к блинам, и

Борис потом еще целый день вспоминал об этом, содрогаясь от омерзения. Сейчас, когда

осталось всего два глотка, чтобы прикончить водянистый компот из вишни, он бесцельно

оглядывал помещение столовой – немногочисленные и тихие по утрам постояльцы почему-

то старались рассаживаться на расстоянии друг от друга, а со стены всех их благословлял,

правда, довольно вяло для такого события, гигантский плакат с надписью «Нам пять лет!». В

который раз ткнувшись в него взглядом, Борис сковырнул языком с верхнего зуба липкий

кусочек овсянки и настолько уже внутренне изготовился встать и двигаться к выходу, что

даже заранее услышал скрип отодвигаемого собой стула и предощутил напряжение мышц,

обычно сопровождавшее это действие, – из-за окна ему вовсю подмигивало солнце.

Следующие полторы недели Борису, недавно вернувшемуся из очередной командировки за

границу, предстояло, по мере снисходительности погоды и судьбы, наслаждаться

52

долгожданным отпуском (этим кромешным ничегонеделаньем, о котором после нескольких

лет беспрерывных заграничных поездок он в тайне так мечтал, но которым с ходу же начал

тяготиться), – южно-карельская погода пока не разочаровывала, а о судьбе Борис особо и не

задумывался, возможно, именно поэтому он не заподозрил ничего странного в том, каким

образом ему стало известно о «Янисъярви». Подыскать симпатичное местечко где-нибудь

неподалеку от двух столиц он поручил коллеге по фирме, и на следующий же день, стоило

только попросить, Борис обнаружил в ящике своей электронной почты письмо с рекламой и

фотографиями дома отдыха «Янисъярви», – все на первый взгляд подходило, да и сам он тут

же загорелся идеей провести отпуск в любимой Карелии, так что, когда упомянутый коллега

от письма открестился – мол, я его не пересылал, а о доме отдыха впервые слышу, –

перепланировать было уже как-то несподручно.

Борис снял один из коттеджей, стоявших полукругом возле главного здания дома отдыха –

все это располагалось на единой, огороженной решеткой территории. После завтрака – как и

в прежние четыре дня, потому что, сам того не осознавая, он старался следовать однажды

заведенному порядку, – Борис вернулся в свой домик, справил нужду и почистил зубы (он

всегда чистил зубы именно после завтрака, а не до, относясь к тем людям, которые считали,

что лучше проглотить все микробы, накопившееся во рту за ночь, чем потом целый день

ходить со свежей пищей, разлагающейся между зубов, – жевательную резинку при этом не

чтил, а пользоваться зубной щеткой после каждого приема пищи, как и многие, считал

слишком утомительным). В 10.03 Борис взял полотенце, небольшое красное ведерко из

пластмассы и отправился на озеро – плавки были уже на нем – но, как и в прежние дни,

выбрал не пляж на территории дома отдыха (с удобным спуском к воде, выложенным

бетонными плитами), а собственное облюбованное местечко – скромную, милую бухточку,

которой он и впредь не собирался изменять, несмотря на то, что, добираясь до нее,

приходилось огибать решетчатый забор и идти еще пять минут через пахучий сосновый бор,

мерно раскачивавшийся за границами «Янисъярви».

У бухты был только один недостаток – илистое дно. Как раз из-за этого Борис и брал с

собой ведерко: вдоволь накупавшись, он выбирался на берег, зачерпывал в ведро воды и

омывал свои ноги – благодаря этому ему не приходилось возвращаться в коттедж с липкой

грязью, уродливо пристававшей к ногтям. Как всегда, Борис разделся до плавок, аккуратно

сложил одежду и полотенце на травку, придавив стопку вещей сухим еще ведром, и не спеша

зашел в теплую воду озера, – ил тут же глотнул его ступни. Борис двигался осторожно и

медленно, по кромке какой-то растительности, торчавшей прямо из озера, и на неверные

стебли которой он инстинктивно опирался одной рукой, будто бы они могли ему помочь,

оскользнись тот и упади. Еще несколько мелких шагов, станет глубже, и можно будет

наконец-то нырнуть, погрузившись в нежную желанную воду всем телом, – именно так

Борис делала три дня подряд, однако на четвертый, то есть сегодня, случилось

непредвиденное. Он просто не мог заметить опасность, широко разинувшую свою железную

челюсть в мутной, всегда таящей какие-то жуткие тайны, воде. И пострадал.

Борис сделал очередной шаг, и как будто акула резко впилась ему в правую ногу, выше

щиколотки. Все тело пронзила дикая, невыносимая боль. Он истошно закричал, потерял

равновесие и, в тщетной надежде хватаясь за хрупкие стебли, рухнул прямо на спину.

Выставленные назад руки ушли глубоко в ил. Вода сомкнулась над Борисом, пока что-то

неведомое продолжало вгрызаться в его ногу – глубже, больнее. Чтобы голова снова

оказалась над уровнем воды, нужно было только приподняться и сесть, и тогда бы он спасся.

Но от неожиданности, боли и страха Борис совершенно растерялся. Он решил, что тонет.

И утонул бы, не подхвати его кто-то под руки. Невидимый пока человек помог Борису

сесть и зашептал на ухо взволнованным женским голосом:

-

Вы в порядке? Все хорошо…

Борис успел наглотаться воды и раскашлялся.

-

Нога, - простонал он.

53

-

Свело? Свело ногу? – нервно спрашивала женщина. – Вы можете приподняться? Я

помогу вам вылезти на берег.

От малейшего движения правой ногой боль становилась еще сильнее. Воя сквозь сжатые

зубы, Борис уперся в илистое дно левой ногой и, подпираемый в спину женщиной, сумел-

таки встать. Затем он оперся на свою спасительницу, оказавшуюся юной миниатюрной

брюнеткой, и вынул из воды все еще терзаемую чем-то ногу, согнув ее в колене. Девушка

вскрикнула. Оказалось, что Борис угодил прямиком в громоздкий капкан. Такими охотятся

на крупных зверей. Но кто додумался расставить его прямо в воде?

-

Держитесь за меня крепко, - приказала девушка, судя по твердому тону, сразу взявшая

себя в руки. – Я попытаюсь его открыть.

Ей не удалось. А Борису стало только больнее.

-

Не выходит, - она вновь выпрямилась. – Придется так. Обопритесь на меня. И

попытайтесь прыгать на левой ноге.

Этот план также не сработал – прыгать Борис не мог, потому что нога уходила в ил, и он в

любой момент мог упасть.

-

Так… - она отчаянно старалась что-нибудь придумать. – Садитесь опять. Я попытаюсь

вытянуть вас сама.

Борис подчинился, не переставая глухо стонать от боли, и, как только он снова оказался по

грудь в воде, девушка взяла его под мышки и изо всех сил поволокла к берегу, до которого

оставалось совсем немного. На этот раз у них все получилось. Только вот плавки сползли,

обнажив его белый зад.

-

Лежите! Не двигайтесь! Я мигом сбегаю за помощью! – заорала спасительница, то ли

перенервничав, то ли действительно считая, что у людей, попавших в капкан, мгновенно

ухудшается слух.

И в своем насквозь промокшем платьице она помчалась в сторону дома отдыха. Лежавший

же на земле Борис, когда остался один, сперва громко застонал – дыхание его сбилось, а

сердце бешено долдонило в грудную клетку – потом сел и, яростно вцепившись в капкан,

попытался раскрыть его сам. Через некоторое время ему удалось раздвинуть стальные дужки

на достаточное расстояние, чтобы извлечь ногу, – крови не было, только в районе удара

багровели два вмятых следа. Он избавился от этой устрашающей челюсти, а тут уже

подоспела помощь из «Янисъярви» – женщина во врачебном халате, двое мужчин и та

девушка, что спасла Борису жизнь, с червячками волос, прилипшими к лицу, и сосками,

заметными сквозь мокрую ткань шелкового платья.

Уже лежа в своем коттедже с перевязанной ногой, Борис устроил громкий скандал

официальному представителю дома отдыха «Янисъярви» – потому, что требовал какой-

нибудь компенсации («Какого хрена у вас в озере валяются капканы?! Я мог умереть!

Ничего себе отдых, совсем все оборзели!!»), но, когда выяснилось, что ЧП произошло за

пределами огороженной территории, предоставить компенсации ему бюрократично

отказались («При нашем доме отдыха существует комфортабельный и совершенно

безопасный пляж, с дежурящим там спасателем. Вам не стоило пользоваться дикими

пляжами. Однако за происходящее за границами нашего дома отдыха мы ответственности не

несем»). Лицо раскричавшегося Бориса приобрело нездоровый алый цвет. Сейчас он

перечислял все те страны, в которых побывал, и где обслуживающий персонал, разумеется,

никогда бы не позволил себе такого неуважительного, невнимательного отношения к

клиентам, тем более, сильно пострадавшим.

-

Вы скажете ему, чтобы он не вставал сегодня с постели? – спросила тем временем у

врача девушка-спасительница, находившаяся тут же.

-

Конечно!

Борис не заметил, как эта миниатюрная брюнетка покинула его коттедж. Не видел, как она

брезгливо морщилась при его истеричных криках.

А пластмассовое ведерко, в суматохе отброшенное кем-то в сторону, так и осталось на

берегу, самоуверенно краснея сквозь приозерные заросли, – одно-одинешенько.

54

Платье на ней уже высохло. Девушка спешила в главный корпус «Янисъярви». Она

записалась на сеанс к массажистке-косметологу и уже опаздывала. Кабинет располагался на

нижнем уровне здания рядом с входом в бассейн, так что любого гостя встречал прежде

всего мощный запах хлорки. Кроме него, девушку нетерпеливо поджидала еще и крашеная

под блондинку массажистка в форменной одежде скучного розового цвета. Женщина лет

сорока, непрестанно закатывавшая глаза и будто ломившаяся от собственной изысканности.

- Ну милая, совсем опоздали – не надо так, - произнесла она, томно растягивая слова,

повернулась и заплыла в свой кабинет.

-

Вы что такая испачканная? – спросила она у вошедшей следом девушки.

-

Ох… Да так… В лужу попала.

-

Идите в соседнее помещение. Помойте ноги – там душ.

Девушка подчинилась. Вернувшись, сказала:

-

Мне бы легкий массаж лица и шеи. А еще – вы делаете чистки лица?

-

Да, - у женщины получилось нечто вроде презрительного «дыа».

-

Хорошо. Вот все это.

-

Приступаем.

В конце процедур, длившихся около часа, массажистка наложила девушке на лицо

питательную маску. При высыхании она сильно стягивала кожу.

- Расслабляемся, девушка. Почувствуйте, как вы молодеете.

- Да мне двадцать шесть вообще-то…

- Не разговаривайте, девушка. Расслабляемся, угу?

Манерно заверив, что скоро вернется, женщина покинула кабинет. Ее клиентка лежала в

откидном кресле с закрытыми глазами. Вскоре задремала. Разбудил ее резкий звук, – что-то

упало на пол. Нет, даже не этот звук ее разбудил, а неестественно напряженная тишина,

последовавшая за ним, – именно она привлекла внимание.

- Галина Ивановна, это вы? – тихо спросила девушка, еле двигая губами из-за маски.

Никто не ответил. Не было повода волноваться, но лежавшая в кресле брюнетка (по-

прежнему с закрытыми глазами) почему-то вдруг почувствовала опасность.

-

Здесь кто-то есть? – опять спросила она.

Тишина. Но теперь девушка явственно ощущала, что кто-то около нее стоит. Она

чувствовала тепло чужого тела, как недавно жар от надушенной, мягкой плоти косметолога.

Глаз почему-то не открыла. Замерла в напряжении, стараясь даже не дышать. Как будто так

бы ее не заметили…

Неизвестный тем временем придвинулся совсем близко к креслу. В следующий миг

девушка почувствовала движение воздуха (неизвестный склонился над ней), а затем – чужое

дыхание у себя на лице. Кто-то, подобно животному, пытливо обнюхивал ее лицо…

Так продолжалось несколько секунд (ей, насмерть перепуганной, казалось, что вечность),

и, наконец, неизвестный отодвинулся – по-видимому, выпрямился. Снова тишина. Девушка

решилась заговорить:

- Я не причиню тебе вреда… Ты можешь мне довериться… Я все знаю, но не причиню

тебе вреда… Ты слышишь?

Ей никто не ответил.

- Ты меня слышишь? – повторила она через несколько секунд.

- Не разговаривайте, девушка. Сейчас снимем маску, - бодро ответила Галина

Борисовна, входя в кабинет.

Брюнетка открыла глаза и увидела около кресла массажистку.

-

Пододвигайтесь к раковине. Сейчас смоем, - спокойно указала та.

Девушка молча подчинилась. Кроме Галины Ивановны, в кабинете больше никого не было.

Но обнюхивала ее, конечно, не косметолог. От этой пахло ароматизированным мылом, а от

неизвестного, спешно покинувшего кабинет, – псиной.

55

«Как видите, это принципиально иной тип воспоминаний – пространственные

воспоминания. Можно утверждать, что мы имеем дело с одним из глубинных пластов

человеческой памяти. Сам тестируемый контролировать эти воспоминания не может. По

сути, у него нет к ним доступа»

«А ваша компьютерная программа, значит, может?»

«Да, получить доступ к ним можно только опосредованно, что мы и сделали. Мы создаем

пространственную модель воспоминания. Чтобы вам было легче разобраться, сделаем это на

примере случая с Ильей»

«Случай на дороге»

«Именно. Вот, пожалуйста, взгляните»

«Лабиринт какой-то. Как вы здесь ориентируетесь?»

«По цветам. Каждый сектор воспоминания, а тут как бы несколько наложенных друг на

друга уровней, мы подсвечиваем определённым цветом»

«И что здесь что?»

«Тестируемого Илью вы здесь не увидите, потому что именно из его памяти извлечены

воспоминания. Он их как бы объемлет»

«Хорошо, а где, например, эта… как ее… Дина?»

«Это ее сектор - салатовый. А вот эти следы показывают, что из Москвы за ними следовали

– оранжевая линия, видите. Илья не мог знать, что произошло в машине, но это запечатлено

в его пространственной памяти. То есть оно незаметно стало частью его воспоминаний,

когда он вернулся на место преступления»

«Оранжевый накладывается на салатовый. То есть преследователь ее настиг?»

«Совершенно верно. После чего оранжевый след растворяется. Иными словами, этот

сектор вышел из зоны воспоминаний Ильи – сделал своё дело и двинулся дальше»

«А тогда что это за желтая сетка?»

«Это территория пионерского лагеря. В момент, когда там оказался Илья, в пионерлагере,

действительно, никого не было, но в состоянии особого напряжения ему удалось уловить

отзвуки прошлого. Люди там были накануне»

«То есть пациенты Никитина»

«Да, очередная группа»

«Может быть, поэтому Илья и уловил? Все-таки они родственники. Тогда это наложение

двух генетических пространственных моделей»

«Не исключено. Но, с другой стороны, это ведь наша четверка – им особых поводов для

галлюцинаций не надо»

«Только вечно они улавливают не то, что нам нужно»

«Кстати, Илья утверждал, что в лесу он услышал какие-то звуки. Как будто кто-то бежал

параллельно с ним»

«Да, помню, но слишком быстро для человека. И где это отображено в вашей модели?»

«Нигде. Нам не удалось зафиксировать такого воспоминания»

«Как вы это объясняете?»

«Думаю так. Либо это вибрации, которые шли от оранжевого сектора – всё-таки

преследователь учитывал, что Илья может в любой момент вернуться. Тогда это как бы его

мысль убегает, если позволите так выразиться. Только мысль, желание может бежать так

быстро. Либо же…»

«Ну что вы мнетесь, выкладывайте»

«Либо банально – несовершенство техники»

«Опять субсидии, как же вы мне все надоели! А тем временем мы ведь ни на шаг не

продвинулись к тому, что ищем»

56

«Яша твердо решил, что разберется в бобровом деле, каким бы унизительным оно не

представлялось на первый взгляд. Твердо решил – понимаете иронию? Где-то здесь и

начинается его ложь»

Через три дня после обнаружения изувеченного животного участковый вновь приехал из

Анонниеми в мрачную, вымирающую деревеньку Пиенисуо. Палящее солнце задобрило к

тому моменту даже местные болота. Яша шел по тому же бревенчатому настилу,

принимавшемуся мерзко чавкать, стоило только на него ступить. Однако с прошлого раза все

вокруг – изможденные деревья, блекло-застойная водица, непонятные предметы,

выглядывающие из трясины, – все стало как будто приветливее. Следов воска и круга, в

котором лежало тело животного, было уже не различить. Через несколько шагов он увидел

неровные границы ямы, недавно заваленной землей, – именно здесь сторож Лебедев

схоронил труп.

«Необъяснимым образом Якова тянет к детскому шалашу, напугавшему его в прошлый

раз».

Он миновал толстую ель, ступил на нужную тропку, и очень скоро лесной домик показался

среди деревьев. За прошедшее время шалаш усох и поскучнел, видимо, три дня назад его

покрывали еще свежие ветки. Яша уверенно шагнул в его сторону, и тут участкового снова

огорошили.

Из-за постройки вышла блондинка мерлинмонроистых пропорций. Она, похоже, ничуть не

испугалась, встретив в лесу незнакомого мужчину, но замерла возле шалаша и

вопросительно уставилась Яше прямо в глаза. Изо рта девушки на манер сигареты торчала

шариковая ручка, в руках она держала блокнот, а одета была в голубые джинсы и

обтягивающую розовую майку с изображением карты московского метрополитена – схему,

опьяненную грудью блондинки, слегка развезло.

- Что вы здесь делаете? – поинтересовался участковый после небольшой паузы и тоже

замер на месте.

- А вы что тут делаете? – тихо и без эмоций спросила девушка, вынимая ручку изо рта.

В тот момент Яков даже отдаленно не напоминал милиционера. Неудобную форму

участкового он носил очень редко, только когда выезжал с отчетами в районную управу, а

местные жители и так уже знали его в лицо. С этой же девушкой он виделся впервые.

Поэтому она и не посчитала нужным отчитываться перед каким-то коротко стриженным

парнем в спортивном костюме. Столкнувшись с таким крепышом в лесу, ей стоило, по идее,

запаниковать. Но она стояла без движения и смотрела ему в глаза.

-

Не беспокойтесь, я вам ничего не сделаю, - на всякий случай сообщил Яша и показал

блондинке удостоверение милиционера.

-

А я не беспокоюсь.

Девушка говорила с едва различимым акцентом, все так же тихо, неэмоционально и четко

выговаривая слова. Яков решил, что она иностранка.

-

Вы туристка?

- Я не беспокоюсь, - будто не расслышала его вопроса. – Вы не похожи на зверя. И у вас

очки в дорогой оправе.

Пожалуй, только этот аксессуар и отличал Якова от бандитов, за которыми ему надлежало

охотиться. Он улыбнулся. Блондинка скромно улыбнулась в ответ и достала из заднего

кармана джинсов собственное удостоверение.

-

Я офицер финского отделения Интерпола. Зовите меня Орвокки.

Удивленный Яша подошел к блондинке, протянул ей руку, и они обменялись быстрым

рукопожатием. Вблизи от девушки приятно пахло духами и потом.

-

Ну а вы тогда зовите меня Яшей. Вы очень хорошо говорите по-русски.

-

Спасибо. Яша… - она попробовала его имя на вкус и снова улыбнулась, видимо,

довольная. – У меня идеальный слух и память. Я говорю почти на всех языках Евросоюза.

-

А здесь-то вы что делаете? Заблудились?

57

- Ко мне поступила информация, что несколько дней назад в этом лесу обнаружено

мертвое животное. Бобер. Его убили. Так?

Еще один сюрприз. Кожа на лбу участкового собралась в гармошку.

-

Ничего себе работает ваш Интерпол! Какая скорость.

- О нет, я услышала об этом на рынке в Вяртсиля. Я здесь неофициально, только

собираю информацию.

-

А какой вам до этого интерес?

-

Вы занимаетесь этим делом?

-

С недавних пор – да.

-

Тогда, может быть, обменяемся информацией?

-

Начинайте.

Орвокки, как она себя назвала, мгновенно ожила. Распихала блокнот, ручку, удостоверение

по карманам джинсов и вдруг бухнулась прямо на землю, где уселась в позе лотоса и по-

детски взмахнула руками, готовая поведать Яше занимательную историю. Ему ничего не

оставалось, как присесть перед этой непосредственной иностранкой на корточки.

- Месяцы назад, - начала Орвокки, - в лесах вокруг финских городков Каустаярви,

Саривара и Аквенвара обнаружено четыре убитых бобра. Можем говорить, что это сделал

один человек – все случаи идентичны. Бобрам вспарывают брюхо и грудину, извлекают

внутренности и укладывают тело на землю. Один труп обнаружен на краю поля, остальные

лежат на опушках лесов. Недавно мы получили информацию, что подобные убийства

происходят и в России.

-

Кто вам сказал?

- Это только слухи. Поэтому меня отправили сюда – получить официальное

подтверждение. Но на рынках в Вяртсиля, и с нашей, и с русской стороны, многие говорят об

убийствах бобров.

-

Действительно, в округе произошло три подобных случая, - ответил Яков. –

Последнего бобра мы нашли совсем не далеко отсюда. Буквально три дня назад.

- Но в Пиенисуо мне сказали, что этого не было.

-

Кто? – удивился Яша.

-

Сторож…

- С заброшенной лесопилки? Лебедев, Алексей Николаевич?

-

Я не спросила, как его зовут.

-

Это именно он закопал труп бобра. По моей просьбе. А вы сообщили ему, откуда вы?

-

Нет.

-

Видимо, решил, что у вас праздный интерес.

- Возможно. Одна пожилая женщина из Вяртсиля рассказала мне, что всех животных

нашли около Пиенисуо, и затем описывать это место. Не могли бы вы показать мне, где

лежал труп?

- Пойдемте, - согласился Яша, вставая, ноги у него затекли.

-

А этот шалаш? – спросила девушка, также поднявшись на ноги и отряхивая зад.

-

Что?

-

Кто его построил?

- Видимо, ребятня из Пиенисуо. В этой деревне живут одни старики, но на лето к ним

иногда приезжают внуки.

-

Вы их опросили?

-

Кого?

-

Детей из шалаша, - спокойно объяснила Орвокки. – Они могли что-то видеть.

-

Честно говоря, расследование я начал только сегодня и пока ни с кем этого даже не

обсуждал.

Они двинулись обратно к болотам.

58

- Финская полиция тоже не спешила, - рассказала блондинка, совершенно никого не

осуждая. – Сначала подумали, дикие животные нападают на бобров, плюс трупы находили в

разных местах и между убийствами проходил месяц, иногда полтора. Потом сложили все

вместе, и… стало неприятно.

- У нас первого бобра нашли еще в прошлом году, в начале октября. На опушке леса

около шоссе, проходящего мимо Пиенисуо. Возле автобусной остановки. Второй труп лично

я не видел, но обнаружили его в конце мая на берегу озера Салмилампи. Дети из Пиенисуо

пошли туда купаться. И вот третьего совсем недавно, здесь на опушке.

- Как вам кажется, в этих местах легко найти трупы?

- Ну раз их всех обнаружили, да еще и сравнительно свежими. Да, это было легко.

- Это меня удивляет, - призналась Орвокки. – То же самое в Финляндии. Кажется, что

трупы бобров намеренно кладут так, чтобы их кто-нибудь увидел.

-

А у вас есть версии? Кому и зачем это надо?

- Несколько рабочих версий. Но это не браконьерство.

- Вот и я так думаю, - охотно согласился Яша. – Шкуры с них не снимают. И

браконьеры не стали бы работать так открыто, – вот посмотрите, я убил очередного зверя – и

тем более аккуратно выкладывать трупы на опушках. Это ведь бессмыслица.

Они дошли до нужного места.

-

Животное лежало здесь, - Яков указал мыском ноги на вытоптанную землю. – Как вы

и описали, со вспоротым передом, на спинке. Довольно странно, но совсем не было крови…

-

Да, убийца сцеживает кровь.

-

То есть можно сказать, что и у вас, и у нас действует один преступник?

-

Рано для таких утверждений. Здесь может быть имитатор.

-

Но смысл?.. А вот еще детали – на этом месте жгли свечу, и я заметил, что бобер

лежал в подобие вычерченного на земле круга. Сейчас уже не заметно… Как будто палкой

по земле водили, понимаете?

«Во время разговора Орвокки хмурится, что, на взгляд Яши, делает ее еще симпатичнее»

- Понимаю, - ответила она. – В трех случаях из четырех у нас тоже круги. Бобер,

которого нашли в поле, лежал просто на траве. Вокруг двух вычертили круг, а один лежал в

центре круга, который выложен мелкими камнями.

Яша присвистнул:

-

Это уж совсем странно. Напоминает какой-то ритуал…

- Да. Это самая популярная версия. Люди говорят, бобров приносят в жертву.

-

Зачем?

-

Языческий культ. Чтобы боги были милыми. Вы знаете о вспышках коровьего

бешенства в этом районе?

-

В прошлом году в Вяртсиля много домашнего скота погибло от ящура. По-моему, с

финской стороны тоже.

Все так же хмурясь, Орвокки кивнула.

-

Считается, что бобров приносят в жертву языческим богам. Чтобы они не гневались и

не наслали новую эпидемию ящура или птичьего гриппа.

-

Лично я никогда не слышал о подобных жертвоприношениях, - сообщил Яков. – Разве

в языческих культах жертву приносят не на костре? И потом мне казалось, что это ягненок,

какое-то животное из домашнего хозяйства. Зачем приносить в жертву дикое животное?

-

Я с вами согласна, Яша. Мне это тоже кажется нелогичным. Но речь может идти о

местном, современном культе. В Финляндии некоторые люди говорят, что болезни на

домашний скот насылают силы леса, а ведь бобры портят лес, и поэтому именно их кто-то

решил приносить в жертву.

-

Это известное финское поверье?

59

-

Нет. Все это только слухи. Люди любят говорить. Я изучала специальную литературу

и не обнаружила никаких упоминаний о бобровых жертвоприношениях. Но, вы понимаете,

это не мешает какому-нибудь сумасшедшему изобрести собственный ритуал.

-

Если так, жертвоприношения ведь выгодны только тем, у кого есть домашний скот?

-

Очевидно.

- Но Пиенисуо очень бедная деревня, - объяснил участковый. - Там есть только одна

женщина, которая держит коров. Двое-трое держат домашних птиц. Но все это очень старые

люди, и я не верю, что они стали бы заниматься подобными делами.

- Вам все равно надо с ними поговорить, - мягко напомнила Орвокки. – Кто-то может

платить определенным людям за жертвоприношение, необязательно деньги, а те уже ловят и

убивают бобров.

-

Дааааа, - растянул Яша, почесывая в затылке. – Удивительные дела творятся…

-

И дети, - офицер финского отделения Интерпола подняла указательный палец правой

руки. – Давайте найдем и расспросим детей, которые построили шалаш.

Этим они и занялись после того, как Орвокки внимательно осмотрела место

предполагаемого жертвоприношения и сделала какие-то записи в блокнот. Правда, работа не

помешала ей время от времени отвлекаться на Яшу и слать ему короткие улыбки.

«Довольно кокетливые, как ему кажется. Он хочет в это верить»

Назад – через болота, по чавкающей и недовольно сморкающейся гати, по лесной тропе

бодрым шагом – скоро уже показался крайний участок Пиенисуо.

Когда-то деревня, возведенная в отдаленной и необжитой местности для работников

лесопилки, процветала и радовала своих жителей, но сейчас об этом напоминало…… что?

Лесопилку, независимо стоявшую в отдалении, давно закрыли, от нее осталось лишь одно

название да пара сгорбившихся бараков, так что Алексей Николаевич Лебедев, в прошлом

инженер местного предприятия, метивший в директора лесопилки, не столько охранял

заброшенную территорию, сколько доживал теперь здесь свой век, – в жалком хозблоке за

компанию с ископаемого вида кроватью и понурой буржуйкой. Местная ребятня свято

верила, что сторож питается не человеческой пищей, а стопками отсыревших газет и

журналов, которые он делил с печкой, а, может быть, даже и со своей кроватью, похожей на

гигантскую испачканную болонку.

Основную часть деревни Пиенисуо поглощал лес, меньшая ее половинка располагалась на

берегу Салмилампи, однако из былых пятидесяти с лишним дворов жилыми к 2008 году

остались всего четыре. Большинство деревенских жителей покинуло Пиенисуо еще в

прошлом столетии с закрытием лесопилки (кто нашел работу в Вяртсиля и Сортавала, кто

перебрался в Анонниеми), и дальнейшую судьбу деревни легко было предсказать – как

умрут последние хозяева (съезжать из них никто не планировал), Пиенисуо окажется в

негласном списке тех молчаливых устрашающих сёл-призраков, которых так много сегодня

в разных уголках Карелии.

Но и с оставшимися жителями село мало чем отличалось от кладбища. Пока еще слабо

билась только родственная жилка. Каждый год на летние каникулы из Вяртсиля в Пиенисуо

приезжали внуки склочной Егоровны, а её соседка, Анна Васильевна (та самая, что сообщила

Яше о бобре), присматривала за своим единственным внуком-сиротой. Прочие же обитатели

деревни, жившие в противоположных ее частях, отчего-то старались между собой не

общаться: старик Алексей Николаевич ступал за границу лесопилки только в

исключительных случаях, хотя Егоровна и Анна Васильевна – каждая по-прежнему мечтала

его заарканить; нелюдимая Татьяна Ивановна Морозова – единственная, кто ещё держал в

деревне корову – одиноко жила в доме возле озера, а Василиса Рощина – женщина

шестидесяти лет, и поэтому самая молодая в Пиенисуо – делила избу с сожителем-

собутыльником Иваном, хотя у того в деревне также имелся собственный участок.

60

Войдя в Пиенисуо со стороны леса, первым делом Яша и Орвокки наткнулись на

алкоголичку Рощину – они как раз проходили мимо ее участка.

-

Гляньте, кто явился! – заорала Василиса, приметив их из окна дома. – Чёй-то ты,

Яшка, здесь забыл, а? Девке владения свои показываешь, да?

Участковый оперся о сгнивший забор и, приветливо улыбаясь, ответил:

-

Ну должен же я хоть иногда к вам заглядывать, Василис. А то помрете тут без меня

или сожрёте друг друга.

- Ой-ой, внимательный. Да на хуй мы тебе не нужны! А что за бабу припёр?

Орвокки решила не вмешиваться в разговор и стояла в стороне с равнодушным

выражением лица.

-

Знакомая. Все тебе расскажи.

-

Ну а как же? Я люблю с тобой полалакать, Яш, ты ж знаешь. Заходил бы как-нибудь

один. Ночью приходи – я не выгоню.

Рощина залилась визгливым смехом. Она была одета в бесформенный, выцветший сарафан

и держала в руках маленькую расческу для волос с сильно поредевшими зубцами. Яша уже

хотел распрощаться, как вдруг из сарая около избы вышел Иван.

-

Кого там принесло, - хрипло осведомился он у сожительницы, но тут сам увидел Якова

и только молча кивнул.

-

Да вот бабу те, Вань, привели. Нравится девка? – Рощина закашлялась, но вскоре ее

вульгарный смех возобновился.

Иван перевел взгляд с Яши на Орвокки и больше не отрывал от нее глаз. Лицо пьяницы

ничто не выражало, он весь был какой-то серый и запыленный, с кожей то ли загорелой, то

ли просто грязной. Участковый, по-прежнему улыбаясь, отступил от забора и инстинктивно

обнял девушку за плечи.

-

Пойдем мы. Вы, кстати, не встречали недавно ребят Егоровны или Анны Васильевны?

-

Малявок, что ли? – переспросила Василиса. – Бегали тут вроде. А чё они натворили?

-

Пока ничего…

-

Вань, бля, - неожиданно взорвалась Рощина. – Чё, бля, хуем там замер?! Тащи дрова в

дом, на девок он, ебать его, смотрит.

Иван скрылся в сарае, а Яша, воспользовавшись случаем, махнул рукой Василисе и, все

еще не отпуская теплую, покорную Орвокки, двинулся с ней дальше по улице.

-

Заходи, Яшка, красавчик! Не забывай меня! – крикнула вслед алкоголичка и опять

скрипуче заржала.

-

Они гонят самогон? – тихо поинтересовалась Орвокки, когда они отошли на

порядочное расстояние, и таким тоном, будто сама себе пообещала непременно использовать

это колоритное выражение в разговоре с первым встречным русским.

Она деликатно выбралась из-под руки нового знакомого, но шла по-прежнему очень

близко от него, так что время от времени они случайно и легко сталкивались локтями.

-

Да нет, покупают дешевую водку. Иван – этот человек у сарая – он ловит рыбу в озере,

ее здесь много, и периодически ездит на рынок в Вяртсиля. Это его Василиса, конечно,

заставляет, иначе бы он вообще с места не двинулся.

-

Василиса – женщина в окне?

-

Да.

-

Премудрая или Прекрасная? – вновь блеснула знаниями Орвокки.

-

Уже не то и не другое, а кем она была в прошлом, я не знаю. Хм, - Яша фыркнул и

слегка дернул плечами. – Еще те сказочные герои, Иван-царевич и Василиса Прекрасная: 50

лет спустя…

-

Они не кажутся вам подозрительными? – поинтересовалась девушка. – Разве такие

люди не могут отлавливать и убивать бобров?

-

Не знаю… В этой деревне все странные. И в то же время они все тут такие жалкие,

что, по-моему, вред могут причинить только самим себе. Вернее, уже причинили.

61

Яков вел Орвокки к участкам Егоровны и Зайцевой, чтобы узнать, где искать их внуков, но

ребята сами попались им по пути – двое мальчиков, на вид десяти-двенадцати лет (Яша

решил, что по росту они соответствовали ребятам, сбежавшим из шалаша), стояли возле

забора одного из вымерших участков и обдирали с кустов недоспелый крыжовник.

Увлеченные разговором, они совсем не заметили тихо подошедшего участкового, а когда

наконец увидели его, в раз обмерли, пригвожденные к месту.

-

Так, пацаны, - строго, но не злобно начал Яша. – Вы чьи будете? Егоровны?

-

Да, - испуганно кивнул один из них.

Мальчики явно решили, что сейчас их и арестуют за все былые прегрешения, включая

крыжовниковый грабеж.

-

Братья? – спросил Яков.

-

Они вас боятся, - еле слышно напомнила Орвокки. – Давайте я поговорю.

-

Как пожелаете.

Блондинка присела перед ребятами на корточки и жалостливо улыбнулась, заметив, что

один, с виду младший, уже готов разреветься.

-

Не бойтесь нас, пожалуйста. Мы не обидим, - заверила Орвокки. – Только ответьте

нам на вопросы. Вы знаете шалаш в лесу, около болот?

Ребята утвердительно кивнули.

-

Это ваш шалаш?

-

Это Серого, он его построил, - залепетал мальчик, который собирался расплакаться и

все еще таращил в испуге глаза. – Он нам разрешил там играть…

-

Серый? Кто это?

-

Серега, он живет рядом с нами.

-

Внук Анны Васильевны, - догадался Яша.

-

Да, - бойко подтвердил тот же мальчик. – Он разрешает нам там играть. Это он

построил шалаш, мы только играем там иногда…

- Хорошо. А вы видели около шалаша игрушку и консервные банки?

-

Видели, - впервые заговорил второй мальчик, тихо принимая правила игры.

-

Очень хорошо. А кому это принадлежит? Серому?

-

Нет, - твердо ответил первый мальчик. – Серый говорит, что кто-то это там оставил.

Он выкинул консервные банки из шалаша.

-

Они были в шалаше и принадлежали кому-то другому?

Братья синхронно кивнули.

-

И игрушка тоже?

-

Да. Серый все выкинул…

-

Он сказал, пусть только попробуют снова залезть в его шалаш, он их научит уважать

чужую собственность, - рассказал по памяти второй мальчик.

-

Какой смелый, - с уважением признала Орвокки. – А скажите мне еще, вы не видели

незнакомых людей вокруг шалаша или в лесу? Вообще около деревни?

Чуть подумав, мальчики снова качнули головами, на этот раз отрицательно. «Хотя Яша не

уверен, поняли ли они вопрос».

- Это тоже хорошо. Ребята, тогда подскажите нам, где можно найти Серого? Он сейчас

дома?

-

Нет, он на лесопилке, - быстро ответил младший, совершенно успокоившись, и, по-

видимому, довольный, что может помочь взрослым. – Мы с ним не пошли.

-

Давно он туда ушел?

-

Нет.

-

По-моему, все хорошо, - заключила Орвокки, вставая в полный рост. – Мальчики,

спасибо вам за помощь.

-

Не за что.

-

Приходите еще, - пошутил старший братик, как это делали взрослые, и оба мальчика

рассмеялись.

62

Орвокки повернулась к Якову. Она вновь хмурилась. Спросила:

-

Идем на лесопилку?

-

Конечно, - согласился Яша. – Возможно, хоть тот мальчик видел кого-то в лесу. Мне

тоже показалось, что вещи, которые выбросили из шалаша, принадлежали чужому человеку.

Игрушка и консервы…

Орвокки легонько прикусила нижнюю губку. Этими пухлыми, естественно розовыми

губами и личиком в обрамлении искристых белокурых волос, закрывавших лоб и уши, она

сама походила на игрушку – трогательную – неглупую, правда – куклу.

А тем временем на другом конце леса Вика, потупившись, чесала бедро.

-

Извини, что я молчала несколько дней, - сказала она Илье, сидевшему за столом

напротив. – Это ведь нелегко говорить о том, что тебя мучает.

Они обедали на застеклённой веранде своего временного дома.

-

Конечно… Я понимаю. Просто я боялся, вдруг ты со мной вообще больше не

заговоришь…

Илья застенчиво улыбнулся. «Он волнуется, что следом возникнет пауза, которая в конец

смутит их обоих». Откашлялся и возобновил разговор:

-

Так ты утверждаешь, что у женщины из метро была точно такая же улыбка, как у…

человека из леса?

-

Я ее никогда не забуду. Да и не часто такое видишь…

-

А кто эта женщина, тебе так и не удалось выяснить?

-

Наш психолог из метро, она отказалась рассказывать, а потом я уехала из Москвы и

постаралась обо всем забыть. Но как можно забыть, если эта женщина убила мою лучшую

подругу?

-

Подожди, ты же сказала, что Сима покончила жизнь самоубийством?

-

Так все говорили. Будто она сама бросилась под поезд. Но я в это не верю, мне

кажется, ее столкнула та женщина…

- А ее лицо – она не просто улыбалась? Это деформация такая?

-

Да. У нее атрофированы лицевые мышцы – это по словам той психологини… Ты

никогда не слышал о подобном заболевании? Если у человека из леса идентичная ухмылка,

может быть, это какая-то распространенная… хворь?

- Нет, про такую хворь мне слышать не приходилось.

-

Я тебя прошу, давай обыщем лес…

- Вика, у тебя только сегодня температура спала, - мягко и как-то неуверенно напомнил

юноша. – Вот пройдет кашель, тогда и пойдем искать… Хотя я не знаю, что мы можем

найти. Тот человек наверняка уже далеко…

«Илья боится вызвать раздражение Вики своими возражениями»

-

Или не человек, - задумчиво ответила девушка.

-

Что ты имеешь в виду?

-

А тебе кажется, нормальный человек может так улыбаться?

-

Ну это же болезнь, а не мимика.

-

Возможно, есть какой-то болевой предел, а уже за его гранью ты перестаешь быть

человеком…

-

Не совсем тебя понимаю.

-

Илюша, - Вика очень редко так его называла. – Мы должны обыскать лес. Хотя бы

около деревни. Этот человек может вывести нас к той женщине… Если не хочешь, я пойду

одна.

-

Но ты же болеешь, - повторил он, жалостливо скривившись. – И это как-то нелогично,

почему та женщина должна оказаться в Карелии?

-

Может, и не в Карелии, но связь тут, по-моему, есть… Кстати, я вспомнила. Наверное,

недели две назад в библиотеку зашли ребята, мальчик и девочка, и попросили какую-нибудь

литературу о зомби.

63

-

Ужастики, что ли?

-

Нет. Они были очень серьезны. Такие, знаешь, не по годам важные дети. Им

требовалось какое-нибудь… научное пособие с информацией об этих зомби: что они такое?

где водятся? как их остановить? Я не удержалась и спросила, зачем им это. Потому что

девочка тоже проявляла интерес, а с каких пор маленькие девочки интересуются ходячими

мертвецами? И тогда мальчик сказал, что в лесу около пионерского лагеря… ну, теперь это

детской базой отдыха называется, – короче, мальчик утверждал, что в нашем лесу бродят

зомби. Его подружка очень их боялась, и он, видимо, хотел ее защитить, но не знал как.

-

Детские байки.

-

Я, конечно, тоже так подумала. Я ответила, что в библиотеке нет книг на эту тему, и

дала им другие книжки. В таком возрасте дети просто хотят впечатляться. Я думала, поэтому

им и мерещатся зомби.

-

Они сами видели?

- Нет, якобы кто-то видел.

-

И какие книжки ты дала им взамен? Пришвина?

-

Девочке – «Джейн Эйр», мальчику – «Тиля Уленшпигеля».

- Добрая ты, - Илья несколько раз хмыкнул.

- Мальчик остался доволен, а девочка еще не дочитала. Но все-таки про зомби они

больше не спрашивали. Мы пойдем в лес?

Парень вздохнул, сдаваясь.

-

Когда ты туда собралась?

-

Чем раньше, тем лучше, - ободрилась Вика.

- Может быть, завтра? – неуверенно предложил Илья. – А?.. Хочешь пока помочь мне в

новом эксперименте с комарами?

-

Давай. Что мне надо делать? – спросила без особого энтузиазма.

Илья проводил Вику в свою комнату, где на столе около окна стояла изобретенная им

спецкоробка, с дрыгающимися внутри живыми москитами и многочисленными проводками,

подсоединенными к стенкам и крышке этого комариного дома.

-

Цель эксперимента, как тебе уже известно, – отпугнуть комаров от человека, -

увлеченно напомнил Илья. – Будешь добровольцем… Садись сюда. Давай руку. Руку мы

засунем вот в этот отсек… До локтя…

-

И ты уверен, что комаров можно отпугивать звуком?

-

Научно доказано, но я хочу усовершенствовать изобретение и полностью подчинить

волю комаров человеку. Расслабься…

-

Я и не напряжена.

-

Так, закрепляем руку… Это, чтобы комары не вылетели наружу. Сейчас я открою

стенку, отделяющую твою руку от комаров, и включу аппарат…

Илья растерянно запнулся.

-

Или наоборот?.. Сначала аппарат, а потом…

-

Поздно, Илья, ты уже открыл стенку…

Вика с любопытством, даже заворожено наблюдала, как к ее правой руке, заточенной

внутри прозрачной спецкоробки, медленно и недоверчиво подлетает несколько десятков

изголодавшихся комарих.

Сверхъестественный зверь не знал отдыха и успевал следить за всеми, кого приметил, так

ни разу и не вступив в контакт с людьми. Он давно уже отделился от ели, перестав быть

сочной древесиной и вновь обернувшись гигантским вороном с той же легкостью, с какой

всегда менял форму, – дрогнула вдруг одна еловая ветка, нервно стали извиваться ее

крупные иголки, и вот из их колющих окончаний капля за каплей просочилась птица, сперва

мягкая и бескостная, как яйцо, выходящее из курицы, но сразу же окрепшая, стоило только

ей полностью отделиться от дерева. Замешкался в нерешительности лишь цвет

новорожденного существа, будто бы жалея расставаться с глубоким зеленым оттенком

64

еловой листвы, и потому некоторое время чудесный ворон летел, весь переливаясь на солнце

малахитовым блеском, и только через сорок взмахов мощными крыльями смог, наконец,

полностью стряхнуть с себя древесное воспоминание, обретя изначальный агатовый цвет.

Птица, самая оставаясь незамеченной, прекрасно видела человека с высоты своего полета –

сероватое пятнышко Якова, продвигавшегося в сторону лесопилки, – ворон разом обозрел и

рассыпающиеся квадраты деревенских участков, которые остались у юноши за спиной, и

всклокоченный пустырь лесопилки, к коему он верно приближался. Слишком занят он был

своей молодостью и поэтому не чувствовал, как в тот момент, равнодушное ко всякому

людскому вторжению, на территории лесопилки гнило и ржавело множество бесполезных

вещей, вроде барачных крыш, неиспользованных бревен и подъемных кранов, – вся эта

труха уже много лет обезвожено мечтала слиться с землей, и только лишь недействующая

железнодорожная ветка, подведенная к лесопилке со стороны Вяртсиля, ещё сохраняла

былую силу, не желая сдаваться. Рельсы тускло поблескивали сквозь траву, – они дремали до

лучших, неизвестных времен.

Участковый и его спутница обнаружили Серёжу на крыльце сторожки. Мальчик

(тринадцати лет, не старше) обстругивал ножом какую-то доску, уже напоминавшую по

форме будущий меч, а при приближении взрослых замер и стал открыто наблюдать. С виду

самый обычный мальчик: весь заостренный из-за подростковой худобы, со стриженный под

ноль русыми волосами, в растянутой майке без рисунка, шортах и потрескавшихся

кроссовках. Он казался особенно здоровеньким, благодаря густому загару.

- А дед Лёша ушёл на озеро, - сообщил мальчик, когда Яша и Орвокки подошли совсем

близко.

Он адресовал свои слова Якову, которого уже не раз видел, на девушку же только

покосился.

- Алексей Николаевич оставил тебя за старшего? – дружелюбно полюбопытствовала

Орвокки, но при её словах Серёжа отчего-то засмущался и потупился.

- Да, - буркнул он под нос.

- Ты ведь Сергей? – продолжила девушка, улыбаясь.

-

Я Серый, - грубовато бросил мальчик, видимо, стараясь звучать и выглядеть старше.

-

Меня зовут Орвокки.

-

Странное имя, - мальчик посмотрел в сторону.

-

Финское. Я из Финляндии. Ты когда-нибудь был там?

-

Нет, - опять буркнул Серёжа.

В разговор вступил Яша:

-

Серый, нам нужна твоя помощь. Ты парень уже взрослый, так что я могу посвятить

тебя в кое-какие детали своего расследования. Только обещай не болтать, ладно?

-

Я не болтун, - мальчик старательно изобразил равнодушие, сделав вид, будто

милиционеры обращаются к нему за помощью каждый день.

-

Классно, тогда слушай. Мне известно, что ты построил шалаш в лесу около деревни…

Это ведь так?

-

Да. А чё, это запрещено?

-

Да не, строй, сколько хочешь. А, кстати, почему ты выбрал именно то место?

-

Там по тропинки близко до озера, - Сергей, видимо, имел в виду боковую тропу,

убегавшую глубже в лес.

- О’кей. Серый, ты ведь знаешь, что недавно на опушке возле болот обнаружили

убитого бобра?

- Ну знаю. Его моя бабка нашла, я тогда и видел. А потом мы с дед Лёшей его закопали.

-

Такой смелый, - вставила Орвокки. – Я сильно расстроюсь, если увижу мёртвое

животное.

Серёжа ничего ей не ответил.

65

-

А ты знаешь, кто ел из консервных банок? – участковый подобрался к главному

вопросу. – Ты их ещё выкинул из шалаша.

- А чё, нельзя было? Это мой шалаш.

-

Вот я и хочу узнать, кто без разрешения пользовался твоим шалашом.

Сергей молчал, уставившись в землю. Неожиданно он снова взялся за нож и продолжил

обстругивать свою игрушку. Взрослых как будто больше не замечал.

-

Эй, Серый, - позвал Яша. – Чего молчишь-то?

- Пусть она уйдёт, - мальчик не посмотрел и не кивнул в сторону Орвокки, но разумел,

по-видимому, именно её.

-

Ты не хочешь говорить при мне? – уточнила девушка.

Ответа снова не последовало.

-

Ладно, Орвокки, - Яша украдкой ей подмигнул. – Тут мужской разговор.

-

Или женская дискриминация.

Девушка шутливо скривила лицо и медленным шагом двинулась к валявшейся в стороне

автомобильной шине, на которую и присела, проверив сначала, не запачкается ли.

-

Теперь ты мне расскажешь? – спросил Яша у мальчика.

Тот ещё некоторое время помолчал, водя рукой по лезвию деревянного меча, а затем, не

глядя на участкового, сообщил:

-

В шалаше кто-то жил, пока меня там не было.

-

Это когда?

-

Ну ночью перед тем, как бабушка нашла бобра…

-

А откуда ты знаешь?

-

Я был там ночью…

-

В лесу? Бабушка разрешает тебе играть в шалаше ночью?

-

Я там не играю, а баба Аня мне не закон. Захотел пойти в лес ночью и пошёл. Она, чё,

вам жаловалась на меня, что ли?

-

Анна Васильевна? Нет. Но не об этом сейчас речь. Хорошо, в ночь перед тем, как

нашли труп бобра, ты был в лесу возле того места. И что дальше? Заметил кого-то в шалаше?

-

Да. Пошёл сильный дождь, я хотел переждать в шалаше – я ваще ночую там иногда…

А когда приблизился, услышал, что в шалаше кто-то есть.

-

Тебя не заметили?

-

Нет… Не знаю.

-

Ты слышал какой-то разговор или что?

-

Из-за дождя я мало чего слышал. Я уже собирался подойти к входу в шалаш, но кто-то

зарычал…

-

Зарычал? Собака?

-

Не знаю. По-моему, человек. Тот, что был в шалаше…

- Он на тебя зарычал?

-

Не знаю… Я отступил, и он перестал рычать… Я хотел уже убежать… - мальчик

споткнулся на слове и замолчал.

-

Ну? Ну? – подбодрил его Яша. – Убежал – нормально, и правильно сделал, я бы тоже

убежал. Давай, рассказывай, что произошло дальше?

-

Я остановился, потому что тот, кто рычал, стал говорить.

-

К тебе обратился?

-

Я не знаю.

-

А что сказал?

-

Я сначала не мог разобрать. Потом этот в шалаше заплакал. Как ребенок хныкает.

Потом я услышал, он сказал: «Влезь ко мне в одно ухо, а в другое вылезь»… Потом опять

хныкал. А потом стал повторять голосом ребёнка: «Спи, глазок, спи, другой… Спи, глазок,

спи, другой… Спи, глазок», так много-много раз повторял. И тогда я уже убежал…

-

Ты его не видел?

-

Нет. Шёл дождь, и в шалаше было темно.

66

-

Но ты уверен, что там один человек сидел? Он сам говорил за ребёнка, или с ним мог

быть кто-то ещё?

-

Я сам не понял. По-моему, один человек. Но он говорил разными голосами: то

мужским, то женским, то вот, как ребёнок, а в начале рычал.

-

То есть это могла быть и женщина?

-

Я не знаю.

-

А сам голос тебе не показался знакомым?

-

Нет, - Серёжа отрицательно завертел головой.

Яков помолчал, собираясь с мыслями. После небольшой паузы спросил:

- О’кей, а когда ты в следующий раз туда вернулся?

-

Утром. Баба Аня пошла за грибами, и я вместе с ней. Сперва мы наткнулись на бобра,

потом она искала около шалаша, и я туда заглянул.

-

Там, разумеется, уже никого не было?

-

Мг, только остались консервные банки, пустые уже, и кукла какая-то.

-

Пластмассовая, да? Ты это всё выкинул из шалаша и хорошенько потоптал, я

правильно понимаю?

-

А чё, не надо было? – немного виновато уточнил мальчик.

- Ну я думаю, там всё равно никаких следов не было, но в следующий раз, Серый, если

вдруг обнаружишь что-то подозрительное, ну то, что может принадлежать этому человеку из

шалаша, не трогай это, пожалуйста, и сразу сообщи мне. У деда Лёши есть здесь телефон, он

знает, как меня вызвать. Хорошо?

Мальчик кивнул. Яша протянул ему руку, крепко пожал сунутую в ответ маленькую

детскую кисть и на прощание сказал:

- Ты очень помог следствию, Серый, спасибо. Если вспомнишь чего важное – тоже

свяжись со мной в Анонниеми. И лучше пока не гуляй в лесу один… За ребятами Егоровны

тоже стоило бы присмотреть. Я могу поручить тебе это ответственное задание?

- Да, - твёрдо ответил мальчик.

Яша вдобавок хлопнул его по спине и, подтянув сползшие треники, зашагал к Орвокки, всё

это время отчаянно боровшейся с накатившим приступом зевоты. В этой неравной битве

девушка явно проигрывала.

Миниатюрная брюнетка, с красноватым цветом лица из-за недавней маски, чистки и уже

занявшегося солнечного румянца, возвращалась в дом отдыха из леса, где провела,

бесцельно гуляя, больше двух часов. Сейчас она шла по одной из широких улиц деревни

Анонниеми и неустанно вертела головой, стоило только ей поравняться с очередным домом.

Девушка как раз миновала участок, который ещё вчера (она гуляла здесь и днём ранее) кипел

жизнью, а сегодня уже погрузился в сон. Семья из трёх человек – папа, мама и ребёнок –

прямо у неё на глазах погрузилась в легковую машину и куда-то уехала, и видимо, надолго,

раз сегодня дом по-прежнему оставался заперт. Брюнетка подошла к забору, предварительно

оглядевшись, нет ли кого на улице, кто мог бы её заметить, встала на цыпочки и

внимательно оглядела территорию участка.

Всё самое важное, скорее всего, пряталось в глубине за домом, но взгляду девушки

предстали две простенькие клумбы с душистым табаком, ноготками и анютиными глазками,

а также детская зелёная машина в полтора метра длиной, утопшая в высокой траве. Она

изучила и сам дом, пока одноэтажный, но уже с каркасом второго этажа, на который можно

было забраться по садовой лестнице, прислонённой тут же. Правда, девушку больше

заинтересовал фундамент здания. Дом стоял на кирпичной опоре, и специальный щит из

набитых досок по всему периметру скрывал пустое пространство под ним. Но в одном месте,

около крыльца, в деревянном щите была сделана дверца, и кто-то из членов семьи, в чьи

обязанности это входило, уезжая, забыл её прикрыть.

Девушка впилась глазами в чёрный квадрат отверстия. Забравшись туда, можно изучить

пространство под домом. Чёрное отверстие как будто призывало её, или это было

67

изначальное свойство всех дыр – манить, утягивать внутрь себя, обещая какую-то тайну. С

некоторым усилием брюнетка оторвала взгляд от искушавшей её неизвестности и вновь

двинулась по улице в сторону дома отдыха.

В тот же момент на противоположном конце улицы возникла другая женщина – высокая,

молодая – и стремительно двинулась навстречу брюнетке. Она почти бежала, схватив

правую руку за запястье и выставив её перед собой. За этой девушкой на некотором

расстоянии показался юноша – похоже, он её преследовал. Решив пропустить странную

парочку, брюнетка остановилась и сошла с дороги.

-

Так уж и больно? – послышался взволнованный мужской голос. – Так уж и больно? Ну

подожди, пожалуйста! Ну пожалуйста!

Он как будто раскаивался и молил. Высокая, не сбавляя шага, ему не отвечала. Она

пронеслась мимо брюнетки, и та заметила, что кисть ее правой руки неестественно распухла

и алела.

- Кровожадина! – неожиданно гакнул парень, тоже пробегая мимо.

И тогда девушка наконец ему ответила.

-

Пиявка! – взвизгнула она, обернувшись на бегу. И, судя по тону, скорее, поражалась,

нежели возмущалась.

-

Кровожмотина! – незамедлительно последовал ответ.

-

Мироед!

- Скуперкровка. Жила!

-

Я тебя не слышу!!

-

Прости меня!

Удивительная пара скрылась за углом на другом конце улицы, а брюнетка, неуверенно

дёрнув бровями – чего только не привидится, – отправилась по своим делам.

Борис не мог ни спать, ни гулять, ни даже спокойно почитать книжку – забинтованная нога

отчаянно стреляла и ныла. От излюбленной позы на боку пришлось отказаться, в других же

не удавалось расслабиться. А яркое солнце за окном, кусок до наглости синего неба и лесные

запахи, тем временем, дразнили его своей недоступностью. Многообещающий отдых, как

звезда после взрыва, неожиданно сжался до размеров небольшой комнаты в коттедже, и этот

«белый карлик» с безвкусной акварелью на стене и типовой мебелью уже замозолил Борису

глаза. К счастью и совершенно неожиданно, раздался стук во входную дверь.

-

Кто там? – крикнул пострадавший. – Входите!

-

Я в соседней комнате, - добавил он, когда неизвестный гость открыл дверь.

Ещё мгновение, и на пороге комнаты возникла та самая девушка, которая, несмотря на

свою хрупкость, вытянула утром Бориса из озера. «Он радуется, увидев её, и не без

тщеславия отмечает про себя, что визитёрша смущённо раскраснелась». В руках она держала

бутылку Джонни Уокера с чёрной этикеткой и корзинку фруктов.

-

Добрый вечер. Не помешала?

-

Нисколько! Как хорошо, что вы пришли, у меня ведь даже не было возможности

отблагодарить вас за помощь. Вы проходите, проходите!

Девушка мило улыбнулась и подошла к кровати, на которой возлежал Борис.

-

Я тут вам гостинцев принесла. Не знаю даже, кормили ли вас.

-

Да уж, от этих дождёшься. Но они сообразили принести мне сюда обед, вам не стоило

беспокоиться. Да вы садитесь.

-

Я поставлю это на стол, ладно? Вам, наверное, нельзя пить, но всё же…

-

Боюсь, я не скоро отсюда выйду, так что виски скрасит мне жизнь, - Борис хрипло

рассмеялся. – Но зачем же такие хлопоты, я и так у вас в неоплатном долгу.

-

Ой, прекратите. Я здесь не против воли.

Продолжая улыбаться, брюнетка взяла стул и, поставив его возле кровати, напротив

Бориса, скромно присела. Кисти её рук тут же сплелись в немного напряжённый узел.

-

А ведь я даже не знаю, как вас зовут, - вспомнил Борис.

68

-

Габи.

-

Ух ты! Очень, - он подчеркнул, – очень приятно, Габи. Меня зовут Борис. У вас такое

редкое и красивое имя, а это ведь…

- Да, - опередила его девушка. – Родители назвали меня в честь героини Светличной из

«Семнадцати мгновений весны».

Габи смотрела то прямо в глаза Борису, то на краюшек подушки за его спиной,

перепрыгивая так довольно часто.

-

Ну фильм правда шикарный. И ваши родители правильно угадали, – вы ничуть не

уступаете по красоте Светличной.

- Мы с ней совсем разные, - сказала Габи, опуская глаза. – Но родители угадали другое,

– я позже отчаянно полюбила печатать.

-

Вы стенографистка?

-

Нет, журналистка.

-

Габи, вы наверняка очень интересный человек, но мне, честное слово, неудобно вас

здесь удерживать. Молодая, привлекательная девушка на отдыхе, прекрасный летний день,

право же, зачем вам сидеть тут с больным стариком?..

-

Вы хотите отдохнуть? – Габи не отреагировала на новый комплимент и, похоже,

тешить самолюбие Бориса также не собиралась. – Если устали, я зайду в следующий раз.

-

Нет-нет, я уже устал тут валяться, - поспешил ответить мужчина.

- Мне-то не скучно. И, в конце концов, я хотела бы знать, кому спасла жизнь. Может

быть, вы на самом деле исключительный злодей, и помогать вам как раз не стоило.

Борис расхохотался, запрокинув голову.

-

Никаких особенных злодейств я не совершал, так – по мелочи, в этом я не отличаюсь

от всех остальных людей. Но стыдиться мне, в общем, нечего.

-

Вы совершенно ничего не стыдитесь? – удивилась девушка.

-

Ну я просто не принадлежу к тому типу людей, которые едят себя за совершённые

ошибки. Что было, то было.

-

Ладно, - хитро улыбнулась Габи. – Пока сговоримся на том, что я вас не напрасно

спасла. Как вы себя, кстати, чувствуете, Борис?

-

Да нормально, жить буду. Врач говорит, ничего серьёзного, только мощный синяк.

Просто, понимаете, от шока я мог захлебнуться и погибнуть.

-

Понимаю, конечно. Вы будете подавать заявление?

-

Уже пытался. Послал за участковым, но мне сказали, что он сейчас в соседней деревне

и, когда вернётся, неизвестно. Врут, конечно. Они тут небось все за одно и только боятся, как

бы у них не возникло проблем.

-

А с капканом что?

-

Ничего. Убрали. Один из парней, который меня переносил, он когда-то охотился и

говорит, что это типичный рамочный капкан, так называемый капкан № 5, его ставят на

волков, рысей. Судя по тому, что он совершенно не заржавел, в озере его установили совсем

недавно.

-

Установили? Вы всё-таки думаете, что это специально?

-

Да небось дети какие-нибудь развлекались и кинули. Им, конечно, за такие шутки

голову мало оторвать, но я поднимать шум уже не буду, – отдых и так испорчен, а ещё

бюрократическая волынка начнётся. Я только надеюсь, что перелома нет, иначе мне

придётся ехать делать рентген, а тогда мой отпуск окончательно превратится в ад.

-

Но вдруг на том месте ещё капканы стоят? Кто-то другой может пострадать.

-

Ну вот эти ребята, которых вы видели, они вроде бы проверили и ничего там больше

не нашли. Это только я такой везунчик… Ладно, не будем об этом. Лучше расскажите о себе,

Габи. О чём вы пишите?

-

Ой, да я тоже в отпуске, пока ничего не пишу.

-

Но раньше-то? Какая-то определённая тема? Экономика? Политика? Культура?

69

-

Я начинала с социальной журналистики – понимаете, наверное, это такая область, где

всё тоскливее, чем даже в экономике. Сперва писала в районную газету о проблемах

пенсионеров, несанкционированных вырубках деревьев, убийствах на бытовой почве и тому

подобном. Затем перешла во «Времечко» – знаете ведь? Такая телепередача…

-

Знаю, конечно.

-

Там опять были страждущие пенсионеры, незаконно снесённые дома, плюс ещё

беспризорники, юные наркоманы, матери-алкоголички, и всё это уже в масштабах всей

страны – я много поездила, хотя, в общем, в этой передаче свои корреспонденты на местах,

но мне сделали исключение.

-

Благородное занятие вы себе нашли. Сообщать… нет, не то слово… скорее, оповещать

о чужих страданиях…

-

Вы думаете, это благородно? Сомневаюсь. Через два года напряжённой работы, я всё

бросила и устроилась в дамский журнал писать о косметических средствах.

-

Гм… Ну что же? И это неплохая работа. Знаете ведь: не бывает плохой работы,

бывают люди, которые с ней не справляются.

-

Видимо, поэтому я и ушла в бессрочный отпуск за свой счёт – о косметике я писала

откровенный бред.

Оба рассмеялись.

-

Сегодня, как ни странно, честнее писать о косметике, чем о чужих страданиях, -

продолжила Габи с энтузиазмом, но её тут же прервало скромное треньканье телефонного

аппарата, стоявшего на столе рядом с телевизором.

- Вы ждёте звонка? - уточнила она у Бориса.

-

Да нет… - ответил тот, пожимая плечами. – Возможно, это руководство дома отдыха,

вас не затруднит ответить, а то моя нога…

Габи, не раздумывая, подошла к телефону и сняла трубку. «Борису нравится её прыгучесть,

несуетливая готовность быстро и ладно что-то сделать».

-

Алло?.. Алло… Алло, вас не слышно – перезвоните, пожалуйста.

Уложив трубку и не сходя с места, Габи ещё раз спросила, не может ли Борису звонить

кто-то из близких или знакомых, но, как и следовало ожидать, всем, кого это касалось, был

известен номер его сотового телефона. К тому же звонок совершили по внутренний линии, а,

значит, в коттедж дозванивался кто-то непосредственно с территории дома отдыха.

-

Наверное, ошиблись, - резюмировал Борис, и, действительно – звонок в скором

времени не повторился. Габи спокойно вернулась на свой стул.

-

Вы говорили, что писать о косметике честнее, - напомнил мужчина.

-

Совершенно верно. Только скажите, вы уверены, что я вам не мешаю, я и так уже

достаточно времени у вас отняла…

-

Габи, давайте, без этих вежливостей – будь я занят, я бы сам вам об этом сказал. Ну

посмотрите на меня, - Борис махнул в сторону своей покалеченной ноги. – Я похож на

сильно занятого человека?

Брюнетка только улыбнулась.

-

Если вы сами никуда не спешите, прошу вас, продолжайте.

- Ладно… Когда ты погружён в работу, это не так заметно… Ну вы знаете, какими

циниками иногда бывают врачи, патологоанатомы или те же журналисты?

-

Да, и ещё милиционеры.

-

Я, конечно, не циник, но и какого-то особого сострадания к людям, героям

репортажей, не испытывала. В какой-то момент меня это поставило в тупик… Ты просто

выполняешь своё дело: собираешь информацию, составляешь текст, следишь за количеством

знаков, редактируешь, монтируешь. Это всё не ради какой-то высшей цели, а потому, что

таковы твои обязанности, ты получаешь за это деньги.

-

Хотя, наверное, во время учёбы вы верили в идеалы? – предположил Борис.

- Что-то вроде этого. Они и так остались со мной. Но это отстранение в работе как будто

неизбежно, в любой работе – в стандартном изо дня в день процессе, с дедлайнами и прочим.

70

Журналист, который предельно чувствительно реагировал бы на каждый проблемный

случай, он, наверное, очень скоро сошёл бы с дистанции – по причинам слабого здоровья,

например. Возможно, такие люди есть, хотя я не встречала, но их, в любом случае, единицы.

Да и нужно ли это в профессии – тоже вопрос. Конечно, я не сухарь. Бывают случаи,

которые ты просто не способен забыть. Когда, например, разговариваешь с людьми, которые

спьяну запихнули в анальное отверстие своего собутыльника несколько бутылок и порвали

ему таким образом лёгкие, вот как такое осмыслить? Это ведь уже не люди совсем, и в то же

время люди… Я разговаривала с ними трезвыми, они испытывали совершенно человеческие

чувства: страх, раскаяние, стыд – но, в общем, кому от этого легче? И тут вообще нет ответов

на закономерно возникающие вопросы… Но хорошо, потом я продолжала выполнять работу,

опять будни, опять поток, и ты как будто выключаешься. Но всё-таки меня продолжал

смущать этот момент – что чужие проблемы и даже страдания становятся материалом чьей-

то профессии. И ты их не осмысляешь и не переживаешь, я только… обрабатываешь.

Слушайте, давайте-ка я вам всё-таки налью виски, а то всё болтаю, болтаю, - девушка тихо

хихикнула.

Борис согласился. Направившись к столу за бутылкой, Габи, впрочем, продолжила свой

рассказ – стаканы она обнаружила там же.

- Как бы я сама ни воспринимала все эти истории, существуют ещё люди, ради которых

я, собственно, старалась – общество в целом, все эти женщины и мужчины, которые придя

домой с работы включат телевизор и узнают, что в таком-то детском приюте такой-то

ребёнок уже пару лет ходит в одних и тех же одёжках, уже давно вырос из них, но родители-

алкоголики давно его не навещают, а у самого приюта нет денег и на руках ещё несколько

десятков таких же детей. Грубо говоря, я работаю для того, и эти дети появляются на

телеэкране для того, чтобы многочисленные зрители данной передачи на несколько минут,

ровно сколько длится репортаж, испытали чувство сострадания и как-то отреагировали, в

идеале – выслали бы на адрес приюта своих кровных денег и задумались, как можно

изменить такую ситуацию в обществе. Вот ваш виски, выздоравливайте.

-

Спасибо. Но разве это плохо? – удивился Борис. – Вы напоминаете людям, что вокруг

много нуждающихся существ, вызываете в зрителях прекрасные чувства, помогаете им не

зачерстветь душой, а героям своих сюжетов – получить необходимую помощь. Это ведь

замечательно.

- Я тоже так думала! – неожиданно развеселилась Габи и, подобно игривой фокуснице,

выкинула вверх левую руку: «вуаля!».

Она вообще много жестикулировала, особенно, когда увлекалась своим рассказом, и

выглядело это трогательное, будто девушка не верила, что сами слова могут кого-то убедить,

дойти до чужого сознания именно в той форме, в какой были замышлены, и поэтому активно

подгоняла их руками в сторону собеседника – не замешкайтесь, у вас отчаянно короткий

срок годности, – или же попросту взбивала в воздухе, как тесто, чтобы они правильно

загустели и произвели нужное впечатление. И в то же время своей избыточной

жестикуляцией Габи как будто извинялась перед собеседником на тот случай, если ее слова

показались бы неинтересными, скучными: если вам надоело меня слушать, вы тогда

смотрите, как я умею двигать руками, возможно, хотя бы это вас развлечёт.

Девушка уселась обратно на свой стул, а стакан с алкоголем поставила около себя на пол.

- Я долго утешала себя мыслью, что социальная журналистика нацелена на активизацию

в людях каких-то душевных качеств, это, мне так казалось, само по себе информирование

очень высокого уровня, плюс реальная помощь нуждающимся. Но отечественная

журналистика выбрала такой путь развития, что всё это обессмыслилось. Вернее,

общественный институт журналистики сам по себе не может что-то обессмыслить или

наполнить смыслом, здесь определяющую роль играют некие общие социальные течения и

тенденции. Вы можете выступать с их критикой или поддаться им, и в современной духовно-

идеологической ситуации журналистика, скорее, предпочитает второй вариант, выбор во

многом определяющийся экономическими причинами. Всё это привело к тому, что

71

социальная журналистика теперь не столько стимулирует, сколько подменяет собой

определённые человеческие процессы, - Габи сделала небольшую паузу и иронически

добавила. – Я сейчас уточню свою мысль, вы не беспокойтесь.

Борис так и грохнул хохотом.

-

Смейтесь-смейтесь, - она несколько раз хлопнула себя указательным пальцем по губам

и вернулась к прерванной мысли. – Считается, что такие духовные процессы, как

сострадание, это нечто очень личное, свойство вашей души, вы либо испытываете это, либо

однажды понимаете, как правило, под влиянием чего-то или кого-то, что способны это

испытывать. В современной же ситуации мы становимся свидетелями уникальной

подмены… Я буду говорить на примере сострадания, ладно?

-

Как вам будет угодно. Но вы совсем не пьёте.

- Не хочется, благодарю. Я в ударе, я продолжу… Мне кажется, что в современных

условиях сострадание оказывается удалено от индивида на расстояние, скажем, от зрителя до

телевизионного экрана, и начинает существовать, соответственно, самостоятельно от

человека и, что хуже всего, в форме товара. Иными словами, в XXI веке вышло так, что

люди, озабоченные индивидуальным социальным выживанием, борьбой за существование,

передоверили работу своей души различным медиа, в частности телевидению, и сегодня уже

те проживают изначально сугубо личные духовные опыты. И транслируют их людям в

форме уже готового продукта. На ужин вы потребляете купленные в магазине

полуфабрикаты, затем, посмотрев выпуск теленовостей, получаете, как витамины, свою дозу

сострадания, а перед сном накладываете на лицо крем от морщин. Вы поддерживаете себя в

тонусе. Таким образом, в обществе потребления даже сострадание становится своего рода

товаром, который можно употребить. Но доброта, честь, некий внутренний свет,

искренность, любовь, то же сострадание – все эти понятия, они вообще не из серии

«поддержания себя в тонусе», вы понимаете? И производить их «на продажу», - Габи на

иностранный манер именно что рисовала кавычки в воздухе. – Внедрять куда-то этот

произведённый духовный продукт – в целом бессмысленный процесс. Это как мазать руки

кремом, но если ваш собственный организм не борется и не хочет регенировать кожу, крем,

три хоть до посинения, не поможет вовсе. И вот наше общество с некоторых пор стало жить

иллюзией света. Ну как кофезаменитель – тут тот же светозаменитель, духозаменитель.

Различные медиа плюс современная, официальная, культура транслируют нам некое подобие

духовности, через фильмы, журналистские репортажи, книги и прочее, и у «потребителя»

создаётся впечатление, что это он сам сострадает, сам задумывается о серьёзном, сам

наполняется светом и сам такой умный и, например, ужасно патриотичный. Но ведь правда в

том, что он лишь пассивно это употребил, лишь умилился собственной, как оказалось,

незакоснелости, тогда как духовность – это сугубо индивидуальный, самостоятельный опыт,

настоящая работа, не какая-нибудь пятиминутка умиления. Заканчивается телепередача, и

человек идёт по своим делам с мыслью «какой же я всё-таки хороший». Мило, не правда ли?

-

И вы, можно сказать, не захотели этому попустительствовать? – отозвался Борис.

- Точнее сказать, я окончательно запуталась, - девушка крякнула и прикрыла

открывшиеся в улыбке зубы ладонью. – С одной стороны, есть я, отмораживающая внутри

профессии – гуманитарной, отмечу, профессии – свою способность сострадать. С другой

стороны – эти вот идеи о товарности сострадания в современном обществе и потребителях.

А с третьей… что бы я ни делала, что бы ни думала, всё равно есть какие-то совершенно

неизвестные мне люди, которые моментально реагируют на сообщения о чужом горе и

нужде и перечисляют деньги, шлют вещи, питание и так далее – множество людей, со всех

концов страны.

-

А что вас удивляет? - не понял Борис.

- То, что я не с ними. Я вообще не знаю, кто эти люди. Они могут и сто рублей выслать,

каждый по своим силам. А я как-то так устроена, что даже не знаю, как перечислять деньги,

и мне стыдно слать сто рублей, раз я не могу перечислить сразу несколько тысяч. Но зато я

72

умею делать репортажи, даже внутренне в них не включаясь, и я могу строить теории о

месте сострадания в современном обществе. Но ведь это всё… не действие, понимаете?

-

Не уверен, - ответил Борис, хмурясь. – И не очень понимаю, о каких таких особенных

людях вы говорите.

- Да самые они обычные люди, в том-то и дело. Но почему-то так выходит, что в моём

окружении их нет. Зато много тех, кто говорит о важности сострадании. Мы пишем

высокопарные статьи, выпускаем злободневные репортажи, дискутируем в блогах, спорим

до посинения, выдвигаем теории. Ну я вам это только что продемонстрировала. Я тоже из

этих. Но возвращаясь к идеалам, которые у меня когда-то были, и сейчас где-то на подкорке

– мне всегда казалось, что раз я гуманитарий и читала Толстого какого-нибудь, то во мне,

кроме идей, будет ещё что-то… А именно действие. Грубо говоря, не рассуждения о

сострадании, а самое сострадание – полнокровное, деятельное. А получилось так, что я как

будто сижу в какой-то рубке, управляю процессами, но сама в них не участвую.

- Что-то мне не верится, что вы не умеете сострадать, - подбодрил её мужчина, отечески

улыбаясь.

- Умею-умею, - засмеялась Габи. – Но вроде как не знаю, что с этой способностью

делать. Я чувствую свою оторванность от чего-то более реального. Подождите, я всё

пытаюсь сформулировать… Как будто существует некая интеллектуально-духовная элита,

обладающая монополией на высшие ценности. Но вдруг это только миф? Возможно, раньше

и существовали благородные люди, у которых слово не расходилось с делом, потому что они

сами собой воплощали понятия чести, достоинства, братства. Но так ли это сейчас? Такое

ощущение, что сегодня есть класс людей, активно оперирующих духовными понятиями, но

лишь как орудием труда – это то, чем они зарабатывают себе на жизнь. Но отстранённо. Не

действие, а идеи. А реально привносят это в жизнь вообще какие-то третьи лица, мало кем

учитываемые и безымянные. И вообще по-новому – согласно современным социальным

условиям, а не литературным представлениям прошлых веков.

-

А если конкретнее? – попросил Борис.

- Пожалуйста. Одно время я жила в Подмосковье, каждый день добиралась до Москвы

на электричке и не раз становилась свидетелем подобных сцен. Вот пьяный. Скажем, он не

смог сесть, и рухнул где-то в проходе. Кто ему поможет встать? Интеллигентная особа,

читающая книгу в уголке, или шумная баба рыночного типа?

-

Хм. Понимаю. Поможет баба.

-

Да. Интеллигентная особа либо сделает вид, что не заметила, либо начнёт возмущаться

современным нравам, полная благородного гнева.

-

А баба, хоть и выругается, но по собственному опыту или опыту своего мужа знает,

что такое пьянство, - продолжил Борис.

- Не факт, что она сопереживает, вряд ли вообще. Но она знает кое-что на опыте и

поэтому наподдаст алкоголику, но уж как-то его усадят, помогут. И тут же забудут. И вот,

что странно. Выходит, никакой монополии нет. Можно действовать, особо не сопереживая,

просто потому, что ты обладаешь конкретным знанием. И можно ведать о неких идеалах,

отстаивать их, но при этом не сделать чего-то простого и конкретного.

- Габи, всё это спорно, но мысль понял. А что до работы души, которая передоверена

обществом различным медиа, я тут всё-таки хотел бы вас поправить.

Она заинтересованно кивнула, готовая выслушать иную точку зрения.

- Я могу сравнивать ситуацию в России и за рубежом, - объяснил Борис. – Много

путешествовал, знаком с развитой культурой благотворительности в иностранных

государствах. Поэтому могу сказать, что в России как раз сложилась довольно необычная

ситуация. Вы говорите, люди, озабоченные социальным выживанием, передоверяют

духовную работу, например, телевидению, а оно в свою очередь транслирует и так далее.

Это ненормальная ситуация, но совсем по другой причине. Здесь абсолютно всё вверх

тормашками. Серьёзно озаботиться социальным выживанием должны не люди, а

73

государство, управляющий аппарат, это его основная функция – заботиться о людях,

удовлетворять их социальные потребности. А у нас этого нет. Между народом и

правительством какая-то яма гигантская. И так выходит, что народ больше доверяет

телевидению и газетам и в случае беды обращается к ним, а не к чиновникам – так

эффективней. Возможно, со временем, это, действительно, приняло странные формы, но

причина нездоровых отношений народа и СМИ именно в удалённости правительства от

народа, а не в отдалённости от людей их духовных способностей. И государственные СМИ

заодно с официальной культурой тут выступают своего рода посредником между

правительством и народом. Выполняют заказ – ну вы им спустите патриотических

настроений, идей всяких высоких, напомните им о сострадании, накормите их иллюзиями,

скажите, что мы работаем над вопросом, пусть они спят спокойно, и к нам не пристают.

Брюнетка сделала наконец – короткий, правда – глоток из своего бокала и еле заметно

поморщилась.

- Я не очень разбираюсь в таких темах, - просто призналась она. – Но, кстати,

вспомнила ещё об одной проблеме, - и не дожидаясь согласия мужчины выслушать её,

продолжила. – Сегодня, как правило, транслируемая духовность оказывается синтетической.

В рыночных условиях ваш продукт должен выгодно отличаться от других, стимулировать

рост рейтингов и тиражей – если мы говорим о медиа. И, например, то же сострадание лучше

вспрыснуть адреналином – преподнести чьи-то реальные страдания и нужды как какой-

нибудь триллер, как голливудскую мелодраму. И вот вместо проблемы мы уже получаем

чистое развлечение. Реципиент отвлекается на форму подачи материала, у него возникает

иллюзия испытанного сострадания. Хотя на самом деле он только что всего лишь развлёкся.

Прямо как в кино. А суть материала, тем временем, так и остаётся непрочувствованной. И

всё это превращается в какую-то игру. С одной стороны, люди, которые просто выполняют

свою работу, не более, а с другой – потребители их товара. И зачем вообще это всё, уже

никто не помнит. Доходит до абсурда. Ну вы прекрасно знаете всех этих журналистов,

бодрыми голосами рассказывающих о чужих трагедиях, снимающихся в белоснежных

модных рубашках на фоне последствий цунами. Или даже соблюдающих приличия – но им

всё равно дела нет. А по ту сторону экрана им внимают, верят, считают, возможно, даже

властителями дум. Хотя все эти сценарии уже давно не работают, - Габи виновато

улыбнулась. – Устала! И вас, наверное, загрузила.

Борис как будто не расслышал. «Во время очередного монолога девушки в нём созревает

особое раздражение, мстительное по своей сути. Он задет тем, что Габи не оценила и не

поддержала его мыслей. Борис твёрдо решает выразить собственную точку зрения на вещи,

щёлкнуть по носу юную зазнайку. Вспоминает вдруг, что он старше неё и гораздо опытнее»

- Хорошая моя, - начал мужчина ироничным, мягко-покровительственным тоном. – Вы

напоминаете мне меня же в двадцать с чем-то лет, когда с близкими друзьями-

гуманитариями я пытался, будто мы додумались до этого занятия первыми во Вселенной,

найти ответы на важнейшие философские вопросы. Это, разумеется, чтобы опосля спасти

человечество от всех бед. Да… славные были времена. С возрастом-то, к сожалению, или к

счастью, на первый план выходят другие проблемы. А философские вопросы берутся решать

пришедшие на смену юные поколения и, естественно, непрошибаемые фанаты своего дела –

профессора, учёные, писатели… Философия – это, конечно, прекрасно, но вы никогда не

пытались взглянуть на те же идеи как на живых существ?

-

Что вы имеете в виду? – серьёзно уточнила Габи.

- Идеи – это существа, обладающие властью над людьми, иногда неограниченной. Это

страшные монстры, которые используют людей, иссушают их. Потом люди умирают – как

правило, ни с чем, бессмысленно, разочаровавшись. А идеи-то как раз продолжают жить и

используют уже новую кровь – поселяются в мозгах ещё энергичных и пока не утерявших

веру новых жертв. Не надо далеко ходить за примерами, в этой стране их достаточно – наши

деды и прадеды, бойко отстаивавшие идеалы коммунизма, и превратившиеся с развалом

СССР в обыкновенных, никому не нужных стариков. А философия коммунизма ещё найдёт

74

новых сторонников – можете не сомневаться. Или мои ровесники, свято верующие в

неприкосновенность частной собственности и великий потенциал рыночного общества –

почему-то они забывают, что их идеалы были подвержены критике ещё в 50-х гг. XX века и

не где-нибудь, а в США. Капитализм – прямой путь к личностному разочарованию, но вот

уже и в США не помнят, что у них критиковали в 50-х и наивно угождают в старую

ловушку. И ваши ровесники, очарованные изящно-агрессивной красотой фашистской

свастики. И будущие поколения, обречённые повторять ошибки предыдущих, свято веря в

своё первопроходство, в удачный исход дела. Всё это жертвы бесформенных, но очень, о-о-

очень голодных идей. Люди забывают только об одном – они забывают жить.

-

Красиво говорите, - несколько враждебно прошептала девушка.

«Про себя он с удовольствием отмечает, что ему удалось-таки задеть собеседницу». Борис

продолжил:

- И прекрасное сострадание, о котором вы сегодня так много и талантливо говорили…

Габи, неужели вы не знакомы с теорией, утверждающей, что идея сострадания, концепция

страдания вообще, а также чувство вины испокон веку специально внедряются в общество

сверху? Так как это одно из самых эффективных орудий государственного, а до этого

церковного, контроля. Человек, не ведающий о страдании и сострадании, будет

естественным образом стремиться к достижению личного благополучия. А, значит, он не

имеет смысла в обществе, где одни работают на других. В любом обществе, где есть хотя бы

малейшие представления о власти и экономике, этот человек не имеет смысла как работник,

ведь он предпочтёт властвовать, а зачем у власти огромные массы жаждущих личного

благополучия – лучше, конечно, контролировать этот процесс, что и происходит. И вы, Габи,

также способствуете этому процессу, по-своему отстаивая идею сострадания. Но ведь мы не

рождаемся с потребность к состраданию, согласитесь? До определённого возраста любой

ребёнок лишён сострадания – до тех самых пор, пока эту идею ему не внушат родители,

учителя, сказочники или ещё кто-нибудь. Ребёнок, измывающийся над насекомыми и

жабами, не имеет представлений о чужом страдании и, соответственно, сострадании, пока

кто-то не даст ему хороший подзатыльник. Вот как нам внушают идею сострадания –

подзатыльниками, ремнём или скучными, непонятными нравоучениями. Но изначально ни в

одном человеке этого нет.

- Я, честно говоря, не люблю, когда в целях аргументации приравнивают детей и

взрослых, или там животных и людей, это на самом деле чистая риторика. И ген эмпатии

учёные непременно найдут, дайте время, - сказав это, брюнетка скрестила руки на груди.

«Этим жестом Габи особенно радует Бориса – по его подсчётам теперь она не только

задета, но и ушла в глубокую защиту».

- Если это генный расклад, ситуация мало меняется, - ответил мужчина. – В ком-то,

значит, есть, а в ком-то нет – игра случая. Ладно, не будем об этом, - легко и весело

согласился он. – Я же к чему веду? Габи, развлекайтесь, пока вам интересно, пока вы

испытываете исследовательский азарт, но умейте вовремя отступиться. Поверьте моему

опыту, когда вы повзрослеете, надо будет решать совсем другие проблемы. А с

наступлением зрелости всегда происходит переоценка ценностей. Вы выйдете замуж, родите

детей, и тут уже философские ребусы не помогут. Когда ты пытаешься сохранить семью,

дать всё необходимое детям, заработать достаточно денег, чтобы все были сыты. Мучаешься

вопросом, как осчастливить именно этих, посланных тебе судьбой, дорогих сердцу людей –

чем вам не сострадание? возможно, самая совершенная его форма – когда ты борешься за

право своей семьи и тебя самого получать от жизни самое лучшее – вот именно тогда, в

таких условиях ты узнаёшь, чего ты стоишь как человек. Это реальное, это называется

жизненными испытаниями – в противовес витанию в эмпиреях. Честное слово, сейчас меня

гораздо больше волнует проблема личного комфорта и безопасности, чем какая-либо из

мировых философских систем.

-

А у вас есть семья? – неожиданно спросила Габи.

-

Да. На мне – жена, двое детишек и ещё сестра – старая дева.

75

-

Сколько детям?

-

Полтора годика и год.

-

Кем вы работаете? – брюнетка интересовалась сухо, как будто мысленно заполняла

анкету.

- Ну… Это допрос, да? – он расхохотался. – Неважно, Габи. Ведь речь не об этом.

Девушка несколько раз кивнула, наверное, признавая его правоту. «Борис решает, что она

подавлена». Габи больше не улыбалась и по-прежнему сидела, скрестив руки, а теперь ещё и

закинув ногу на ногу. Она глядела в пол. «Борис вдруг, но очень мимолётно, стыдится своего

выпада, он хочет как-то смягчить возможную реакцию девушки».

- Габи, всё это пустое, - сказал он нежно. – Очередная вариация спора отцов и детей,

здесь нет победителей.

«Про себя Борис всё-таки чувствует, что в этом споре выиграл он. А внезапно

нахлынувшую нежность к замолчавшей брюнетке он трактует как отечески

покровительственное отношение сильного к более слабому».

Оказалось, правда, что Габи так и продолжала думать о своём. Проигнорировав последние

слова Бориса, она медленно и тихо выговорила:

- А представьте, как тяжело людям творческим, которые неожиданно осознают, что

плоды их деятельности, возможно, никогда не дойдут до сердец людей, либо просто заставят

их работать вхолостую. И что сами они как будто работают вхолостую, преследуя при этом

какие-то совершенно призрачные цели. А, возможно, и вовсе страдают самообманом… Что

остаётся им? Разочароваться и перестать творить?

«Борис не хочет так быстро расставаться с ощущением превосходства»

-

Габи, всегда остаётся возможность просто задавать вопросы, вот как вы сейчас. Люди

искусства часто именно так и поступают. И, возможно, однажды в сумме это и даст какой-то

результат… Знаете ведь, говорят, что в правильно сформулированном вопросе заранее

содержится ответ. Так что продолжайте задавать вопросы. В этом тоже есть своя прелесть…

А потом в вашей жизни обязательно появится замечательный человек, который…

- Знаю-знаю, - слегка раздражённо оборвала его девушка, но по случайности и её в этот

момент прервал вновь зазвонивший телефон.

-

Я отвечу, да? – предложила Габи, вставая со стула.

-

Будьте добры.

-

Я вас слушаю… Алло… Алло!.. Перезвоните ещё раз – вас не слышно, - она быстро

уложила трубку на рычаг.

-

Снова тишина? – улыбнулся Борис.

-

Ага. Может, всё-таки родственники?

- Я уже проверил сотовый – он включён. Наверное, то местные извращенцы. Они точно

скрасят мой и без того испорченный отпуск. Честно говоря, если бы не вы, Габи, я бы уже

точно умер от скуки.

Брюнетка наконец улыбнулась в ответ.

- Я совсем тут у вас засиделась. Сами слышали – мне, как у Чехова, только дай шанс

пофилософствовать, а тем временем солнце заходит. Вы уж простите меня за болтовню…

-

Габи! – мужчина даже рукой ударил по кровати. – Прекратите немедленно! С вами

очень интересно разговаривать, это просто я старый зануда. Честно вам говорю, я буду очень

рад, если вы меня ещё раз навестите, не смею, правда, надеяться. И за виски, за фрукты вам

огромное спасибо!

-

Ну тогда я пойду уже. Поправляйтесь. Спасибо за компанию.

На прощание она весело разулыбалась. Направилась к выходу, но на полпути отчего-то

вдруг замерла и медленно развернулась в сторону Бориса. Сперва посмотрела на телефон,

затем перевела взгляд на молчаливо ожидавшего мужчину.

- Знаете, когда я к вам шла, - тихо и задумчиво начала Габи, – мне в голову пришла

странная идея. Заранее прошу прощения, если огорчительная для вас. Я тогда подумала – ну

76

в связи с этим случаем на озере – а что, если вы сегодня уже умерли? И попали, скажем, в

чистилище? Хотя я не очень верю в эту систему… Ну, скажем, попали в зал ожидания некий,

а через некоторое время случится суд, где будет решена дальнейшая судьба вашей души –

спасется она или будет за прижизненные ваши прегрешения уничтожена. Вы бы сейчас

молились тогда, а?..

-

Боже… Габи, это так неожиданно.

- Да. Не стоило, конечно. Лучше, знаете, как?.. Даже не зал ожидания и не суд, а просто

неопределённое пространство. Вообще никому не известный слой какой-то, где вовсе не

действуют все известные нам законы, в том числе конфессиональные. И где душа – такая

какая она есть на самом деле. То есть вне всех наших предположений и представлений о ней,

голая как король. И всего-всего вас настоящего видно, без всех прижизненных наложений –

как бы вы тогда себя вели? Вы бы удивились?

-

Мне кажется…

- Ладно, всё – я пойду.

И так, не попрощавшись и не объяснившись, миниатюрная брюнетка покинула коттедж

своего нового знакомого, оставив его наедине с аккуратно перебинтованной ногой. «Бориса

озадачили последние слова девушки. Но с её уходом он сразу понимает, что будет по ней

скучать. И что сам же лишил себя возможности снова с ней встретиться. Габи ему нравится.

Но он предполагает, что она сильно обиделась, раз стала вдруг такой колкой и жёсткой»

В третий раз зазвонил телефон. Девушка была уже далеко. Борис не двинулся с места. Но

телефон всё звонил и звонил, натужно тренькал и тренькал. Мужчина наконец не выдержал.

Слез с кровати и на одной ноге быстро пропрыгал к столику с аппаратом. Снял трубку.

-

Алло, я вас слушаю.

Там, действительно, молчали.

-

Говорите, - сердито приказал Борис.

И услышал.

На другом конце линии кто-то негромко, но с легко различимой угрозой – зарычал.

Потом короткие гудки.

«Местная ребятня хулиганит или же помехи на линии – так решает для себя Борис».

Телефон больше не звонил.

В тот момент, когда Габи, мучимая нервическими спазмами в области солнечного

сплетения, стучалась к Борису, на другом конце карельского леса юный участковый Яков и

агент Интерпола Орвокки сговорились, не теряя зря времени, снова вернуться в Пиенисуо,

чтобы допросить особо подозрительную в свете бобровых событий Татьяну Ивановну

Морозову – ещё одну жительницу вымирающей деревни, обитавшую в своей избе на берегу

озера Салмилампи, где компанию ей на участке составляли только древняя овчарка, милая

кошечка, сбежавшая от своей предыдущей хозяйки алкоголички Рощиной, да корова. Как раз

из-за рогатой, не заболевшей пока ящуром, их хозяйка и вызывала вопросы – кто знал, не

приносила ли она жертв языческим богам ради здоровья своей питомицы?

Молодые люди шли по улицам, пыльным от иссохшей глины, – меж тихих заброшенных

участков – ощущение, что вокруг деревня-призрак, давило, но вовсю стрекотали на солнце

кузнечики, тем успокаивая, а вскоре к этим звукам прибавился и звонкий собачий лай –

должно быть, старалась овчарка Морозовой. Чем ближе пара подбиралась к нужному дому,

тем громче и отчётливо взволнованней делался собачий брех – по-видимому, пёс давно уже

зачуял приближение незнакомых людей. Но когда участковый и его знакомая ступили за

границу участка коровницы, выяснилось, что старой овчарке вовсе нет до них дела –

посаженная на цепь возле своей будки, она лаяла на что-то в глубине участка, а непрошеным

гостям, коротко обернувшись, послала лишь два громких проклятья – лучше не лезьте и без

вас работы хватает.

- Что-то случилось, - шепнула Орвокки, то ли спрашивая, то ли утверждая.

77

Яков же молча двинулся по садовой дорожке, ведущей в обход избы, чтобы разобраться на

месте.

-

Куды прёте? – послышался злой голос из дома.

Морозова, старуха под два метра ростом, ничуть не сгорбившаяся и не усохшая с

возрастом, стояла на верхней ступени крыльца. Из-за высокого основания дома она

возвышалась над молодыми людьми на дополнительных полтора метра. Яша сразу обратил

внимание на её босые ноги – стоптанные и намозоленные они напоминали, скорее, огромные

копыта. А голова доярки, как у жителей Бробдингнега с иллюстраций Жана Гранвиля,

посаженная на длиннющую шею, казалась снизу, наоборот, особо маленькой, возможно,

оттого, что волосы женщина убирала в тугой пучок.

- У вас всё в порядке, Татьяна Ивановна? – участковый встал у начала лестницы, прямо

напротив старухи.

-

А тебе-то чего? – ответила та по-прежнему враждебно.

-

Пёс разволновался…

- Ты не шастай сюда, он и не будет, - Морозова перегнулась через перила крыльца и

рявкнула уже в адрес собаки, - Бурый! Буран, я тебе сказала умолкни! Замолкни, кому

сказала?!

Овчарка в ответ хозяйке жалобно скульнула и с новой силой продолжила облаивать нечто

видимое только ей.

-

Дурная голова!

-

Да пусть лает, - вклинился Яша.

-

Чего ты припёрся? Чего надо? – тут же переключилась на него старуха, даже не желая

скрывать своего раздражения.

- Татьяна Ивановна, вы с нами прям как с врагами. По делу я пришёл, чего уж?

-

А вы и есть враги! Все тут. Я к вам за помощью не хожу, вот и вы ко мне не надо!

- Очень напрасно не ходите. Это мой профессиональный долг всем помогать. И вы не

исключение.

«Нет. Он посредственный участковый, и сам об этом догадывается. На этой должности он

не может развернуться. Возможно, из него бы получился хороший следователь. В работе

участковым инспектором милиции на первый план выходят коммуникативные качества, а

Якову откровенно скучно решать проблемы стариков Анонниеми и Пиенисуо. Эти же, в

свою очередь, скорее, хотят общения, поддержки, нежели чего-то другого. Старики здесь

лишены внимания представителей других госучреждений и ошибочно считают, что

участковый способен решить все их проблемы, даже не касающиеся дел милиции. Поначалу

Яков относился к ним серьёзно, но уже через полгода научился избегать особо настырных и

отказывать в рассмотрении жалоб»

-

Ещё я ходить к вам должна! – не унималась доярка, точно соревнуясь с собственным

псом. – Скажешь тоже! Я раньше просила, когда глупая была, теперь хрен вы мне нужны, и

сама справлюсь. Подохну тут одна – недолго вам осталось терпеть.

- Что же вы такое говорите, Татьяна Ивановна! – как будто искренне поразился Яша. –

Да кто вам смерти-то желает?

-

Все только и ждут. И ты не прикидывайся, гадёныш! Говори, чего понадобилось, или

сейчас собаку на вас спущу!

- Татьяна Ивановна, вы в курсе, что вокруг Пиенисуо стали находить убитых бобров? –

перешёл Яков прямо к делу. – Вы не могли бы помочь нам какой-нибудь информацией по

этому делу?

-

Ах вот оно что! – на лице доярки появилась злорадная улыбка. – Теперь вы мне и это

пришьёте? Ну молодцы! Да, скажи им, что это я бобров режу – собственным руками их

вспарываю и свежее мясо жру!

- Кому сказать, Татьяна Ивановна?

-

Пошли прочь отсюда! – заорала старуха.

78

- Кому сказать, Татьяна Ивановна? – настойчиво повторил Яша.

- Сукам твоим из деревни! Здесь все убийцы! Вглядись им в лица, пока не поздно. Что

ты там увидишь?!

На этом Морозова повернулась и стремительно ушла в дом. Она явно хотела напоследок

хлопнуть дверью, но та слишком туго шла, так что вместо грохота раздался только надсадно-

конфузливый скрип.

- Как это называется по-русски? «Беседа – ах»?, - тихо поинтересовалась Орвокки.

-

Это называется «Вот и поговорили», - отозвался Яша. – Пойдём отсюда.

Овчарка продолжала лаять – натянув цепь и уставившись в неизвестную точку. Пёс явно

устал, но из чувства какой-то животной ответственности не мог позволить себе сачковать.

Выйдя за калитку, Орвокки и Яков, не сговариваясь, поглядели через забор в надежде всё-

таки узнать, что происходит. Собака лаяла в сторону небольшого сарая на заднем дворе. Там

на поленнице как раз спала рыженькая кошка. Но она ли раздражала пса или нечто другое,

молодые люди понять не смогли. Они медленно двинулись обратно по деревенской улице.

-

Давайте к озеру? – неожиданно предложила Орвокки после пары минут молчания.

Злоба Морозовой, её последние, странные слова, чрезвычайная нервозность собаки,

давящая атмосфера заброшенного Пиенисуо. Прогулка по берегу спокойного озера казалась

спасением из вязкой ловушки.

-

Эта история с бобрами, - вымолвил Яша уже на берегу, - наверняка только верхушка

айсберга, а что там в глубине, даже вообразить себе страшно.

-

А вы и не воображайте, - рассудительно посоветовала девушка. – Ваш долг раскрыть

уже известное преступление, потом разберётесь. Я здесь пока как туристка, официального

расследования не провожу, только информацию собираю. Но я готова помочь вам, чем

смогу. Это интересно.

В ответ Яша широко улыбнулся.

«Он спрашивает себя мысленно, уже не в первый раз, кто же мог вспарывать бобров? Ни в

одной из подшефных ему деревень Яков не знает людей, которые могли совершить такие

зверские убийства. Считает, что за пару лет службы, успел хорошо их узнать. Когда однажды

ограбили Егоровну, он заподозрил Ивана – рощинского хахаля, копался в его прошлом, но

ничего не обнаружил. Проверял и всех остальных жителей, но они оказались чисты. Позже

выяснилось, что грабёж – дело рук компании ребят из Петербурга, бороздивших окрестности

Вяртсиля в поисках некоего «места силы». По убеждению молодёжи, несть числа таким

мистическим точкам на карельской территории, изобилующей страшными деревнями-

призраками, где жить теперь и вправду могли только духи. Со слов Морозовой, однако,

выходит, что доверять местным как раз не стоит. Яков, впрочем, не исключает, что Татьяна

Ивановна впала в маразм или мстит за старые бытовые обиды»

Сам того не заметив, Яша щедро почесал себя в затылке.

«Он глядит на смирную поверхность озера и почему-то вспоминает ранневесеннюю сцену

из своего детства. Странная игра ассоциаций – сейчас отменная летняя жара. Яков

вспоминает, как проснулся посреди ночи в избе своей бабки по отцовской линии, как

испугался, услышав визг и стоны отчаяния со стороны местного озера. И громко плакал,

пока не пришла бабушка и, вытирая с его лица слезы, не объяснила, что это лёд на озере

вскрывается»

Ничего страшного, глупыш. Наоборот – скоро весна.

Стоявшая рядом Орвокки также глядела на озеро Салмилампи и тоже думала, но совсем о

другом. Предположим, Бог – писатель, формулировала она мысленно, тогда все люди на

Земле – герои бесконечного романа, который он пишет. Но что Богу, как автору, делать с

отдельно взятой старушкой? И, тем более, с множеством старушек и стариков? Достоверно

ли он их изображает в своём романе, раз у других героев часто возникает ощущение, что вот

в этой старушке, например, смысла и глубины немного, подчас просто нет? Неужели Бог-

автор работает спустя рукава, каким-то персонажам уделяя больше внимания и даже

теплоты, а других – вводя просто так, без особой цели? Тогда неудивительно, почему какая-

79

нибудь отдельно взятая старушка – не та, которую они только что видели, а вообще –

проводит остаток своей жизни в гневе и злобе. Ведь этого персонажа обделил его же автор –

писатель, которому никогда не было свойственно оправдываться и объяснять свой замысел.

Он даже не соизволил одарить эту старушку умом, чтобы та могла бороться за себя в

одиночку. Или?..

Тут Орвокки заметила, как Яков почесал в затылке, и в унисон ему – тихо вздохнула.

Настало время возвращаться в Анонниеми.

Илья сидел в приёмной один. Он забыл надеть линзы, и поэтому всё вокруг виделось ему,

как сквозь дымовую завесу. Но мебель вокруг разглядеть смог. Четыре стула, простой стол

на железных ножках, одну скамью с условно мягким сидением – все плакаты на стенах

(правда, сами тексты и рисунки расшифровать не удавалось), все двери, ведущие в кабинеты,

а также задвинутый в угол фикус, чуть не пластмассовый в своей отрешённости. Попытался

отыскать какие-нибудь дефекты на линолеумном полу, не удалось – здесь туман лежал

слишком густо. Илья не помнил, где именно находится и по какому он здесь делу, а в окне

напротив почему-то слишком темно для летнего дня – вообще ничего не видно, кроме

темени. Да и на освещении в самой приёмной сэкономили – только одна тусклая лампочка

без плафона, ввернутая в стену у него над головой. Дальше события стали развиваться

стремительно, и времени на обдумывания своего положения у парня не осталось.

Сперва Илья заслышал недовольное сопение. Даже чавканье. Посмотрев в сторону фикуса,

он заметил нечто вроде лисьего хвоста, торчащего из-за кадки. Точно хвост. Двигается.

Видимо, лиса нашла себе в углу лакомство. Илья перевёл взгляд на свои руки – там вроде

платок был – но обнаружил на правой ладони растёкшийся кровянкой шматок мяса. Он

брезгливо швырнул его на пол, а сам встал. С нервной поспешностью двинулся к входу в

ближайший кабинет. На двери висела бумажка: «Перерыв – 10 минут». Илья решил, что он и

так уже долго ждал, и без стука нажал на ручку. К тому же его всегда интересовало, что

происходит в кабинетах во время перерыва – действительно ли чаепития? Дверь поддалась,

Илья вошёл в новое помещение.

Здесь за окном почему-то светило солнце и мерно покачивались ветки тополя. Подле окна,

за столом, восседала странная женщина. Видимо, карлица, и крайне тучная в заду. Но у

женщины не было рук – исключительно фонарики коричневой блузки. На столе перед ней в

самом деле оказалась чашка, дымившая только кофе, то ли чаем. Женщина вопросительно и

молча смотрела на Илью. Или, возможно, сквозь него. Она, конечно, не могла притронуться

к чашке. Скорее всего, наклонялась к ней, подобно курице, чтобы всасывать по глотку. Илья

посмотрел направо. Ещё одна закрытая дверь, ведущая в соседнее помещение. Карлица

продолжала глядеть на непрошеного посетителя (или всё-таки сквозь него). Тут Илья понял,

что он спит.

«Как иногда случается во время сновидения, Илья осознаёт, что происходящее вокруг –

ему только видится, но при этом не пробуждается, а обретает свободу действия внутри

собственного сна. Как обычно в таких случаях, Илья испытывает восторг. Теперь он может

контролировать события. Подходит к двери в соседнее помещение и открывает её.

Переступает порог. Странная женщина куда-то сгинула, он и забыл о ней, оставив позади.

Илья оказывается в огромной, богато обставленной зале с высокими потолками и

хрустальными люстрами, а также бордовой ковровой дорожкой, бегущей к столу в центре

помещения. За этим круглым столом также сидят люди. Молча смотрят на Илью. Примерно

двадцать-тридцать человек. Все – инвалиды. Сначала кажется, что они сидят на низких

стульях, но, приглядевшись, Илья видит грубые костыли под мышками у каждого – они

безногие, хотя и с руками. Это сборище напоминает Илье калек с картины Брейгеля

Старшего: те же диковатые зигзаги поз, то же дебильное выражение уродливых рож, те же

эксцентричные головные уборы и странные одеяния, увешанные короткими лисьими

хвостами – символом проказы. До того, как Илья вошёл в зал, калеки, похоже, вели

80

переговоры или решали какой-то важный вопрос. А сейчас они только молча изучают

физически здорового человека»

Кто-то несколько раз пихнул Илью в плечо.

-

Ты идёшь, нет? – раздался недовольный шёпот Вики.

Она умела вторгнуться в чужой сон с безаппеляционностью советского будильника.

Одновременно растирая заспанные глаза и спасая их от резкого света настольной лампы,

юноша пробубнил:

-

Который час?

-

Двадцать минут первого. Пора двигать в лес, ты мне обещал.

Вика ходила по комнате широкими шагами, извлекая из всех углов нужные ей вещи:

свитер, бинокль, охотничье ружьё, компас, сигнальную ракету, крем для рук, фонарик.

Казалось, ещё чуть-чуть, и она начнёт на манер киношного Шварценеггера, борющегося за

справедливость, мазать лицо в маскировочные цвета.

Умываясь, Илья пересказал ей свой сон. По Вике нельзя было сказать, слушает ли она. Уже

вместе они закончили сборы и без пяти час вышли из дома. Чтобы не разбудить финских

соседей, передвигались особенно осторожно, но Илья всё-таки поздоровался впотьмах с

пустым жестяным ведром.

До самого леса друзья шли молча. Деревня Анонниеми как будто мирно спала.

- Вик, - позвал юноша на опушке.

-

Слушаю.

-

А что ты всё-таки хочешь найти в лесу? Думаешь, тот странный человек затаился где-

то поблизости?

В отличие от девушки Илья почти ничего с собой не взял – только прибор против комаров,

усовершенствованный и готовый к работе.

-

Не знаю. Возможно. Я рассчитываю найти хотя бы зацепку. Что-то может вывести нас

на след этого человека, или дать объяснение.

-

Но ведь днём… след искать… сподручнее.

- В дневном лесу слишком много лишней информации. Из-за людей. А потом… вот мы

уже продолжительное время живём прямо на краю этого леса и совершенно его не знаем. У

тебя разве нет желания с ним познакомиться? Лес, как и море, самим собой бывает только по

ночам.

- Вика, а ты готова… - Илья откашлялся. – Если потянуть… ты готова к тому, что наша

жизнь может резко измениться?

- У нас нет другого выбора, -ответила уверенно.

Сначала они шли по знакомой тропе, минут двадцать, всё глубже продвигаясь в лес, затем

Вика молча сменила курс, и молодые люди стали осаждать лесной массив, не разбирая

дороги. Не сговариваясь, оба они пытались издавать как можно меньше звуков, возможно, из

опасения спугнуть цель поисков, а, может быть, и из почтения к самому лесу. Время шло, из

дебрей вдруг выныривали новые тропинки, даже усыпанные гравием дороги, иногда друзья

ими пользовались, иногда продолжали идти напролом. Часто менялось направление

движения – то направо, то налево, то по той же дороге обратно несколько метров.

«Через час таких блужданий Илья вдруг понимает замысел своей подруги – Вика хочет

затеряться, сгинуть на время в ночном лесу. Как будто только так – бесшабашно, нелогично,

со сказочным удальством – можно вырваться из привычной реальности в ту, где затаилось

нечто. Эти не совсем человеческие хождения без системы – абсурдные с точки зрения

практично мыслящих людей – и были языком ночного леса, а Вика, как отмечает про себя

Илья, выучила его с лёгкостью и теперь уже вовсю лопочет на нём, будто на родном»

И вскоре лес им ответил.

В разгаре час быка. Друзья продолжают идти. Но уже медленнее. Под ногами, как дрова в

костре, то и дело потрескивают сброшенные деревьями веточки. Далеко-далеко говорит

кукушка. И вот неожиданно среди деревьев, по левую руку от Ильи и Вики, метрах в сорока

81

от них, показывается, сперва неверным видением, – огонёк. Затем второй. Только и остаётся

– замереть, окаменеть, ждать со страхом (Илья), предельно сосредоточенно (Вика), что же

случится дальше, какой эта лесная тайна предстанет в действительности.

-

Факелы, - шепнула через пару секунд девушка. – Там люди.

-

Они нас увидели?

-

Пока, наверное, нет.

-

Что будем делать?

-

Подберёмся чуть поближе.

-

Они точно заметят!

-

Тогда я пойду на разведку одна.

-

Вика, я с тобой.

-

Только тихо. Пройдём ещё немного и заберёмся на дерево. Оттуда легче следить. И мы

незаметнее.

Факельные огни не двигались – возможно, люди, их зажёгшие, остановились на привал,

либо занимались чем-то в избранном ими месте, но разглядеть что-либо, в том числе и самих

людей, пока не удавалось. Друзья продвинулись в нужном направлении ещё на десять

метров. Вика отыскала подходящее дерево – расходящийся у основания дуб – и, не теряя

грации, устремилась ввысь. Илья через некоторое время последовал за ней.

Противокомариный аппарат он закинул за спину, воспользовавшись специальным

ремешком.

-

Вот хорошая ветка, ползи сюда, - тихо руководила им девушка. – А я здесь.

Сидеть на мощных ветвях оказалось удобно. Илья, словно под ним кресло, отыскал себе и

подлокотник и спинку, а Вика, приняв максимально устойчивую позу, сразу перешла к

наблюдению – тут-то и пригодился её бинокль.

- Вижу человека, - шепотом комментировала девушка. – Так… Он в какой-то робе с

капюшоном. Факел в руке. Второй закреплён на дереве… Там широкая поляна… Ага,

костёр. Ещё не зажгли. Значит, что-то будет…

Но долгое время ничего не происходило. Ветви дуба перестали казаться таким уж

комфортным ложем, конечности начали болеть, а засевшие в дереве их обладатели –

откровенно заскучали. Вика даже громко зевнула. «С тем же примерно вызовом, с каким в

детские годы, в приюте, шуршала бумажками, если её никак не могли найти во время игры в

прятки – ладно, поддаюсь, но пусть хоть что-нибудь произойдёт».

- Иль, – шепнула девушка, перебравшись поближе к другу, - я давно хотела спросить, а

за пазухой у нас что?

-

У кого как.

-

Пазуха… Придумали же словечко. Пазуха, пазуха, пазуха, пазуха, пазуха, пазуха…

-

Вик, тихо! – испуганно оборвал её Илья, и было отчего. – Смотри – там ещё огни.

Действительно, неподалёку от дуба замелькали вдруг новые огни – на глазок пятнадцать

факелов.

-

Идут миленькие, - с охотничьим азартом прошипела Вика и снова улеглась на живот,

выставив перед собой бинокль. – Посмотрим-посмотрим… Все в похожих одеждах, как

будто халаты. Капюшоны на лицо надвинуты. Только факелы несут, больше ничего…

Скоро неизвестные выбрались на поляну. Заслышались тихие разговоры, даже

приглушённый смех. Вика пока молчала, чуть не всаживая бинокль себе в глазницы от

напряжения. Через непродолжительное время запахло и костром. Он разгорелся и пронзил

ночной лес высоченным фонтаном оранжевой лавы.

-

Фигак! – брякнула вдруг девушка, явно чем-то поражённая.

-

Что там, что там? – невольно заинтересовался Илья.

-

Они голые, - хихикнула в ответ Вика.

Вместе с костром на поляне вспыхнуло какое-то непристойное веселье. Уже отчётливо

раздавался хохот, люди повизгивали, хлопали в ладоши, зазвякала характерно тара из-под

алкоголя, явно кем-то откуда-то извлекаемая. Все собравшиеся вокруг костра скинули с себя

82

халаты и оказались совершенно нагими – распивая водку прямо из бутылок, они, наконец,

пустились в пляс, двигаясь кругом по поляне. Сперва нерешительно, но затем быстрее,

широкими шагами и плоти потряхиваниями, всё больше распаляясь.

-

Иванова ночь, - догадался Илья. – Вика, сегодня же ночь на Ивана Купалу. Это

деревенские развлекаются, или туристы.

-

Ещё как развлекаются, - подтвердила Вика, уже хрюкая от смеха. – Ты про Брейгеля

Старшего говорил? Вот тебе, пожалуйста, «Крестьянская свадьба» – хочешь увидеть четыре

нехилые эрекции и десяток пар сисек?

- Вика! – возмутился парень.

-

А что я? Я вообще на дереве сижу.

В тот же момент Илья, меняя позу, сделал неосторожное движение и порвал ремешок

висевшего у него на груди антимоскитного прибора. Юноша не успел перехватить коробку,

и его изобретение со свистом полетело на землю.

- Отмежевалась, бля, - прокомментировала девушка.

-

Вика! – Илья почти взвизгнул.

-

Что? Опять неправильно слово использовала?

-

Стыд какой…

-

Не переживай – новую коробку себе сделаешь. Эту я не любила.

- Да я не о приборе! Он противоуда… - парень не договорил.

Продолжая менять позу, Илья вдруг поскользнулся на коре ветки (влажная глина,

налипшая на ботинок, была тому причиной) и стремительно последовал за собственным

изобретением, по счастью, правда, не раздавив его, а плашмя упав рядом.

-

И ты туда же! – громко крикнула Вика. – Живой хоть?

С Ильёй ничего не сталось. А вот изобретённый им аппарат при ударе о землю включился

и к тому же на полную мощность, подтверждением чему в скором времени послужил

невероятной мощности хоровой писк – это орды комаров спешили к месту событий. К

счастью для друзей, звуковые вибрации прибора отгоняли москитов лично от них, но при

этом точечным ударом направили всю громадную стаю кровопийц в сторону голышом

танцевавшего народа. Люди и комары вступили в неравную схватку.

- Боже! Их съедят заживо! – вскрикнул Илья.

В два прыжка оказавшись около прибора, он стал отчаянно жать на какие-то кнопки.

Волной же атакуемые гуляки по наивности сгрудились около костра, близко к которому

москиты не подлетали, но теперь уже рисковали угодить или толкнуть кого-нибудь из своих

прямо в бушевавшее пламя.

- Заклинило! – по-женски взвизгнул Илья, с горя бросил аппарат обратно на землю и

стал махать руками. – Люди! Люди! Бегите!!!

-

Илья, они тебя не слышат, - спокойно объяснила Вика, слезая с дерева.

Девушка подошла к торчащему из травы прибору и с уважением в голосе прошептала:

- Хм, эта штуковина действительно может управлять насекомыми. Могла.

После этого она вскинула охотничье ружьё и… Ночной лес разом наполнился

несвойственными ему звуками выстрелов, взволнованным ором заметавшихся по поляне

голых танцоров (решили, что пальбу открыли именно по ним), и ещё более усилившимся

комариным писком. А уже через пару минут всё затихло.

-

Шикарное ружьё, - констатировала Вика.

Развратная компания умчалась из леса, бросив в спешке все свои вещи, а москиты вскоре

угомонились. Чуть обождав – никто так и не вернулся – друзья затушили оставленный без

присмотра костёр и здесь же встретили рассвет. Ночным приключениям подошёл конец.

- Илья, какие облака на небе? – подтрунивала Вика над своим расстроенным другом. –

Стоеросовые? Сталагмитовые? Стрептоцидовые? Ну, какие?

-

Перисто-слоистые-истовые, - сдавался Илья, невольно улыбаясь.

К своему дому Илья и Вика подошли, уже крепко держась за руки.

83

И тут их спокойствию нанесли удар.

На крыльце дома стояла небольшая, чёрная коробка. Кому она предназначалась, ровно как

и, кто её здесь отставил, понять было невозможно. Открыла Вика. Илья зажмурился на

случай бомбы.

В коробке оказалась только шишка. Еловая, сосновая – кто их разберёт? Просто шишка.

- Господи, во мне что-то неправильно… Или ты не признаёшь таких слов? Не знаю, как

тебе молиться… Я лучше просто выговорюсь, ладно? Во мне как будто что-то засело. Что-то

заставляет меня поступать не так, как я хочу. Я хочу любить – чистой, светлой, тёплой

любовью, а вместо этого испытываю обиду, даже спешу обижаться. Все мои лучшие

побуждения вдруг оборачиваются злом. Я хочу излучать добро, нежность, свет, а вместо

этого веду себя агрессивно, гневаюсь на людей и этот мир. Иногда я как будто раздваиваюсь,

смотрю на себя со стороны и поражаюсь – почему я себя так веду, почему я не могу себя

остановить, прямо говорю себе мысленно – ну что же ты творишь, ты только причиняешь

вред себе и другим… Господи, почему это так со мной? Это всем людям свойственно? Ты

нас специально такими задумал? Но зачем?.. Я понимаю, ты не ответишь, но как же быть?..

Мои друзья говорят, прекрати себя есть, всё, что в тебе заложено, нравится тебе это или нет,

всё это и есть ты, прими себя и с хорошим, и с плохим, просто живи. Но я не могу так… Ведь

зло, которое я не в силах контролировать, оно же причиняет вред, и если это моё зло, почему

я не могу его обуздать, приструнить, подчинить себе? Не хочу, чтобы оно выходило в мир,

не желаю. Пусть как-то сидит во мне. Но власти над ним у меня нет. Прёт наружу и всё тут.

И это и есть я?.. Я сейчас, наверное, плакать буду. Так больно, противно от собственного

бессилия. Порой мне хочется выблевать это зло, раздирающее мою душу, но не могу…

Будто во мне сидит какая-то сила, нечто инородное, заставляющее меня поступать в

противоречии с моими истинными желаниями – плакать хочется, бить себя, когда осознаёшь,

какая у этой силы власть над моей душой… Может быть, мы все рождаемся одержимыми?

Ты или что-то другое еще до рождения вкладывает в нас это зло, и вот вам вся жизнь для

того, чтобы понять, как с этим обращаться, как на это реагировать. И многие…

большинство?.. так и умирают одержимыми, ровным счёт ничего не поняв. А может быть,

это вовсе и не зло в нас, а просто не прирученная мудрость?.. Что мне делать, Господи? Для

чего всё это? Ты ведь понимаешь, что нечестно играешь? Одержимость людей, эти странные,

необузданные силы в них заставляют поступать скверно, грызут их изнутри, дарят им только

смятение и болезни, понуждают причинять боль другим. Но ведь люди как в тумане… Ты

молчишь? Или говоришь?.. Мне очень одиноко в этой борьбе.

Габи села на кровати, растирая заплаканные глаза. Скоро рассвет. Ей так и не удалось

заснуть этой ночью. Девушка встала, закурила и, отыскав пепельницу, направилась к окну.

Она жила в главном здании дома отдыха. Вид из её номера открывался на сосновый лес.

Среди мерно покачивающихся на ветру деревьев Габи заметила фонарный столб. Для чего он

там светил, девушка не знала.

Докурив, Габи быстро оделась: джинсы, футболка, ветровка, спортивная обувь. В ванной

ополоснула лицо (коснувшись его полотенцем, пристально глянула в глаза собственному

отражению, отчего снова захотелось плакать, но она сдержалась), затем погасила в номере

свет и вышла в коридор. Щёлкнул дверной замок. До самого выхода из дома отдыха девушка

никогда не встретила, только около застеклённой двери посапывал охранник. На ночь тут не

запирали.

Она вышла из здания и, не раздумывая, направилась в сторону деревни Анонниеми. Уже

через двадцать минут Габи стояла напротив дома, который привлёк её внимание днём. Снова

вплотную подошла к забору. Убедилась, что хозяева дачи так и не вернулись, после чего

ловко и тихо перебралась на частную территорию. Ещё не достаточно рассвело, чтобы её

заметили с соседних участков, но сама Габи уже легко различала ближайшие объекты. Она

уверенно двинулась в сторону крыльца, стараясь всё же производить поменьше шума.

84

Подойдя к дому, села на корточки и приблизила лицо к дыре, оставленной в фундаменте

здания. Оттуда пахло сыростью и не проходящей темнотой.

- Может, ты мне ответишь? – едва слышно проговорила Габи.

Встала на колени, пригнулась к земле и осторожно полезла под дом.

Там её встретила не холодная земля, а колкий сухой песок, впрочем, такой же холодный.

Через несколько секунд дыра заглотала девушку полностью. В темноте Габи замерла,

раздумывая, что ей делать дальше. Меньше всего, конечно, хотелось нащупать впотьмах

крысу или ещё какую-нибудь гадость, прятавшуюся в песке. Из досок над её головой могли

торчать гвозди – передвигаться нужно предельно осторожно. Габи извлекла из заднего

кармана джинсов мобильный телефон и включила подсветку, режим – 60 секунд. Сотовый

дал мало света, но хоть что-то. Оглядевшись, девушка не приметила ничего особенного,

рядом с ней в песке покоилась только грязная тряпка.

Впереди пространство обрубалось кирпичной кладкой, возможно, то было основание

печки. Около этой стенки виднелся лаз глубже под дом, туда Габи и двинулась. Когда она

забралась в новое отверстие, свет мобильного погас, но меньше чем на секунду – девушка

снова его включила, хотя и чувствовала, что темноты не боится. Она только боялась не

заметить что-нибудь важное. Габи не смогла бы ответить, почему искала именно здесь, под

домом, у неё не было для этого ровно никакого повода. Несколько часов назад внимание

привлекла дыра. Это единственная зацепка, которая появилась у неё в тот день.

Наконец девушка заметила небольшой полиэтиленовый пакет. Он лежал около кирпичной

стены и сперва напомнил ей своей вздутой прозрачностью бычий пузырь. В пакете

определённо что-то находилось – сверху его концы завязаны на узелок. Габи дотронулась до

пакета кончиками пальцев. Мягкий, упругий. Потянулась, чтобы взять его за узел. Вновь

погас свет. Опять зажгла. Она слегка приподняла свою находку и тут же по какой-то

необъяснимой осязательной логике догадалась, что в нём вода. Тогда Габи уже смелее

поднесла пакет ближе к лицу и, освещая его сотовым, внимательно изучила. Внутри,

действительно – мутноватая вода, и ещё плавал какой-то непонятный, маленький объект.

Рыбка, поняла девушка через несколько секунд. Стухший карасик.

Пакет она оставила на прежнем месте и со странным чувством, равно отдалённым и от

гадливости, и от разочарования, выбралась на свежий воздух. Здесь Габи села на землю,

упёрлась спиной в основание дома и спокойно подняла лицо к небу. Солнце ещё не взошло,

но свет всё прибывал и прибывал. Её уже могли заметить, но девушку это не волновало. Она

прекрасно знала, что никогда не раскроет тайну этого мерзкого пакета: кто это сделал,

зачем? Похоже, дыра ответила ей вопросом на вопрос… Загадочное, не раскрываемое

преступление. В самом деле, не может же она снова прийти на этот участок, когда вернутся

его хозяева, и в лоб спросить их, по какой причине глубоко под их домом запрятан труп

карасика? Смешно… По логике, рассуждала девушка дальше, это мог сделать ребёнок, тот

самый, которому принадлежит игрушечная машина, прятавшаяся неподалеку в высокой

траве. Сама Габи, хотя и была миниатюрной, передвигалась под домом с трудом. Ребёнок…

Но ей всё равно не понять, не узнать. Ей лишь оставалось уповать, что кому-то это послужит

уроком, что кто-то раскается в содеянном, и это больше никогда не повторится. Уповать, что

в странном пакете под домом есть хоть какой-то смысл. Только этим и могла ограничиваться

её претензия к миру.

Габи решила возвращаться в дом отдыха. Она уже устала и больше не хотела думать.

Срочно в кровать. Но когда девушка перелезла через забор и очутилась на улице, произошло

ещё кое-что, отнюдь не уступающее по необычности её находке. Сперва Габи услышала

отдалённые хлопки, затем они усилились и к ним присоединился топот ног, а вскоре

девушка различила и тяжёлое дыхание бегущих людей. Они появились с той же стороны

улицы, откуда прошлым днём бежала эксцентричная парочка. Где-то около двадцати человек

стремительно двигались по улице, сосредоточено шлёпали себя по разным частям тела и

явно задыхались от долгого, непростого бега. Но самое удивительное, что все люди из этой

группы были полностью обнажены.

85

Габи ещё заметила, что их кожу покрывало множество красных точек. Команда бегунов-

нудистов, болевших краснухой, – что тут ещё предположить? Они пробежали мимо

брюнетки, даже не покосившись на неё, и скрылись в противоположном конце улицы. Затем

всё стихло.

-

Безумная деревенька.

Сказав это, Габи пошла спать.

В отпусках и командировках отцовско-супружеский долг Бориса сморщивался до условной

ласковости ежедневных телефонных звонков. Причмокивая, обсосал трубку старший сын

Бориса, отгукал что-то своё младший, жена всему этому умилилась и уже от себя добавила,

что на кухне, возле раковины от стены отскочила плитка. На этом семейное общение в тот

вечер завершилось. Однако примерно в полночь сотовый Бориса воспроизвёл мотив песни

Аллы Пугачёвой «Сильная женщина», а значить это могло лишь одно – звонила сестра

Дарья. Она щедро поделилась с Борисом подробностями прошедшего дня, а затем перешла к

цитированию своей любимой газеты.

- Техасский фермер поймал чупакабру! – гордо сообщила Даша, будто её собственный

муж отличился. – В «МК» пишут, что эта гадость угодила в расставленный им капкан. Он-то

думал, что это какой-то хищник разоряет его курятники, а тут такое оказалось! Короче,

чупакабру до сих пор видели единицы, вообще считалось, что это мифическое создание, но

теперь её существование неопровержимо доказано!

- Неопровержимо доказано, что она угодила в капкан и сдохла. Причём тут

существование? – вставил, не удержавшись, Борис.

- Подожди! Главное, теперь мы знаем, что она собой представляет. Чупакабра, как тут

пишут, внешне напоминает гибрид крысы, собаки и кенгуру, только она начисто лишена

волосяного покрова. Именно поэтому раньше утверждали, что чупакабра – это всего лишь

больные чесоткой собаки, чего, мол, только не привидится. Но теперь точно известно, что

это самостоятельный вид! Также популярна версия о внеземном происхождении чупакабры,

они вполне могли быть завезены сюда пришельцами – кто знает, может, чтобы следить за

нами, а, возможно, они и есть пришельцы. Но мне ближе научная версия, что это результат

неудачного генетического эксперимента. В статье утверждают, что впервые об этом

существе заговорили ещё в 1947 году в Пуэрто-Рико, когда там стали происходить массовые

убийства кур, лошадей и коз. Тогда, правда, это свалили на местных сатанистов, которые

приносили животных и птиц в жертву. Кстати, слово «чупакабра» состоит из двух

испанских: chupar – сосать и cabra – коза, часто жертвами этого монстра становятся именно

козы. Но неважно, с тех пор сообщения о чупакабре регулярно поступают со всех концов

Латинской Америки, из Мексики и США. В 1995 году эти существа были замечены в том же

Пуэрто-Рико, в районе сверхсекретного объекта Пентагона, где проводятся опасные опыты в

области биологии. Это наверняка американцы виноваты… Да, а у нас в России чупакабра

появилась с 2005 года: почему-то особенно часто её замечают под Оренбургом, но также

видели одну на Оке. Так что, Борь, ты там поосторожнее…

-

Скалли, милая, я в Карелии, забыла?

-

Ну и что? Они ведь тоже плодятся и мигрируют, как все животные. Послушай, самое

страшное – в статье рассказывают, что чупакабра охотится только по ночам, нападает на

домашних животных и птицу и высасывает из них всю кровь. То есть всю вообще! Даже

вокруг не остаётся никаких следов. На телах убитых животных можно обнаружить

небольшую ранку круглой формы, с идеально гладкими и круглыми краями, и часто жертв

чупакабры находят без внутренних органов, без конечностей, безглазыми и бесхвостыми…

-

Ух, какой прожорливый чупачупс!

- Прекрати смеяться! – Даша, впрочем, сама захихикала. – В «МК» ведь не будут писать

всякую чушь, это уважаемое издание…

86

- Даша, я умоляю тебя! Ну какое уважаемое издание? Просто кормят народ всякими

небылицами, ну какая к чёрту чупакабра? Я до сих пор ещё не отошёл от истории девочки-

кактуса, которую ты мне недавно пересказывала…

-

Но это правда!

-

Да, конечно, правда. Девочка, у которой кожа стала покрываться шипами – это,

безусловно, правда.

-

Но там были фотографии!

-

Даша…

-

И зачем им, объясни мне, писать неправду?

-

Даша, девочек-кактусов не существует. Не спорю, это была очень трогательная

история – наверное, подобная девочка очень бы страдала, но это не более, чем выдумка. А

раз читатели на это ведутся, таких выдумок будет становиться всё больше. Ну тебе сколько

лет? Разве не ясно, что всё это делается исключительно ради выгоды, ради роста тиражей?

-

Не знаю. Я всё равно не понимаю, зачем им врать, газета с такой длительной историей.

К тому же они пишут очень много полезных вещей, советы по домашнему хозяйству,

например, и о здоровье…

- Ну и слава богу.

Когда они распрощались, Борис стал готовиться ко сну. Передвигался медленно и

осторожно из-за по-прежнему нывшей ноги. «Он думает, легко перескакивал с мысли на

мысль. Вспоминает уже не в первый раз Габи: её лицо, оголённые руки, соски,

поприветствовавшие его утром. Мысленно спрашивает себя, увидятся ли они ещё и к чему

может привести это знакомство? Переключается на размышления о газете «МК» и её

читателях. Думает примерно следующее. Внушительное число людей, проживающих в

России, голосует рублём за правду, которую они хотят знать, и эта правда оказывается

совершенно мифологического толка. Проблема, на взгляд Бориса, не в том, явь или выдумка

девочка с шипами на коже – главное, что люди хотят и могут в это верить, и они готовы

принимать за истину всё новые и новые мифы. Каковы действительные причины этого?

Борис пробует на вкус варианты. Иррациональность мышления россиян? Банальная

глупость, праздность, нежелание думать? Попытка убежать от бытовых и социальных

проблем в мир сверхъестественного? Любая из этих причин может сойти за настоящую,

думает он, и какую выбрать в конечном итоге не так важно. Народ не хочет задумываться о

реальных государственных проблемах, и с его согласия всевозможные чупакабры и девочки-

кактусы получают право на существование. Он брезгливо морщится. Вспоминает, как

защищал в 1993 году Белый дом. Самого себя Борис к народу не причисляет – это

неосознанное отъединение, он предпочитает ассоциировать себя с определённым классом.

Заключает свою мысль – да, в России, действительно, водятся чупакабры и живут девочки,

покрытые шипами, потому что, когда дело касается мифов, важны не факты, а степень веры,

и, судя по тиражам и материалам того же «МК», веры сегодня более чем достаточно для

материализации какой угодно небылицы».

Тут Борис услышал невнятный шорох из прихожей. Он расстилал одеяло и так и замер с

ним в руках. Внимательно прислушался. Возможно, показалось. Через несколько секунд

шорох повторился. Без сомнения – кто-то пытался открыть дверь в коттедж и осторожно

пробовал ручку. Борис запер дверь ещё два часа назад. Звуки прекратились. «Но его

подозрения и беспокойство только окрепли. Габи? Но та бы постучалась или предварительно

позвонила. Обслуживающий персонал – то же самое, да и вообще уже слишком поздно.

Скорее всего, ошиблись дверью».

Борис снова вскинул одеяло, чтобы оно аккуратно легло поверх кровати, и в тот же момент

различил новый звук, на этот раз донёсшийся из маленькой кухни. Кто-то хочет открыть

окно и забраться в дом. «Борис напуган, но всё-таки поражается глупости вора – в коттедже

горит свет, и при желании любой может убедиться, что дом не пустой. Может быть, это

пьяный?» Тем временем со стороны кухни, из-за окна над плитой, продолжали доноситься

87

тихие поскрёбывания, словно кошка лениво точила когти о деревянный подоконник. На

кухне свет не горел.

Мужчина двинулся к дверному проёму, ведущему на кухню. Похромал, опираясь о стену, и

теперь видел то самое окно. Различить кого-нибудь снаружи не удалось – только тени от

ветвей и проводов, но звук то замирал, то возобновлялся. Как под гипнозом, Борис подошёл

ещё ближе и вытянул шею. Макушка человеческой головы. Или обман зрения?.. Неожиданно

раздался невероятный шум взрывов, и ночь за окном мгновенно просветлела. На территории

дома отдыха, либо где-то рядом большая компания развлекалась фейерверками: в небо со

свистом полетело множество ракет, громко взрываясь и расплёскивая на прощание огненные

шарики, шипели фонтаны огня, шутихи, толпа радостно галдела. Возможно, они спасали тем

самым жизнь Борису.

Ночь на Ивана Купалу. Фейерверк спугнул грабителя. Или кто там был? Когда свет залил

оконный проём, макушка дёрнулась, и Борис увидел, как от коттеджа в сторону леса несётся

размытый человеческий силуэт. «Но он движется так стремительно, так невозможно быстро,

что Борис даже сомневается, человек ли пытался проникнуть в его временный дом».

Остаток ночи его больше ничто не беспокоило. Но заснуть Борис так и не смог.

«Я бы ещё хотел отметить, что у Якова напряжённые отношения с прямым начальством из

райотдела. Участковые, как известно, не ведут расследований, а только собирают

первоначальную информацию и по разным поводам контактируют с общественностью.

Оперативно-розыскная деятельность не их территория, участковому, например, не

полагается самостоятельно проводить осмотр места происшествия, не дождавшись

следственно-оперативной группы, это допустимо только в исключительных случаях. На

первых порах Яков проявил излишнюю прыть, подбрасывая следователям много дел со

своего участка, таким образом, он хотел приобщиться к следственному процессу. Но его

вскоре осадили, прямо указав, что в Вяртсиля и своих дел хватает – нераскрытых и в

производстве, им не нужен деревенский балласт»

«И чтобы не раздражать начальство Яков стал работать в полсилы?»

«Он не может не раздражать начальство. Ему вообще тяжело даётся работать под кем-то,

особенно если он считает самого себя в каких-то качествах лучше и сильнее того, кому

подчиняется. Он открыто выражает своё недовольство, упорно отстаивает свою позицию»

«И сглаживать углы не умеет»

«Можно и так сказать. У людей из райотдела это вызывает ответную агрессивную

реакцию. Они заинтересовано только в том, чтобы Яков поддерживал порядок на внутренней

территории Анонниеми – в доме отдыха «Янисъярви», здесь останавливаются туристы из

Сортавала, Петрозаводска, Петербурга и, конечно, Финляндии – скандал никому не нужен, а

так как в этом отношении Яков со своими обязанностями справляется, формально у

начальства к нему претензий нет. Найти другого исполнительного работника будет сложнее,

чем избавиться от нынешнего, хоть и приставучего»

«Однако на настроениях самого Якова всё это отразилось не лучшим образом?»

«Именно так»

«Он пьёт?»

«Нет, как ни странно. Отчасти из-за этого между ним и местным населением и выросла

стена непонимания. Кое-кто, конечно, набивался ему в собутыльники, но Якову эти люди

неприятны»

«А женщины?»

«За год в Карелии один раз завёл интрижку с местной девицей, но та вскоре перебралась в

Вяртсиля, и они прекратили общение»

«Но что он делает в одиночестве?»

«Большей частью бездействует. В рабочие часы Яков обычно легко раздражается, в часы

отдыха он ленивый и апатичный. Можно констатировать его постепенное оглупление со

88

времён переезда в Карелию. Яков не стимулирует работу своего мозга: мало думает, не

читает, на отвлечённые темы с посторонними не общается»

«В чём он никому не признается?»

«Думаю, он хотел бы скрыть тот факт, что купил на деньги, присылаемые родителями,

DVD-проигрыватель и коллекцию порнофильмов, он регулярно покупает новые

порнофильмы в Вяртсиля и смотрит их почти каждый вечер. Долго мастурбирует перед

экраном и в постели перед сном. Часто мастурбирует в рабочие часы в туалете, –

оправдывает свои действия желанием снять напряжение»

«Год всё-таки прошёл, неужели он не думал о том, чтобы вернуться в Москву?»

«Мать напоминает ему об этом каждый раз, когда навещает Якова в Анонниеми. Он уже

почти согласен, хотя делает вид, что это не так»

«И как вы считаете, он мог совершить убийство?»

«Легко выходит из себя, если кто-то указывает на его неправоту или слабости… Мог»

«А в чём никогда не признается Илья?»

«Он даже самому себе в этом прямо не признаётся. Илья презирает Вику»

«А мне казалось, он её любит…»

«Вы правы, но одно другому не мешает. Как видим на примере работы мозга, любое

«одно» вовсе не мешает другому – в сознании каждого человека столько парадоксальных

установок, удивительно, как при таких взаимоисключающих программах вообще живут и

действуют. Илья видит, что Вика – самостоятельный и сильный человек, сильный, главным

образом, физически, он понимает, что не может конкурировать с ней на этом поле, знает

также, что не обладает над неё эмоциональным влиянием, и поэтому в качестве некоего

орудия контроля он прибегает к тому, что получается у него лучше всего – интеллектуальной

адресации. Интеллект, как представляется Илье, единственное, в чём он очевидно сильнее

Вики, поэтому он и предпринимает каждый раз попытки интеллектуального давления на неё,

считая, что только таким образом получит контроль над ней, докажет своё преобладание»

«То есть Илья уверен, что Вика не полюбит человека слабее неё. А при чём здесь

презрение?»

«Это то же самое. Он вынужден презирать её для того, чтобы оправдать самого себя.

Параллельно с желанием заслужить любовь Вики в нём запущены процессы неприятия

самого себя, а заглушить их он может, только самоутверждаясь таким образом – защитная

реакция. Это природа любого высокомерия. Получается такой замкнутый круг»

«Ну как здесь вообще отделить любовь от самоутверждения?»

«Мы всегда будет натыкаться на такие вопросы, потому что остаёмся на поверхности

изучаемых реакций и поведения. Самый яркий пример – Вика. Положим, у нас есть

технические возможности видеть немного глубже. Но в обычных условиях, при

непосредственном общении людей, судить друг о друге они могут только по конкретным

действиям и высказываниям. Всё. Дальше любое предположение, что за человек перед

тобой, остаётся не более чем предположением. И Вика, например, своим поведением

доводит это до полного абсурда. Потому что она вообще не даёт никакого материала – даже

для предположений. Это сама непроницаемость. У нас с вами есть возможность копнуть чуть

глубже – аппаратура позволяет. И да, мы видим, что, как и большинство девушек, выросших

в детском доме, Вика мечтает создать семью, к этому направлены все её мысли. Она не

утеряла ни душевной теплоты, ни умения любить. Но насколько всё это неочевидно со

стороны – на взгляд человека, который никогда не двинется дальше того, что Вика сама

посчитает нужным сказать о себе или покажет в действии. А до тех пор никто, включая

Илью, не узнает, какие сложности она испытывает с социальной адаптацией. Как тяжело ей

было обрести самостоятельность, научиться жить своими силами и средствами, ведь Вика

привыкла к тому, что в детском доме обеспечивают всем необходимым. Как плохо она

разбирается в людях, как легко её обмануть, как она торопилась, желая обрести любовь,

слишком торопилась»

«И всего этого никто никогда не узнает…»

89

«Да. Простите мне такое эмоциональное отступление, но сейчас я могу сравнивать, и от

этого обычная человеческая коммуникация предстаёт в ещё более драматичном свете. Это у

нас есть такая техника, мы заглядываем внутрь. Но за пределами этого кабинета люди не

знают и не могут знать друг о друге ровным счётом ничего. Только наблюдения, только

предположения. И граница одного человека, за которую никогда не переступит никто

другой»

«Но вы считаете, что даже с этой аппаратурой мы не продвигаемся дальше поверхности?»

«Вы спрашиваете, могли ли они совершить убийство. Всё, к чему мы на самом деле

получили доступ – это только эмоции, психологические механизмы, воспоминания, но какая-

то глубинная суть от нас по-прежнему ускользает. Мог ли Борис совершить убийство? Да,

мог. Но откуда пришла сама эта возможность? И что она такое? Даже самые

сверхчувствительные программы этого не улавливают. Мы не внутри. Мы всё так же за

дверью»

- Кто-то за мной следит, - призналась Орвокки участковому на следующее утро.

Они говорили в доме покойного Алексея Дмитриевича Серебрякова, ветерана Великой

Отечественной войны, два года назад пытавшегося кончить жизнь самоубийством на

парижском бульваре Инвалидов. Дерзнул Серебряков неудачно, но, тем не менее, скончался

позже в больнице. Родом он был из Карелии и жил как раз в Анонниеми, о чём Яша узнал

заранее, ещё перед тем, как занять должность местного участкового. «Близость к дому

таинственно погибшего ветерана и стала основной причиной, побудившей Якова принять

такое решение. Он тайно надеется разгадать то происшествие. Пока же, однако, Яков не

продвинулся в своём расследовании ни на шаг, как, впрочем, и в другом – по делу бобров».

Наследники Серебрякова так и не объявились, на имущество ветерана никто не притязал.

Участковый получил доступ в его дом и собирался изучить архив старика – несколько кип

тетрадей.

-

Подробнее, - нахмурив брови, попросил Яша.

- Вчера уже в Вяртсиля такое чувство, что кто-то прячется и смотрит на меня. Из-за

деревьев… и на улицах… из-за углов домов в городе… Кто-то очень юркий. И сегодня,

когда я ехала в Анонниеми, это повторилось.

-

Вы видели этого человека?

-

Не успевала.

-

Мужчина? Женщина?

-

Не знаю. Я даже не уверена, правда ли это.

- Но началось всё вчера после того, как мы вернулись из Пиенисуо?

- Да. Сразу после того, как мы расстались с вами на автобусной остановке.

- И вы хотите написать заявление? – скептически поинтересовался участковый.

- Нет, конечно. Это же только моё ощущение, никакой конкретности. Но мне не по себе.

К тому же вчера я заметила… - девушка вдруг запнулась и не договорила.

-

Что заметили?

-

Нет-нет, ничего.

-

По-моему, вы хотели что-то сказать, но почему-то передумали.

-

Это неважно. Ничего особенного, поверьте…

Молодые люди сидели в полупустой комнате серебряковской избы – юноша спиной к окну

и утреннему свету, как будто на профессиональный манер, а утренняя гостья – напротив

него, чуть потянись через стол и дотронешься. Но он не тянулся. Орвокки с ним не

кокетничала и никаких особых видов, похоже, на Яшу не имела, хотя это делало её только

желанней. Орвокки была из тех редких девушек, в которых чувственность спокойно

уживается с детскостью, всё мужское население Вяртсиля наверняка уже о ней прознало, и

неудивительно, что кто-то теперь за ней следил. Даже этим утром она ничуть не утеряла

своей привлекательности, хотя явно не выспалась и не успела вымыть голову, а её пухлые

90

руки и частично лицо усыпали красные пупырышки разной величины – то ли кожная

аллергия, то ли комариные укусы. Яша, конечно, с сочувствием уточнил, что такое с ней

стряслось, но Орвокки лишь безразлично махнула поражённой рукой и ещё во время их

разговора иногда равнодушно почёсывалась.

Она знала о Якове гораздо больше, чем он предполагал. Сейчас исподтишка наблюдала за

ним и по старой привычке мысленно перебирала вопросы, ответить на которые вряд ли бы

кто-то сумел. Почему некоторые люди хранят верность прошлому, а другие склонны

прошлое переосмыслять и охотно с ним расстаются? Как так получается, что одни обладают

талантом видоизменять прошлое по собственному желанию, а другие считают подобный дар

хвастовством или даже магией, привычные к тому, что прошлое формирует настоящее, но не

наоборот? Что за сила понуждает людей решать однажды, что их ценности наконец

окончательно сформировались и учиться больше нечему, и отчего иные, наоборот, никак не

угомоняться? Как, в какой момент жизни, по каким причинам один вдруг начинает с

постоянством искать вину в себе, а другой – винить окружающих?

- А что это за тетради? – только лишь и спросила девушка вслух, кивнув на сваленные в

углу многочисленные блокноты.

- Здесь раньше жил ветеран. Собственно, этот дом ему и принадлежал. Он погиб при

трагических обстоятельствах и вот оставил после себя записи, - объяснил Яша.

-

О чём?

- Там много буковок. Вроде о советско-финской войне. Сейчас как раз должны зайти

мои знакомые, я хочу попросить их покопаться в этих материалах, вдруг они представляют

какую-то ценность.

- А что случилось с ветераном? Что такое трагическое?

-

Он покончил жизнь самоубийством. Это непонятная история…

-

Почему непонятная?

- Старик вскрыл себе вены прямо на улице. Перед всеми. Записки с объяснением не

оставил…

- Может, он был слишком стар и уже не отвечал за свои действия?

Яша пожал плечами и промолчал. «Он спрашивает себя, что должно произойти с

человеком, чтобы тот перестал отвечать за свои действия? И если человек не отвечает за

свои действия, является ли он в этот момент человеком? Как будто мысленная привычка

Орвокки оказалась заразной».

- Иногда причина событий на поверхности, и копать глубоко не надо, - продолжила тем

временем девушка. – Иногда так бывает.

Тут вдруг затрещало ветхое крыльцо серебряковского дома, и кто-то громко постучал в

дверь, отчего молодые люди одновременно вздрогнули. Яша отправился встречать новых

гостей, а Орвокки зачесалась сильнее.

Шишка смирно лежала на столе и немного подтекала тенью с бочка.

Илья и Вика склонились над ней в раздумьях. Записки с разъясняющим текстом в коробке

и на крыльце не оказалось, а пожилая супружеская пара из Финляндии, снимавшая в доме

одну из комнат, твёрдо заверила, что к посылке отношения не имеет. Похоже, шишка

предназначалась друзьям. Возможно, её подбросили местные дети – Вика настаивала именно

на этой версии. Могла произойти ошибка. Странным было то, как шишка появилась у Вики и

Ильи, и даже сам её цвет. Она успела открыться наполовину, и со всех сторон загнутые

чешуйки будто бы пропитало чем-то буро-красным. До сих пор молодым людям

приходилось видеть зрелые шишки только коричневого цвета.

- Интересно, что они подбросят нам в следующий раз? – поинтересовалась Вика. – Чьё-

нибудь ушко в коробочке? Или отрубленный пальчик маленькой девочки?

- Что за ужасы? – вздрогнул Илья.

-

Так бывает в фильмах.

91

-

Но мы же не в фильме. И потом, кто это «они»?

- Понятия не имею. Если не дети шалят, возможно, маньяк на нас зуб точит.

-

О господи.

-

Или это заговор.

-

Мы тут и не знаем никого толком, зачем кому-то плести против нас заговор?

-

Я знаю не больше тебя.

- У меня такое странное чувство, - признался юноша, - что я уже видел эту шишку…

Или мне рассказывали о ней. Но никак вспомнить не могу.

-

Ну вспомнишь – скажи.

- А как же.

- Слушай, хотела тебя спросить. Я сейчас читаю русские народные сказки – не знаешь,

там где-нибудь зомби упоминаются?

- Это вообще не русское слово, - напомнил Илья. – Зомби образовано от созвучного

африканского слова, оно значило то же – живой мертвец. А вообще современные зомби

прославились благодаря культу вуду – это уже Гаити.

-

А в славянских мифах они есть? В тех же сказках?

-

Под другим названием, возможно. В русских народных поверьях всегда находилось

место нежити, каким-то не успокоившимся после смерти людям. Чёрная кошка гроб

перепрыгнет, или кто-нибудь проклянёт покойного, вот тебе и живой мертвец. Вероятно,

славянский аналог зомби – это упырь. Им становился человек, умерший неестественной

смертью, самоубийца например, или просто кто-то, испорченный нечистой силой. По ночам

упырь встаёт из могилы и убивает людей и животных, жертвы его тоже могут стать

упырями. А выглядит он как налитый кровью мертвец, подойдёт?

-

Вполне. Может, и леший зомби?

-

Леший, скорее, оборотень… Это изначально злой дух леса, к тому же со звериными

атрибутами, хотя он может походить на человека. Но, действительно, встречаются поверья,

что леший – это всё тот же проклятый человек, не упокоившийся мертвец, тут ты отчасти

права, хотя чаще леший – воплощение именно леса.

-

Здесь кругом леса.

-

К чему ты ведёшь?

Вика не ответила на его вопрос, вместо этого она сказала:

- Так странно. Помню, ещё в детдоме нам объясняли, что в этих сказках вся мудрость

русского народа, и они, правда, казались все такими героями, такими ловкими. А сейчас

читаю и удивляюсь, там столько беспричинной жестокости, сплошная халява,

неблагодарность и обман. И это всё положительные герои, но они иногда ничем не лучше

нечистой силы – могут даже хуже. Какая-нибудь Василиса Премудрая запросто, например,

посоветует Ивану убить его конкурента, как будто в этом и есть вся её мудрость. А как они

сказочных животных эксплуатируют! Хоть бы сказали потом спасибо.

- Нравственность – это более позднее изобретение, - засмеялся Илья. – Мы воспитаны в

иной культуре, нам это очень сложно понять и принять. То есть мы вообще не способны

мыслить вне дихотомии плохого и хорошего. А, возможно, для народа естественны иные

вещи. Или это его упования. Или, может быть, так пр