Прикосновение невинных

Доббс Майкл

Американская журналистка Изидора Дин и ее дети попадают в автомобильную катастрофу. Врачам удается спасти жизнь женщины, но, придя в сознание, она узнает ужасную весть: ее дочь, полугодовалая Бэла, умерла. Однако сын Изы, трехлетний Бенджамен, уверяет, что девочку "забрала какая-то тетя". И Изидора начинает почти безнадежные поиски и борьбу за свою дочь…

 

Глава 1

Она была сбита с толку, ошеломлена. Только что загородное шоссе, залитое вечерним дождем, казалось пустынным и спокойным, а в следующее мгновение уже заполыхало непонятно откуда взявшимися огнями, которые, казалось, кричали ей об опасности.

Мозг отреагировал мгновенно, но неадекватно. Она не могла ничего знать о дураке-трактористе, который, внезапно поняв, что блокирует дорогу, запаниковал и включил все фары; у нее просто возникло состояние тревоги, внеся смятение в чувства, сковав сознание и отдавая все под контроль инстинктов, а не разума.

Изидора Дин никогда не вспомнит, что произошло потом: замешательство, чувство страха, четкое осознание близкой катастрофы, отчаянная попытка совладать с покрышками и тормозами, которые, казалось, действовали по собственному разумению, танцуя и исполняя пируэты посреди усыпанной листвой грязи английской осени, фатальное соскальзывание в сторону от огней, в темноту и неизвестность, ощущение невесомости, стремительный полет в мир иной, в Вечность.

Вечность. Смерть. Ее смерть. Проклятье, какое расточительство.

Казалось, она уже шагнула в преисподнюю. Машина съехала с дороги, осветив лесные заросли, сжимавшие ее со всех сторон. Похожие на руки скелета голые сучья как будто пытались выхватить ее из темноты и утащить в небытие, а мозг не справлялся со стремительно мелькающим калейдоскопом образов.

Страх пронзил ее, когда она подумала о детях. Бенджамен. Маленькая Бэлла. Она перевела дыхание, выдохнув наконец воздух из легких, и сдавленно крикнула:

— Держитесь крепче!

Какая нелепость! Малыш спокойно спал, а шестимесячный младенец если бы и смог за что-то схватиться, то только за грудь матери.

Она вряд ли поняла, что это было: ствол сучковатого дуба, шершавая стена, грубая дверь, дно бездонного колодца. Знала одно — это Неподвижный объект. Катастрофа. Конец. Иза ничего не почувствовала — ни как ее тело поднялось с сиденья, натянув ремень безопасности, ни как ремень дернуло назад, грозя разрезать ее пополам, ни даже как ее голова ударилась о крышу взятого напрокат «рено», начавшего кувыркаться, ни как лобовое стекло разлетелось на тысячи острых как бритва осколков…

Она ничего не вспомнит. Потому что, когда ее голова чуть повыше того места, где начинают расти волосы, пришла в соприкосновение со штампованной сталью машины, ударная волна, подобная землетрясению, прошла через мозг, заставляя клетки вибрировать и микроскопически смещаться. Поначалу повреждение было едва заметным, однако, по мере того как клетки смещались, разъединяясь друг с другом, химический баланс мозга нарушался, превращая проводные пути нервной системы из беговых дорожек в трясину, полную омутов, запутывающую и задерживающую сигналы, ответственные за работу мозга.

Она потеряла сознание, а когда через некоторое время пришла в себя, все еще не могла мыслить связно, была не в силах помочь перепугавшемуся до полусмерти фермеру, подбежавшему, чтобы вытащить ее и детей из-под обломков. Она не знала, как обеспокоены ее состоянием медики, и не увидела, как прибывшие слишком поздно пожарные бессильно разводили руками — спасать было уже нечего.

Но была опасность и пострашнее. Тело оживало, а травмированный мозг начал отекать. И отек увеличивался.

Небольшой сосуд во внутренней части мозга лопнул, кровь заливает, давит на клетки и нервные окончания. Она снова начала терять силы, погружаясь все глубже в бездонную черную яму.

Глаза открылись, но не видели, она слышала, но не воспринимала услышанное, воспоминания уплывали на лунном луче, пока память не исчезла окончательно.

Об ударе.

О пожаре, ужаснувшем жителей спокойного Дорсетшира, о сиренах и мигалках, нарушивших тишину ночи.

О том, как ее привезли в Уэчестерскую клиническую больницу, где ночь в отделении «скорой помощи» и так выдалась кошмарная: какой-то пьяный нажал на кнопку сигнала пожарной тревоги.

Потом ее в срочном порядке перевели в отделение интенсивной терапии — врачи поняли, что с пациенткой что-то не так, — ей давно пора было прийти в сознание.

Рассвет в Сан-Франциско. Дразнящий пурпурно-розовый оттенок неба над горизонтом, туман застилает выжженные солнцем холмы, тянущиеся к небу, там, где земля встречается с небом, приветливо мерцают огни Окленда.

Первые «Боинги» напоминали рассерженных светлячков на фоне темных облаков, две бесконечные ленты машин тянулись по мосту через залив, похожие на упорных муравьев. Еще полчаса — и проехать будет почти невозможно.

Он стоял у открытого окна, соленый ветерок подхватывал и уносил прочь дым от его сигареты. Ночь таяла, уступая дорогу шумному дню, призывно звенели первые трамваи в ожидании пассажиров.

«Город у самых Врат рая, не похожий ни на один другой в мире, — думал он. — Такой свободный, раскованный, это тебе не округ Колумбия, где женщины холодны даже летом».

На той стороне залива самолеты готовились к ранним утренним рейсам, он полетит одним из них через несколько часов. Сколько же времени пройдет, прежде чем его собственное детище окажется среди них? МЦЧБ. Созданное на компьютере чудо техники, которое вот-вот представят Конгрессу. Легкий многоцелевой истребитель-бомбардировщик, с меняющейся геометрией крыла, последнее слово техники, управляется по радио, не засекается радарами, сокращенно именуется Маш-3 и нуждается в пилоте только для того, чтобы знать, когда отправляться домой. Плод сотрудничества мозговых центров трансатлантических авиационных фирм, этот самолет призван был решить большинство проблем НАТО и все его проблемы. Проект, неосторожно названный кем-то «Дерзкая модель», был немедленно переименован в «Дерьмо».

Президент, рассерженный насмешками скептически настроенных журналистов, жаждущий, как всегда, доказать свою правоту, прямо на пресс-конференции переименовал его в «Победоносный проект» — «Даст», — который разобьет врагов в пух и прах. «И враги твои будут повержены в прах», — выкрикнул он, не вполне точно цитируя Псалтырь. Но кто из подхалимов в Белом доме осмелится указать ему на ошибку?

Итак, «Дастер» был весьма дорогостоящим изделием. Но чего еще можно было ждать от этого чуда военной техники? Он уже превратился в необходимый элемент устрашения в холодной войне, все еще идущий между сверхдержавами в мире, где очередь за пособием по безработице только удлиняется. После стольких лет компромиссов, отступлений и нерешительности появилась последняя возможность — самая последняя — свести вместе команды разработчиков и промышленников. Такой метод уже сотни раз спасал Запад, когда либералы в очередной раз объявляли о наступлении «мира для нашего поколения».

«Дастер» будет построен — должен быть построен. Для Джо Мишлини альтернативы не было. Без «Дастера» у него нет ни перспективы, ни будущего, никто, ни одна крупная финансовая компания, не возьмет на работу сорокатрехлетнего заведующего отделом планирования, посвятившего жизнь служению промышленности, которая вот-вот перестанет существовать.

Итак, он будет построен. Даже если ради этого придется целовать задницу каждому чиновнику в Пентагоне и лизать ботинки всякому, кто имеет хоть какое-то отношение к сенатской комиссии по обороне, и даже всем его родственникам.

Размышления об округе Колумбия заставили Джо вспомнить об Изе, о доме. Если только это можно назвать домом: жена чаще всего отсутствует, находясь в другом городе, другой стране или даже на другом континенте. Она даже не взяла его фамилию.

Мишлини взглянул на часы. Было воскресенье, в Европе уже вторая половина дня, она наверняка дома. Он поднял телефонную трубку, набрал номер, но ему никто не ответил, еще один его призыв затерялся где-то над Атлантикой. Не другой континент — другая планета. Боже, и это называется супружеской жизнью! На этот раз Иза исчезла вместе с детьми. Ни одной весточки за неделю.

— Сука! — прошипел он, щелчком выбросив окурок. В приоткрытую дверь спальни он увидел красивую загорелую ногу, лениво свесившуюся с кровати. Джо пожал плечами. Здесь, в Калифорнии, просто не бывает некрасивых ног.

Мишлини положил трубку на рычаг и пригладил растрепанные редеющие волосы; несколько лет назад ему потребовалась бы щетка, чтобы привести прическу в порядок. Многое изменилось за последние несколько лет.

Джо набрал полные легкие свежего воздуха и втянул в себя живот. Потом медленно вернулся в спальню.

Ее положили на кровать в дальний, самый спокойный угол палаты — умирать.

Датчики многочисленных приборов свидетельствовали, что организм функционирует нормально, но сканирование выявило проблему. Травмированный участок мозга отек, и теперь даже функции низшего порядка начали ослабевать.

Старшая сестра направила луч фонарика в опаловый глаз пациентки; зрачок среагировал, но вяло, явно слабее, чем накануне. Она отстегнула оксиметр и ущипнула мягкую ткань возле ногтя пациентки — палец не согнулся.

Ничего.

Мозг не реагировал ни на удар, ни на запахи, ни на шум, даже на боль. Сестра Мэйбл Макбин, женщина средних лет и внушительных габаритов в скрипучих туфлях, полжизни наблюдавшая, как умирают другие, но сохранившая способность к состраданию, посмотрела на сестру-практикантку и покачала головой.

— Интересно, кто она такая, — задумчиво в пятый раз за последнюю неделю, пробормотала сестра-практикантка, австралийка из Уогг-Уогга по имени Примроз, с застенчивой стойкостью носившая полученное при рождении имя.

— Удивительно. Впервые в моей практике о пациенте совсем ничего не известно, — отозвалась старшая сестра. — И ведь не бродяжка какая-нибудь. — Она еще раз подняла руку пациентки. — Маникюр дорогой.

Она поправила прибор, следящий за давлением крови, еще раз заботливо взглянула в лицо пациентки, женщины лет тридцати с небольшим, с правильными чертами лица и рыжими волосами.

— И косметика дорогая.

Сморщенные веки были розовато-пурпурными, как будто над ними потрудился начинающий визажист, делающий первые робкие шаги в исследовании цветовой гаммы, а под левым глазом виднелся маленький порез. Он выглядел воспаленным, но зашивать его не требовалось. Скорее всего, останется едва заметный шрам. Если только у пациентки будет время. Лицо спокойное, как будто она отдыхает, а не борется со смертью.

У нее было удивительное лицо, красивое, может быть, даже слишком выразительное, с точки зрения традиционного вкуса. Широко расставленные глаза, высокие, почти восточные скулы, узкий подбородок, тонкий нос и полные, выразительные губы. Нежный рот. Скорее, современная манекенщица с Обложки журнала, чем классическая красавица. Кожа свежая, как будто слегка обветренная, а зубы вообще фантастические.

«Впрочем, эта женщина страдала, — думала старшая сестра, — переживания прорезали складки в уголках рта, как будто она сама добровольно отказалась от спокойной жизни и выбрала ежедневную борьбу с окружающим миром». Кожа под припухшими глазами была розовато-лиловой от усталости, граничащей с истощением и подтачивающей ее изнутри. Это не просто утомленная молодая мать. Что же здесь еще? Упрямство? Боль? Неудовлетворенность? Мэйбл вздохнула: кажется, они никогда этого не узнают.

Примроз прервала размышления старшей сестры.

— А полиция не может выяснить, откуда машина?

Сестра-практикантка сидела в изголовье постели, расчесывая волосы пациентки, как она делала это каждый вечер, стараясь счистить кровавую корку с блестящих темно-рыжих волос. Они могли, конечно, состричь колтун, но не хотели испортить модельную прическу: волосы вряд ли успеют отрасти, а в смерти должно быть достоинство.

Сестра Макбин покачала головой:

— «Рено» с левосторонним управлением. Его могли взять напрокат где угодно в Европе. Огонь все уничтожил, даже ее документы. Бедная девочка! По одежде ничего нельзя определить. Американская джинсовая ткань, итальянский шелк, туфли на каучуковой подошве — такие можно купить где угодно. Оксфам, высший класс.

— А малыш? — настаивала Примроз.

— «Ош-Кош». На малыше тоже не было ничего примечательного. Бедный малютка слишком мал, чтобы нормально разговаривать, полагают, ему нет и трех лет, из него ничего нельзя вытянуть. Может, он в шоке, хотя по-английски, кажется, понимает. И немножко по-французски.

— А грудняшка?

— Может, мне попробовать поговорить с малышом на гэльском? Это как-то никому не пришло в голову…

— А девочка? — повторила свой вопрос Примроз, но Макбин лишь печально покачала головой в ответ.

— Мог бы забеспокоиться отец или кто-нибудь еще из родственников, — пробормотала практикантка. — Ведь кто-то же должен их хватиться.

— Если бы я была похожа на нее, то рассчитывала бы, что половина знакомых мужиков станут меня искать.

— Так где же они?..

— Что, черт возьми, ты имеешь в виду, говоря: «она пропала»? — выдохнул Грабб в телефонную трубку. Редактор международного отдела «Уорлд Кейбл ньюз» нервно оглядел галдящих сотрудников редакции, опасаясь, что кто-то может услышать, и не зная, какой еще ушат дерьма выльется сейчас на его голову.

— Она не оставила даже номера телефона? И вы не знаете, где ее найти? — Грабб не верил своим ушам. Никогда раньше ни один из его иностранных корреспондентов не исчезал вот так, с концами, оставив на произвол судьбы один из самых важных корпунктов в Европе. Иза была одной из лучших, но сейчас эта глупая сучка здорово подвела его. Сейчас, когда агентство работает на пределе финансовых возможностей и ожидается дальнейшее сокращение финансирования. Грабб застонал, выслушав объяснения из Парижа.

— Что, опять ее проклятые детишки? Господи Боже мой, мы же дали ей шестинедельный отпуск для «нереста», она всего несколько месяцев назад вышла на работу. Сколько еще крови она хочет у нас выпить?

Молодой продюсер попытался успокоить Грабба: у Изидоры был трудный период, на нее давит муж, ей надо было уехать, подумать и разобраться в личных проблемах. Всего на пару дней. Да, он знает, что прошло уже больше недели, но редакция справится, все под контролем. Нет оснований для паники.

Грабб, невысокий полноватый мужчина с порезами от бритья на щеках и подбородке, не согласился с мнением своего сотрудника: именно сейчас у них самый опасный момент. Когда завтра материал из Лондона будет комментировать заведующий корпунктом, а не ведущий иностранный корреспондент агентства, все выплывет наружу и на их головы обрушится карающая длань.

И он решил опередить события. Посмотрев на приоткрытую дверь в кабинет управляющего, Грабб заорал в трубку:

— Я не собираюсь терпеть это дерьмо! Черт побери, я плачу вам за работу, а не за эти гребаные отговорки, ты не должен был разрешать ей исчезать! Мы даже не знаем, где ее найти. Господи Боже мой, в Англии предстоит серьезная перетасовка кабинета министров, а ты говоришь мне, что Изы нет, она, видите ли, опять меняет пеленки. Что у вас там, отдел новостей или ясли? Если не сможешь найти ее в течение двух часов, сделаешь материал сам — и лучше тебе постараться парень, слышишь меня?! Мне нужен безупречный материал, мы должны обойти этих ублюдков из других агентств, опередить их, пока они прочухиваются! Мои ток-шоу — лучшие в нашем бизнесе, и так будет и впредь!

Грабб незаметно оглянулся. Его громкий голос привлек всеобщее внимание, управляющий стоял в дверях своего кабинета, хмуря брови и изрыгая ругательства. Подходящий момент для эффектного завершающего удара. Грабб встал, вытянулся во весь рост и добил собеседника.

— Найди ее, быстро найди! Вытащи ее на свет Божий и передай от меня, что на сей раз ей не отвертеться.

Он шваркнул телефонную трубку на рычаг, прежде чем оглянуться на жадно прислушивающихся сотрудников. Он владеет ситуацией. А если что-нибудь все-таки сорвется, все, а главное управляющий, будут знать, что это не его вина.

По ту сторону Атлантики продюсер европейского отделения «Уорлд Кейбл ньюз» довольно улыбнулся. Ему было двадцать восемь лет, и он впервые получил возможность выйти на авансцену. Если он справится, если все получится, они не станут тратить лишние деньги и присылать нового корреспондента, признают наконец его талант. Это серьезный шанс, и он не собирается упускать его. Возможно, следует связаться с кем-нибудь, сообщить об исчезновении Изидоры, запросить полицию, но ведь он должен выполнить работу, заказать билет на самолет, а времени так мало. Иза могла отправиться в любую страну… А ему еще надо постричься.

Мысленно продюсер уже проговаривал то вступление, которое произнесет перед камерой, стоя у большой черной двери на Даунинг-стрит, 10.

Он бы не возражал, если бы Изидора Дин исчезла навсегда.

Никто не заметил повреждения селезенки. Удар ремня безопасности пришелся как раз пониже ребер и привел к небольшому разрыву мягкой ткани, из которого медленно сочилась кровь. Не так сильно, чтобы вызвать серьезные проблемы, но вполне достаточно, чтобы приборы зарегистрировали постепенное понижение уровня кислорода в крови. Нарушились рефлексы, но врачи считали, что причиной тому отек мозга. Кровотечение размягчало ткани вокруг разрыва, и селезенка в конце концов не выдержала. Селезенка — сепаратор крови, она производит белые кровяные тельца и уничтожает отработанные красные. Если кровь попадает в брюшную полость, пациенту остается жить не больше двух часов.

Примроз была расстроена. Прошло минут сорок с тех пор, как по коридору к отделению интенсивной терапии прошествовали хирурги, анестезиологи и физиотерапевты, как это всегда делалось трижды в день. Обычно они отпускали глупые шутки в адрес младшего медперсонала, особенно сестер-практиканток. Зачем же сейчас анестезиолог, блондин с искусственным загаром, вызывает ее к телефону? Примроз и не подозревала, что ему известно ее имя. В чем дело? Она что-нибудь не так сделала?

Другие сестры обменялись понимающими улыбками: этот врач был самым большим сердцеедом в их больнице.

Сообразив, зачем она нужна анестезиологу, Примроз терпеливо объяснила, что на этой неделе дежурит в ночную смену, так что ничего не выйдет. Впрочем, ей не хотелось отпугнуть его, и она пыталась придумать какой-нибудь выход из положения. Внезапно тишину отделения интенсивной терапии Уэчестерской клинической пронзил резкий настойчивый звук тревоги. Сигнал раздается, если пациент повернулся и сдвинул датчик, или сестра случайно задела какой-нибудь прибор. Но пациенты, находящиеся в коме, не ворочаются.

Примроз бросилась к кровати пациентки, но Макбин опередила ее и уже проверяла датчики. Давление катастрофически падало. Дыхание, еще час назад такое спокойное, внезапно стало очень поверхностным и затрудненным. Подал сигнал тревоги и электрокардиограф — резко участилось сердцебиение. Типичное состояние шока, смерть вот-вот вступит в свои права.

— Не торопись туда, дорогая, — выдохнула Макбин. Все случилось слишком внезапно и неожиданно, но она явно не собиралась отказываться от борьбы. — Продержись еще чуть-чуть. Одни мы не справимся.

Вызвав докторов, старшая сестра продолжала обследовать пациентку, ощупывать ее своими чуткими пальцами, пытаясь понять, о чем вопят датчики, выяснить причину кризиса.

Она быстро обнаружила ее. Вздутый как барабан живот.

— Готовьте все для операции, — резко скомандовала она. — И немедленно!

Вернувшись к пациентке, Макбин начала поглаживать ее руку.

— Может, мы тебя все-таки вытащим и тогда узнаем, кто же ты такая.

Тротуар напротив знаменитой двери по Даунинг-стрит был заполнен репортерами, в основном мужчинами среднего возраста один потрепаннее другого, выкрикивавшими свои заковыристые вопросы проходящим мимо политическим деятелям. Они были похожи на рыбаков, выстроившихся вдоль берега реки.

— Это традиционная британская игра, которую здесь называют перетасовкой в правительстве. — Так многозначительно начал свой первый репортаж молодой продюсер АКН. В этот час большинство журналистов анализируют меню близящегося ленча, но приступы голода молодого американца заглушало осознание того факта, что в Штатах раннее утро, новости смотрит максимальное число зрителей, а он работает в прямом эфире.

— В дверь дома номер 10 по Даунинг-стрит за последние несколько часов вошли самые способные и самые честолюбивые британские политики. Для некоторых из них это путь наверх, к еще большей власти; для других — разверстая пасть печи крематория. Попробуем угадать, кто «получил прибавку», а кто стал «политическим трупом». Один из министров, покидая Даунинг-стрит несколько минут назад, едва ли не плакал. Люди реагируют по-разному. Когда часто подвергавшийся критике, но такой разговорчивый в прошлом министр обороны появился на пороге после беседы с премьер-министром, он смог выдавить из себя лишь: «без комментариев», а министр транспорта вообще испарился. Он вошел через парадную дверь, а удалился через черный ход.

Корреспондент обернулся, а оператор взял в кадр узкую улицу, залитую солнечным светом поздней осени. Кто-то тронул тяжелую тюлевую занавеску в окне первого этажа — какой-то любопытный чиновник наслаждался зрелищем. А может, министр транспорта интересовался, не убрались ли журналисты. Внимание оператора привлекла высокая фигура человека, направлявшегося к репортерам от тяжелых кованых ворот, ограждавших вход в резиденцию.

Даже издалека его манера держаться обращала на себя внимание. Многие сегодняшние посетители Даунинг-стрит просто излучали энергию, другие были напряжены, шли сжавшись, настороженно оглядываясь по сторонам. Этот же был раскован и естественен, как на загородной прогулке. На нем был безупречно сшитый костюм-тройка, золотой брелок от часов — явно фамильная драгоценность — выдавал состоятельных предков, в начищенных ботинках тускло отражался солнечный свет.

Как только политик подошел достаточно близко, камеры крупно показали зрителям его обветренное лицо с тем сдержанным выражением, которое безошибочно выдает человека скрытного и осмотрительного. Густые, с сильной проседью, зачесанные назад от висков волосы позволяли предположить, что он перешагнул порог пятидесятилетия. Тип мужчин, которые с возрастом становятся только привлекательнее. Влажные бледно-голубые глаза наверняка разили наповал женщин-избирательниц.

— Вот человек, который, кажется, получает удовольствие от сегодняшней игры, — бодро комментировал американец, не поняв, по неопытности, что его зрители наверняка не расслышали имени политика из-за шквала вопросов, обрушившихся на вновь прибывшего. — Он не прячется от камер явно не собирается прятаться и на обратном пути. Слишком смел или слишком оптимистично настроен? Впрочем, ходят упорные слухи, что этого человека повысят в должности.

Герой этого комментария повернулся лицом к камерам, стоявшим в дальнем конце улицы, помахал рукой, но не улыбнулся.

Новоиспеченный корреспондент АКН пытался разобрать, что кричит ему в наушник голос Грабба. Что-то об имени этого ублюдка.

— На своей прежней должности министра по вопросам занятости он считался твердым орешком, ему удалось сорвать одну из самых упорных за последние годы забастовок железнодорожников. В министерстве здравоохранения он выступал как радикальный реформатор…

В наушнике вновь раздалось сердитое бормотанье.

— …и, какой бы пост ни занял он завтра, многие полагают, что в один прекрасный день здание на Даунинг-стрит станет его личной резиденцией.

Дежурный полицейский отдал министру честь, дверь распахнулась, и политический деятель исчез за ней. В это мгновение голос Грабба наконец прорвался в наушнике комментатора, причем текст был весьма далек от протокольного.

Бывший продюсер набрал в грудь побольше воздуха и произнес, артикулируя намеренно четко:

— Вероятно, мы еще не раз услышим о Поле Деверье.

Все ее чувства были притуплены. Поток яркого света проникал в глаза, зрачки сужались, пытаясь справиться с нестерпимым блеском. Свет раздражал мозг, обонятельный нерв протестовал против тошнотворно-резкого запаха, ноздри раздувались от отвращения. Резкая боль, начавшаяся в мизинце левой руки, прошла через спинной мозг, ударила по нервам и, подобно ветру, сдувающему паутину с деревьев, распахнула какое-то окно в сознании. Единственным ответом на все эти раздражители стал слегка согнутый палец.

Реакция на боль вызвала улыбки на лицах стоявших вокруг кровати медиков.

— Вы были правы, сестра, — вздохнул Арнольд Уэзерап, консультант-невропатолог. — И на этот раз, — добавил он с притворной неохотой. — Я думал, что эта незнакомка покинет нас, а все дело, оказывается, с самого начала было в поврежденной селезенке. У вас шестое чувство на такие вещи, не так давно женщину вроде вас сжигали бы на костре.

— Не так давно, мистер Уэзерап, доктора вроде вас разрывали могилы, чтобы получить анатомический материал, — отпарировала старшая сестра.

Консультант засмеялся. В этом отделении вообще часто смеялись, это помогало перенести боль от неудач.

— Медицинская профессия всегда требовала жертв, — включился анестезиолог, поглядывая на Примроз.

— Не думаю, что нам стоит тут задерживаться, сестра Макбин, — заключил Уэзерап, осмотрев свежий шов в верхней левой части брюшины, через который удалили поврежденную селезенку. — Я оставлю вас с вашими колдовскими заклинаниями и надеюсь, что процесс выздоровления продолжится. — Он улыбнулся. — Между прочим, Бэрк и Хаэр, грабившие могилы, были шотландцами, ведь так?

— Нет, доктор. Шотландскими были трупы, которые они продавали. Для медицины — все только самое лучшее.

Поврежденный мозг не зафиксировал ни одного слова из этой добродушной пикировки. Черная яма все еще не пропускала сигналы нервных окончаний. Краткосрочная память вряд ли восстановится, некоторые клетки погибнут окончательно, но мозг борется, пытаясь вырваться из плена амнезии.

О том, что происходило за несколько часов до несчастного случая, в течение многих дней после него, у нее не сохранится последовательных воспоминаний, — белое пятно. Только в снах, подчиняющихся законам подсознания, она сможет вновь пережить каждый эпизод того ужаса, который ей пришлось испытать. Особенно часто будет являться ей в кошмарах бессмысленное, ни с чем не связанное и непонятное воспоминание.

Лицо.

Бледное. Осунувшееся. Молодая женщина с пустыми глазами и измученной душой. Пергаментная кожа, желтая, как стеарин. Как будто разрезанное посередине потрескавшимися, пересохшими губами. Загнанное существо, страдающее, потерявшее надежду.

Лицо, излучающее отчаяние. Изидора Дин будет видеть его в своих кошмарах, даже когда выйдет из комы.

Каждый раз незнакомая девушка убегала с ее ребенком на руках.

Мишлини не смог бы сказать, в какой именно момент принял решение. Возможно, потому, что принял его вовсе не он: за него это сделали другие.

Может быть, сыграл свою роль тот уик-энд в Сан-Франциско, который он провел, обрабатывая главного политического советника калифорнийского конгрессмена, занимавшего пост председателя Комиссии по науке, космосу и технологии. Не успела она проводить его в аэропорт, пообещав обеспечить внимание конгрессмена — кажется, она контролировала не только его слух, но и другие чувства, — как Мишлини перехватил взгляд стюардессы, нагнувшейся, чтобы поднять льняную салфетку, которую он уронил с подноса. Это был один из тех понятных без всяких слов взглядов, которыми обмениваются утомленные жизнью взрослые люди. Когда девушка принесла свежую салфетку, на ней был записан номер ее телефона.

Мишлини знал, что у него в запасе всего несколько лет, прежде чем он перейдет в средний возраст и стюардессы решат, что его интересы лежат в гастрономической сфере, станут замечать мешки под глазами, а не сексуальный призыв, и начнут предлагать витамины, а не номер домашнего телефона. Мишлини не мог отрицать — да и не хотел, — что ему трудно обойтись без секса, без новых побед. Так он жил с юности, еще с тех времен, когда женщины делали вид, что не замечают его, продолжая заниматься своими делами. Так было принято во всех семьях американцев итальянского происхождения в первом поколении.

Времена переменились, другими стали и женщины. Мишлини тоже изменился, он теперь не тянул на звание «альковного льва», как когда-то, в молодые годы, однако умело восполнял недостаток энергии техникой. Он любил женщин. Не одну женщину, но многих. И вот сейчас ему повезло, возможно, в последний раз в жизни. Женитьба, по крайней мере, на такой женщине, как его жена, оказалась пустым номером.

Поначалу казалось, что они подходят друг другу. Ей было около тридцати, и она прекрасно знала, зачем Мишлини пригласил ее в свою квартиру в Уотергейте. Он многому научился у нее, как, впрочем, и она. Позже она как-то сказала, что к нему ее привело вовсе не желание полюбоваться видом из окна — к нему она давно привыкла.

Казалось, у них много общего: он — специалист по контрактам в оборонной промышленности, она — телевизионная журналистка, оба обосновались в столице, привыкли к частым деловым поездкам и разлукам и получали физическое удовольствие от встреч. Их брак стал серьезной ошибкой. Она, кажется, была не в состоянии выполнять свои обязательства, хотя обещала мужу угомониться, прекратить бесконечные поездки за границу, забыть о приключениях, неизбежных при таком образе жизни.

— Еще год, всего один год, — нередко повторяла она. — Слишком хорошо все идет, чтобы бросить сейчас. Скоро я займусь редакторской работой в Штатах. А может быть, начну делать собственную программу с надежными ребятами.

Прошел год, потом еще шесть месяцев, обещания растаяли как прошлогодний снег, и ее отправили в европейское бюро в Париже — в качестве главного иностранного корреспондента. Она забрала с собой детей и прилетала домой каждые три недели, поклявшись, что это в последний раз.

Мишлини понял, что сыт по горло. Дело было не только в ее отлучках, хотя и с этим нелегко было смириться.

— Как поживает ваша жена? — часто спрашивали его.

— Откуда, черт возьми, я могу знать?! — Теперь он так отвечал на этот вопрос. Мишлини ничего не слышал о своей супруге больше двух недель.

Было кое-что и посерьезнее. Да, им бывало трудно при встречах, она приезжала домой измученная, душевно вымотанная, слишком усталая, чтобы приготовить настоящую еду, не говоря уж о том, чтобы проявить страсть в постели. Однажды вечером, на коктейле в Джорджтауне, Мишлини все понял. Чем успешнее развивалась ее карьера, тем сильнее он ощущал свою ненужность в ее жизни.

— О, вы женаты на Изидоре Дин. Как замечательно! — воскликнула еще одна светская дама. Она не сказала: «Господин Джо Мишлини, как я рада познакомиться с вами, расскажите о себе», он опять был мистером Изидорой Дин и двадцать минут вынужден был говорить о работе жены, прежде чем ему удалось выпить еще одну порцию виски.

Иза даже не взяла его фамилию — «по профессиональным соображениям». В нормальной семье существует четкое разграничение обязанностей: мужчина зарабатывает на жизнь, а женщина выпекает хлеб. Муж и жена не спорят, где и когда они встретятся, кто что должен сделать и кому кого трахать.

Все это подрывало самоуважение Джо. А теперь могло поломать и карьеру.

— Джо, у нас проблема, — произнес Эрскин Вандел, президент «Фокс Авионикс», тоном, не оставляющим и тени сомнения в том, что проблема не у них, а у Джо Мишлини. Они находились в кабинете президента с видом на неспокойный Потомак, и признаки приближающейся ранней зимы еще больше усугубляли мрачную атмосферу, царившую в комнате. Вандел выглядел очень величественно в своем помпезном кабинете, за высоким письменным столом, в то время как шеф отдела планирования беспомощно утопал в низком кресле. Мишлини чувствовал себя униженным.

— Ты знаешь, что МЦИБ — все для нашей компании, — продолжал президент. — Для тебя, Джо. Для каждого, кто здесь работает. Без него от нас польза нулевая, не больше, чем от свища в заднице.

Вандел в своих сравнениях был приверженцем проктологической терминологии.

— У меня задница только в штанах, — любил он говорить, знакомясь с дамами. — Я дерьмо не произвожу. Ничего, кроме настоящей продукции.

Однако ум у Вандела был острый, он хорошо разбирался в технике и технологии, что и помогло ему создать одну из наиболее удачливых компаний по производству компонентов для военных самолетов. Не его вина, что авиационная промышленность более чем вдвое сократила производство продукции по сравнению с периодом холодной войны, а военные самолеты могли в ближайшем будущем навсегда остаться на земле. «Знаете, как успешно управлять небольшим делом? — спрашивал Вандел любого конгрессмена, который соглашался его слушать. — Создайте успешный крупный бизнес, такой, как «Авионикс». А правительство пусть покрутится!»

— Так что у нас проблема, Джо, надеюсь, ты понимаешь.

Но Джо не понимал, во всяком случае, пока.

— Уилбур Бернс, этот недоносок, хозяин «Уорлд Кейбл ньюз», вбил себе в голову, что хочет баллотироваться в президенты. Он не нашего профсоюза, Джо. Уилбур относится к тому типу ублюдков-чистюль, который выйдет из душа, если ему приспичит поссать. Он собирается использовать свое агентство, чтобы выставить на продажу свою гребаную порядочность, а в жертву хочет принести нас, МЦИБ. Тебя, меня. Все наше дело. Под предлогом, что средств, необходимых нам для развития производства, якобы хватит, чтобы воплотить в жизнь мечту каждой идиотки-мамаши в этой стране! Дерьмо! — рявкнул президент.

Он начал любовно поглаживать позолоченную модель «Дастера», занимавшую почетное место на его письменном столе, рядом с фотографиями трех его дочерей в серебряных рамках.

— Джо, как давно ты в нашей компании?

Тон Вандела смягчился, и Мишлини почувствовал, как на лбу у него выступил пот. Он оказался на минном поле и не знал, в какую сторону шагнуть.

— Около двенадцати лет, — пробормотал он.

— В пятницу будет одиннадцать лет и восемь месяцев, — поправил его президент «Авионикс». — И за все это время ни у кого не было причин ставить под сомнение твою лояльность. Ты проделал чертовски хорошую работу для «Фокс Авионикс». Именно поэтому я доверил тебе руководить планированием. Плачу хорошую зарплату — твои расходы вдвое превышают мои. Удивительно, что ты не растолстел еще больше.

— Горю на работе. В твоем деле, — ответил Мишлини, обороняясь.

— Никто и не сомневается. Ты так часто лижешь задницы на Холме, как будто это новый способ лечения геморроя, и высовываешься так часто, что я начинаю думать, будто ты метишь в президенты. А, Джо? — Вандел захохотал, и эхо прокатилось по просторному кабинету, но Мишлини с трудом выдавил слабую улыбку.

— Я всегда доверял тебе, Джо. — Вандел наклонился вперед, внезапно став серьезным. — До настоящего момента. Беда в том, что твоя лояльность будет подвергнута испытанию. Ты здесь, в «Фоксе», а твоя жена — звезда «Уорлд Кейбл ньюз». Возможно, у нее скоро даже будет своя программа.

— Чепуха! — отрезал Мишлини. — Эрскин, я никак…

Но президент жестом остановил его.

— Именно это сказал и я, когда один из парней поднял вопрос. Ч-Е-П-У-Х-А с большой буквы. Только не старина Джо. Но… — Вандел развел руками, изображая беспомощность. — Слишком велики ставки. Они сказали, что «Уорлд Кейбл ньюз» выступает против нас и мы не можем позволить себе, чтобы кто-то из высшего руководства компании якшался с ними. Спал с нашим врагом. Это не та работа, о которой забываешь, выходя из конторы вечером, ты связан с ней двадцать пять часов в сутки.

Мишлини кусал губы от гнева.

— Если ты осведомлен о том, что происходит в агентстве, то знаешь, что в данный момент моя жена находится на другом краю света. Это смешно.

— И каждые три недели она прилетает, чтобы… ну, я полагаю… чтобы выполнить свои супружеские обязанности? — Вандел сдержался, попытавшись обойтись без грубостей, но быстро вернулся к обычному лексикону. — Дерьмо, Джо, ведь она не одна из твоих многочисленных подружек, которую ты можешь трахнуть и забыть. Черт, она твоя жена!

Мишлини фыркнул, выражая презрение. Ночные разговоры! Их беспокоили его ночные разговоры с Изой! Черт, что же он должен им сказать? Что они с женой не занимались любовью с того самого момента, как она узнала, что беременна вторым ребенком? Что ребенок был последней и отчаянной ее попыткой склеить их супружество, которое разваливалось на части? Что ребенок оказался очаровательной, но печальной ошибкой? Брак не мог быть спасен, ребенок лишь осложнил все.

— Вам не следует беспокоиться из-за моей жены, — сказал он.

— Но я беспокоюсь, Джо, беспокоюсь.

— Я даже не знаю, где, черт бы ее побрал, она находится. Тебе не следует беспокоиться. Вероятность того, что у нас состоится хоть какой-то разговор — даже о детях — равна нулю. Поверь мне.

В это мгновение пришло окончательное решение.

— Тебе следует кое-что узнать, Эрскин: завтра я подаю на развод. — Так. Он сказал это. И сейчас же почувствовал себя лучше, увереннее. — Отныне любой разговор между мной и Изой будет происходить через адвокатов.

В Лондоне начался сезон дождей. Порывы холодного ноябрьского ветра, надвигавшиеся со стороны Северного моря, раздражали чаек в устье Темзы, они кувыркались и жалобно кричали, опускаясь на бурную поверхность Темзы только для того, чтобы вновь вспорхнуть, уступая дорогу речным такси. Дождь рассердил реку, она огрызалась на великий город, расположившийся на ее берегах. В такие дни отменяют встречи, решают кроссворды и сушат носки. Тут и Детройт покажется привлекательным.

Пол Деверье сидел в своем новом-кабинете с видом на Темзу и выглядел вполне довольным. Пока прохожие на лондонских улицах уклонялись от холодного ветра, он наслаждался жизнью. Пол обладал даром, о котором мечтает каждый политик, но достается он немногим, — он был удачлив. У кого-то были такие же природные способности, некоторые могли трудиться столь же усердно, но никто за последние несколько лет не пользовался такой благосклонностью прессы и премьер-министра, как он. Из полной безвестности до поста государственного секретаря по делам обороны за срок меньший, чем потребовался его отцу, чтобы уйти.

Он покрутил разукрашенный старинный глобус, стоявший рядом. Еще одно напоминание о прошедшей славной эпохе, когда еще жива была империя, а он был школьником и собирал марки. По слухам, это был тот самый глобус, который секретарь его предшественника использовал, объясняя, где искать маленький аванпост Британской империи Белиз с его небольшим, но дорогостоящим военным гарнизоном и вонючим тропическим климатом, который выводил из строя турбины «харриеров» с вертикальным взлетом почти так же быстро, как разлагался боевой дух солдат. Перед лицом очередного необходимого снижения расходов министр пожертвовал им, дав независимость крошечному латиноамериканскому государству и отдав его на хищническое растерзание соседям. Говорили также, что, не найдя Белиз на карте, он не смог найти его и в списке избирательных округов, где правительство имело большинство…

Со вздохом Деверье вернулся к обтянутой кожей папке без надписи, которая лежала открытой у него на коленях. В ней были в сжатой форме изложены сведения обо всех существенных и срочных вопросах, с которыми чиновники считали нужным ознакомить нового министра.

«…государственный секретарь может ожидать возобновления давления со стороны Казначейства Ее Величества при очередном обсуждении бюджета, несмотря на недавние заверения… Этим требованиям Казначейства следует противостоять любой ценой… непредвиденный объем наших обязательств в отношении операций ООН по поддержанию мира в Южной Африке… опасность рассредоточения советских ядерщиков и военных технологий… подъем националистического экстремизма в Германии… негласный визит на Даунинг-стрит начальников Объединенных штабов в прошлом месяце для обсуждения растущего беспокойства… можно ожидать каверзных вопросов даже со стороны правительственных «заднескамеечников»…»

Деверье улыбнулся. Этот перечень ужасов был достойным плодом фантазии чиновников, готовящихся к бюджетным сражениям с их лишенными воображения коллегами из Казначейства, способными за полдня утопить авианосцев больше, чем целая свора нацистских асов.

Один пункт выделялся более сухим стилем изложения.

«23. Правительство Ее Величества намерено, в частности, определить свою позицию по МЦИБ, военному самолету, к совместному производству которого предполагается приступить к концу этого года. Проект, в котором весьма заинтересована американская администрация, встречает сопротивление в конгрессе. Вряд ли одобрение конгресса будет получено без поддержки европейских союзников. Большинство наших европейских партнеров колеблются, признавая ценность МЦИБ с военной точки зрения и с учетом все более неустойчивой обстановки, но их пугают расходы. Германия и Испания дали понять, что будут участвовать в проекте, только если присоединится и Англия. От этого решения будет зависеть и одобрение проекта в Соединенных Штатах.

24. Поэтому роль правительства Ее Величества и министра обороны персонально будет, видимо, решающей.

25. Финансовые расходы, требующиеся на разработку МЦИБ, весьма значительны, но растянутся на десять лет. Более того, у нас сильная позиция, и мы можем получить право на выполнение существенной части работ по проектированию и производству, что принесет значительную выгоду в плане занятости и позволит министру обороны занять твердую позицию на двусторонних переговорах с Казначейством о финансировании бюджета министерства обороны…

27. Какое бы решение ни принял министр обороны, к нему будет привлечено внимание общественности в стране и за рубежом».

Деверье фыркнул.

«Будет привлечено внимание общественности…»

Поощрение? Или угроза? Хотя пресс-релиз не содержал никаких рекомендаций, тон не оставлял сомнений в том, чего именно хотят бюрократы из министерства обороны. «Дастер» был символом их силы, проект должен восстановить репутацию вояк в глазах коллег из Уайт-холла, после того как в течение ряда лет сменявшие друг друга лейбористы и консерваторы выжимали из них соки в поисках дополнительных миллиардов для партийной казны.

Деверье прокрутил в уме три варианта. Он может отказаться поддержать проект, заслужив тем самым благодарность испытывающих трудности коллег по кабинету. Однако тогда он столкнется с оппозицией тех могущественных и привилегированных представителей оборонной промышленности, которые съели не одного его предшественника. А политическая благодарность улетучивается быстрее, чем пузырьки в стакане содовой.

С другой стороны, можно вступить в открытую битву в защиту проекта, и она наверняка окажется кровавой. Но чья кровь прольется? Победи Деверье, он окажется самым удачливым министром в правительстве, фигурой международного масштаба, умелым дипломатом, политиком с перспективой, самой яркой звездой на политическом небосклоне. Он сам бы мог написать панегирик в свою честь.

А если ввяжется и проиграет, это будет его личной катастрофой. Сменил одного министра и уступил место другому. Глава оборонного ведомства, не оправдавший надежд. Пришел, увидел и сдался.

Что бы сделал его отец? Напился бы. Потом избил бы свою несчастную жену и исчез в той части особняка, где жила экономка. Молодая экономка. В доме беспрерывно менялись экономки, все они были молодыми, и каждую выбирал отец.

Деверье прикусил губу. Его отец вступил бы в бой и наверняка проиграл бы. Но он не похож на отца. И не потерпит поражения.

Ему, во всяком случае, не нужны молодые экономки.

В темноте сознания пробуждалась жизнь.

Она не различала ни форму, ни цвет. Как будто плавала в пустоте космического пространства, и необходим был всего один, небольшой толчок, чтобы она опять стала единым целым.

Разочарование. Гнев. Я чувствую, значит, я существую.

Неясные мысли терялись в темноте, или сгорали, как космическое тело, ворвавшееся в земную атмосферу.

Потом наступил момент, когда свет разделился на цвета и темный покров начал приподниматься.

— Мама-а-а!

Это был первый звук, который она восприняла, впервые после катастрофы Бенджи заговорил. Глаза Изы открылись, свет ослепил ее, она заморгала, сопротивляясь, сумела сфокусировать зрение и наконец увидела, что ее окружает: тщедушный консультант-невропатолог Уэзерап смущенно улыбался — это был его профессиональный триумф; Примроз, сестра-практикантка, нежно улыбалась ей; Макбин излучала спокойное удовлетворение при виде очередного чуда. Она прижимала к груди маленького живого черноволосого мальчика.

— Б…Бен…Бенджамен? — Из произнесла первое слово так же неуверенно, как теленок делает свой первый шаг. С нее быстро сняли все манжеты и присоски, чтобы мать и сын могли обнять друг друга. Бенджамен сморщился, став похожим на игрушечного тролля, и слезами выразил радость и облегчение. В уголках глаз матери тоже появились слезинки, но у нее было маловато сил, и она не до конца разобралась в ситуации.

— Где я? Что случилось? — наконец прошептала она, инстинктивно протянув руку, чтобы поправить волосы мальчика, но и это оказалось ей не по силам.

— О, значит, вы из-за океана, американка, ведь так? — Макбин быстро уловила акцент. — Скажите мне, как вас зовут?

— Из… Изидора Дин. Иза. — Ответ прозвучал робко почти вопросительно. — Мой о… — Она собралась было рассказать им, что ее назвали в честь Айседоры Дункан, танцовщицы, которой поклонялся в юности отец, дантист из штата Висконсин, скрывавший под маской строгости страсть к театру, но попытка оказалась слишком утомительной. Она замолчала и сосредоточила все усилия на попытке стереть слезы со щеки мальчика.

— С вами произошел несчастный случай, лапочка. Вы были в коме. Но вы сильная, вы справитесь. Не так ли, мистер Уэзерап?

Консультант, который в этот момент осторожно щупал ее пульс, кивнул.

— Ваша селезенка заставила нас поволноваться, миссис Дин, нам пришлось удалить ее. Но это не страшно. Вы даже не заметите ее отсутствия, останется только небольшой шов слева на животе. Вы довольно долго проспали, но, полагаю, с вами все будет просто отлично, если только юный Бенджамен даст вам возможность отдохнуть. Спокойно, юноша, — со смехом сказал он, повернувшись к Бенджи, который крепко обхватил мать за шею, чтобы никто не попытался оттащить его от нее.

— Он… Все в порядке, доктор. Он нуждается в нежности и ласке, — возразила Иза.

— Вы нас здорово помучили, Иза, — сказала Макбин. — Мы ведь не имели ни малейшего представления о том, кто вы такая. Вы действительно американка?

Иза кивнула.

— Ваш сын тоже пережил серьезный шок, он практически ничего не говорил все это время, — продолжал Уэзерап. — Мы рисковали, принеся мальчика к вам, но надеялись, что именно это и приведет вас обоих в норму. Я не был уверен в реакции мальчика, он мог еще глубже уйти в себя. Но я в восторге от результата.

— А моя девочка? Где Бэлла? — Голос Изы, такой слабый и неуверенный, вдруг приобрел силу.

— Миссис Дин, вы не должны волноваться… Но она повторила свой вопрос — медленно, почти по слогам, тоном, не допускающим отговорок.

— Доктор, где моя дочь?

Невропатолог почувствовал себя очень неуютно, он отвел глаза, сунул руки в карманы халата и взглядом попросил о помощи сестру Макбин. Она сидела на краешке кровати, поглаживая то мать, то сына. Медленно, спокойно, стараясь смягчить удар, она сказала:

— Мне очень жаль, Иза, милая моя. — Сестра замолчала, пытаясь справиться с собственными чувствами. Но выхода у нее не было. — Мужайтесь, вашей крошки больше нет. Она не пережила аварии.

Нож гильотины упал. Что-то лопнуло внутри. Навсегда, безвозвратно.

Иза не шевельнулась, ничем не выдала своей боли, только задрожало веко, да лицо застыло, как посмертная маска. Губы пытались прошептать что-то в ответ.

— Она не заслужила этого. Моя бедная девочка. — Больше Иза ничего не добавила. Она посмотрела на Макбин, надеясь, что это ошибка, но та лишь сочувственно покачала головой. Из глубин души Изидоры поднимался стон, превратившийся в животный вопль. В этом вопле слились воедино горе, ужас, плач по погибшей любви, чувство вины. Ее вины.

Она рыдала о погибшей дочери.

 

Глава 2

Грабб постучал в дверь, поколебавшись, прежде чем войти. Это человек, обращавший мало внимания на чувства и желания других людей, мог не задумываясь ворваться в больничную палату, на похороны, в чужую спальню и даже в дамский туалет, но главный редактор лишь недавно вступил в должность и представлял собой неизвестную величину.

Хьюго Хаги, американец японского происхождения с Западного побережья, окончивший Вартоновскую школу бизнеса, не очень разбирался в том, как делаются телевизионные новости, но был достаточно умен, чтобы не изображать обратного. Вместо того чтобы следить за телевизионными экранами, висевшими на одной стене его кабинета, он, как правило, не отрывался от экрана компьютера, стоявшего на письменном столе. Он, как жаловался Грабб после двух кружек пива, был «вылеплен не из того теста». Телевидение захватывают счетоводы, им плевать на профессию, они не понимают, какую гордость испытываешь, сообщая сенсационную новость международного масштаба, как радуешься, переплюнув конкурирующие агентства, они балдеют лишь от итоговых цифр годового баланса. Может быть, они даже не размножаются — просто не умеют, — а делятся на части, как амебы!

У этого человека была раздражающая привычка выключать экран компьютера всякий раз, когда кто-то входил в его кабинет, как будто он старался сохранить важную тайну, которую никому нельзя доверить. Черт, какие могут быть секреты в редакции новостей, где люди разговаривают только на повышенных тонах! За глаза Хаш называли ЭП — электропередача — из-за неестественного зеленого свечения компьютерного экрана, который обычно освещал бледное лицо директора.

— Хьюго, у тебя есть для меня минутка? — спросил Грабб, нарочно употребляя уменьшительное имя, которое тот ненавидел.

Кнопка щелкнула, зеленое свечение погасло. Хаги обернулся к Граббу с тонкой улыбкой на ухоженном лице. Он был молод, легко выдержал бы трехчасовой марафон и ничем не напоминал вечно неопрятных и потрепанных редакторов международных отделов. На стенах его кабинета не было семейных фотографий, висел только диплом выпускника Школы бизнеса в рамке и подписанная фотография Уилбурга Бэрнса. У Грабба он вызывал раздражение и нервозность.

— Чем могу помочь, Элдред? — Хаги как будто наносил ответный удар, называя Грабба полным именем вместо привычного Эд. Как можно руководить редакцией новостей, если подчиненные станут называть вас «Элдред»?

— Думаю, ты должен знать… Хьюго, — начал Грабб, улыбкой признавая свое поражение. — Проблема решена. Мы только что получили известие об Изе Дин, кажется, она попала в автокатастрофу и оказалась в какой-то больнице на западе Англии. Была в коме. Но будет в порядке. Плохие новости о ребенке: девочка погибла.

Хьюго не спеша переваривал информацию, по кислому выражению его лица можно было бы решить, что в отставку отправили его.

— Ты сказал, проблема решена?

Теперь нахмурился заведующий редакцией новостей.

— Конечно. Я имел в виду, что мы знаем, где Иза. Она не исчезла.

— Но вернулась ли она к работе? Украшает собой экраны, привлекает новых зрителей?

— Черт, Хьюго. Она только что потеряла ребенка! Сама чуть не погибла. О чем ты?..

— Проблема, Элдред, заключается в том, что Иза Дин не выполняет работу, за которую мы ей платим.

Экран ожил — Хьюго решил проверить данные. Он все время проверял их.

— В мае и июне она не появлялась в эфире шесть недель.

— У нее был отпуск по беременности. Изидора имела на это право, Хьюго, она работала до самого последнего момента. Даже ускорила роды, чтобы вовремя вернуться в корпункт в Париже. Чего еще ты хочешь?

— Два года тому назад она тоже брала шесть недель отпуска. Это заставляет меня задуматься о том, что для нее важнее — агентство или собственные дети, — продолжал Хаги.

— Она же женщина… — запротестовал Грабб, но осекся, внезапно поняв, куда клонит директор. — Она одна из лучших.

— Только когда она на экране.

За дверью шел какой-то разговор на повышенных тонах; молодая ассистентка «обменивалась мнениями» с сотрудником, до сих пор не доставившим портативную систему спутниковой связи для корреспондента, отправляющегося в Южную Африку, туда, где шла война. В редакциях новостей потеря сотрудника рассматривается, как гибель солдата на гражданской войне, только там раненых не добивают штыком в грудь.

— Иза — хороший корреспондент, — продолжал Грабб. — Возможно, ей пора иметь собственную программу. Собственно… — Он чуть было не ляпнул, что именно это собирался сделать Айра Вейс, предшественник ЭП, но Айра был человеком вчерашнего дня, и имя его смешали с грязью.

ЭП, следя за цифрами на экране, поднял брови.

— Ей скоро сорок.

На самом деле Изидоре Дин было тридцать семь, но Грабб не собирался спорить с Хаги.

— Хочу быть откровенным с тобой, Элдред. Полагаю, нам следует ориентироваться на более молодые лица, а не беспокоиться, как бы у нашего собкора не случился климактерический прилив. Ты не согласен?

Грабб понял, что пора включаться в игру. Он восхищался Изой, ею трудно было не восхищаться, но любить ее не любил. Грабб считал Изидору Дин слишком снобкой, она не ложилась под кого попало. По крайней мере, не под него. Если новое руководство хочет поставить под сомнение чью-то работу, то пусть выбор падет не на него. Он задумчиво потер порезанные щеки.

— Конечно, Хьюго, материнские обязанности мешают ей. Нет, она никогда не жаловалась. За исключением того отпуска, ни разу не пропустила работу, сославшись на свинку, корь или еще что-нибудь.

Грабб хотел быть справедливым. Так его предательство будет выглядеть чуточку менее мерзко.

— Она настоящий профессионал. — Шеф отдела помолчал. — Но она женщина. Знаешь, Хьюго, это нелегко. Для нас, я имею в виду, для агентства. Нам ведь приходится посылать людей в самые горячие точки, в гущу военных действий, туда, где происходят революции, катастрофы, ну и тому подобное. Иза никогда не уклонялась, во всяком случае, на моей памяти. Мы даже поручали ей самые трудные задания — в секторе Газа, в Боснии, в Колумбии — там даже обстреляли ее машину, ранили, — чтобы посмотреть, проверить, достанет ли ей твердости, мужества для такой работы.

Грабб смотрел прямо в глаза ЭП, пытаясь вычислить настроение директора.

— Но это было до того, как она возвела себя в ранг избранных. Представь себе, как мы будем выглядеть, если пошлем ее в зону военных действий, она схватит шальную пулю, и нам придется нести ответственность за то, что дети остались без матери. — Он спохватился: — Сын остался без матери… Это так все осложняет… — Он взмахнул руками.

— Одну беременность можно счесть случайностью, недоразумением. Вторая означает, что Изидора Дин поступила так сознательно. Конечно, я за равные возможности, — Хаги всегда употреблял точно выверенные юридические термины, как будто боялся, что в его кабинете может быть установлено подслушивающее устройство, — но лезть в пекло, когда на шее у тебя грудной младенец, вряд ли на это способна даже самая эмансипированная женщина.

Последовало короткое молчание.

— Так чего же ты от меня хочешь? — спросил наконец Грабб.

— Ну, Элдред… Я хочу, чтобы ты послал ей пожелания скорейшего выздоровления и выразил надежду, что один из наших лучших зарубежных корреспондентов в скором времени приступит к работе.

— А если нет?..

ЭП нажал несколько кнопок, и экран компьютера замерцал.

— В текущем квартале ваш отдел уже вышел из бюджета. Денег, чтобы послать кого-то вместо Дин, нет, да и на нянек тоже. — Директор оторвался от экрана. — Так что, если нет, Элдред, тебе придется принять печальное и очень болезненное решение.

Иза добралась до своего любимого места в книге, где воздушный шар вот-вот врежется в вершину африканской горы и великое приключение обернется катастрофой и смертью.

Ока полюбила Жюля Верна с самого первого раза, прочла его девочкой, лежа в постели с ветрянкой, и обнаружила, что нестись вокруг света за восемьдесят дней вместе с отважным исследователем викторианской эпохи и его странными компаньонами гораздо занимательнее, чем ходить в школу. Где-то дома у нее сохранился зачитанный томик в переплете из ткани с ее именем, написанным на титуле аккуратным школьным почерком: «Изидора Дин. 10 3/4 года».

Врачи просили ее пойти еще дальше, вернуться к тому, что казалось важным, чтобы с прочного фундамента начать расставлять по местам разрозненные фрагменты раненого сознания.

О катастрофе и о том, что происходило сразу после нее, в памяти не осталось ничего, кроме черной тьмы, куда проникали отдельные вспышки света, но они гасли прежде, чем она успевала распознать ускользающие образы. Почему она приехала сюда, в Дорсет? Может быть, потому, что ее дедушка родился в этой части Англии, где-то в Эссексе, во времена Томаса Харди, но она не была в этом уверена. Даже воспоминания о днях после выхода из комы, были отрывочны и смутны.

Больше всего Изу пугало, что она не может вспомнить важные моменты своей жизни: имя крестника, последний визит домой… Что она подарила Бенджамену на его день рождения? Совсем ничего о Бэлле…

Процесс восстановления был мучительным; она находила какой-то кусочек мозаики, а он ускользал от нее и она хватала руками пустоту. Происходили и курьезные вещи. Например, вчера она позвонила своему продюсеру в Париж и узнала от его жены, что он давно не ее продюсер. Разве она забыла, что он оставил обе ноги на горной дороге к Сараево, когда наступил на сербскую мину, спросил, обвиняя, дрожащий женский голос.

И воспоминания нахлынули на нее: чувство вины, раздробленные кости, крики, его мужество, шутка о том, что он мог попасть под машину и на Елисейских Полях… Изе хотелось бы, чтобы некоторые воспоминания не возвращались совсем.

Одна картинка преследовала ее, оставаясь в тени, отказываясь выйти на свет. Она пыталась догнать чей-то образ, но он прятался все дальше в тень. Когда Иза в изнеможении отступала, призрак вновь подкрадывался к границе своего круга, дразня, издеваясь. Привидение. Пустые глаза. Пересохшие губы.

Девушка. С Бэллой на руках. Всегда вместе. Образ смерти.

Изе принесли видеоплейер, и каждое утро одна из сестер приносила ей кассету с новостями «Уорлд Кейбл ньюз» за вчерашний день. Это помогало быстро складывать многие кусочки мозаики, но очень утомляло, и Изидора просила выключить телевизор. Новости напоминали, что где-то существует мир, люди работают, ведут войны, любят, ненавидят. Без нее. Заверения ее нового продюсера, что все под контролем и ей не следует волноваться, имело прямо противоположный эффект: ей стало труднее бороться с депрессией, которая наваливалась на нее, словно колдовской туман.

Ей говорили: все идет нормально, этого следовало ожидать, идет процесс восстановления сил после серьезного повреждения мозга, побочный эффект действия лекарств, — но ее это не убеждало. Главным было чувство вины.

— Вам нужно позвонить домой, — сказал ей Уэзерап. Он сидел в ногах ее кровати, уже не в отделении интенсивной терапии, а в обычной палате. — Нельзя замыкаться в себе, попробуйте разделить вашу боль с близким человеком.

Иза хотела сообщить все мужу сама, но не была готова сделать это сейчас.

— Я… — начала она и спрятала лицо в подушки. Что-то удерживало ее. Беспокоило, мучило…

— Послушайте, Иза. Я знаю, это будет трудно, но подумайте о том, что у вас осталось. Бенджамен. Ваша семья. Любимая работа. Так много хорошего впереди.

Но слова врача не доходили до ее сознания.

— Смогу… смогу ли я продолжать?

— Работать или жить, быть матерью? — спросил он.

— И то, и другое.

Невропатолог улыбнулся и дотронулся до ее руки.

— Вы прекрасно справляетесь. Всего три дня как вышли из комы и уже читаете, смотрите телевизор, интересуетесь жизнью, восстанавливаете силы. Вам не о чем беспокоиться.

— Доктор, — Иза потянула его к себе, прося нагнуться поближе, так, чтобы она могла прошептать ему на ухо: — Черт бы все это побрал!

Он посмотрел на нее долгим оценивающим взглядом.

— О'кей, Иза. Я думаю, вы достаточно сильны, чтобы выслушать правду. Истина заключается в том, что никто ни в чем не может быть уверен. Ваш мозг сильно пострадал, иногда последствия сказываются очень долго. Какие-то воспоминания могут вообще не вернуться. Вы будете эмоционально возбудимой, раздражительной. Возможно — маловероятно, но возможно, — что у вас могут начаться эпилептические припадки, но это лечится. Какие-то участки мозга могли погибнуть, но человеческий мозг — самая потрясающая самонастраивающаяся система на свете и сумеет компенсировать все функции. Вы в прекрасной физической форме, выздоравливаете удивительно быстро. Я ничего не могу гарантировать, но, если бы вы были лошадью, я поставил бы на вас в «Гранд Нэшнл».

— Если бы я была лошадью, вы бы меня давно пристрелили.

— С вами все будет хорошо, — настаивал Уэзерап, смеясь ее шутке. — Отправляйтесь на Эверест. Рожайте еще десятерых детей. Только не делайте все это одновременно!

— У матерей иногда нет выбора, — ответила Иза, но депрессия отступила.

— Скажите мне, Иза… У меня к вам вопрос личного характера, если не возражаете? — сказал он с некоторым колебанием в голосе. — Я задавался им с того самого момента, как вас привезли. У вас заметный шрам… — Он внезапно смутился.

— Как раз здесь, на груди. — Изидора провела пальцами над левым соском.

— Мы должны были вас тщательно обследовать, вы же понимаете, — поспешил объяснить Уэзерап, считавший свою пациентку необыкновенно красивой женщиной. — Странное повреждение. Мы не могли понять, что это такое.

— Огнестрельная рана. Возможно, от девятимиллиметрового узи. Плохо зашитая. Мою машину обстреляли колумбийские наркодельцы, я вела там расследование. Глава картеля обещал мне право на эксклюзивное интервью, предполагая, что я буду спать с ним за это. Когда я отказалась, он почему-то не захотел, чтобы я добралась живой до аэропорта, ведь кассета с записью осталась у меня. Разбили машину, продырявили меня. Хорошо бы, чтобы и другие свои операции они проваливали подобным образом.

Иза рассказывала так же просто и буднично, как повествуют о рядовых житейских проблемах.

— Боже мой, — пробормотал Уэзерап в изумлении. — Мы в нашей больнице не очень-то опытны по части таких ран. Пулеметных…

— От пистолета-пулемета, — поправила она.

— И к этому вы хотите вернуться? Дорогая моя девочка, вы, должно быть, просто помешанная. Но очень смелая.

— Да вовсе нет. Нужно было переспать с ним, но кое-что во мне не принадлежит АКН. К тому же я была на пятом месяце беременности.

— Вы еще безумнее, чем я предполагал!

— Вы ошибаетесь. Я использовала свой живот — вывезла кассету с интервью под бандажом. Пограничники — добрые католики — отвернулись, вполне целомудренно. — Иза улыбнулась, хотя его слова были ей, скорее, неприятны. Будь она мужчиной, доктор восхитился бы, а не изумился, захотел бы услышать подробности. А он отнесся к ней покровительственно (невольно, конечно, что не так омерзительно, как покровительственный тон коллег-мужчин из агентства), и это стало раздражающим напоминанием о возвращении в мир, где женщине все время приходится отстаивать свои права.

Пропущенные дни рождения детей, невыполненные обещания… Щемящая боль при мысли о том, что няню Бенджи воспринимает в большей степени как мать, чем ее. Игры и песенки, которым она так хотела научить сына, но это сделал кто-то другой.

Безумие — возвращаться с гражданской войны, чтобы успеть помыть посуду после воскресного ленча…

Как она испугалась, когда из ее дорожного несессера пропала дюжина одноразовых шприцев, которые она всегда возила с собой, чтобы избежать заражения в горячих точках, какую слепую ярость испытала против двухлетнего Бенджи, когда обнаружила, что он решил поиграть крошечным компасом, без которого она не могла связаться со спутником. От таких мелочей могли зависеть ее жизнь и судьба репортажа. Кстати, она никогда не знала, что ее редактор ценит выше. Азартная игра со смертью, когда от ее сообразительности зависит, удастся ли им уйти от снайперов в Бейруте и Боснии, — и все это для зрителей, утомленных ежедневными ужасами и предпочитающих, наверное, наблюдать, как крутится их стиральная машина.

Ожидание на песчаном берегу на окраине Могадишо, где должны были расстрелять из пулемета двух дезертиров, стоявших с завязанными глазами у пустых бочек из-под бензина. Казнь приостановили не по милости Божьей и не благодаря какому-нибудь доброму дяде, а потому, что кинооператору Би-би-си потребовалось поменять севшую батарейку.

Возвращения в редакцию, где ее встречали не похвалой или хотя бы пониманием, но безжалостными требованиями новых, новых и новых репортажей. На нее наваливали все больше и больше и с любопытством поджидали, когда же эта хрупкая женщина откажется, сославшись на недомогание, или просто упадет в грязь, размазав свой макияж. Свиньи.

Балансирование между страстным желанием сделать репортаж и чувством самосохранения… Победив страх, движимая навязчивой идеей, она ползет по минному полю, чтобы получить эксклюзивный материал, и только потом вспоминает, что она мать и на ней лежит ответственность за детей и дом.

Дом. Пора было звонить мужу. Беспокойство, причину которого она не могла себе объяснить — или вспомнить, — вновь нахлынуло на нее.

Гудок. Щелчок. Ответили.

— Джо?

Молчание. Долгое молчание.

— Джо, это я. Как ты, дорогой? Я тебя от чего-нибудь оторвала?

Нет ответа.

— Где ты?

— В Англии, Джо.

— Я думал, ты улетела на Марс.

— Джо, прошу тебя… Я в больнице. Произошла автомобильная катастрофа. Ты слышишь меня?

Казалось, ее муж говорит не с ней.

— Ты долго там пробудешь?

— Я не знаю. Может быть, еще недели две…

— Ты что-нибудь сломала?

— Нет, но…

— Дай мне адрес.

— Ты приедешь?

Пауза.

— Нет, я не могу. Я по горло занят на работе. Просто скажи адрес, ладно?

— Джо, я должна тебе кое-что сказать.

— Я тоже. Не хотел бы делать это по телефону, но…

Опять молчание, он пытается вспомнить заранее заготовленные фразы, но не может.

— Черт! С меня довольно! Довольно твоих исчезновений, того, что ты бросаешь меня, а в списке твоих дел я по важности занимаю самое последнее место, даже после похода в сортир. Я выхожу из игры, Иза. Совсем. Я хочу развода. Надеюсь, мы сможем организовать это быстро и без осложнений. Будь умницей, хорошо? Ради детей. — Он сделал вид, что не замечает ее молчания. — Ну, Иза. Это не может быть для тебя такой уж неожиданностью. Боже, между нами ведь ничего не осталось. Давай просто оформим все юридически, чтобы каждый из нас смог жить собственной жизнью. Я подготовил все бумаги, тебе осталось их только просмотреть. Дай мне адрес больницы.

— Ты собираешься прислать мне бумаги сюда, пока я лежу в больнице? — выдохнула она. Внезапно на нее обрушились воспоминания: ссоры, его растущее раздражение, оборачивающееся горечью, грубость, боль. Разрушившийся брак.

— А чего ты ждала? — заорал он. — Ты не оставила мне выбора, я даже не знал, где ты находишься, прошло больше месяца. Не думаешь же ты, что я буду дожидаться, пока ты прекратишь изображать Марко Поло.

— Джо! — взмолилась Иза, забыв все тщательно обдуманные слова. — Ради Бога, выслушай меня. Пожалуйста. Бэлла. Наша девочка. Она умерла.

На другом конце линии наступила мертвая тишина. Обожженное болью человеческое сердце бьется очень тихо.

— Джо, она была на заднем сиденье машины, когда мы свалились в кювет. Бенджи в порядке, а Бэлла погибла. Джо, мне так плохо.

Когда Мишлини заговорил, голос его звенел от напряжения.

— Ты убила Бэллу?

— Не надо, Джо, пожалуйста!

— Как это случилось?

— Я не могу вспомнить, не знаю. Джо, приезжай сюда, умоляю! Садись в первый же самолет. Давай не будем говорить обо всем по телефону.

— Где ты?

Иза назвала ему адрес.

— Значит, ты приедешь?

Голос Джо напоминал шипение змеи.

— Единственное, что ты от меня получишь, это документы на развод. Ты убила Бэллу. Ты безответственная… эгоистичная… сука!

Иза не знала, как долго она лежала, откинувшись на подушки, закрыв глаза, из которых струились слезы. Она оплакивала не погибшее супружество. Она не могла убедить себя, что потеряла что-то. Она плакала от одиночества и чувства беззащитности, которое окутало ее, как болотный осенний туман, от боли и гнева. Воспоминания роились в ее мозгу, лишая самообладания. Но горше всего она плакала от чувства вины. Наверное, она действительно виновата в той аварии. Это ее вина, что Бэлла погибла.

Иза открыла глаза. Она не могла больше оглядываться назад, пытаться вспомнить — это причиняло ей слишком сильную боль. Есть только один путь — вперед, не важно куда, только бы построить новый светлый дом для себя и Бенджамена, если, конечно, хватит сил.

Она взяла том Жюля Верна. Ее любимые герои еще не спаслись, они все еще на краю гибели, держатся за корзину под воздушным шаром.

Иза бросила книгу в корзину для мусора.

Деверье сидел в углу бара, наблюдая за окружающими опытным взглядом. Бар был расположен в нижней части Вест-сайда, в одном из тех районов, где на улицах говорят по-испански, а солнце как будто никогда не садится. Ему нравились такие места, где он мог отключиться от всего: чиновников и бумаг, бесконечных формальностей и срочных дел, царивших в его мире. Здесь все было по-иному: никаких классовых барьеров, все так открыто, так не по-английски. Вызов. А ему нравилось бросать вызов.

Он полетел в Вашингтон, чтобы заняться «Дастером». Американская администрация хотела осуществить этот проект, очень хотела. Тревожное беспокойство, высказываемое по этому поводу в конгрессе, ощущалось и в Пентагоне, сторонники проекта готовы были раскрыть объятия любому стороннику проекта, а Деверье был одним из них. Сделка еще не заключена, из нее еще можно выжать немало полезного, и Деверье набирал очки в столице самой могущественной мировой державы.

Но сейчас он вырвался из коридоров власти, сказав, что хочет кое-что купить в Нью-Йорке, и отправился в этот бар, где не было ни моралистов, ни администрации, ни тяжеловесов-охранников, ни писак с Флит-стрит.

Пол увидел, как в бар вошла пожилая очень толстая женщина, таща за собой пластиковый пакет и позвякивая большой связкой ключей, висевших у нее на поясе. Она пришла, чтобы перезарядить продающие всякую всячину автоматы, и, сопя, пересекала комнату, остановившись только затем, чтобы поглубже затянуться своей тонкой черной сигарой. Когда она затягивалась, то становилась похожа на рыбу с разинутым ртом.

Сопение, вздох, затяжка, позвякивание, опять сопение; эти звуки отмечали каждый ее медленный шаг. Ворчливым тоном толстуха во всеуслышание объявила, что ей снова предстоит операция на спине. Казалось, она приглашает к разговору всех присутствующих, но отозвался только бармен, да и то не сразу.

— Опять проблемы?

В ответ — тишина. Похоже на общение Центра управления полетами с космонавтами.

— Но только после Нового года. — Она взялась за автомат с сигаретами. Сопение, вздох, позвякивание. — Не хочу ложиться до Рождества.

Бармен не отозвался, и она продолжала говорить сама с собой.

— Думаю, у меня три выхода в этой жизни. Рак легких, цирроз печени или разбитое сердце. — Она замолчала, переводя дыхание. — Видно, пора покончить с мужчинами. Слишком опасно. Черт возьми, а мне ведь всего шестьдесят четыре. Во мне еще немало сил. — Она то подтягивала съезжающие колготки, то копалась в складках своего жакета. Бармен протирал стаканы.

— Одно радует — выпишусь, опять смогу закурить. И выпить. И перед операцией.

Бармен поднял бровь: женщина одной рукой подняла свой мешок, другой подтянула колготки. Она остановилась, чтобы закурить еще одну сигарету, на этот раз ментоловую — попытка снизить риск от курения, уйти от опасности, — и потащила свой мешок к автомату, продающему презервативы в мужском туалете, причем ввалилась туда без стука.

Когда исчезло ее тучное тело, Деверье беззвучно рассмеялся. Не над ней, а вместе с ней. Она знала, что выглядит нелепо, понимала, что обманывает сама себя этими ментоловыми сигаретами, но это была игра по ее собственным правилам. Не то что большинство политиков. Особенно его отец.

— Знай себя и свои слабости, чтобы лучше понимать, а если необходимо, то и использовать слабости других, — пробормотал он. Эта женщина — старая карга, но не сломанный тростник. Его отец позавидовал бы ей на смертном одре.

Деверье взболтнул виски в стакане. Жизнь — это вызов и риск; только исключительный человек способен встретить их лицом к лицу и победить, стать великим. Он был исключительным и станет великим. Не останется просто сыном неудачника-отца.

Нужно только быть последовательным. Деверье допил виски, заказал еще и стал с интересом наблюдать, как две женщины устраиваются за соседним столиком.

Иза была вне себя от ярости, так зла, что встала утром с постели вопреки больничным порядкам.

Она обнаружила, что с каждым днем со все большим нетерпением ждет видеокассету с новостями «Уорлд Кейбл ньюз». Получив ее этим утром, она включила видеомагнитофон и уселась в кресле перед телевизором.

И закипела от раздражения. На кассете был сюжет о новых судебных процессах в Палермо. Мафия подкупила кардинала, актрису и двух бывших премьер-министров. Ее территория. А теперь на ней хозяйничал этот жалкий продюсер, вообразивший о себе Бог весть что.

Ее охватила ревность. Парень безумно раздражал ее, но еще больше она злилась на себя; неужели даже на больничной койке работа так много значит для нее?

Дверь в ее прежний мир начинала понемногу приоткрываться. А потом явилась К.С. и распахнула ее настежь.

К.С., красивая негритянка с глазами газели, была ассистенткой Грабба — лучшей из всех. В первую неделю работы К.С. в АКН в редакции не прекращались пересуды о том, почему это шеф взял на работу привлекательную помощницу с таким цветом кожи, выше себя ростом и с гораздо лучшим образованием (К.С. окончила престижный университет). Кто-то спросил, как ее полное имя.

— Катерина? Конни? — гадала одна из коллег.

— Да Бог с тобой, детка. Нет, конечно, — ответила К.С., растягивая слова и имитируя южный акцент. Она получала удовольствие от этого спектакля, вся редакция слушала. — Меня назвали К.С. потому, что, как уверяла моя мамочка, я была зачата во время незапланированного тайм-аута решающего баскетбольного матча в Канзас-Сити. Лучшее время моей жизни — так она говорила. Она, может, и забыла, кто мой папаша, зато точно помнила где!

Позднее Иза узнает, что отец К.С. был весьма уважаемым врачом в Миннеаполисе, мать работала в библиотеке и никогда в жизни не бывала в Канзас-Сити. К.С. заставила Изу поклясться, что она никому не расскажет. Она была хорошим другом и первым ожившим воспоминанием из этой, другой, жизни, которое принесло радость.

— Замечательно, что ты смогла приехать, — в который уже раз повторила Иза, когда они прогуливались по саду.

Она впервые вышла из здания, и воздух показался ей неожиданно сырым и холодным, трудно было осознать, что смена погоды естественна, что из ее жизни просто выпали несколько недель. Последние несколько дней были бодряще морозными, ясными, листья старого дуба, сторожившего вход в больницу, шуршали в тихом воздухе. Поднимался ветер, небо было тревожным, как будто Тёрнер выплеснул на него всю палитру своих красок.

К.С. плотнее запахнула плащ. Она пыталась осторожно объяснить подруге, что Грабб отправил ее сюда всего на несколько часов, а Изе почему-то казалось, что К.С. ради нее совершила кругосветный переход в одиночку.

— Ты — первая из той моей жизни, до аварии, кто не причинил мне боли. Развод. Бэлла. Фидо изображает, что может делать мою работу. — Сказав это, Изидора поняла, что в ее жизни все еще противостоят друг другу работа и семья. Это, по крайней мере, не изменилось.

— А что ты чувствуешь к Джо?

Иза покачала головой.

— Что я должна чувствовать? Не гнев — пустоту. Я всегда знала, что он мне изменяет, врет, но, как ни странно, не испытывала горечи. Замужество было ошибкой, теперь я это ясно вижу.

— В каком смысле ошибкой?

— Выбор не был свободным. Мне было уже здорово за тридцать. Я чувствовала усталость. Мое время уходило, а я не знала, как с этим справиться. Понимаешь, я всегда все планировала: колледж, университет, стажировка, ступенька за ступенькой, пресс-агент, продюсер, корреспондент…

Но чувства нельзя запрограммировать. Древний, атавистический зов: внеси свой вклад в воспроизводство, продолжи род. Работа была для меня всем, но внезапно… этого стало недостаточно. Я хотела иметь работу и детей. После Газы это стало у меня чем-то вроде навязчивой идеи.

— А что случилось в Газе? — удивилась К.С, поежившись. День угасал, ветер завывал все сильнее. Приближалась буря.

— Это было во время интифады, незадолго до твоего появления у нас. Опять начались выступления палестинцев, и я была там с Дэном Моррисоном из НБС, мы освещали позицию арабской стороны. Интервью с политическими лидерами, религиозными деятелями, подростками — зачинщиками беспорядков, и тому подобное. Мы много снимали: вот арабы бросают камни, бомбы с горючей смесью. Ничего такого, чего бы мы не делали уже тысячи раз прежде.

— Дэн Моррисон? — К.С. наморщила брови. — Он был одним из нас?

— Та еще эпитафия, — горько усмехнулась Иза, — но ты права. Что каждый из нас оставляет после себя? В этом все дело. Дэн был для меня, как старший брат. Мы так много репортажей сделали вместе. Он ни разу ничего себе не позволил, ближе всего к его постели я оказывалась, когда укладывала его туда мертвецки пьяного. А это бывало довольно часто.

Изидора попыталась было улыбнуться, но не сумела.

— Дэн и я снимали, стоя рядом, позиция была очень хорошая. Арабские мальчишки кидали камни и поджигали укрепления израильтян. Но кто-то должен был идти первым, мы бросили монетку, и он сжульничал. Этот сукин сын всегда меня обманывал, но только по мелочам. Говорил, что ему нравится меня дразнить, нет развлечения интереснее в этом окопе.

Она глубоко вздохнула, охваченная грустными воспоминаниями.

— Он сделал несколько шагов вперед, чтобы оператору было легче взять в кадр всю панораму, и начал разглагольствовать. Говорил о вере, о том, как обе стороны взывают к Божественной справедливости и на коленях провозглашают глубокую приверженность миру. Конечно, если это будет мир на их условиях… И тут они его пристрелили. В затылок. Одна пуля — он падал и все еще говорил. Я помогала оттащить Джо, и он умер у меня на коленях.

— Кто эти «они»? Кто убил его?

— Да кто знает? Ружье израильское было, но военные сказали, это сделано специально, чтобы возбудить антиизраильские настроения в Америке. Правда, Дэну на это было уже наплевать.

Иза вздохнула. Слез не было, для этого она была слишком хорошим профессионалом. Хотя иногда слезы помогали.

— О'кей, это риск, и все мы его принимаем, на месте Дэна мог быть кто угодно. Например, я, если бы Дэн не смухлевал. Но его смерть заставила меня задуматься о том, что мы оставляем после себя. Что осталось после Дэна, после стольких лет мотания по свету? Многочисленные дубли, снятые во всех аэропортах мира, чтобы какой-то сидящий в студии засранец мог заполнить эфирное время между рекламными роликами спонсоров? Что? Лучший мир? Все, что оставил Дэн, это убитую горем мать, разбитый «шевроле» и пустую квартиру в Гринвич-Вилледж, за которую ему предстояло платить еще пятнадцать лет. А у меня не было даже матери, которая оплакивала бы меня, К.С., и я поняла: надо завести детей, или я кончу, как Дэн. Ты понимаешь?

— Как дважды два, глупышка.

Иза печально покачала головой.

— И я запаниковала. Вышла замуж за Джо. Мы были знакомы больше двух лет, я только потом осознала, что за все это время мы были вместе меньше трех месяцев. Я понимаю, почему он хочет уйти. И для меня и для него. И мужчины меняются с появлением детей. Первый для них — всегда тайна, вызывающая восхищение и ужас; к появлению второго они относятся как к чему-то закономерному. Ваша машина искорежена, у вас отказывают тормоза, в довершение по всему страстный когда-то любовник ведет себя с тобой как с прокаженной.

— Джо мерзко вел себя во время моей беременности. Обижался, даже ревновал. Ребенок захватил мое тело, занял его место — так он считал, — и чем больше я толстела, чем сильнее брыкался ребенок, тем дальше уходил он от меня. От будущего ребенка. Так было с Бенджи, а с Бэллой еще хуже.

Повисло молчание. Впервые Изидора проанализировала отношение к себе мужа и поняла, что все кончено. Прочитана книга, которую она больше никогда не откроет.

— Но я как-то не могу злиться на него. Черт, я испытываю почти облегчение. Я так долго пыталась балансировать между Джо, детьми и работой, что чувствовала себя мостом, перекинутым с одного берега на другой и разваливающимся под ударами стихии; теперь будет легче, одной ношей меньше.

Высушенные морозом листья зашуршали на деревьях, падая у ног женщин, подобно слезам, которые Изидора так и не смогла пролить.

— Сколько ты собираешься пробыть здесь? — спросила К.С.

— Кажется, все в восторге от того, как я поправляюсь. Может быть, еще недели две. Потом, возможно, возьму месяц отпуска, чтобы привести Бенджи в порядок, разберусь с Джо. Сейчас его переполняет горечь, но он неплохой человек и скоро придет в себя. Мне тоже нужно время. Я была не в состоянии даже как следует проститься с Бэллой. — Голос ее был тихим, но очень твердым. — Ни слез, ни траура. Ее кремировали, знаешь? Чей-то ребенок, никто не предъявил прав на тело, и ее сожгли. Я даже не могу прийти на могилу моей девочки.

— Это… варварство. — К.С. покачала головой.

— Нет. Просто бюрократическая процедура. Бездумная чертова бюрократия, как везде в мире. — Ей удалось улыбнуться. — Не беспокойся, Иза Дин вернется. Я будут настаивать на этом. Мне просто нужно время, чтобы залечить раны. До Нового года.

Глаза К.С. расширились и наполнились слезами.

— О, черт! — прошептала она и запнулась. Листья шуршали у их ног.

— Я получила удар по черепу, К.С., но не потеряла контроля над чувствами. Великий Грабб не раздает билетов на трансатлантические перелеты просто так. Ты здесь по службе, по его поручению, я это поняла как только ты приехала, и я уверена, что ты привезла кое-что еще, кроме приветов от нашего любимого шефа. Но ты мой друг, и я это помню. Так в чем же дело?

К.С. глядела виновато.

— Ты знаешь, как на него давят. Вмешались люди с большими деньгами, уволили еще пятьдесят штатных сотрудников, редакция новостей напоминает Аламо.

— До прибытия «Св. Анны» или после?

— Иза, ты лучшая, даже Грабб вынужден был это признать, но это значит, что у тебя лучшее место и пятьдесят человек ходят вокруг и принюхиваются, нельзя ли его «откусить»!

— Это комплимент.

— Даже этот твой подлюга продюсер подал официальное прошение включить его в штат репортеров — он, видите ли, уже замещал тебя.

— Сколько же прошло времени? — Иза наморщила брови и постучала себя по лбу. — Боже, никак не соединяется!

— Уже начало декабря, Иза. Почти шесть недель прошло с тех пор, как ты последний раз появлялась на экране. И на Украине может вспыхнуть гражданская война. Грабб хочет, чтобы ты отправилась в Киев не…

— Неужели он хочет отправить меня туда, где никто никогда не бывал, именно сейчас, когда я лежу пластом?

— Вот именно. — К.С. заколебалась. — Есть еще письмо, Иза. — Она порылась в сумке и вытащила оттуда конверт. — Тут сказано — три недели. Ты должна вернуться через три недели, к Рождеству, или они разорвут контракт. Твой отъезд, когда ты никому не сообщила, куда направляешься, они восприняли как оскорбление. Подсчитали, что за последние три года у тебя больше всего больничных.

— Беременность — не болезнь, — запальчиво бросила Иза.

— Мне очень жаль, дорогая.

— Я знаю.

— Ты вернешься. Пожалуйста, скажи, что вернешься. Не позволяй этим жалким типам с липкими руками выжить тебя.

Ночь была тихая. Ветер стих, начал накрапывать дождик, облака были прямо над ними. Они вернулись под большой дуб, но листья уже не падали. Дерево стояло голое, черное. Пришла зима.

— Моя девочка. Мой муж. А теперь еще и работа? — наконец спросила Изидора. Она покачала головой. Слова ее получившего награду репортажа (потом она превратит его в сценарий), камера, еще не высохшая кровь друга на ее руках — все это почему-то вдруг всплыло в ее памяти.

На этой земле нет победителей, только жертвы. Нет детей, которые не стали бы солдатами, любое столкновение мнений делает из людей врагов, свобода оборачивается преследованием чужого мнения. Справедливости тоже нет. На этой земле величайшее варварство совершается именем Бога. Сегодня все территории Земли могут записать на свой счет еще одну невинную жертву. Его звали Дэн Моррисон. Он был моим другом.

Вал несправедливостей, обрушившийся на нее в этой старой зеленой стране, грозил захлестнуть ее, как еще одну беспомощную жертву. Дождь пошел сильнее, по лицу Изы текли холодные струйки.

— Я позволю Бенджи решать. Он остался со мной. Пусть решает он.

Но все случилось иначе.

Мишлини всем телом ударился о стену, задохнулся и почувствовал вкус желчи во рту. Сердце дико колотилось о ребра, острая боль ползла от левой лодыжки вверх, под коленку. Он подумал, что сейчас его вырвет, готов был упасть на колени, но понимал, что, сделай он это, и не только проиграет игру и потеряет десять долларов, но и утратит мужское достоинство. Нет, он умрет стоя. Конечно, умирать удобнее лежа на спине, но только не во время игры в сквош. Поэтому, вместо того чтобы испустить последний вздох, он стал медленно и методично поправлять шнурки. Ему частенько приходилось так поступать в последнее время.

— Ты что, не можешь себе позволить купить новые шнурки, Джо? — спросил его противник с понимающей ухмылкой.

— А сколько с нас дерете вы, адвокаты? Дай передохнуть.

— О'кей. Последняя игра. Если выиграешь, я плачу за ленч и покупаю тебе новые шнурки.

— Ну да! А потом припишешь все эти расходы к чеку за свои услуги. Начали!

— Ты сегодня ползаешь по корту, что, прибавил в весе или еще что-нибудь произошло?

— Я тебя сегодня сделаю.

— К твоим услугам. Но ты же знаешь, я беру почасовую плату. Смотри не разорись.

Мишлини ничего не ответил и отправился подавать из дальнего угла площадки. Да он сегодня двигается медленнее обычного, но вернется в привычную форму, если бросит курить. К тому же эта история с Бэллой. Почти все вечера он проводил один, предаваясь горестным размышлениям и пытаясь преодолеть растущий гнев на Изидору.

Джо чувствовал себя обманутым. Он видел Баллу всего несколько недель за ее короткую жизнь, да и то только по вечерам, когда он не был в отъезде или не работал допоздна. Ему всегда казалось, что впереди еще много времени, он наверстает упущенное. И привык к тому, что едва знал собственную дочь, даже не мог вспомнить, как она выглядела. Испытывая некоторый стыд из-за того, что не слишком сильно переживает потерю, Мишлини постарался переплавить стыд в гнев против жены.

А вчера вечером раздался стук в дверь его квартиры. Это была соседка, женщина, недавно поселившаяся в Уотергейтском комплексе, с которой он обменялся несколькими любезностями в лифте, а в прошлый уик-энд помог донести тяжелые сумки с покупками до квартиры. Она позвонила около половины восьмого, поблагодарила за помощь и спросила, обедал ли он и не хочет ли съесть гамбургер и выпить вина? Джо хотел было отказаться, объяснить, что он на диете, но вдруг заметил, что она пришла с гамбургерами и бутылкой Монтраше. Значит, приглашала всерьез.

Джо прикончил два огромных гамбургера и выпил большую часть бутылки, в то время как между гамбургерами она тоже приложилась к ней. Они сидели на ковре гостиной, и, когда стало очевидно, что она готова к продолжению, ему пришлось уступить и он не очень соответствовал.

Наутро он чувствовал себя как один из ломтиков вчерашней жареной картошки; не удивительно, что и двигался так медленно. Он даже не знает, как ее зовут. Надо будет спросить консьержку.

Впервые это случилось прямо у него в доме. Вообще-то, Джо старался соблюдать правило, гласившее, что нельзя обманывать жену в ее собственной постели или на ковре в ее гостиной, этим следует заниматься в другом месте. Но Джо чувствовал, что она — уже «она», а не «Иза» — обманула его гораздо основательнее. Мишлини был американцем в третьем поколении, и гены не позволяли ему осознать, что в некоторых ситуациях винить бывает некого. Кто-то должен быть виноват. Значит — она.

Обычно Джо делился со своим адвокатом Антонини самыми пикантными деталями побед над женщинами перед решающими моментами игры, чтобы подразнить противника именно в тот момент, когда он нуждается в наибольшей собранности. Но на этот раз решил не делать этого, собираясь после игры, за ленчем, обсудить с Антонини матримониальные проблемы. Воспоминание о прошлой ночи воодушевляло его, он старался убедить себя, что и выглядит моложе и чувствует себя лучше, чем это было в действительности.

Они вытирались после душа, когда Антонини заговорил о деле.

— Ты уверен, Джо? Относительно развода.

— Я решил окончательно. Наш брак кончен. Изидоры никогда нет дома, она все время отсутствует, занимается один Бог знает чем и с кем.

— Двойная игра, Джо? Ты тоже не святой.

— Важно то, что все кончено. Большой жирный нуль.

— Жаль. Я думал, что у вас все хорошо. Я беспокоился, что ты… ну, знаешь, просто переживаешь один из таких моментов… Многие мужчины через это проходят, а потом чертовски сожалеют.

Глаза Мишлини засверкали.

— Что? Ты думаешь, у меня климакс? — Он говорил агрессивным тоном: некоторые мужчины в голом виде испытывают чувство неполноценности и прикрываются враждебностью. — Благодарю, Тони, но с гормонами у меня все в порядке, во всяком случае, я готов разделать тебя на корте в любое время. Просто из моего брака ничего не вышло, и я хочу, чтобы ты помог мне привести все в порядок.

Антонини сделал успокаивающий жест рукой.

— Прекрасно, Джо. Успокойся.

Но Мишлини уже завелся и теперь хотел выговориться.

— У нас никогда не было настоящего брака. Она хотела иметь детей, и выбрала меня в качестве производителя. Взяла напрокат. «Как, дорогая, у тебя сегодня подходящий день цикла, или я могу повернуться на другой бок и перечитать вчерашнюю газету?» Она воспитывала детей и каждый день пыталась доказать всему этому чертову миру, что ни в чем не уступит любому мужчине. Я хотел иметь жену, которая была бы настоящей женщиной, Тони, а не амазонкой в бронежилете, которая ездит по миру с камерой вместо автомата.

Он раздраженно отбросил мокрое полотенце, и оно шмякнулось в большую плетеную корзину.

— Она даже не желает называть себя миссис Джо Мишлини. Что плохого в этом имени, скажи мне?

Адвокат ответил, как истинный профессионал, и опять прокололся.

— А ты подумал о детях?

— О ребенке, Тони. У нас остался один ребенок. Ты, случайно, не забыл, что она убила Бэллу?

Мишлини повернулся к адвокату — голый, руки сжаты в кулаки. Он чувствовал свою вину и должен был на ком-то отыграться. На них уже обращали внимание.

— Спокойно, Джо. Я лишь делаю свою работу. Я должен задать тебе эти вопросы. Ты меня еще за них поблагодаришь.

— Детей нельзя доверять матери, которая таскает их по всему миру, но может исчезнуть на неделю или на месяц. Детям нужна мать, а не няньки, присланные каким-то агентством, которые и по-английски толком не говорят. — Грудь Мишлини судорожно вздымалась, он пытался овладеть собой. — А еще им нужен отец, но Изидора сделала так, что я их едва знал. Я никогда не искуплю вину перед Бэллой. — Он рывком надел на палец кольцо, тон его стал более спокойным и сдержанным, даже холодным.

— Она совершенно безответственная женщина, Тони, и я не прощу ее и через миллион лет.

— Зачем столько эмоций, Джо? Это только осложняет. Процесс влетит тебе в копеечку.

— Ну, это меня как раз не беспокоит. Компания поддерживает меня. Они согласились оплатить все юридические счета. Так что свои деньги тратить не придется. Только не увлекайся, ублюдок. И добейся, чтобы я выиграл дело.

— Аккуратно и чисто не получится. Иза будет бороться, защищать свою профессиональную репутацию и не допустит, чтобы ее обвинили в пренебрежении родительскими обязанностями.

— Но она и есть негодная мать. В этом все дело. И бороться ей будет труднее, чем она полагает.

— Что ты имеешь в виду?

Мишлини повернулся к зеркалу, поправляя свой шелковый галстук. Он полностью овладел собой.

— А то, что она так часто отсутствовала, что предоставила мне разбираться со счетами и бюджетом, вот так. Предоставила мне право выступать от ее имени, если что-нибудь с ней случится. — Он с удовольствием оглядел себя в зеркале и повернулся к адвокату. — Я контролирую ее банковский счет. — Он помолчал. — Печально, но в последнее время у нас были большие расходы. Когда она вернется и обратится в свой банк, то на счете ничего не окажется.

— Ты что, обчистил ее? Да она может с тебя шкуру спустить за это.

— Если захочет вытащить на публику грязное белье — конечно. И если она найдет адвоката, который будет работать на нее из любви к искусству, задарма. Я буду лоялен, и мы придем к компромиссу: Иза получит чистый и тихий развод, ее репутация не пострадает. Я даже возмещу ей средства. Только при одном условии.

— А именно?

— Она убила мою малышку. Я не дам ей сделать то же с моим единственным сыном, Тони, ни за что, даже если придется сражаться в каждом суде этой страны. — Мишлини надел пиджак и расправил плечи, готовый бороться со всем миром. — Я хочу получить право опеки над Бенджи.

Она смотрела на лицо человека, сидящего у нее в ногах, и ничего не понимала. Слишком много обрушилось на ее сознание в этот день, она чувствовала себя опустошенной, сбитой с толку. Вскоре после завтрака она узнала, что Джо хочет не просто развода, но и права на опеку над сыном. Это означало войну, а у нее как раз не хватало боеприпасов.

Иза испытывала физическую боль, чувствуя себя деревом, которое пытаются вырвать из земли. Жизнь представлялась ей нереальной, пустые вежливые разговоры вокруг ее постели, словно смех случайных посетителей в коктейль-баре. Стены палаты сдвигались, мир сужался, ей не хватало воздуха. Пока она здесь бездействует, они плетут заговор, чтобы отобрать у нее Бенджи. Ей надо выбраться отсюда.

Когда Иза объявила о своем намерении выписаться, никто особенно не возражал. Состояние ее явно улучшалось, и, если она не будет переутомляться, смена обстановки пойдет на пользу и ей, и ребенку. Врачи предложили — по сути, настояли: она проведет десять дней в неврологическом отделении, и, если все будет хорошо, ее выпишут. Через три месяца потребуется повторное обследование, еще одно — через полгода, и только тогда можно будет с уверенностью сказать, здорова ли она. Небольшое медицинское чудо, которым врачи могут гордиться.

Только теперь, всерьез задумавшись о дальнейшей жизни, Изидора начала понимать, какие сложности ее ждут. Женщина, в чужой стране, без денег, без друзей, с маленьким ребенком на руках, даже без документов. Все это казалось несущественным — до сегодняшнего дня. С чего начать, как все восстановить?

Она продиралась сквозь чащу своих проблем, и тут как с неба на нее свалился он, готовый поддержать, не дать упасть.

— Привет. Как вы себя чувствуете?

Иза смотрела на незнакомца в некотором замешательстве.

— Я вас знаю, но… Протянутая рука.

— Пол Деверье. Помните? Несколько месяцев назад вы брали у меня интервью.

— Конечно… — Эти водянистые голубые глаза, отрывистые фразы. — Извините. Вы как будто явились из моей прошлой жизни. — Руки Изы пришли в движение, воспоминания возвращались. — Вы дали мне эксклюзивное интервью.

— Вы тогда помучили меня. — Выражение лица Деверье говорило о том, что он ничего не имел против этого.

— Если я не ошибаюсь, — начала Иза неуверенно, но мягко, — вы изображали умудренного жизнью политика и ждали, что я сыграю роль маленькой девочки. Считали меня легкой добычей.

Деверье принял ее вызов.

— Да, я не мог не заметить, что вы не только иностранная журналистка, но и привлекательная женщина, если, конечно, позволительно делать Подобные открытия в наше политизированное время. — Он пожал плечами. — Когда мы закончили, я испытывал настоятельную необходимость обратиться в «скорую помощь».

— Понимаю, — кивнула Иза с легкой улыбкой.

— Не о чем беспокоиться. Раны почти затянулись.

— Я и не беспокоилась, мистер Деверье, — заверила она его.

— Вижу, силы к вам возвращаются. Я бы сказал, вы в боевой форме. — Деверье получал удовольствие от этой пустой болтовни. — Я очень рад.

— Почему?

— Простите?

— Я хотела спросить, почему вы здесь? Ведь не каждый день государственный министр заглядывает в больницу, чтобы справиться о состоянии пациентки.

Он хохотнул.

— Для министра здравоохранения больницы — его мир, особенно эта больница. Уэчестер — мой избирательный округ, и я взял за правило заскакивать сюда раз в месяц.

— Увы, я не вхожу в число ваших избирателей.

— Избиратели склонны менять свои пристрастия каждые четыре-пять лет, мисс Дин. Наша власть — ничто в сравнении с той силой, которой являетесь вы, слуги четвертой власти. Мой визит носит чисто светский характер. Услышал, что вы выкарабкались, и решил узнать, как идут у вас дела.

Иза сказала Деверье, что собирается покинуть больницу. Он посочувствовал ее проблемам. Она заметила, что, кажется, все сложнее, чем она предполагала. Может быть, надо было попросить К.С. помочь, но она не подумала…

— Как член парламента от этого округа я, возможно, смогу вам помочь. — Его улыбка была профессионально-теплой. Улыбка политика. Она ничего не стоит. Однако Изе показалось, что в этих странных голубых глазах она разглядела нечто большее, чем профессиональный интерес. Деверье мало напоминал доброго дядюшку.

— У меня нет совершенно никакой одежды, кроме этой больничной ночной рубашки.

Внезапно поняв, что сидит почти голая, Изидора пошла за халатом.

Она чувствовала себя неловко: так и не похудела после вторых родов, грудь отяжелела, мышцы ослабли, ведь она так долго оставалась неподвижной. Изе не нравилось, что Деверье видит ее в таком состоянии. Темно-рыжие волосы отросли, Иза чувствовала себя неопрятной, непривлекательной. Уж очень сказывались недавние роды. И вновь она вынуждена была задаться вопросом, возможна ли полноценная жизнь после рождения ребенка?

Деверье же видел перед собой красивую женщину, чуть выше среднего роста, которая, несмотря на слабость, двигалась по комнате с невероятным изяществом и даже в больничном халате была так женственна. Чистая, свежая кожа, блестящие волосы, яркие зеленые глаза, умные, внимательные. Сколько раз он видел ее репортажи из горячих точек! Зеленые глаза, его любимый цвет. Именно на глаза он обратил внимание тогда, поэтому и решил дать эксклюзивное интервью именно ей.

Впервые с тех пор, как она попала в больницу, мужчина смотрел на нее так и даже не делал попытки скрыть это. Внезапно Иза вспомнила о выступивших у нее на ногах во время беременности венах, это было так некрасиво, и она еще решила, что обязательно сделает косметическую операцию, как только образуется свободное время.

Собственные мысли показались ей странными. Она не изменяла мужу, а тут вдруг разволновалась из-за совершенно чужого мужчины. Странно, но, по крайней мере, хоть какие-то чувства в ней пробудились…

— Мне трудно доказать, что я существую. Все мои документы сгорели во время аварии.

— Это не проблема. Если вы позволите мне, я сам обращусь в американское посольство. У меня есть кое-какие связи.

— Вы очень добры. Мне бы самой надо было это сделать, но я об этом как-то не подумала. Все кажется несущественным, когда лежишь в больнице и память рассыпается на кусочки. Полагаю, мне надо добраться до моего банка — нужны деньги на жизнь. Социальная служба ищет для меня пансион, где бы мы с Бенджи могли пожить, пока я не утрясу все проблемы.

Иза просто рассуждала вслух, не прося о помощи, но Деверье откликнулся мгновенно.

— Послушайте, вам нужно поправляться, а не вешать на себя все эти проблемы. Разрешите мне сделать это за вас. Пожалуйста. Не так уж часто политический деятель может помочь конкретному человеку, мы все чаще делаем вид, что спасаем мир.

Изу развлекла эта сентенция.

— У меня дом в Бауминстере, примерно в пятнадцати милях отсюда. Полно комнат, пустующих всю неделю, пока я в Лондоне. Вам с сыном там будет очень удобно, все вам будут рады. Черепичная крыша, полно земли, садовник, который будет выполнять все ваши поручения. У вас будет время решить все проблемы.

— Это так великодушно…

— Не обольщайтесь на мой счет, мисс Дин.

«Боже, какой он невероятно скромный, типичный англичанин», — думала Иза. На короткое мгновение она заглянула в его влажные глаза — в них была странная смесь властности и деградации — и подумала: «Интересно, а правда, что он педик?» И тут же устыдилась своего цинизма. Впрочем, если все так, как говорят, ей не о чем беспокоиться и она может остановиться в его доме…

— У меня нет семьи, так что…

О'кей, господин «голубой» министр! «Господи, Иза, парень просто пытается помочь тебе!»

— …грустно, что дом почти все время стоит пустой. Я буду действительно рад. Пусть вас не беспокоят телефонные счета. А что касается платьев и прочего, не беспокойтесь. — Он опустил руку в карман за бумажником. — Вам я охотно дам в долг. Здесь две сотни фунтов — для начала. Вернете, когда встанете на ноги.

— Но я не могу принять деньги от… — Она хотела было сказать — от незнакомого человека, но это прозвучало бы слишком грубо, — …от политического деятеля. От министра здравоохранения чужой страны.

— О! Но я больше не министр здравоохранения! — Деверье хлопнул в ладоши, словно радуясь хорошей шутке. — Вы пропустили перестановку в кабинете. Я теперь Государственный секретарь по вопросам обороны Ее Величества королевы Англии. А вы, мисс Дин, иностранный корреспондент. Если вас беспокоит моя попытка помочь вам, считайте ее взяткой.

Они рассмеялись. Иза чувствовала себя такой слабой и одинокой, пора было прекратить борьбу. Она поблагодарила Деверье и согласилась.

И только много позже Изидора сообразила, что Пол Деверье — именно тот человек, в чьих руках находится будущее «Дастера», а значит, и благополучие ее мстительного супруга.

Иза почувствовала, что успокаивается, только когда пришла за Бенджи и начала собирать его одежду и старенькие мягкие игрушки, принесенные в больницу дамами-благотворительницами. У нее был ее сын, и, что бы там ни замышлял его отец, она приведет в порядок свою жизнь. Она больше не одна. Уж хуже-то вряд ли будет.

Скоро должен был приехать шофер Деверье, пора было прощаться с персоналом. Иза обошла отделение интенсивной терапии, неврологическое и детское отделения, все те места, что составляли ее мир все эти последние недели, пожимала руки, принимала пожелания успеха, поздравления и бесплатные советы.

Именно в детском отделении, среди ярких игрушек, у постельки Бенджи она увидела заинтриговавшую ее сцену.

— Нам пора, малышка, — говорила молодая чернокожая женщина маленькой девочке. Ребенку не было и года, она горько плакала. Судя по акценту, женщина была из Западной Африки.

Изу инстинктивно потянуло к девочке — она была такой же ярко-рыжей, как Бэлла, такой же белокожей и лишь ненамного старше.

— Я не ее мать, — улыбнулась негритянка, заметив интерес Изы. Та ответила в шутливом тоне:

— Да, я почему-то тоже так подумала…

— Я ее забираю, чтобы отвезти к новым родителям, — объяснила женщина и, поняв, что этого объяснения недостаточно, добавила: — Я из социальной службы. Меня зовут Кэтти. Эту малышку удочеряют.

— Бедняжка! — воскликнула Иза, но Кэтти запротестовала:

— Нет, нет, дорогая. Ей повезло. Прелестный новый дом. Две машины. Любящие родители. — Она понизила голос, чтобы поделиться конфиденциальной информацией. — Видите ли, ее настоящая мать не замужем, ей всего пятнадцать, она откуда-то из-под Бирмингема. Приехала сюда, чтобы родить ребенка. Многие девушки приезжают сюда, здесь тихо, море близко, далеко от знакомых, да и от родителей. Очень уединенно. Сначала она говорила, что согласна отдать ребенка на усыновление, потом вдруг передумала, дурочка. Но родители не примут ее, понимаете?

— Понимаю. Но мне трудно это принять.

— Конечно. Девчушка испугалась, что ребенка у нее заберут. Убежала и месяц жила где придется, пряталась, пыталась сама заботиться о ребенке. — Глаза Кэтти, огромные, окруженные темными кругами, выражали боль и сострадание. — Она начала воровать и делать бог знает что еще, чтобы добыть еду и одежду для ребенка. К тому времени, как мы нашли ее, ребенок был худее листка бумаги и спал в картонной коробке.

— И вы забрали ее у матери?

— Боже упаси, конечно, нет. Мы поговорили с девочкой, потом еще и еще раз. Никакой спешки. Мы в Дорсете ничего не делаем в спешке. — Она засмеялась сама над собой. — В конце концов она согласилась, что и для нее, и для ребенка будет лучше, если девочку возьмут к себе состоятельные люди. Одна она никогда бы не справилась. Мы ее не виним, бедняжку, она так старалась.

В этот момент девочка, недовольная, что ей перестали уделять внимание, разбросала по полу одежду, которую с нее только что сняли. Иза улыбнулась, а чернокожая женщина изобразила, что она сердится. В этот момент Бенджи показал на девочку и радостно захохотал.

— Бэби, б'осила это, б'осила это, — весело кудахтал он. Его глаза светились озорным восторгом. Он смеялся впервые после катастрофы.

Хотя Бенджи оставался всего месяц до третьего дня рождения, говорил он еще плохо, а полученная травма тоже сыграла свою роль. Однако, придя в себя, Иза каждый день проводила много времени с сыном, стараясь залечить тот вред, который нанесла авария. Для Бенджи и, в еще большей степени, для Изы, каждая его картавая фраза становилась победой. А теперь он к тому же еще и смеялся. Капризничал. Опять начал расти. Глаза Изы светились гордостью.

— Бэби уезжает из больницы, Бенджи, — сказала сыну Иза, поправляя ему воротник. — Мы тоже скоро уедем.

— Возьми бэби с нами.

— Нет, Бенджи. Эта маленькая бэби отправляется к новым мамочке и папочке, — начала она объяснять, но Бенджи внезапно снова закапризничал, стал раздражительным. Катастрофа и потом разлука с матерью, когда малышу казалось, что она покинула его навсегда, сделали Бенджи нервным, чуть что, и он цеплялся за нее.

— Не эту бэби. Возьми нашу бэби с нами. Бэллу.

Иза обняла его, начала целовать, прижимая к себе сильно, как будто кто-то мог отнять его у нее.

— Бэлла не может поехать с нами, дорогой, — с горечью выдохнула она. — Она умерла и ушла на небо.

— Нет!

— О, Бенджи!

— Нет, нет, мамочка, Бэлла не умерла, — запротестовал малыш.

— Что ты, Бенджи?

— Пришла тетя и забрала Бэллу.

 

Глава 3

Очень нежно Иза усадила Бенджи, пригладила ему волосы, снова обняла, давая себе время успокоиться. Терпеливо и осторожно она принялась объяснять сыну, что он ошибается. Что, должно быть, ему что-то показалось.

Но мальчик ничего не хотел слышать, упорно твердя свое. У него были некоторые представления о смерти, это был один из первых уроков, усваиваемых детьми, когда они видели сцены страданий, о которых рассказывала Иза в своих репортажах. Смерть означала, что ребенок заснул. Чтобы никогда не просыпаться.

— Тетя унес'а Бэллу. И Бэлла п'ака'а.

— Какая тетя? Такая, как эта, Бенджи? — спросила Иза, показывая на Кэтти, которая с интересом прислушивалась к разговору между матерью и ребенком.

— Нет, нет, другая.

— Та тетя была похожа на меня?

Бенджи нахмурился, внимательно посмотрев на мать, будто видел ее в первый раз.

— Нет.

В мгновение ока перед глазами Изы возникло лицо, от которого ее охватил ужас. Горячая волна страха прошла вдоль позвоночника, прожигая затылок и проникая под череп, пока не запылал мозг. В пляшущих языках пламени она увидела ту самую смертельно бледную маску из своего кошмара.

Девушка. С глазами полными ужаса. Уплывающая. И забирающая с собой Бэллу. Иза схватила карандаш и клочок бумаги, на котором Бенджи что-то царапал до этого. И нарисовала лицо: тонкое, длинные пряди волос.

— Похожая на эту, Бенджи? Такие волосы? — запинаясь, спросила она сына.

Он кивнул.

— Старая тетя, Бенджамен? Она была старая?

— Нет, мам, — нетерпеливо ответил он, отрицательно помотав головой.

— А глазки?

Изидора нарисовала два круга, но Бенджи ничего не сказал. Тогда она начала заштриховывать круги, грубо, неровно, пока глаза не сделались маленькими, а окружающие их тени огромными и темными.

— Да. Она такая!

И тогда Иза замолчала, охваченная ужасом, застывшая в мучительном сомнении. Это не может быть правдой. Возможно ли такое?

— Не могу ли я чем-нибудь помочь? — Это была Кэтти. Иза медленно повернулась, как бы пробуждаясь ото сна, часть которого была кошмаром, а часть — игрой воображения. Но теперь она была уверена, что это сон.

— Мой ребенок умер. Здесь, в больнице. Несколько недель назад. — Глаза Кэтти расширились, выражая сочувствие. — Я почти ничего не знаю… не хотела знать об этом. До сих пор. Очень мало деталей, никакого свидетельства о смерти. Но теперь пора все выяснить. Как мне это сделать, Кэтти? Вы не знаете?

— Ваш ребенок умер здесь, в больнице? Печально. Все очень просто. Я могу все для вас выяснить. Вот моя карточка. — Она сунула маленькую визитку со своими данными в руку Изе. — Не беспокойтесь, я все выясню, а вы позвоните мне через пару дней. О'кей?

Со слабой улыбкой Иза поблагодарила ее, и мучительный страх отступил. Но, как бы она ни старалась, он не исчезнет совсем, ведь в горячем пепле сгоревших воспоминаний вспыхнула надежда. Крошечная, ничтожная, отчаянная надежда.

У нее появилась идея. Она знала, что это глупо, но вреда это не принесет, а иллюзии может рассеять, да и агония прекратится. Она обретет уверенность. Иза оставила Бенджамена в палате, объяснив, что должна еще кое-кому сказать спасибо.

Несмотря на отсутствие указателей, это место нетрудно было найти. Те, кому надо, знали, где искать. Когда Иза уже начала бродить по территории больницы, она несколько раз видела, как крытые фургоны без надписей и окон исчезали на дальней автостоянке.

Это был небольшой сборный домик. Над большими двойными дверями висела маленькая табличка с надписью: «МОРГ».

Иза вошла внутрь. И оказалась в длинном коридоре. На полу лежала решетка, прикрывавшая желоб для стока воды. В одном углу стояло ведро с метлой, в другом — тележка на колесиках, на стене — какая-то большая схема с именами и размерами. Другая стена состояла из серых металлических дверок, расположенных в два этажа, с номерами, некоторые находились на высоте до трех футов. На некоторых дверях была прикреплена написанная от руки бумажка: «Длительное хранение. Не оставлять незапертой».

В помещении было холодно. Где-то в глубине послышался грохот, как будто уронили металлический поднос, и Иза пошла на этот звук. Она прошла мимо открытой двери, за которой виднелась небольшая обшитая деревом часовня, ряд дешевых складных стульев, на одном из которых кто-то оставил пару только что вымытых резиновых сапог. Когда она свернула за угол, цвет пола изменился, стал зеленым. Ничего не понимая, Иза прошла мимо еще одной двери.

Это помещение было значительно больше предыдущего и походило на кухню отеля с его раковинами и прилавками, пластиковыми корзинами для отходов, весами, щетками и безупречно чистыми приспособлениями непонятного предназначения. На крюке, на дальней стене, висела циркулярная пила.

В центре комнаты стояли два стола из нержавеющей стали, покрытые блестящей металлической решеткой. На одном лежали скальпели, молотки, пилы, стамески, ножницы, которые вызвали бы зависть у ее покойного отца, страстно увлекавшегося резьбой по дереву. На другом, освещенном так, что влажная поверхность сверкала, лежало нечто, над чем колдовал невысокий человек в зеленом халате, фартуке, резиновых перчатках и сапогах. Пол вокруг него был мокрым. Транзистор, стоявший на столике рядом, изливал мелодию моцартовской симфонии, и человек, стоявший над столом спиной к Изе, покачивался в такт музыке.

Пом. Пом-пом. Пом-Пом-пом-пом-пом-пом.

Нижняя часть его тела ритмично опускалась и поднималась, а верхняя оставалась совершенно неподвижной, сосредоточенной на работе. Он не сразу заметил, что кто-то вошел.

— Здравствуйте, доктор, — произнес он из-под маски. — Через минуту я освобожусь.

Иза взглянула на правую стену и увидела такие же металлические дверцы с номерами — это была другая стена холодильника. Перед ней стояла еще одна тележка, под простыней отчетливо проступали контуры человеческого тела. Теперь она знала, над чем работал служитель.

Изидора привыкла к смерти, но не в таком чистеньком, аккуратно пронумерованном варианте. Здесь ничем не пахло, не было признаков разложения человеческой плоти, только что-то странное в воздухе, но что? Формалин, догадалась она.

Санитар закончил сортировать материал и разложил его по небольшим пластиковым сосудам. Когда он повернулся, Иза увидела на столе яркий розовый срез печени.

— Извините, что не пожимаю вам руку, доктор, — хихикнул мужчина, подходя к ней и высоко поднимая руки в испачканных кровью перчатках. Он напомнил ей ее гинеколога. — Чем я могу вам помочь?

— Я не доктор. — Иза почувствовала сухость во рту. — Я мать ребенка, девочки, которая… была здесь несколько недель назад.

Санитар ужасно разволновался. Его пушистые усы зашевелились, он вдруг стал переступать с ноги на ногу. Краска поднималась от подбородка вверх и скоро залила все лицо, даже лысину.

— О, Боже! Мне очень жаль! Но вам нельзя здесь находиться. Пожалуйста, прошу вас! Подождите там.

Не опуская руки, он своим телом вытеснил ее из помещения и кивнул на один из складных стульев. Потом исчез, плотно закрыв за собой двойные двери. Иза слышала, как он срывает с себя перчатки, как постукивают металлические подносы, льется вода. Последним был звук захлопнувшейся металлической дверцы.

Когда служитель вернулся, его лицо все еще горело от смущения.

— Извините меня. Я думал, вы стажер или доктор из другой больницы. — Он сел на стул рядом с ней. — Вам действительно не следовало сюда приходить, знаете, это запрещено.

— Но я уже здесь.

— Да, конечно… — Он неуверенно протянул руку. — Рассел, моя фамилия Рассел. Скажите, чем я могу помочь вам, миссис?..

— …Дин. Меня зовут Иза Дин. Моей дочери было шесть месяцев. Автомобильная катастрофа. Ее звали Изабелла, но вы-то не знали ее имени.

— Да, я, кажется, помню ее. Вам бы хотелось знать детали? — неуверенно спросил он. Его усы опять зашевелились.

— Да.

— Послушайте, подождите в часовне, я сейчас принесу регистрационную книгу.

Часовня была очень примитивной, стены обшиты фанерой, искусственные цветы, яркие электрические свечи. Дизайн, в который архитектор забыл вложить душу. Не то место, где можно найти утешение.

Служащий вернулся, неся под мышкой большую переплетенную кожей книгу.

— Вот она. — Его пальцы двигались вдоль страницы. — Да, я ее помню. Я сам делал вскрытие — мы обязаны, если смерть была внезапной. — Его тон был полон сочувствия. Он разрезал и разбирал по частям сотни тел: на столе они были для него только материалом, нескончаемыми свидетельствами людского безумия, грубости и просто невезения, но он понимал, что за каждым зарегистрированным, разрезанным и зашитым трупом стоит чье-то горе. Или почти за каждым. Случались и невостребованные, как вот эта малышка.

— Она записана здесь как неидентифицированный ребенок женского пола, примерно шесть месяцев, в ночь на 1 ноября умерла от гематомы мозга. Был небольшой синяк на руке, но никаких других серьезных повреждений. Она не должна была испытать абсолютно никакой боли, — заверил он Изу. — Посмотрите сами, если хотите.

Он передал ей регистрационную книгу. Изидора просмотрела две страницы, останавливаясь на каждой строчке, проверяя все детали, медицинские термины, подписи, даты, прежде чем двинуться дальше. Две слезинки скатились из ее глаз, капнули на бумагу. Что ж, все правильно.

— Извините, — сказала она, вытирая страницу. — Со мной все будет в порядке.

— Конечно, миссис Дин. Я понимаю. Знаете, она была прелестным ребенком, — продолжал санитар, чувствуя необходимость как-то еще утешить эту женщину. — Я помню ее очень хорошо. У нее было такое спокойное личико. И такие прелестные темные волосики, как у моего маленького сына.

Иза повернулась к нему, вытирая слезы.

— Но, мистер Рассел, Бэлла была рыженькая. В меня.

— Нет, темненькая… — запротестовал было он, но тут же понял, что возражать нет никакого смысла. — Извините, я был уверен… Должно быть, я ошибся. — Но в голосе его не было уверенности. Он просто поддакивал ей.

— У моего ребенка были рыжие волосы, — повторила Иза безжизненным голосом. Внутри у нее все кипело.

— Конечно, должно быть, вы правы. Так глупо с моей стороны. Я… — Он заколебался, замолчал. И стал внимательно разглядывать кончики своих пальцев.

Иза больше не могла выслушивать подробности, объяснения этого человека. Она чувствовала сейчас себя так же, как в тот день, когда Бэлла впервые шевельнулась в ее лоне. Такое слабое движение, глубоко внутри, как будто бабочка расправляла крылышки. Жизнь. И от этого трепета жизни возбуждение и надежда пронзили ее существо.

— Извините, — сказал он. — Я не думаю, что могу вам чем-то еще помочь.

— Мистер Рассел, вы помогли больше, чем можете себе представить.

Для человека, которого люди склонны были воспринимать со смесью страха и тревоги, больничный психолог был необычно взволнован. Терапевтическое воздействие уик-энда — он охотился на фазанов — начинало проходить, нора было переключаться на работу и отправляться в наступление на эмоциональные и психические расстройства. Его попросили немедленно заняться с пациенткой, которую, кстати говоря, следовало бы уже знать достаточно хорошо, но разве можно требовать, чтобы он тратил силы на каждого больного, когда денег на здравоохранение в стране выделяется мало, как никогда? Пациентка эта, судя по карточке, хорошо поправлялась, и вдруг становится очередной невротичкой, цепляющейся за свои иллюзии.

Иза сидела в его кабинете, маленьком и слишком тесном. Перед ней на краешке стола примостился психолог, обеспечивший себе таким образом доминирующие позиции. За ним в кресле сидел ее невропатолог Уэзерап, а за спиной Иза ощущала присутствие представителя больничной администрации. Она была окружена со всех сторон.

Психолог помахал перед лицом Изы очками. Когда он попадал в затруднительную ситуацию, то всегда делал это, как бы подчеркивая свою мысль. У него была странно плоская переносица, и в минуты задумчивости он становился похожим на сову. Но Изе, смотревшей на него снизу вверх из своего неудобного продавленного кресла, он сейчас напоминал преследующего добычу канюка.

— Послушайте, миссис Дин, Иза… — Он попытался улыбнуться и наклонился вперед, полагая, что так его слова будут носить более доверительный характер, но на самом деле еще больше напомнил пациентке собравшегося позавтракать хищника. — Возможно, это моя вина. Мне следовало поговорить с вами раньше, но я не надеялся, что вы так быстро придете в себя. Вы должны понять, что испытываемые вами чувства вполне естественны. Вам трудно смириться с потерей ребенка. Вы не смогли оплакать его по-настоящему. Ужасное чувство: вот она тут, с вами, а в следующее мгновение — потому что для вас это было именно следующее мгновение — оказывается, что она давно умерла и вы даже не имели возможности проститься с ней. Мы понимаем, действительно понимаем.

Он обхватил себя руками за плечи, очки сползли на кончик носа.

— Но вы должны понять, что здесь, в Англии, мы не допускаем таких ошибок.

У него были покровительственные манеры, свойственные многим общественным деятелям, у которых она брала интервью, а они в это время рассматривали ее ноги или грудь под блузкой, не в состоянии признать, что женщина может оценить или даже всерьез заинтересоваться глубиной их ответов. Частенько из-за своего мужского шовинизма они теряли бдительность, выдавая гораздо больше, чем сказали бы журналисту-мужчине. Этому, правда, выдавать было нечего, кроме извинений и банальностей.

— У нас, видите ли, разработана система, — продолжал он. — На каждого пациента надевают пластиковый браслет с именем и фамилией, как только он поступает в больницу, и браслеты остаются на руке до момента выписки. Он не может упасть или потеряться, его можно только срезать; путаница исключена. Вы должны нам поверить.

Но Иза не верила.

— Мне кажется, я читала где-то недавно, что родители ушли из родильного дома с чужим ребенком.

— Но это произошло в Америке?

— Полагаю, в Борнемуте.

— Да, я тоже слышал о подобных случаях, хотя они происходят очень редко, даже в Америке. Но такого никогда не было в Англии.

— Это было в Борнемуте, — упрямо повторила Иза.

— Но не в нашей больнице, миссис Дин, — подключился представитель администрации. Подвергать сомнению означало критиковать, а эта женщина подвергла сомнению систему. — Не было двух младенцев. Был только один, ваш. Так что, боюсь, вы заблуждаетесь.

— Недоразумение с цветом волос просто аберрация памяти, Иза, — включился Уэзерап. — В конце концов, цвет волос и тому подобные вещи не вносятся в регистрационную книгу. Это недоразумение. Боже мой, после такой аварии… — Он сделал попытку отвлечь ее, пошутить, но смешок застрял у него в горле, как только Иза пронзила его прямым цепким взглядом своих зеленых глаз.

— Мне бы хотелось задать вопросы другим работникам больницы. Сестрам, которые дежурили в ту ночь.

— Пожалуйста, если вы хотите. Пусть это станет частью вашего лечения.

— Лечения? Чтобы забыть?

— Чтобы примириться с фактами, Иза, — твердо сказал Уэзерап.

— Джентльмены, у меня нет намерений ни с чем мириться, пока я не выясню все эти, как вы выразились, несообразности.

— Но их не существует! — запротестовал администратор, в нетерпении повысив голос. — Мы говорим всего лишь об ошибке, допущенной техническим сотрудником, которого вы застали врасплох в той части больницы, где вам не следовало бы находиться. — Он все больше раздражался, не желая, чтобы кто-нибудь ставил под сомнение отлаженность его работы, и меньше всего иностранная пациентка, которая через несколько минут будет выписана, и больница перестанет нести за нее ответственность.

— Это нам мало что дает, — вмешался Уэзерап, стараясь вернуться к теме разговора. — Иза, поговорите с сестрами, если вы этого хотите. Узнайте, достаточно ли они были внимательны к Бэлле.

— Но учтите, что через отделение «скорой помощи» прошла, возможно, тысяча пациентов с того момента, как вы попали сюда, — вставил администратор. — Вы не можете требовать от них, чтобы они помнили каждую деталь.

— У вас должны быть зарегистрированы все подробности.

— Они есть в документе о вскрытии… — начал невропатолог.

— Мне бы хотелось его прочесть.

— Там есть такие медицинские подробности, которые вы наверняка не поймете, другие больно ранят вас.

— Я журналист, — напомнила она.

— Акт вскрытия строго конфиденциальный документ, — резко сказал управляющий, — особенно для журналистов.

— Я… — Она чуть было не рассказала им о Бенджамене, но вовремя остановилась. Бесполезно. Воспоминания ребенка против их убежденности. Они ничего не воспримут. Она сама с трудом разбирает картавые фразы сына, а уж эти тупицы и пытаться не станут. Нужно быть женщиной или очень чутким мужчиной, чтобы признать, что воспоминания трехлетнего малыша могут чего-то стоить.

Психолог тоже пришел к мнению, что разговор зашел в тупик. Он стащил с носа очки и махал ими перед лицом Изы.

— Вы должны согласиться, дорогая, что эмоциональные сомнения вполне естественны для женщины, которая пережила такие мучительные моменты, как вы. Этого следовало ожидать. Это совершенно нормально. Мы должны дать вам возможность избавиться от тревог, примириться с реальностью. Я считаю, вам полезно посетить место катастрофы. Это будет болезненно, без сомнений, но станет чем-то вроде… катарсиса, освободит вас от сомнений. Поможет взглянуть в лицо реальности, тому факту, что вы потеряли ребенка. И мы дадим вам возможность поговорить с некоторыми из тех, кто заботился о маленькой… — он посмотрел в бумаги, — Изабелле.

— Я уже это сделала. Поговорила с работником морга. Мне это не слишком помогло, не так ли?

Черт побери эту женщину и ее настырность! Очки вернулись на место. Переносица психолога ярко блестела, гнев и раздражение противоречили застывшей профессиональной улыбке.

— Думаю, мы будем регулярно встречаться, вы и я, каждый день, пока вы будете на амбулаторном лечении. Попытаемся лучше узнать друг друга.

— Кроме того, мы можем прописать вам транквилизаторы, чтобы вы лучше спали, если вы, конечно, сами этого хотите! — Уэзерап очень хотел помочь.

«Вот, — подумала Иза, — традиционный рецепт: окружить и успокоить».

Психолог опустил руку в карман жилета и вытащил маленький календарик.

— Давайте начнем наши консультации в по… Нет. А что, если во вторник? — Его карандашик в серебряной оправе был готов занести Изу в список, записать и… списать.

Боже, она понимала, что нуждается в помощи. Злой и голодный пес поселился у нее внутри, порождение ее боли, чувство вины, ощущения, что она ответственна за судьбу своей дочери, что она предала Бэллу.

Облегчение ей могли принести только факты, но она знала, что не получит ответов на свои вопросы, лежа на кушетке на приеме у этого человека или сидя у его ног в продавленном кресле. Ей следовало признать, что в конце концов он, возможно, окажется прав, что она просто обманывает себя, цепляется за иллюзий, пытаясь уйти от реальности, придумать надежду и мир, который просто-напросто не существует. Бэлла умерла, вряд ли в этом могут быть какие-то сомнения.

Но Иза в силу своей профессии была скептиком, она привыкла не верить свидетельствам, которые нельзя потрогать обеими руками, вытащив их из темноты на безжалостный дневной свет.

И она была женщиной, которая скорее даст отрезать себе руку, чем позволит мужчинам покровительственно похлопывать себя по плечу.

Будь разумной, говорят они. Но разве может мать быть разумной?

Он смотрел на нее, держа серебряный карандашик наготове. Бывают моменты, когда следует нанести удар, но иногда правильнее замаскироваться, то есть попросту соврать. Их внимание она себе сейчас обеспечит. Иза глубже погрузилась в мягкое объятие кресла, скрестила ноги таким образом, чтобы обнажились колени, и улыбнулась. Если они решили, что перед ними глуповатая жеманная женщина, пусть остаются в счастливом заблуждении.

— Конечно. Вы правы. Я позвоню, чтобы договориться о встрече. Как только устроюсь.

Психолог обнял себя за плечи, радуясь победе. Он подтолкнул свои очки на переносице, убрал календарик и серебряный карандашик, довольный своим маленьким триумфом. Он полагал, что понял Изидору Дин.

Кретин.

Они подъезжали к дому Деверье по длинной аллее, обсаженной кизилом, чьи кроваво-красные на концах шипы расцвечивали осеннее увядание, как… что? Обещание жизни и надежды? Или они похожи на пальцы мертвеца? Иза не знала.

Шофер Деверье ждал ее. Из-за ее путешествия в морг и встречи с врачами ждать пришлось долго. Он показался ей грубоватым, неразговорчивым, резким, может быть, это свойственно всем провинциалам, когда они имеют дело с иностранцами?

Во всяком случае, беседовать они не могли: он вел машину, а она сидела на заднем сиденье, прижимая к себе Бенджи, напуганного новым путешествием в неизвестность. Не то чтобы автомобиль Деверье напоминал потрепанный «рено»: «роллс-ройс» модели «Силвер клауд» почти сорокалетней давности, классическое сочетание голубого и серого в обивке, чуть-чуть потрескавшаяся натуральная кожа. У Деверье было чувство стиля.

Фамилия садовника-шофера была Чиннери, только это ей и удалось из него выудить, он даже не назвал ей свое имя. Ему было около сорока, лицо смуглое, волосы густые и коротко подстриженные, на руках татуировка, одет в комбинезон, поношенный, но удобный и чистый. Только на ботинках осталась грязь. Иза предположила, что он служил в армии, рядовым или сержантом, привык исполнять приказы, но не имел опыта общения в офицерской среде. Такие же обветренные, недоверчивые лица она встречала на каждом пропускном пункте, на баррикадах, в зонах военных действий, где делала свои репортажи и где мотыгу слишком часто сменяли «Калашников» и патронташ и где холмики свежей земли означали что угодно, только не сельскохозяйственные работы.

Дом Деверье, как и его машина, был большим и великолепно оборудованным. Старый фермерский дом из кирпича и песчаника со слегка обветшавшим фасадом, выдержавшим немало бурь в течение столетий, под новой черепичной крышей. Место было великолепным, на многие сотни акров вокруг росли леса и желтели поля, виднелись шпили небольшого городка Бауминстер, уютно устроившегося в объятиях невысоких холмов. За Бауминстером с его игрушечными крышами, милях в двенадцати от поместья, плескались серые воды Ла-Манша.

Это был край Томаса Харди, самое его сердце, красота и вечная тайна наполняли вечерние сумерки. И личная трагедия, у Харди всегда присутствовала личная трагедия. Есть ли хоть в одном из его произведений счастливый конец? Иза не могла припомнить.

Когда они миновали извилистую аллею и оказались на вымощенном булыжником дворе, окруженном плетеной изгородью, она ощутила непонятное беспокойство. Уединенность этого дома напомнила ей о собственном одиночестве. Она привыкла к суете федеральных шоссе округа Колумбия и к самоубийственным скоростям автобанов, облакам выхлопных газов, но не к морскому ветерку и не к пасторальности маленьких английских городков, располагающих к размышлениям, расслабленности и покою. И вовсе не к тому, чтобы доискиваться до истины о смерти Бэллы.

К тому моменту, когда «клауд» мягко затормозил, Иза уже нетерпеливо барабанила пальцами по дверце. Во дворе стоял черный «форд», который, судя по свежей грязи на дверцах, приехал издалека. Номера были дипломатические.

Появился водитель, небольшого роста безупречно одетый человек, субтильный, но пышноусый. Он поспешил открыть Изе дверцу машины. Высоко поднятой головой, выпяченной грудью и тощими ногами он напомнил ей цыпленка. По покрою костюма и длине брюк, из-под которых виднелись носки, Иза догадалась, что он американец. Кентуккского разлива.

— Помфрит. Гарри Помфрит, миссис Дин, из консульского отдела посольства. Мистер Деверье попросил меня встретиться с вами. Я в восторге, что вы поправились и выписались. — Помфрит немного шепелявил, и это становилось гораздо заметнее, когда он волновался или чувствовал себя неловко.

Желая помочь, он потянулся к Бенджи, и тот отпрянул назад, в страхе, что его опять заберут у матери.

— Прости, малыш, — поторопился успокоить его Гарри. — Могу я помочь вам с багажом?

— Вряд ли. Все мое имущество на мне. Помфрит отступил на шаг и пригладил усы. Да, тут не проявить инициативу. Он подождал, пока Чиннери, не говоря ни слова, не провел их в дом и не усадил вокруг обеденного стола в кухне с выложенным плиткой полом.

Помфрит решил, что может попытаться еще раз и с энтузиазмом хлопнул в ладоши.

— Пора выпить по чашечке хорошего английского чая, — заявил он.

Совершенно недвусмысленно, хотя и не намеренно, не желая обидеть ее, Помфрит предположил, что чай приготовит она. Иза не удивилась. Где бы они ни работали, операторы всегда ждали, что именно Иза, то есть женщина, вовремя разбудит, закажет еду в ресторане, поработает секретаршей или сыграет роль хозяйки на приеме. В конце концов, это так естественно…

Мужчины. Ей вспомнился эпизод, когда она получила право на эксклюзивное интервью с недавно вступившим в должность президентом Перу, меньше чем через две недели после военного переворота. Он сидел, такой величественный и увешанный медалями, за своим письменным столом под собственным огромным портретом, а она стоя задавала ему вопросы об отрядах смерти и лидерах оппозиции, исчезавших по ночам. Терпеливо и вежливо президент отвечал на все ее вопросы, но смотрел он в лицо мужчинам, составлявшим его свиту. Ни разу за полчаса он не посмотрел ей в глаза, только шарил по груди похотливым взглядом; и в голову ему не приходило, что она здесь не только для того, чтобы покрасоваться. Или приготовить чай. Иза посмотрела на Помфрита и кивнула.

— Благодарю вас. Мне без сахара.

Чиновник из консульства в замешательстве оглядел кухню; он не знал, как обращаться с плитой. Затравленно оглянувшись, Помфрит поискал электрический чайник, пока, к его великому облегчению и радости, не появилась огромная, как буфет, женщина, оказавшаяся домоправительницей Салли. Она очень хорошо заваривала крепкий оранжевый чай.

— Я очень благодарна, что вы приехали так быстро, мистер Помфрит, — сказала Иза в знак примирения.

Помфрит поставил чашку и аккуратно вытер усы. С его стороны было ошибкой отпустить их такими длинными, это лишь подчеркивало полное отсутствие у него подбородка.

— Рад помочь вам, миссис Дин. Особенно если просьба исходит от такого человека, как мистер Деверье.

— Он имеет вес в посольстве?

— О, не только в посольстве. — Его голова дернулась, как будто он собирался склевать зернышко на дворе. — Между нами — я уверен, что могу говорить откровенно, — многие считают, что у него превосходные шансы занять кресло премьер-министра в ближайшие два года. Да и сейчас, на посту министра обороны, у него в руках довольно мощная дубинка. — Помфрит опять начал шепелявить.

Ноздри Изы раздулись от негодования. Типичный представитель истеблишмента. Вчерашние телевизионные новости выдает за конфиденциальную информацию.

— Вы имеете ввиду «Дастер»? — спросила она.

— Вы знаете о проекте? Конечно, это же ваша работа. Впрочем, секрета из этого никто не делает, администрация очень заинтересована в проекте, идет большая игра. У Пола Деверье чертовски хорошие карты, вы понимаете, что я имею в виду. Мы хотим быть с ним в дружеских отношениях.

Иза обняла Бенджи, сидевшего у нее на коленях. В тепле кухни он быстро заснул. Она молилась про себя, чтобы он не описался.

— Скажите, почему это так важно?

— Это важно само по себе, миссис Дин. — У Гарри Помфрита была раздражающая привычка постоянно повторять в разговоре имя собеседника, как будто он старался убедить его в своей честности и добрых намерениях. Прямым ходом к Фогги Баттому минуя Дейла Карнеги. — Это важно для нашего министерства обороны, от этого зависят тысячи рабочих мест. Впрочем, есть и еще кое-что, гораздо более важное. Видите ли, этот проект нужен, чтобы произвести впечатление не только на наших потенциальных противников, но и на союзников. Если мы сумеем договориться, появятся новые совместные проекты в Европе. Сверхзвуковые транспортные самолеты, классом превосходящие «Конкорд». Космические проекты — возможно, новая космическая станция.

— Конечно, с использованием «шаттлов» НАСА, — добавила Иза заговорщическим тоном.

Кажется, Помфрит не заметил ее сарказма.

— Возможно даже сотрудничество в проектировании атомных электростанций и строительстве предприятий по переработке отработанного топлива. Как видите, миссис Дин, на этого пони взвалили очень тяжелый груз, а вожжи в руках у мистера Деверье.

— Кажется, я попала в высшие сферы…

— О да! Но позвольте заверить, что мы поспешили бы к вам на помощь в любом случае. Вы так много пережили, и посольство радо помочь.

Усы топорщились, то поднимаясь, то опускаясь, как будто жили собственной жизнью, Иза поняла, что он пытается улыбнуться.

— Итак, миссис Дин, расскажите мне о катастрофе.

Она могла рассказать совсем немного. Несколько деталей из вторых рук, провалы в повествовании… Иза даже не была уверена, когда и где точно это случилось.

— Никаких документов у вас не осталось?

— Остались, но в Париже.

— Не может ли помочь ваш муж?

— Может. Но не станет. Мы разводимся.

— А кто-нибудь в Париже? Друзья, знакомые? Кто-то же убирает вашу квартиру и может выслать документы.

Некоторое время Иза напряженно вспоминала.

— Уверена, что у меня была уборщица, мистер Помфрит. Беда в том, что память отказывается помочь мне.

— А номер вашего паспорта?

— Я помню дату своего рождения.

Усы Помфрита уныло повисли. Да, помощи от Изидоры Дин было маловато.

— Понимаю. Возможно, мне понадобится пара дней, чтобы разобраться с этим. Нужны будут ваши фотографии. Я должен получить информацию от местной полиции о деталях происшествия, послать в Вашингтон запрос о ваших данных и все проверить. Только после этого мы сможем выдать вам дубликат паспорта. А пока я принес вам это. — Он извлек из своей папки конверт с американским гербом в углу. — Это рекомендательное письмо, то есть временное удостоверение личности, в нем засвидетельствована ваша личность. Каждому, кто хочет что-то проверить, предложено обращаться ко мне, в посольство. Можете его использовать, если потребуется.

— Забавно, — заметила Иза, — без официальной бумаги я как будто и не существую.

— Вы существуете, миссис Дин, уверяю вас. — Улыбка Гарри стала более оживленной. — Только беда в том, что вы пока не можете этого доказать.

— Есть кое-что еще, в чем мне очень пригодилась бы ваша помощь, мистер Помфрит.

— Я весь внимание.

— Моя девочка. Мне сказали, что моя дочь погибла в катастрофе. Я им не верю.

Усы Помфрита замерли.

— Боже мой! Что вы хотите этим сказать?

Иза аккуратно подбирала слова.

— Я… я просто не уверена. Понимаете, кто-то мог допустить ошибку.

— Но кто?

— В этом я тоже не уверена. Но я не верю, что ребенок, умерший в больнице, моя дочь Бэлла.

— О, понимаю. — Помфрит замолчал, ожидая неизбежных слез. Холостяк, он полагался только на себя, был скрытым гомосексуалистом и не мог позволить, чтобы женские заботы внезапно затопили эмоциональную пустыню его души.

— Почему вы так думаете, миссис Дин?

— У ребенка, который умер в больнице, был другой цвет волос, чем у Бэллы.

— Вы просили их перепроверить?

— Это невозможно. Они кремировали тело сразу после вскрытия.

— Это… как-то необычно, — согласился дипломат, покачав головой. Они вступили на тонкий лед бюрократических процедур. — Вы должны понять, миссис Дин, мы практически бессильны. Вы знаете, я бывал во многих странах мира, так вот, в Англии самая надежная система регистрации в здравоохранении, даже лучше, чем в Штатах.

— Мистер Помфрит, я тоже объехала почти весь мир и знаю, что ошибка может произойти где угодно.

— Но что произошло в вашем случае?

— Этого я не знаю. Именно поэтому и прошу вас о помощи.

Помфрит попытался прихватить ус нижней губой. Он явно нервничал.

— Миссис Дин, кроме путаницы с цветом волос, что у вас есть еще?

Иза помолчала. Придется сказать правду.

— Мой сын сказал мне, что Бэллу унесла женщина. Блондинка.

— Ваш сын. Бенджамен. — Помфрит кивнул на спящего мальчика.

Иза кивнула.

— И это все, миссис Дин?

Она собралась с духом. В конце концов, рано или поздно придется произнести эти слова вслух.

— Материнский инстинкт. — Неубедительно. — И я все время вижу сны, — добавила она поспешно.

— Инстинкт. И сны. — Дипломат как будто выносил ей смертный приговор.

«Вот оно, начинается», — сказала себе Изидора.

— Пожалуйста, миссис Дин, выслушайте меня очень внимательно. Я хочу вам помочь, поверьте, действительно хочу. Но самая главная помощь, которую я должен вам оказать, это быть честным: не могло ли так случиться, что авария, тяжелые травмы, кома, в сочетании с глубочайшей душевной травмой каким-то образом… — он запнулся, — ввели вас в заблуждение? Лишили способности рассуждать здраво? Заставили поверить в то, во что вы хотели бы верить, и пренебречь фактами?

— Это возможно. Хотя… — Иза оборонялась, понимая, что ее рассуждения несостоятельны, как, впрочем, и доказательства.

— На минуту отрешитесь от своих проблем, станьте опять журналисткой. Если бы кто-нибудь пришел к вам с подобной историей, что бы вы ему ответили?

Иза опустила голову. Она знала ответ. Утешения. Совет обратиться к психиатру. Успокоительные средства. Скептицизм. Все то, что они обрушили на нее сегодня. Ее молчание было красноречивее любых слов.

— Послушайте, почему бы вам не обдумать все еще раз в течение пары дней? Попробуйте разобраться, не искажаете ли вы факты. Позже мы вернемся к разговору. Обещаю.

Что могла Иза возразить на столь разумный совет? У нее нет доказательств. Ничего, кроме грызущего душу сомнения, что что-то не стыкуется. Надежда, мистическая и безосновательная, что Бэлла жива. Где-то. С кем-то.

Не было никакого смысла настаивать. Она поблагодарила Помфрита, и он быстро уехал — похлопал крылышками и улетел, не дожидаясь второй чашки чая.

Изидоре потребовалось немного времени на обустройство. Распаковывать, кроме дорожной сумки, было нечего. Туалетные принадлежности, смена белья для нее и Бенджи, пластмассовая гоночная машинка и мягкий кролик с оторванным ухом.

Салли провела ее в спальню, расположенную в старой части дома, фермерском коттедже семнадцатого века с маленькими комнатками и низкими потолками. Снаружи дом выглядел как традиционное сельское жилище, внутри Деверье все переделал и расширил, так что комнаты были светлыми и просторными, сохраняя старинное очарование, с балками на потолке и чудными каминами. Главным помещением был кабинет Деверье, широкая комната-ротонда в южной части дома, откуда открывался вид на долину. Казалось, что стоишь на капитанском мостике и смотришь на приближающийся берег.

Дом был полон неожиданностей и ловушек. За крепкими дубовыми дверями и традиционно увитыми розами окнами Иза ожидала увидеть предметы старинного английского быта — несколько металлических грелок, блестящую начищенную медную посуду и гравюры с видами охоты, возможно, пару охотничьих собак, но никак не подлинники восточного искусства, к которому Деверье явно имел вкус. Особенно ей понравилась статуя бирманской танцовщицы, выполненная в натуральную величину. Ей было не меньше двух столетий, хотя сохранилась первоначальная позолота. Иза в восхищении остановилась перед резной деревянной панелью, в мельчайших деталях демонстрирующей, как молодая женщина занимается любовью с четырьмя партнерами. Это был фриз из древнего храма, очевидно, индийского, Бог есть Любовь.

И Бог есть Смерть. Бог есть. Но в душе Изы не было ничего. Она чувствовала себя выпотрошенной рыбой.

Она спросила, где находится телефон. Салли ответила, что Деверье просил ее пользоваться его кабинетом, уже убранным и подготовленным для нее, он выглядел просторным и очень удобным, вот только нигде не было ни одного документа, видимо, все тщательно сложили и заперли на ключ в высоком металлическом шкафу.

Иза посмотрела в окно на долину. Поля напоминали лоскутное одеяло; только что вспаханные, низко расположенные участки земли были пропитаны влагой, окружающие их холмы зеленели и выглядели так по-английски.

Ей отчаянно хотелось вернуться в свой собственный мир, который она покинула так давно, что, кажется, прошла целая жизнь. Этот мир за окнами был полон тишины и спокойствия. Место, где можно восстановить силы, забыть обо всем. Но это не ее мир. И она ничего не хочет забывать, какую бы боль ни приносили воспоминания. Иза подошла к телефону.

Прежде всего она позвонила Кэтти, чтобы сообщить, где она и как с ней можно связаться. Кэтти уже начала проверять факты, собирая информацию о Бэлле, и пообещала скоро связаться с ней. Дня через два, пообещала она.

Следующим стал звонок Граббу.

— Бог мой, Иза, как ты, черт возьми? Мы все так о тебе беспокоились, — возбужденно закричал он.

— Конечно, Эл. Вы почти похоронили меня под своими заботами.

— Послушай, Иза, — продолжил ее шеф, понизив голос, — он не мог не почувствовать ее сарказма. — Я сожалею о письме. Черт, ты знаешь, я всегда открыто говорю то, что думаю, если мне нужно кого-то обругать, я не интригую… Но… ты понимаешь, как это бывает. Новое руководство. Новые времена. Новые распоряжения.

— И ты только исполнял приказ.

— Конечно, — быстро ответил Грабб, не замечая издевки. — Как прекрасно, что ты скоро вернешься! Нам тебя действительно не хватает. Ты у нас лучше всех, сама знаешь. Мы не сможем обойтись без малышки Изы. — Грабба явно понесло.

— Значит, вы можете дать мне еще пару недель?..

Последовало молчание.

— Две недели, Эл. Я прошу всего две недели!

— Но мы уже дали их тебе. Ты просишь еще две? Я правильно понял?

— Да, четыре. Я вернусь через месяц.

— Две, Иза.

— Грабб, отпусти меня! До Нового года. Разве я прошу так много? Мне нужно еще немного времени.

— Зачем? Ты больна? Ведь ты сказала К.С., что вернешься к Рождеству.

— Нет, я хорошо себя чувствую, с каждым днем лучше. Но есть кое-что, чем я должна заняться, Эл, после смерти Бэллы. И Бенджи нужно прийти в себя…

— Твой шеф тоже нуждается в тебе, Иза. — Он засопел от отвращения. — «Большой плохой» мир не станет ждать, пока ты изображаешь няньку. Черт, если бы дело было только во мне! У руководства АКН свои проблемы, и они назначили крайний срок. Возвращайся через две недели или… не возвращайся вообще.

— Великодушные люди, наши боссы.

— Вот именно. Ты подставилась, когда исчезла из Парижа. Они могли предъявить тебе ультиматум гораздо раньше. Послушай, я понимаю, на тебя навалилось все сразу. К.С. сказала мне о разводе. Я сожалею. — Слова были слишком казенными, но других Грабб не нашел; всем было хорошо известно, что он не умеет говорить на личные темы. — Твое поведение было чертовски непрофессиональным, Иза, и ты это знаешь.

Ей было больно. Грабб прав, но ей больно. Разве могла она объяснить, как отчаянно необходим ей был этот отъезд, как хотела она расставить все по своим местам, скрыться от Грабба, от телефонов, от бешеной гонки и постоянного давления, выяснить, что же для нее самое главное в жизни… В хорошем расположении духа шеф сумел бы понять ее, но он никогда не простит. Давление входит в правила игры, оно стимул, и никто не станет за него извиняться.

Изидора всегда считала себя профессионалом, была страстно предана своему делу, старалась делать новости как можно лучше. Ей говорили, что это не женское дело, но она отказывалась признавать, что пол играет хоть какую-то роль в работе. Конечно, за исключением периода беременности.

Оператор-мусульманин отказался работать с Изой, когда узнал, что она на пятом месяце, и, несмотря на негодующие и оскорбительные замечания в свой адрес, упорно стоял на своем.

Изидора знала, что он прав. Живот осложнял жизнь. Не мог не осложнять.

Потом была Болгария. Безумная поездка на атомную электростанцию, которая, казалось, была построена из мешков с песком и старых дренажных труб. Взрыв там оказался почти таким же страшным, как в Чернобыле. За двадцать миль от станции, в детском саду, ее счетчик Гейгера зашкалило в одну секунду. Но они остались, чтобы все снять, это заняло двадцать минут, и через неделю детишек перевели в незараженную зону. А Иза «схватила» дозу в пять раз большую, допустимой.

Ничего страшного, нормы специально устанавливаются с запасом, заверял ее доктор, пока не выяснилось, что она беременна.

— Конечно, это осложняет дело, но я уверен, что беспокоиться не о чем, — сказал он с застывшей улыбкой, которую все врачи оттренировывают на сестрах, прежде чем обернуться к пациенту. Гинеколог Изы вздохнул с облегчением, когда через несколько недель у нее случился выкидыш и она потеряла своего первого ребенка.

— Знаете, это к лучшему. Я не хотел вас огорчать, но тревожился из-за всех этих единиц, которые вы хватанули. Никогда не знаешь, что будет с ребенком в такой ситуации. Забудьте. Отдохните пару месяцев и принимайтесь за дело.

Она так и поступила, но отказалась от услуг врача, который, в своем мужском шовинизме, не захотел довериться женщине и сказать ей правду о ее собственном теле.

Значительно труднее было справиться с болью, которую причинил выкидыш. Не только с кровотечением и дикой болью, которая раздирала ее изнутри, но и с душевной раной, которая никогда не заживет. Вина, которую нельзя искупить. Дитя, которое никогда не родится.

Иза пыталась смириться, думать о достигнутых профессиональных успехах. Убеждала себя, что ее работа спасла жизнь множеству детей.

Но она стоила жизни ее первому ребенку. Иза была виновата в выкидыше. Наверное.

Теперь она отвечает за смерть Бэллы. Может быть. В ее жизни что-то стало слишком много этих «может быть». Но с Граббом все ясно. Он высказался более чем определенно. Вернись в течение двух недель или не появляйся вообще. Киев или дети. Звезда экрана или мать. Балансировать больше не придется. Она должна сделать выбор.

Сложный узор на обоях ручной работы тюдоровской эпохи придавал небольшому кабинету мрачный вид. В палате общин было немного действительно удобных кабинетов для членов парламента. И этот, безусловно, не принадлежал к их числу. Письменный стол, пара кресел, шкаф, который служил одновременно баром, и кожаный диван-недомерок. Даже такие резвые и быстро набирающие силу лошадки, как Деверье, вынуждены были ждать своей очереди «в стойле».

Стариков-парламентариев следовало бы пристрелить, прекратить их жалкое существование, Деверье давно пришел к такому заключению. Не хотел бы он вот так медленно умирать, ожидая, не зазвонит ли телефон, не вспомнит ли о нем кто-нибудь. Он пойдет напролом, до конца. Или уйдет совсем. Наверх, если не изменит удача. В конце концов, ему нетрудно будет найти другое «пастбище» с богатой травой…

Он кое-что предусмотрел. Его дневники. Материал для мемуаров, за которые ему дорого заплатят. Аванс сто тысяч плюс покровительственные рецензии в книжных обзорах воскресных газет, двести, если он назовет имена, даты и факты — предательства, измены, подкуп…

Видит Бог, он нуждается в средствах, отец нанес их семейному состоянию сильный урон. К сожалению, мемуары нельзя использовать дважды. Есть и другие, более изощренные способы добиться финансовых поступлений, особенно в связи со вновь открывшимися возможностями в области оборонной промышленности. Дать консультацию. Получить скромный процент за оказанную помощь — прямо на банковский счет, анонимный вклад. Использовать то, что он уже узнал и еще узнает, находясь на этом посту. Еще одна причина прижать как следует американцев, а потом дать им то, чего они так жаждут.

«Дастер».

Они запомнят и оценят его услугу, а если понадобится, он напомнит.

Интересно, а что запомнила она? Как ее звали? Розалинда. Высокая, элегантная, с крепкой грудью — жена министра транспорта. Или, вернее, бывшего министра транспорта. Она была типичной «вестминстерской» женой, более честолюбивой, чем муж, и такой развратной… Никак не хотела смириться, что стала женой «политического трупа». «Как будто бродишь в римских катакомбах и никак не можешь найти выхода» — так она выразилась.

Деверье столкнулся с Розалиндой в коридоре библиотеки. Она пахла духами Живанши и джином и перемещалась с одного приема на другой, наслаждаясь тем, что предоставляет власть. В более тесный контакт они вступили на парламентском диване, когда она шептала ему на ухо ядовитые предательские замечания о несовершенствах, умственных и физических, своего супруга.

Ее манера заниматься сексом была сродни вакханалии, царящей в ночь парламентских выборов. Невероятно властная женщина, постоянно болтавшая о его «численном перевесе». Это было выше его сил.

И только после того как с сексом было покончено, Розалинда приступила к делу. Она клялась, что избавится от супруга, уверяла, что давно восхищается Деверье и будет счастлива проводить с ним все свое свободное время.

Он сказал, что, судя по всему, грудь у нее такая же фальшивая, как и язык, и вышвырнул ее вон. Пол унижал каждую женщину, с которой имел дело, и все же они возвращались, по крайней мере, женщины определенного типа. Те, кого привлекала власть, кто испытывал оргазм, только видя свои фотографии в колонке светской хроники.

Деверье знал цену чувствам подобных женщин, их поклонению и своим легким победам. Они были не победой, но поражением. Неудачей. Его неудачей, но не его виной. «Как отец», горько бормотал он про себя. Избавление от горечи приносил только глоток виски.

Деверье оглядел комнату, и взгляд его остановился на старом портрете отца, висевшем над письменным столом, — он таскал его за собой из одного своего парламентского кабинета в другой. Портрет лгал, как лгут все портреты в мире. Лицо было значительным: художник смягчил разрушительные последствия времени и алкоголя. Глаза на портрете были ясными, честными, они смотрели на Деверье прямо, так, как отец никогда не смотрел на сына. Отец никогда не мог выдержать взгляд Пола, отозваться на чувство ребенка. Очень долго Деверье считал, что отец его просто не любит. Много позже он понял, что отцу было невыносимо стыдно смотреть сыну в глаза.

Возможно, из-за собаки. Это был маленький щеночек, подарок — как выяснилось, последний, — умирающей матери. Он написал на ковер. Отцу был необходим только предлог, и в тот день им оказалась собака: охотничий сапог Деверье-старшего несколько раз опустился на малыша. Пол, попытавшийся защитить дрожащего щенка, испытал на своей спине всю жестокость главы семьи.

У собаки оказалась вывихнутой задняя нога, и мальчику приказали оставить скулящее животное на конюшне. Нарушив жестокий запрет отца, юный Деверье пробрался холодной ночью в стойло, чтобы утешить нового — и единственного — друга. Последствия были просто чудовищны: когда он, спрятавшись в грязной соломе, прижал к груди любимца, отец вырвал щенка из дрожащих рук сына, поднял за шкирку и в два счета свернул ему шею. Мальчик так никогда и не простил отцу его жестокости и ощущения собственной беспомощности.

Случай со щенком был не единственным проявлением жестокости, но и его оказалось достаточно.

Старший Деверье осознавал, как ужасны его все более частые иррациональные вспышки гнева, заставлявшие сына в ужасе удирать при звуке его шагов, но справиться с яростью не мог. Особенно после смерти жены.

Жизнь с отцом-алкоголиком, даже достигшим высот политической власти, наносила неизлечимые раны. Отец пал слишком низко, он обрек сына до конца жизни упрекать его, ненавидеть с такой силой, как если бы что-то можно было поправить и после смерти. Сын ненавидел отца за то, что тот не стал тем, кем каждый отец обязан быть для детей, его было не за что ни уважать, ни любить. В семье Деверье не осталось места для любви, после того как мать покинула его, предпочтя смерть жизни. Пол Деверье слишком рано оказался в престижной школе, где единственными представительницами женского пола были экономка и уборщицы. Слуги. Никто не научил его уважать женщину, он ценил теперь только власть.

Деверье, конечно, осознавал, что его эмоциональная сфера изуродована, дефектна. Он жил с постоянной оглядкой на покойного отца. Он пил, иногда очень сильно, но не стал алкоголиком: всякий раз, отказываясь от последнего — рокового — глотка, он ощущал это как еще одну небольшую победу над пороками отца. Сын стал членом парламента, и каждая его новая политическая победа становилась издевкой над отцом. Он стал министром, заняв пост, который когда-то занимал его отец. А теперь он обязан обойти его, и это станет окончательной победой.

У него была своя семья. Деверье поклялся, что станет всегда защищать ее так же настойчиво, как отец уничтожал его и мать. Детство, наполненное страхом, ужасом предательства… Нет, его ребенок такого не переживет. Возможно, его любовь несовершенна, но он хотя бы не ставит никаких условий, не боится презрения дочери.

Увы, слепая отцовская любовь может таить в себе опасность. И бесчестье.

Когда Деверье поднял глаза, ему показалось, что губы отца насмешливо искривились.

От бас-гитариста воняло. По правде говоря, воняло от всего оркестра, принадлежащего к столь модному сегодня направлению фанк-рок, в котором отсутствие таланта прикрывается количеством децибелов. Хуже всех играл бас-гитарист. Он совершенно запутался в сложной теме и весьма неумело пытался скрыть недостаток мастерства дикой экстравагантностью, подкидывая гитару над головой.

Возможно, слишком ярко светили софиты, или пот заливал глаза, или в усмерть накачался наркотиками. Во всяком случае, с координацией движений у него было плоховато. Подкинув в очередной раз гитару над головой, он не сумел поймать ее и получил удар прямо по переносице. Зрители истерически завизжали, когда операторы, для полного эффекта, показали эпизод крупным планом.

Мишлини засмеялся — впервые за этот день, — хотя в его смехе было маловато веселья. Лениво переключая каналы своего телевизора, он доедал свинину из китайского ресторана, безуспешно пытаясь заполнить пустоту своей жизни. Такой уж выдался день. На холме отменили совещание, женщина, с которой он собирался пообедать, отказалась прийти, оставалось только размышлять и вспоминать. Это был один из тех пустых вечеров, когда трудно спрятаться за фасадом сильного мужчины. Мишлини чувствовал себя очень одиноким.

Конечно, это была ее вина, и, когда зазвонил телефон, он почувствовал, что звонит жена.

— Джо, как ты?

Мишлини лишь неразборчиво буркнул что-то в ответ.

— Нам нужно поговорить, Джо.

— Только покороче, я занят, — рявкнул он, положив в рот очередной кусочек мяса. — В чем дело?

— О Бэлле. Возможно, произошла ошибка. Я думаю, она жива.

Молчание, убийственное молчание, полное недоверия и гнева. Иза чувствовала, как тает ее уверенность.

— Бенджи говорит, что она не умерла, Джо, что ее унесла какая-то женщина. Я знаю, это звучит не слишком убедительно, но… Вскрытие. Что-то не так. Цвет волос. Ничего нельзя проверить, они не дают мне папку и… О, Джо, я так запуталась. — Иза теряла самообладание. Это было не похоже на нее. — Мне нужна твоя помощь, — продолжила она. А это уж и вовсе не она.

— Как я могу помочь?

Изидора хотела сказать, что ей нужны его любовь и утешение, потому что она страдает, одинока, и Джо ждал от нее этих слов, но оба знали, что все лишено смысла.

— Деньги. Пришли мне денег, Джо. Немедленно. Мне нужно купить одежду, заботиться о Бенджи, пока я не получу свою кредитную карточку и не утрясу все. Мне нужно время, чтобы выяснить, что, черт возьми, происходит!

В первое мгновение голос вызвал в душе Мишлини отзвук прежних чувств, но требование денег заставило его взорваться. Он подавил в себе жалость и рявкнул:

— Единственное, что ты от меня получишь, это деньги на обратный билет в Штаты! Наш несчастный сын должен вернуться домой, а не дышать испарениями английских болот.

— Но, Джо, что-то не так. Я знаю, я чувствую и не могу уехать, пока не доведу расследование до конца.

— Тогда отправь Бенджи.

— К тебе? А ты отдашь его мне, когда я вернусь?

— Ты с ума сошла!

— Джо, давай попробуем быть разумными. Отложи развод на какое-то время. Возможно, Бэлла не умерла.

Слова Изы вызывали боль. Мишлини смог бы смириться с утратой — с помощью гнева, но не вынес бы неопределенности. Жива. Мертва. Отчаяние. Сомнение. Надежда. Иза играла с ним.

— Что ты, черт тебя подери, пытаешься устроить? — жалобно спросил он, на какой-то момент замешательство притупило гнев.

Изидора рассказала все, что знала. То немногое, что знала. И чувствовала. Рассказывая, она понимала, насколько все это кажется зыбким, ей не удастся убедить Джо, как не смогла она ничего доказать Помфриту. Да, она поставила этот вопрос перед докторами.

— И что они предложили?

— Транквилизаторы.

Этому Мишлини поверил. Он вздохнул.

— Почему ты не возвращаешься домой, Иза?

— Я не могу, пока не выясню. Я остаюсь здесь. Опять она противится его воле. Упряма, как всегда.

— Где это — здесь?

Она сказала ему, и то, что он услышал, оглушило, почти добило его. У Пола Деверье. У того самого Пола Деверье.

В сознании Мишлини возник образ. Самолет. Горящий. Терпящий аварию. Хвост дыма и обломки. Пыль.

Изидора разрушила его семью, теперь своим вмешательством и истерическим поведением она может уничтожить и его карьеру.

— Мы обязаны найти истину, — говорила она.

— Истина перед тобой, Иза. Просто ты не хочешь взглянуть ей в лицо. Бэлла умерла. Ты убила ее и теперь пытаешься изобрести какую-то чушь, чтобы оправдаться.

— Но могла произойти ошибка…

— Ради Бога! Власти не совершают ошибок.

— Бенджи говорит…

— Бенджи нет еще и трех лет. Бедный ребенок может наболтать что угодно после того испытания, которому ты его подвергла. А насчет путаницы в морге — невротическая чушь! — Он презрительно фыркнул. — Подумай сама и перестань себя дурачить. Признай факты. Это твоя чертова вина!

— Не будь кретином, Джо!

— Нет, это ты перестань изображать из себя идиотку! Отправь Бенджи самолетом домой.

— Нет.

— Отошли его.

— Никогда!

— Увидимся в суде.

И телефон замолк. Ночь, она сидит одна, весь ее мир погружен в темноту, чувство вины подавляет, ей необходимо оправдаться найти объяснение, любое, кроме очевидного. Во тьме ее измученного сознания словно демоны роились сомнения: могут ли все они ошибаться? Психолог… Работник морга… Уэзерап… Чиновник из консульства… Грабб… Джо… Скорее всего, все они правы, это она воспринимает события чересчур эмоционально, она запуталась, обманывает себя? Горе и чувство вины свели ее с ума?

Впрочем, есть кое-что вполне реальное, чего никто не смог опровергнуть. Утром, когда первые лучи солнца прогонят демонов ночи, Иза окажется в комнате одна. Без Бэллы. Ее одиночество против их сомнений.

Иза заставила себя уйти из кабинета и начала медленно бродить по дому, дотрагиваясь до мебели, ей хотелось реально ощутить физический контакт с чем-нибудь материальным. В углу большого холла стоял рояль, она села на табуретку, положила пальцы на клавиши. Ей всегда нравился этот инструмент, захотелось поиграть, но внезапно она почувствовала неуверенность: умеет ли она? Странно. Она ничего не может вспомнить. Та часть мозга, где хранились эти воспоминания, все еще сбоила, выдавала лишь обрывки информации, создавала путаницу. Может быть, она и не вспомнит, умеет ли она играть, но разучиться ведь не могла.

Иза постаралась прогнать все мысли и отдаться во власть инстинктов. Высоко подняв руки над клавиатурой, сосредоточилась и позволила пальцам опуститься на клавиши.

Какофония беспорядочных нот и дикие, грубые звуки… Впервые после катастрофы Иза смогла посмеяться. Конечно, она не умеет играть, у нее просто никогда не было времени, чтобы научиться. Чертовски забавно. Она обманывала себя по поводу фортепьяно. А вдруг она ошибается и Бэлла действительно мертва?..

И смех обернулся слезами. Потеря дочери. Вина. Боль мучительной утраты. Слезы перешли в рыдания, она наконец дала волю горю и стыду, отказавшись от отчаянных попыток уцепиться за ложные надежды и придуманные объяснения, осознавая свое безумие.

Она потерпела поражение. Прошло много времени, прежде чем Иза пришла в себя, вытерла слезы, утешая себя тем, что наконец-то избавилась от злых духов, сомнения, которые преследовали ее все это время. Когда туман перед глазами рассеялся, она увидела реальный мир: дрожащие пальцы, клавиши рояля, на крышке — серебряные рамки с семейными фотографиями.

Свадебная фотография молодого Деверье со статной невестой, она выглядит какой-то незащищенной.

Дитя в крестильной рубашечке. Человек, похожий на Деверье, пожимает руку Гарольду Макмиллану у входа в дом номер 10 на Даунинг-стрит.

Деверье в мантии, склонившийся перед королевой.

Мужчина и девушка-подросток на тропическом пляже, позируют в купальных костюмах и соломенных шляпах, как это делают многие… Вид у них загорелый и такой типично английский!

Заторможенному сознанию Изы потребовалась, казалось, вечность, чтобы вынырнуть из пучины воспоминаний, понять и связать факты воедино. Мужчина — Деверье, только лет на десять моложе. Стройная фигура, самоуверенное лицо… Рядом с любящим отцом — дочь-подросток, скоро она покинет родительское гнездо. На смену юношеской угловатости идет стройность истинной женщины.

Но под соломенным канотье с розовой лентой, под каскадом светлых, доходящих до плеч, блестящих на солнце волос, лицо, еще не измученное, не высохшее, но то самое лицо. Лицо из ее кошмарных снов.

Кожа молодая и нежная, она пока не похожа на пергамент. Глаза смущенно глядят в объектив, в них нет страха. Губы высохли от солнца, но скоро они станут тонкими, потрескавшимися и будут насмехаться над Изой, лежащей на больничной койке. Длинные тонкие пальцы хватают Бэллу.

Кошмар вернулся, только теперь Иза могла дотронуться до него рукой.

 

Глава 4

Пятница. Деверье в этот вечер вернулся домой поздно, на министерской машине с шофером и охраной. Иза ушла к себе, но она не спала — как она могла уснуть? Из биографического справочника, найденного на полке в кабинете хозяина, она узнала кое-какие новые детали, ведь в жизни каждого политика немало интересного.

Отец Деверье перед домом на Даунинг-стрит: «Досточтимый сэр Фрэнсис Найджент Деверье, кавалер ордена Чертополоха, член Тайного Совета, член парламента, церемониймейстер, родился в 1914 году, умер в 1966-м, сын Патрика Найджента Деверье (см. там-то); образование: Итон, колледж иезуитов, Оксфорд… Министр образования (1955–1957), социального страхования (1957–1960); председатель Совета по торговле (1960–1962); министр обороны (апрель—июль 1962)».

Больше, кроме даты смерти, не было ничего. Блестящее начало и внезапный, темный конец. Может быть, болезнь?

О матери, жене Фрэнсиса Найджента, говорилось, что она умерла молодой, когда Полу было не больше десяти.

А о жене самого Деверье говорилось: «Женился в 1970-м на Арлен Фитч-Литтл (умерла в 1980-м)…»

Кажется, трагедия и ранняя смерть сопровождают эту семью, по крайней мере, женщин. Пол Деверье так больше и не женился. Один ребенок, девочка: «Полетт, родилась в 1974 году». В справочнике ничего не было ни о светлых волосах, ни о больших испуганных глазах, ни о том, что в последний раз ее видели с ребенком на руках. Но это не важно. Возраст соответствует — двадцать с небольшим. Дочь, названная в честь отца, похожая на него, его продолжение. Иза задавалась вопросом, как далеко простирается их сходство.

Изидора говорила себе, что поддается самообману, дочь Деверье — всего лишь образ из ее снов. Но сон был кошмаром, и в этом кошмаре она теряла Бэллу. Ее дочь исчезала. Где-то там, в темных уголках сознания Изы начала вырисовываться связь, которую она еще не понимала до конца. Но в чьем существовании уже не сомневалась. Она должна найти его дочь, а через нее найти свою собственную.

Однако, если Деверье как-то связан с похищением Бэллы, почему, Боже мой, почему, он пригласил ее в свой дом? Возможно, он пытается скрыть какие-то факты, но какие именно? Позор? Вину? Дочь? Эта семья скрывает правду о Бэлле.

Но что же ей делать? Спросить его напрямую? Убежать? Но что она может сказать ему, если он что-то и скрывает, у нее гораздо больше шансов выяснить это, оставаясь рядом. Она не покинет этот дом. Деверье ведь ничего не знает о ее подозрениях. Да и куда ей бежать?

Может быть, министр тоже жертва обстоятельств, или он участник игры? Пока еще рано делать выводы.

Иза спала неспокойно, не зная, пользуется ли она гостеприимством Деверье или попала в западню, протянул ли он ей руку из милосердия или заранее все спланировал. Только на следующий вечер у нее появилась возможность поговорить с хозяином. Политический деятель и в субботу не отдыхает; он рано уехал из дома и, когда вернулся, выглядел уставшим.

Деверье ушел к себе в кабинет со стаканом виски и оставался там минут двадцать. Когда он наконец появился, то уже успел расслабиться, как будто над ним кто-то поработал. Он заметил любопытство на лице Изидоры.

— Мой дневник. Я веду политический дневник. Удивительно, но это придает мне силы. Как война. Заряжаешь оружие, берешь на мушку человека, который даже не знает, что находится на линии огня, и ждешь, когда наступит подходящий момент. — Лицо Пола стало театрально серьезным. — Конечно, политический дневник — просто жалкая попытка автора обеспечить себе бессмертие, рассказать о своем вранье, приписать себе чужой триумф и «поделиться» неудачами с коллегами. — Его голубые глаза весело блестели. — Дневник помогает мне сохранить рассудок.

Деверье смотрел на нее несколько дольше, чем было необходимо, чтобы определить, как она оценила его шутку, в глазах был веселый вызов.

— А что, если я приглашу вас пообедать? Если, конечно, у вас нет других планов? — Он знал, что их нет. — Салли присмотрит за малышом, — предложил он.

Иза была измучена, есть ей совершенно не хотелось, но Бенджи спокойно спал, и она не стала колебаться.

«Пти канар» был небольшим франко-канадским ресторанчиком, удивительным в таком отдаленном районе Англии, он находился в помещении старинного постоялого двора, на перекрестке старых дорог, деливших надвое деревню Мейден Ньютон. Иза подумала: а кем была эта самая Мейден Ньютон, что в ее честь назвали деревню?

Штукатурка потрескалась, балки низко нависали над залом, а сосновые дрова в камине, потрескивая, источали мускусный аромат. Кухня здесь была исключительной, причем меню отражало бурную молодость шеф-повара, которую он провел ощипывая птицу и ухлестывая за официантками в дюжине портов.

Жена шеф-повара предложила им карту вин, но Иза отказалась. Прекрасное вино творит чудеса, но вряд ли полезно поврежденному, рассыпавшемуся на мелкие кусочки сознанию. Деверье решил выпить и несколько минут оживленно обсуждал с хозяйкой «Сюшо» урожая 1985 года — «великолепно пьется, богатый букет, даже один бокал прекрасно действует», — а потом и «Каберне Совиньон» из Калифорнийской долины урожая 86-го года. Он выбрал американское вино.

— В вашу честь, — кивнул он Изе. — Да, и еще бутылку дорсетской газированной воды, — добавил он. — Это наша местная — детище премьер-министра. Кстати, если поразмыслить, это его единственная серьезная страсть.

Тон Деверье показался Изе презрительным, как будто он не воспринимал всерьез своего шефа. Он оказывал ей доверие, делился секретами, втягивал в свои дела. К тому времени, когда сосновые дрова прогорели, Деверье помягчел и, возможно, даже стал более уязвимым.

В другом углу ресторана сидела пара, явно не муж и жена. Они пожирали друг друга глазами. На какое-то мгновение Изе стало грустно, она подумала: как много времени прошло с тех пор, как она участвовала в любовных играх, когда пытаешься произвести впечатление, завлечь, быть неотразимой! Очень много. Она приказала себе отбросить эту мысль.

— Должно быть, ваша новая работа очень изматывает? — спросила она, чтобы что-то сказать.

— Взбадривает. Меня она скорее возбуждает, чем изматывает. — Деверье подлил в бокал вина, он чувствовал себя с Изой очень раскованно. — И у меня много личных соображений, чтобы дорожить этой должностью. Когда-то мой отец занимал тот же самый пост, больше тридцати лет назад, и я чувствую, что должен… — Он чуть было не сказал — «избавиться от некоторых воспоминаний», но справился с собой и закончил словами о необходимости завершить работу отца.

— А что с «Дастером»?

— О, вы, как будто, вспомнили о своей профессии? — На лице министра отразилось явное неодобрение. На него начинало действовать вино, вытаскивая на свет Божий не лучшие черты характера.

— О нет, что вы! Но это больше чем простое любопытство. Мой муж очень тесно связан с проектом.

— Ммммм… — Деверье переваривал информацию. — Скажите, какие у вас отношения с мужем? — спросил он. — Или это слишком прямой вопрос?

— Не очень хорошие… хотя… Пожалуй, так я могу определить их.

— Мир тесен, — задумчиво сказал Пол. — Ваша семья и моя так пересеклись… Очень тесный мир. — Он поболтал темно-красное вино в стакане, помедлил, вдыхая аромат, потом сделал большой глоток. — Итак, «Дастер». Вам, как профессионалу, миссис Дин, я дам совершенно откровенный и прямой ответ: «Без комментариев». Но лично вам признаюсь: мы продвигаемся. Не очень быстро, но, безусловно, и не слишком медленно. Сейчас дело зависит, скорее, от политиков, чем от финансистов, а поскольку политические убеждения стоят недорого, я убежден, что сделка будет заключена. Ваш муж может быть спокоен.

Деверье польстил Изе своей откровенностью, но его поразило, как мало это ее заинтересовало. Казалось, мысли этой женщины витают где-то далеко.

— Кстати, о семье, — начала она, — это ваш отец? На той фотографии на рояле?

Деверье кивнул.

— И, я полагаю, ваша жена?..

— Она умерла. Много лет назад.

— Простите меня.

Деверье помрачнел. Иза чувствовала, что ведет себя бестактно, но остановиться не могла.

— А ваша дочь?

Он оживился, ему явно хотелось рассказать ей о девочке, но, кажется, был не в состояний найти подходящие слова.

— Моя дочь… не живет дома. — Он помолчал, потом добавил: — Семья, Иза, может быть скалой, на которой вы строите свою жизнь. Но иногда о нее разбивается вся ваша жизнь. — Грустный тон делал невозможным дальнейшие расспросы, как будто что-то навалилось на Деверье, готовое придавить его. Она чувствовала, что боль Деверье была искренней.

— Временами мы должны чувствовать себя одиноко. — Она не собиралась вызывать его на откровенность, но и сочувствовать не собиралась.

— Ну… кое-что помогает… Например, моя работа. — Он сделал над собой усилие, пытаясь встряхнуться. — Светские развлечения. У меня много знакомых. Я вдовец. У меня свой дом. Машина. — Он подшучивал над собой. — Некоторые женщины, кажется, находят это…

— …интригующим? — договорила за него Иза. Голубые глаза Деверье глядели на нее прямо, взгляд был внимательным, вызывающим, и он был в восторге, когда Иза ответила на его взгляд. Значит, она не собирается уклоняться. Он обозначил желание и тут же сменил тему.

— Скажите, почему вы выбрали журналистику? Это тяжелая профессия для женщины.

Вот это вопрос! Как на него ответить? Иза и сама толком не знала почему. Безрассудство, любовь к риску? Мужчины? Людей манят недостижимые высоты, а гордость и высокомерие сбрасывают их оттуда. Иза была убеждена, что мир всегда должен знать все, хочет он того или нет. Кстати, как правило, никто ничего не хочет знать о себе.

Но было и кое-что еще. Иза ясно помнила это. Один день, незадолго до Рождества. 1968 год.

Америка готовилась тогда к полету на Луну и, кажется, дошла до крайней точки во вьетнамской войне. Только что президентом избран Ричард Никсон, человек, которому суждено было достичь беспрецедентных высот, совершить прорыв в отношении с коммунистическим лагерем, но чье безрассудство и ложная гордость приведут его к унизительному падению. Эпоха надежд и иллюзий, время потрясений, которые свернули политические горы по всей планете.

Но Изидора вспомнила о другом. Изе было немногим больше десяти, она училась в школе, жила очень обеспеченно, в обычном американском пригороде Центральной Америки.

Это был тихий день. Слишком тихий. Иза чувствовала неладное. Ее обычно спокойная мать была странно возбуждена, но, когда девочка осторожно попыталась расспросить ее, то получила нагоняй. После ленча Иза, словно подхваченная ураганным ветром, незаметно проскользнула за матерью в зубоврачебный кабинет, пристроенный отцом к их деревянному дому. Мать пронеслась мимо письменного стола, где обычно сидела недавно уволенная секретарша и где теперь лежали ненужные папки и рентгеновские снимки, и влетела в святая святых — хирургический кабинет. Мать была в такой ярости, что не заметила дочь; Иза не могла толком разглядеть, что происходило за высокой спинкой зубоврачебного кресла, она видела только раскрасневшуюся лысую голову отца и его ноги. Она удивилась: почему это папа в носках и подтяжках, а пара чьих-то голых ног как будто повисла на его плечах.

Все Рождество они не разговаривали. Засыхала елка, погибал брак. К Новому году родители уже спали в разных комнатах.

Иза обожала своего отца, его улыбку, смеющиеся глаза, восхитительные и удивительные истории, которые он ей рассказывал, сидя на краешке кровати, открывая перед ней картины мира, прятавшегося за повседневной респектабельностью. С тех пор она никогда больше не доверяла мужчинам, обладающим властью и авторитетом.

— Жюль Верн, — пояснила Иза Деверье. — Этот чертов Жюль Берн заставил меня сделаться журналисткой. Я обожала его книги. Прочла все до единой. Ненавидела его за то, что женщинам он отводил единственную роль: махать платочками и терпеливо дожидаться дома, пока мужчины объезжают мир в поисках приключений.

— Он был французом, — ответил Деверье, как будто это все объясняло.

— А что, англичане другие?

— Некоторые, — задумчиво произнес он. — А вы знакомы со многими англичанами?

— Мой дедушка был англичанином. Из этих мест. Поэтому я сюда и приехала. Что-то вроде возвращения к истокам, попытка понять, кто же я на самом деле и что для меня важнее всего.

— Очень умно с вашей стороны. Мы не можем уйти от своих истоков. Мы все — звенья одной длинной, бесконечной цепи, знаете, когда одно поколение сменяет другое… Мы изворачиваемся, меняем форму, но в конце концов оказывается, что главное в нас именно то, с чем мы родились. Потому и обвиняем родителей, несем такую ответственность перед своими детьми. Они то, чем мы их сделали.

Голос Деверье понизился, глаза стали еще более водянистыми, а взгляд далеким. Иза почувствовала, что он приоткрыл перед ней дверь в свою внутреннюю жизнь. Деверье нес семейные обязательства, как тяжкий груз, он сгибался под ним, едва не падал на землю. Иза сочувствовала ему, ей было легко поставить себя на его место.

— Вы так говорите… как будто потеряли ваших детей.

— У меня всего один ребенок. Моя дочь.

Иза почувствовала, как внутри нее стремительно распрямляется пружина.

— Наши отношения не удовлетворяют меня. — Деверье крепко сжал челюсти, взяв себя в руки. Типично английский подход. — Возможно, я сам в этом виноват. Был слишком занят, чтобы вникать в ее проблемы. Девочке нужна была мать, может быть, мне следовало жениться снова, но… — Он пожал плечами. — Я долго жил вне дома… Странная вещь семья…

Во влажных голубых глазах была боль, он хотел получить поддержку Изы, почерпнуть у нее сил. Она позволила ему положить ладонь на свою руку, он что-то в ней затронул. Оба они одиноки, оба испытывают боль, страдают из-за семейных проблем.

Иза чувствовала, что Деверье тянет к ней. И не имела ни малейшего представления, чем ответить ему.

— Расскажите мне о вашей дочери.

Вопрос повис в воздухе. Деверье внимательно смотрел на женщину, что-то вспоминая, с чем-то борясь. Потом дверь захлопнулась. Он выпрямился и отнял руку.

— Нет, не сейчас, простите меня. — Он покачал головой, как бы отгоняя печальные мысли. — Может быть, позже.

Этот человек совершенно овладел собой, и Иза понимала, что настаивать было бы глупо, во всяком случае, теперь. Он ведь сказал: позже.

Минута откровенности наступила, когда Деверье открыл перед ней скрипящую дубовую дверь своего дома. Длинный холл освещался лишь огнем горящего камина. Когда они вошли, он взял Изу за запястье, повернул к себе и обнял, и она не сопротивлялась, даже когда его губы начали искать ее рот. Она хотела его, хотя знала, что доверять ему не может.

Пол прижался к ней всем телом, она чувствовала, как растет его желание, руки скользнули по спине, начали искать груди. Она не сопротивлялась — сколько времени прошло с тех пор, как кто-то хотел ее, она почти забыла, что такое огонь, исходящий от мужчины. Деверье был нужен ей. По многим причинам.

Но больше всего из-за Бэллы. А вдруг его внимание — всего лишь прикрытие?

Или это совпадение? Подозрения боролись в ней с желанием.

— Пол… — Иза откинула голову, но его язык преследовал ее. Я должна испытать его, не знаю как, но должна, думала она, сбитая с толку собственными ощущениями. Он по-прежнему крепко прижимался к ней.

— Я не уверена, что готова к этому. Слишком быстро.

— Ты готова. Я чувствую, я знаю.

— Возможно, нам следует получше узнать друг друга, — прошептала она, но ее тело не соглашалось, возбуждаясь все сильнее. Он был прав, она готова. Деверье горел, полный юношеского нетерпения, готовый овладеть Изой на ближайшем кресле.

— Мне нужно еще немного времени, — выдохнула Иза, но его пальцы уже жадно шарили по ее телу. Она позволит ему зайти достаточно далеко, но всегда успеет остановить, если он будет слишком настойчив. — Я хочу помочь тебе, Пол, во всем! — Пуговица отскочила и покатилась по полу. Наступил решающий момент. — Даже с твоей дочерью Полетт.

И она почувствовала, как мгновенно исчезло его возбуждение. Момент прошел.

— Иза, мы оба взрослые люди, будем реалистами. Ради Бога, отправляйся домой. Сейчас самое подходящее время, единственно возможное.

Он попытался улыбнуться, пока она поправляла одежду.

— Не беспокойся, — добавил он. — Я все понимаю. Надеюсь, что не слишком смутил тебя. — Перед ней опять был настоящий английский джентльмен.

— Может быть, Пол. Но я не уверена, что следует торопить события и спешить домой.

— Что?!

— Я могу остаться.

В темноте невозможно было разглядеть выражение беспокойства, отразившееся на его лице, но Иза почувствовала, как напрягся Деверье. Потом он отодвинулся, и связь между ними разорвалась.

— Мне говорили, что ты прекрасно поправляешься. Любому человеку лучше всего укрыться дома, когда ему плохо.

— В моем доме я испытываю наибольшее страдание. Впрочем, и на работе тоже. Мне нужен перерыв, отдых, всего неделя, не больше.

— Я не думаю, что это разумно, Иза. Доктора правы, тебе следует подчиниться и встретить Рождество дома.

— Может быть.

Тон был спокойным, рассудительным, Деверье не угрожал, но при свете вспыхивающих в камине искр глаза казались налитыми кровью, жестокими. Огонь вспыхнул еще раз, и тени на лице обозначились резче.

Последовало молчание, нарушаемое тиканьем больших часов, эхом отдававшимся от плит пола и оштукатуренных стен, отсчитывающих, словно взмахами косы, секунды до следующего хода в их игре.

Иза снова потянулась к нему, так, чтобы он смог, если бы захотел, дотронуться до нее. Но он не ответил на ее призыв.

Она должна была убедиться и попыталась прижаться к нему. Он снова отодвинулся.

— Боюсь, возникнут затруднения, если ты останешься, — сказал он. — Я жду гостей, дней через пять, так что ты не сможешь оставаться в доме. Я сожалею.

— Конечно, я понимаю. Ты и так был слишком великодушен. Возможно, я перееду в какую-нибудь маленькую гостиницу…

— Если ты не разберешься с финансами, это будет нелегко. Печально, что наша служба социального страхования не сможет помочь. У них очень строгие правила. Иза, неразумно сидеть здесь, без всяких средств, когда у тебя есть дом и муж. Жить в продуваемом ветрами отеле на морском берегу, в одежде, которую тебе дали из милости! А Рождество? Уверен, это не совсем то, к чему ты привыкла. Подумай о Бенджамене. Я слышал, он не очень-то хорошо приходит в себя.

Деверье хорошо информирован. Бенджи получил серьезную душевную травму, когда внезапно исчезли все, кого он любил, а возвращение матери лишь усилило страх ребенка, что она может исчезнуть снова. Мальчик спал неспокойно, боясь потерять ее, а когда не спал, то не отпускал от себя ни на шаг. Он пугался всякий раз, когда Иза выходила из комнаты, когда они расставались, он плакал, ночью часто просыпался и рыдал, пока она не подбегала и не обнимала его. Гостиница вряд ли подойдет.

— Наверное, ты прав. Посмотрим, что скажут в понедельник врачи.

— Конечно. Мне очень жаль, что я больше ничем не смогу помочь тебе.

Сам того не подозревая, Деверье очень помог ей. Уговаривая ее вернуться в Штаты, он был слишком настойчив. Выбирая между возможностью сделать ее своей любовницей и безопасностью дочери он не колеблясь остановился на втором. Пол хочет, чтобы она уехала. Ни один из ее знакомых мужчин не поступил так. Из любовника Деверье мгновенно превратился в сторожевого пса.

Он отгонял ее.

Деверье был по натуре игроком и пытался двигать ее, как пешку на доске. Иза не знала правил игры, не понимала конечной цели, но, если приз — правда о судьбе Бэллы, у нее нет выбора и она примет вызов.

Изидора понимала, что если Пол рискнул пригласить ее в свой дом, значит, оставить ее в Уэчестере было для него слишком рискованно. Она не знала, что ей следует искать, но, по крайней мере, теперь знала где.

Инспектор полицейского участка в Уэчестере улыбнулся, когда в его кабинет вошла Иза, держа за руку Бенджи. Мужчины всегда улыбались ей. Главное — угадать, когда улыбка искренна, а когда нет.

Она позвонила, попросив принять ее, и полицейские чины охотно согласились — это оказался самый успешный звонок за это утро. До Кэтти Изе не удалось добраться, никто не знал, где она находится. В компании, занимающейся кредитными карточками, были не слишком любезны, когда выяснилось, что она не может назвать номер своей кредитной карточки, а счет у нее в американском банке. «Мадам, вам бы следовало заявить об утере сразу же, а не спустя недели. Ведь это ваша обязанность». Девица на другом конце провода, кажется, просто не знала, что такое кома, и отвечала так, как будто сама была близка к этому состоянию. В конце концов она сообщила Изе, что ее карточкой за это время могли воспользоваться, а новую она сможет получить завтра в местном отделении банка. Иза не смогла пробиться к редактору местной газеты, который редко появлялся там до ленча, и оставила ему сообщение, выразив надежду, что он найдет время встретиться с ней сегодня днем.

Пятнадцать миль от Бауминстера до Уэчестера она проехала на автобусе. Постоянная ухмылка Чиннери действовала на нее угнетающе, она не хотела, чтобы он или кто-то другой знал, куда она направилась.

Вместе с улыбкой Изе предложили кофе и пластиковый стаканчик с кокой, пожаловались на урезанные расходы, объясняя тем самым отсутствие свежего чая и бисквитов. В участке царила викторианская учтивость, никакой суеты, свойственной янки, никакой суматохи с кучей подозреваемых, которых притащили, чтобы они покаялись в своих преступлениях, никакого воя сирен или протестов невинных граждан. Иза заметила, что рядом с участком расположена пивная.

Инспектор выслушал ее внимательно, прихлебывая чай и безжалостно грызя старый карандаш. Он ничего не записывал.

— Я не могу сказать точно, инспектор, но что-то — не знаю, как лучше это определить, — происходит. Мне нужна ваша помощь, чтобы выяснить правду о моем ребенке.

— Понимаю, — задумчиво произнес он. — И вы думаете, что Полетт Деверье может иметь к этому отношение?

— Конечно, у меня нет никаких доказательств, но…

— Верно, нет. Позвольте задать вам еще несколько вопросов об аварии. Ведь именно поэтому вы и пришли ко мне?

— Я разговаривала с одним из ваших констеблей в больнице.

— Да, я знаю. Мы надеялись, что к вам вернется память. В конце концов, это серьезное дело, человек — ребенок — погиб…

— В этом я не совсем уверена…

— Но вы уверены, что вели машину?

Поколебавшись, Иза кивнула.

— Должно быть, это была я.

— А как произошла авария?

— Вам лучше знать! Очевидно, машина сошла с дороги. Хотя никто, кажется, не знает почему.

— Других машин вы не видели? Столкновения не было?

Она покачала головой.

— Я просто не могу вспомнить.

— Видите ли, миссис Дин. У нас серьезная проблема. Во время автокатастрофы погиб ребенок, вы были за рулем. — Карандаш был направлен острием прямо на нее. — Это позволяет предъявить вам обвинение в неосторожном управлении машиной. Пока вы не найдете объяснения несчастному случаю.

— Но что с моим ребенком?.. — От неожиданного наступления у Изы перехватило дыхание.

— Позвольте изложить все прямо, миссис Дин. Вам грозит очень серьезное обвинение, вы ничего не можете доказать, ссылаясь на амнезию. И обвиняете всех: докторов, которые спасли вашу жизнь, работника морга… даже нашего депутата и его дочь в некоем преступлении, а именно в исчезновении вашего ребенка, за смерть которого, скорее всего, отвечаете вы сами. — Карандаш с треском разломился пополам. — Между прочим, вы остановились в доме мистера Деверье?

«Как он узнал?..»

— Ваши обвинения могут кому-то показаться проявлением неблагодарности, вы подумали об этом?

— Инспектор, я пришла к вам, чтобы вы помогли мне выяснить, что случилось с моим ребенком. — Иза кипела от возмущения. Внезапно возникшее в комнате напряжение заставило Бенджи, до сих пор тихо сидевшего на ее коленях, завертеться, и она дернулась, чтобы удержать его. Приходилось сражаться на два фронта. Клаузевиц не одобрил бы этого.

— У вас есть обязательства, миссис Дин, перед оставшимся в живых сыном. Наш закон защищает детей, когда лишенные средств родители подвергают их страданиям, и, если вы надолго задержитесь у нас, социальная служба может заинтересоваться.

— Я вовсе не лишена средств! — выпалила она.

— Конечно, я уверен, что нет. Но я пытаюсь оградить вас от любого недоразумения, насколько это в моих силах. Вы создали достаточно трудностей всем нам. Кому-то может показаться, что ваши обвинения — результат травмированной психики, длительной депрессии. Этого будет достаточно, чтобы маленького Бенджамена захотели взять под опеку.

— Вы пытаетесь запугать меня?

— Вы сами виноваты, миссис Дин.

— Вы не станете помогать мне в поисках ребенка?

— Некого искать. Простите меня, но у меня есть отчет из больницы, свидетельство о смерти, о вскрытии, документ от коронера, даже свидетельство о кремации, все подтверждает, что ваш ребенок мертв. Вы отказываетесь поверить в это, но у вас нет никаких доказательств. Совершенно очевидно, что ваше состояние нестабильно, вы подвергаете опасности ребенка.

— Вы не отберете у меня Бенджамена. Никогда!

— Или же вы намеренно стараетесь запутать дело, скрыть собственную вину и не нести ответственность за аварию. Именно к такому заключению может прийти суд.

— Вы собираетесь предъявить мне обвинение в смерти моего собственного ребенка? — Иза едва могла поверить в то, что слышала. Бенджи начал хныкать.

Инспектор смотрел на нее поверх обломков своего карандаша, не опровергая ее худших опасений. Когда он наконец заговорил, тон его стал примирительным.

— Думаю, на этом этапе, нет. Полагаю, мы могли бы обвинить вас, но я не убежден — еще не убежден, — что это принесет хоть какую-то пользу. Честно говоря, меня больше беспокоит положение Бенджамена и состояние вашей психики. Я думаю, вам действительно вредно оставаться в Уэчестере дольше, чем рекомендуют доктора.

— Что именно вы хотите сказать?

— Не испытывайте нашего терпения, не злоупотребляйте гостеприимством. Поезжайте домой, миссис Дин. Поезжайте домой!

Только гораздо позднее, уже покинув полицейский участок, Иза задумалась, откуда, черт побери, инспектор так хорошо осведомлен о том, что она собирается задержаться здесь!

Иза была гораздо более осмотрительной с Барри Брайном, редактором «Уэчестерской хроники», когда в конце концов все-таки оказалась в его кабинете, чтобы выпить еще одну порцию кофе-экспрессо. Она не могла назвать это другим словом, питье, пойло. Невозможно было понять, что пенится в чашке — чай, кофе или суп из бычьих хвостов. Ко всеобщему облегчению, после длительной прогулки по городу Бенджи крепко спал.

Брайн произвел на нее впечатление «укороченного» человека, как будто огромный молот ударил по нему сверху и сплющил до такого состояния, что, казалось, он вот-вот лопнет. Макушка его лысой головы была плоской, шея — толстой, талия — необъятной, а ноги недостаточно длинными, чтобы соответствовать массивной верхней части тела. Возможно, надеялась Иза, он провел всю жизнь, пробивая лбом запертые двери. Или бился головой о стену. Скоро она узнает, которое из ее предположений верное.

Она ничего не сказала ему о Деверье и его дочери, придерживаясь версии о возможной ошибке с идентификацией в морге больницы. В противоположность инспектору Брайн все подробно записывал цветной ручкой.

— А вы поднимали этот вопрос в больнице? — спросил он, растягивая гласные, как это свойственно жителям Западной Англии.

— Конечно.

— И что они ответили?

— Предложили успокоительное и курс психотерапии.

Редактор поднял брови, но тут их прервали. Он не закрыл дверь кабинета, так что постоянное вмешательство в их разговор было неизбежно, а для него, возможно, и желательно. Молодой человек лет тридцати с мягким южно-ирландским акцентом потребовал срочно решить вопрос о каких-то фотографиях. Редактор извинился и исчез. Он отсутствовал довольно долго, а когда вернулся, вид у него был виноватый.

— Весьма сожалею, миссис Дин, у меня очень срочное дело. Даже если бы я хотел помочь, боюсь, мы мало что смогли бы сделать.

Значит, каменная стена.

— Не могли бы вы просто справиться? Провести расследование? Все, чего я хочу, это установить истину.

— Боюсь, пропавшие дети — не наша тематика.

— Пожалуйста…

— Понимаете, мне очень неприятно признаваться в этом другому журналисту, но я должен быть с вами откровенен, — люди покупают нашу газету не ради новостей или сенсации. Они ищут в ней рекламные объявления, сообщения о распродажах, о репертуаре кинотеатров, кого арестовали и кто умер. Только похороны, свадьбы и аресты, вот что мы такое. Мы тут не склонны к журналистским расследованиям. — Он широко развел руками. — Посмотрите на мой кабинет. Похоже это на штаб по расследованию интриг и заговоров?

Он плюхнулся в свое кресло, рубашка у него на животе натянулась, причем один конец высовывался из брюк. Заталкивая ручку обратно в карман рубашки, он посадил свежее пятно. Иза понимала, что имеет в виду этот человек.

— Ваша история трогает меня больше, чем я могу выразить. У меня самого есть дети. Четверо. Я понимаю, что вы должны сейчас чувствовать.

Иза ждала чего-нибудь подобного. Ей хотелось закричать.

— Всем сердцем я хотел бы помочь вам, но… это не дело нашей газеты. Надеюсь, вы поймете.

И вот Изу уже подталкивают к двери, секретарша ведет ее через лабиринт столов в редакции новостей, к выходу. Прежде чем дверь закрылась, она обернулась, чтобы бросить последний взгляд. За стеклянной перегородкой редактор, пряча свою подлость и предательство их профессии, отпустил какую-то шутку, и его толстый живот тяжело заколыхался.

В тот вечер, возвращаясь на автобусе в Бауминстер, Иза с силой прижимала к себе Бенджи, уткнувшись лицом в его волосы и притворяясь, что спит. Она не хотела, чтобы кто-нибудь видел ее слезы.

— Вы ее видели? Она почти вываливалась из платья. С вырезом почти до пупка. Шлюха! — Премьер-министр, сэр Ричард Флад, как всегда, выпив лишнюю кружку пива, болтал глупости и становился агрессивным. Перетасовки в кабинете, рост безработицы, выборы в Шотландии, обескровившие страну, сессия парламента, длившаяся меньше месяца, но оказавшаяся очень трудной, — все это заставляло ждать Рождества с нетерпением. А Рождество с каждым годом наступало все раньше. Его собеседники кивнули, соглашаясь.

— Я застал ее несколько лет назад, — продолжал премьер-министр, — когда она была… кем? Лидером оппозиции, много говорила о бедности, упадке морали и о другой подобной чепухе. Застал в ее маленьком кабинете в палате общин с парнем вдвое моложе нее. Не знаю, что уж там он исследовал, но она не оказывала ему «оппозиции»!

Шутка была грубой. Деверье подумал о том, что сам премьер-министр — в ту пору мелкий клерк в правительстве — делал поздно вечером в длинных коридорах парламента, где находились крошечные кабинеты министров теневого кабинета, и как он оказался в кабинете женщины, чья парламентская и постельная репутация были общеизвестны. Он попытался, развлечения ради, придумать какое-нибудь невинное объяснение, но ему это так и не удалось.

— Должен признать, сегодня вечером она представляла собой замечательное зрелище, — отозвался американский посол. — Это алое платье, тени под глазами. Удивительные желтые волосы.

— Попугаиха, — отпарировал Деверье. — В Зеленой комнате, на фоне великолепного японского рисунка на стене — пышные листья и бамбук… — я сразу же подумал именно о попугае.

— В свое время была райской птичкой, — пробормотал Флад.

— Руины, — посол был загадочен. — Я имею в виду стены. Не женщину.

Вновь раздался смех, такой характерный для мужской компании. Они сидели в апартаментах посла в Уинфилд-хаус, элегантном особняке в центре лондонского Риджент-парка. Полчаса назад они видели в окно, как лисица стелется по земле в поисках обеда, но после этого успели выпить по два виски. Премьер-министр увяз в посольском гостеприимстве, которого было слишком много на приеме. Сейчас он находился среди друзей, расслабился и стал весьма уязвим, наступил подходящий момент для нанесения удара.

— Итак, перейдем к делу, джентльмены. Господин премьер-министр, вы собираетесь помочь нам с «Дастером»?

— Этот человек не знает усталости! — В голосе английского премьера был легкий упрек. — Все не так уж и плохо.

— Но слишком зыбко, — решительно вмешался Деверье.

— Я думал, мы договорились во время вашего последнего визита в Вашингтон, Пол. Мы уступили вам на чертову уйму больше, чем это диктовалось прямой коммерческой выгодой, гарантировали долю в реконструировании компаний по проектированию и производству, вы получили те кредиты, о которых просили, все работает на вас. Черт, мы даже выкрутили руки саудовцам, заставив их заказать новый эскадренный миноносец на одной из ваших верфей. Я действительно не понимаю, чего еще вы можете требовать от нас, что такое, по-вашему, выгодное предложение?

Премьер-министр посмотрел на Деверье. Коллеги хвалили способность Флада слушать и его готовность внимательно относиться к чужой точке зрения, но то, что было источником силы во времена процветания, теперь, когда маятник качнулся в сторону спада и уныния, выглядело как нерешительность. Премьер-министр убедил себя, что держится твердо, всем остальным, в том числе коллегам, он все больше напоминал кролика, попавшего в луч прожектора. В данную минуту премьер был слишком расслаблен, чтобы вдумываться в вопросы посла, и предоставил возможность отвечать Деверье.

— Дело не только в деньгах, — начал министр. — Вы должны понять и наши политические проблемы.

Посол высоко поднял густые седеющие брови.

— Мы переживаем трудный период, — продолжал Деверье. — Рост безработицы, провальные — для нас — дополнительные выборы, бесконечное нытье в средствах массовой информации. Кто-нибудь наверняка заявит, что страна нуждается в новом бомбардировщике стоимостью в несколько миллиардов долларов так же сильно, как в соревнованиях по пинкам в задницу.

— Но вы же не позволите каким-то жалким писакам сбить вас с курса?

— Конечно, нет, — мгновенно отреагировал премьер-министр.

— Конечно, нет, — повторил Деверье, куда более сдержанно. — Мы можем не обращать внимание на газеты, но не станем игнорировать политические реалии.

Брови посла опустились, он нахмурился.

— Не нужно быть директором ЦРУ, чтобы знать о наших трудностях, — продолжал Деверье. — Перетасовка кабинета была не только желательна, но и абсолютно необходима. Некоторые министры просто подставляли премьера, — добавил он, чувствуя, что пора пролить бальзам на раны своего лидера, а не растравлять их. — Правительству необходимо было влить свежую кровь. Новый имидж не менее важен, чем финансовые соображения.

Премьер-министр явно не понимал, куда клонит его министр, — в отличие от посла. Он налил себе еще виски (Деверье отказался), прежде чем отбить подачу англичанина.

— Что вы имеете в виду, Пол?

— Если мы и включимся в разработку нового военного самолета… — (посол отметил про себя это «если»), — то только в обмен на поддержку нашего видения будущей роли Англии в мире — значительной, ведущей роли.

— Безусловно, — кивнул посол.

— Это только слова, — настаивал Деверье. Тон его был холодным, аргументы точно выверенными. — Иначе «Дастер» станет для моей страны дорогостоящей излишней роскошью.

Американец отставил свой стакан. Он начал эту игру и хотел сохранить ясную голову, чтобы успешно завершить ее.

Деверье наклонился вперед, всем своим видом подчеркивая, что эта беседа — не пустая светская формальность.

— В вашем государственном департаменте возникла идея, что Японию и Германию следует ввести в Совет Безопасности ООН. Это значит, что кому-то придется уступить свое место. И роль жертвы уготована Англии.

Последовало долгое молчание. Посол не хотел опровергать утверждения Деверье. Считается, что дипломаты обязаны врать ради своей страны, но тут явная ложь не пройдет.

— Лев растерял еще не все зубы, господин посол. Не надейтесь, что британское правительство согласится. Иначе союзники разорвут нас на куски. И будут правы. Президент не может рассчитывать получить и «Дастер», и наше место в Совете Безопасности.

— Вы связываете два эти вопроса?

— Такова политическая логика. Великобритания не может превратиться в мальчика для битья.

— Я не уверен, что президент уже принял какое-то решение по проблеме Совета Безопасности. Это всего лишь пробный шар, запущенный некоторыми его советниками.

— Вот именно, — сказал Деверье с тонкой усмешкой. — Нам даже не придется просить его изменить свое решение.

— Справедливо, — согласился посол. — Я сообщу, какое значение вы придаете этому вопросу. Ничего не могу обещать, вы понимаете… Но, думаю, президенту ваши аргументы покажутся… убедительными.

— Мы очень гордимся нашей ролью в мире, — патетически вставил премьер-министр.

— И поэтому будем настаивать на американской поддержке нашей позиции по Кипру, — продолжил Деверье. — Мы должны сохранить базу в Акротири. Без этого нам не удастся удержать стратегические позиции на Ближнем Востоке.

— Ну и аппетиты! — воскликнул посол с шутливым протестом. — Вы знаете, Америка не может вмешиваться. Мы сохраняем нейтралитет, Пол.

— Чушь, господин посол!

Премьер-министр даже вздрогнул от такой воинственности Деверье, расплескал виски и начал вновь наливать стакан. Он упорно молчал, не зная, что сказать, и вряд ли вообще понимал, о чем идет речь. Деверье продолжал наступать.

— Если вы хотите остаться нейтральными, когда какой-то жалкий выскочка-националист, незаконно прорвавший к власти, нарушает все договорные обязательства, невольно начинаешь сомневаться, так ли уж Америка ценит союзнические отношения.

— Нет, Пол, вмешательство исключено.

— Вы уже вовлечены, хотите вы того или нет, раз вовлечены мы. Ваш помощник государственного секретаря увяз по самую потную лысину. Вот что получается, когда какой-то чертов грек получает слишком большую волю в государственных делах…

— Прошу вас…

— Он вредит нам при каждой возможности!

— О чем вы?

— Его подстрекательские высказывания расклеены в витринах каждой харчевни. Их даже цитирует радио греко-киприотской общины в северной части Лондона.

— Никогда не слышал, — возразил посол.

— Вы не знаете греческого.

Посол не нашелся, что ответить, и счел за лучшее промолчать.

— Послушайте, мы не требуем от вас объявления войны. Мы требуем — и настаиваем — ясного заявления в поддержку международного права и уважения договорных обязательств. Проблема должна быть решена путем переговоров между двумя сторонами, а не путем односторонних инициатив и избиения британских военных на улицах Лимассола, когда они отправляются в увольнение. Остальное предоставьте нам. Это жалкое ничтожество, их чертов президент, долго не продержится, его уберут раньше, чем снимут новый урожай маслин, мы просто подождем. Впрочем, за одним маленьким исключением. Вы можете расследовать деятельность этого вашего чертова Костаса. С пристрастием.

— Микалидеса, — угрюмо поправил посол. Он потянулся за своим стаканом, проклиная себя за то, что затеял этот разговор.

— И, наконец… Посол подавился.

— …я уверен, что президент постарается обеспечить действительно восторженный прием премьер-министру в следующий его приезд в Вашингтон. Возможно, в конце следующего лета. Вы увидите, мы — ваши лучшие друзья и самые надежные союзники.

— В конце следующего лета?

— Я не стал бы предвосхищать решение премьер-министра, — Деверье кивнул в сторону своего хозяина, не отводя взгляда от собеседника, — но следующей осенью может наступить идеальный момент для выборов. С вашей помощью премьер-министр будет выглядеть на международной арене самой значительной фигурой…

«В сопровождении эскорта полицейских», — подумал посол.

— …поддерживаемой своими верными парламентскими сторонниками, и его противники будут посрамлены. Плюс немножко везения и признаки экономического подъема. Восхитительный и весьма заманчивый сценарий, не правда ли?

Американец повернулся к премьер-министру, игравшему роль безмолвного статиста в этом поединке. Деверье, с которым посол был едва знаком, был так высокомерен по отношению к главе кабинета, так явно демонстрировал, насколько он более искусен как в тактике, так и в стратегии. А в каждом доме может быть только один хозяин. Посол был достаточно умен. Он знал, что утром премьер-министр вспомнит лишь о том, что соглашение достигнуто, и не важно, кто этого добился. Деверье гарантировано полное расположение, он станет счастливым талисманом удачливого генерала. Главнокомандующие любят удачливых генералов. Деверье будет процветать благодаря собственному искусству.

Американец чувствовал себя обессиленным, уставшим, он не мог больше сопротивляться. Собрав остатки сил и выдавив из себя бледную улыбку, он поднял стакан.

— Джентльмены, у меня тост. За «Дастер».

Утром Иза позвонила Кэтти. Она не знала, что делать, куда еще обратиться. Однако до Кэтти ей добраться не удалось.

— Номер занят. Подождете?

Да, она подождет. И она ждала, ждала, ждала… Когда номер Кэтти наконец освободился, трубку взял кто-то еще, какой-то новичок. «Не имею ни малейшего понятия, милочка, где находится Кэтти и кто она вообще такая, кто мог пообещать, что передаст ей просьбу позвонить».

Депрессия. Она надвигалась на нее, как туман с Ла-Манша, пока Иза не отключилась. Она чувствовала, как тают ее способность к сопротивлению, энергия, надежда, все исчезало. Ей говорили, что она может впасть в такое состояние после несчастного случая, это клинические последствия мозговой травмы. Боже, неужели доктора правы? Во всем?

Зазвонил телефон. Иза подпрыгнула от неожиданности.

— Кэтти?

— Нет, боюсь, что нет, — ответил чей-то голос. Она сразу его узнала. Правильная речь человека, получившего хорошее образование, явный ирландский акцент… этот голос ласкал, напоминал о журчании ручья, бегущего по камешкам.

Этот голос она слышала вчера в кабинете редактора.

— Меня зовут Дэниел Блэкхарт.

— Блэк… что?

— Блэкхарт. Несколько столетий тому назад один мой предок владел кусочком побережья у залива Блэкхарт. Западный берег Ирландии. По какой-то непостижимой причине имя до сих пор не исчезло.

— Вы шутите…

— Увы, я совершенно серьезен. Такую фамилию не так-то легко носить. — Смех оборвался.

Ирландцы склонны подшучивать над собой, они скрытны, уклончивы, так не похожи на американцев.

— И чем я могу помочь вам, мистер… — Иза не договорила.

— Дэниел. Зовите меня просто Дэниел. И, возможно, это я смогу помочь вам. — Его слова как будто приподняли окутывавший ее покров депрессии и безнадежности.

— Мы с вами встречались…

— …но не были представлены друг другу. Я случайно услышал, как вы рассказывали моему редактору о пропавшем малыше. Я бы хотел помочь и, возможно, в состоянии это сделать.

Неискренность редактора все еще причиняла Изе боль, так что и от этого предложения она не ждет ничего хорошего.

— Почему я должна вам верить?

— Единственный, кто может пострадать в этой истории, миссис Дин, — я сам. Мне пришлось порыться в записной книжке редактора, чтобы найти ваши данные, так что, если он это обнаружит, я живо пойду ко дну…

— Я не понимаю…

— Может быть, мы все-таки встретимся?

— Когда вы обычно обедаете?

Дэниел засмеялся, и это странным образом успокоило Изидору.

— Я практически свободен. Ленч — это превосходно.

Они договорились встретиться возле Уэчестерского музея, под его фронтоном семнадцатого века с деревянным карнизом, где засыхали и разрушались покинутые весной ласточкины гнезда, совсем как во времена американской революции. Жизнь в этих краях сопротивлялась быстрым переменам, будто никак не могла решить, нравятся они ей или нет.

Иза пришла чуть раньше, и у нее осталось время еще раз позвонить Кэтти. В душе нарастало беспокойство, она спрашивала себя: неужели сотрудник социальной службы тоже намеренно избегает ее, вкладывая таким образом еще один кирпичик в ту каменную стену, что вырастала вокруг нее. Старое репортерское правило: если сомневаешься, не успокаивайся. Все выглядело так, как будто Кэтти вообще исчезла с лица земли: коллеги, пытаясь замести ее след, изображали полную неосведомленность, рассыпаясь в бесконечных извинениях, пока наконец Изидоре просто некого стало беспокоить вопросами. Она еще раз попросила передать Кэтти свою просьбу — на этот раз весьма настоятельную — позвонить ей, и раздраженно шваркнула трубку на рычаг.

Дэниел уже пришел. Отойдя от телефонной будки, она увидела, что он стоит и смотрит на нее — явно довольно давно. Значит, он тоже пришел немного раньше.

Дэниел Блэкхарт с первого же взгляда производил впечатление пирата — молодого, стройного, с непокорной копной густых черных волос, которые свисали на лоб, почти закрывая один глаз, подобно черной повязке. У него в ухе висела серьга, на губах играла кривая усмешка, он слегка прихрамывал, раскачиваясь при ходьбе, как моряк, а его блестящие темные глаза оценивающе оглядели Изу с головы до ног.

Она подавила желание сделать то же самое. Блэкхарт был лет на десять моложе, да и пришла она исключительно по делу. По первому впечатлению Дэниел казался рубахой парнем, бродягой, от которого можно ждать и сердечной раны, и радости, впрочем, очень симпатичным.

— Дэниел Блэкхарт. К вашим услугам. — Он слегка кивнул и протянул руку. Изидора не удивилась бы, увидев железный крюк или почувствовав задубевшую от грубых канатов и соленой воды ладонь. Но она оказалась на удивление мягкой и теплой, совсем как у ребенка.

— Я думала увидеть рыцаря на коне. По крайней мере, при полном вооружении, — неловко заметила она, изучая его поношенный джинсовый костюм и пытаясь, впрочем, без особого успеха, не реагировать на крепкое красивое мужское тело.

Он немедленно сделался серьезным.

— Биг Мак сплющивается под забралом, нарушается образ славного ирландского парня.

У Изы заболели мышцы лица. Она почти разучилась улыбаться, а Дэнни помог ей, облегчил ее страдания, не успев даже отнять руки. Однако когда он подошел ближе и она заглянула в его сверкающие глаза, то разглядела в их глубине гораздо больше, чем ожидала. Дэнни был слишком молод и вряд ли имел большой жизненный опыт, но легкие морщинки, появлявшиеся, когда он улыбался, сами эти глаза, странно глубокие, обнажали душу, в которой что-то перегорело. Может, он и моряк, любящий попутный ветер, но тогда его самого здорово потрепало и жизнь нанесла ему не один удар. Он — товар явно не первой свежести…

Они были членами одного клуба.

— Иза. Меня зовут Иза. А этот маленький шалун — Бенджи.

Ирландец наклонился ближе, скорчив рожу сыну, которого Иза держала на руках, и она почувствовала запах, чистый сладкий запах детской присыпки. Этот человек пользовался детской присыпкой! Может быть, именно поэтому Бенджи, к ее удивлению, не отшатнулся в испуге от еще одного незнакомца, появившегося в его переполненной взрослыми жизни, а хихикнул и протянул Дэниелу потную ручку, которая была немедленно принята.

— За мной ленч. Но сначала нам придется завернуть в местное отделение моего банка и получить дубликат кредитной карточки.

— Проявить терпение придется вам, — ответил Дэниел. — Если не возражаете, я подожду на улице.

Изидора поняла почему, как только вошла в помещение банка, выдержанное в классическом викторианском стиле, со стенами обшитыми панелями, набитое клиентами, решившими воспользоваться обеденным временем.

— Уж эти мне очереди! — пробормотала она раздосадованно. Последнее оружие англичан в борьбе против Нового Света.

Иза ждала, пытаясь утихомирить истомившегося Бенджи.

— Посмотри на этого маленького мальчика, — говорила она, показывая на ребенка, смирно сидевшего на руках матери, — посмотри, как он себя хорошо ведет.

Бенджи, явно решив, что его не волнует «хороший» малыш, издал пронзительный вопль, сделавший бы честь индейцам племени навахо.

Оказалось, что в старом элегантном здании банка на редкость хорошая акустика. Детский крик отразился от мраморного пола, и эхо его, метнувшись между разукрашенными оштукатуренными колоннами, заставило задрожать некрасивые стеклянные перегородки, отделявшие работников банка от клиентов, и заглохло где-то там, под потолком, среди толстых херувимов, порхающих высоко над головами кассиров. Все как по команде обернулись посмотреть, в чем дело. И неодобрительно поджали губы.

Наконец подошла очередь Изидоры, и она увидела искаженное толстым стеклом лицо молодой кассирши. Вокруг окошка висели прошлогодние рождественские украшения.

— Мое имя Изидора Дин. Я хочу получить дубликат кредитной карточки.

Девушка порылась в небольшой пластмассовой коробке с учетными карточками, извлекла одну, прочла ее, вновь взглянула на Изидору и не говоря ни слова исчезла в одном из дальних концов зала. Через несколько минут она вернулась с пожилым мужчиной в очках, с влажными полными губами, чья худая фигура, казалось, тонула под бесформенным костюмом явно из магазина готового платья. В руке он держал пачку бумаг и новую яркую кредитную карточку.

— Да-да, — приветствовал он, улыбаясь губами, поджатыми под отвисшими усами. — Леди с очаровательным маленьким ребенком. Миссис?..

— Дин. Изидора Дин.

— Конечно, — повторил он, просматривая бумаги, и вдруг нахмурился. — Прошу прощения, небольшое осложнение. У меня инструкции относительно миссис Изидоры Дин.

— Это я. Я использую свою девичью фамилию.

— Понимаю. — Губы клерка неодобрительно поджались. — Ну, кажется, здесь все, миссис Дин. Мне нужно, чтобы вы заполнили бумаги и расписались. Кроме того, дайте мне какой-нибудь документ, удостоверяющий вашу личность.

Иза просунула в окошко письмо Помфрита с гербом, он взял его и тщательно изучил.

— У вас есть паспорт, миссис Дин? Или водительские права?

Она объяснила ему ситуацию.

— Понимаю. — Губы вновь поджались, как будто клерк решил поцеловать зеркало. Потом он исчез. Иза чувствовала, как растет нетерпение посетителей, стоящих за ней в очереди.

Прошло довольно много времени, прежде чем служащий появился в сопровождении другого человека. Тот был еще старше и гораздо полнее, губы его напоминали трещинки на китайском фарфоре, костюм в тонкую полоску и сидел несколько лучше и был дополнен жилетом.

— В чем заключается ваша проблема, миссис Дин? — спросило Значительное Лицо.

— Никакой проблемы. Я пришла получить свою кредитную карточку.

— Но, как я понял со слов мистера Уилрайта, у вас нет никакого удостоверения личности.

— У меня есть письмо из американского посольства.

— Но никакого документа.

— В письме говорится, что вы можете позвонить в посольство, если есть какие-то вопросы, и попросить мистера Помфрита.

— Очень сожалею, мадам, но нам не разрешено удостоверять личность по телефону.

— Боже мой, это же американское посольство.

— Особенно если речь идет об удостоверении личности иностранца.

В его устах это слово прозвучало как ругательство. Нетерпение стоявших за Изой людей усилилось.

— А в чем ваше затруднение? Компания, кажется, была удовлетворена, прислала вам для меня новую кредитную карточку.

— Но, мадам, именно компания настаивает, чтобы мы полностью удостоверились в вашей личности, прежде чем вручим карточку. Я уверен, вы слышали, как много появилось фальшивых карточек, к тому же сейчас канун Рождества.

— Но у вас именно моя кредитная карточка. На ней стоит мое имя. У вас письмо из американского посольства. Что еще вам нужно?

Сзади нее ворчливый провинциальный голос жаловался, что у нее обеденный перерыв всего сорок минут, что она уже опаздывает, а ей еще надо купить чаю. Иза начинала чувствовать себя среди этих людей, словно прокаженная.

— Нам очень трудно справляться с подобными проблемами. Было бы лучше, гораздо лучше, если бы вы попробовали в Лондоне.

— А еще лучше у себя дома, в Америке, — послышался голос сзади.

— О Боже, что… — начала Иза, но заставила себя замолчать. Она бы с большим удовольствием заорала в ответ что-нибудь грубое, непристойное, если бы от этого была хоть какая-нибудь польза. Но здесь все бессмысленно. Еще одна измученная истеричная женщина, скажут о ней. Совсем как доктора. И Бенджи, сидевший рядом на конторке, почувствовав напряжение матери, начал ерзать.

— Позвольте выяснить все до конца. Вы предлагаете мне поехать в Лондон, чтобы разобраться?

— Это было бы лучше всего.

— Но как я доберусь до Лондона без кредитной карточки?

— К сожалению, я управляю банком, а не железными дорогами.

— Ах, как остроумно! — Она чувствовала, что начинает по-настоящему заводиться.

— Может быть, ваш муж сможет помочь?

Повысив голос, она потребовала:

— Приведите сюда управляющего!

— Мадам, — услышала она в ответ, — я и есть управляющий.

Иза потеряла всякое терпение, как и люди, стоявшие за ней в очереди. Бенджи плакал и тянул ее за руку. Проблема с мочевым пузырем. Надо было идти. Они победили ее.

— Причина в том, что я американка, или в том, что я женщина? — выдохнула она напоследок.

В ответ вежливые, равнодушные лица.

— Вы действительно удивительная нация! — Это было все, что она смогла произнести, уходя и таща за собой Бенджи. Сзади нее кто-то хихикнул. Когда она ушла, управляющий улыбнулся, сначала про себя, затем обращаясь к посетителям. Он настоял на том, чтобы самому обслужить двух следующих клиентов, извиняясь, как будто это была его вина, что вспыльчивая иностранка устроила здесь такую сцену, прежде чем уступить место кассирше. Он удалился в свой кабинет, где, закрыв дверь, поднял телефонную трубку.

— Да, она была здесь, как вы и предполагали.

Молча он выслушал ответ.

— Да, весьма эмоционально, даже, пожалуй, агрессивно. Но ведь это свойственно американкам. — Еще пауза. — Конечно. Не надо благодарить меня. Это был мой долг. А для друга это одно удовольствие. — Управляющий положил трубку, поправил костюм, вытащил золотые часы из кармана жилета и решил, что пора отправиться на ленч. Жареная индейка. С гарниром. Он чувствовал, что заслужил это.

Настроение Изы, жаждавшей крови, не улучшилось, когда, выйдя из здания банка, она увидела Дэниела, растянувшегося на скамейке. Он как кот грелся на декабрьском солнце и болтал с привлекательной девушкой, с удовольствием разглядывая ее большую грудь.

— Я полагала, вы будете помогать мне, мистер Блэкхарт, а не развлекаться, — пробормотала она себе под нос, хотя понимала, что это обычная женская ревность. Впрочем, нет, не ревность, просто Дэниел единственный человек, которому она может доверять в этом враждебном мире. Увидев Изу, Дэниел быстро распрощался с девушкой и вопрошающе взглянул на журналистку.

— Черт, как мне нужно выпить! — воскликнула она. — Беда в том, что я не могу себе этого позволить: эти слабоумные отказались выдать мне кредитную карточку.

— Нет в мире проблемы, которая решалась бы проще, — сказал Дэнни в ответ. И вот они уже сидят во дворике гостиницы, чьи глинобитные стены покрыты древним мхом и лишайником. Табличка гласила, что здесь бывал Томас Харди, великий писатель спал и ужинал в этом доме, вот только проселочную дорогу превратили теперь в оживленное шоссе.

Иза рассказала Блэкхарту все, пока он пил апельсиновый сок. Она ничего не утаила — даже самых мрачных предположений о дочери Деверье, она была слишком подавлена, слишком напугана, чтобы что-нибудь скрывать.

— Вы знаете Полетт Деверье? — с надеждой спросила она. Но Дэнни разочаровал ее.

— Честно говоря, я даже не знал, что у него есть дочь, и точно не писал о ней в «Хронике». Но почему она или кто-то еще мог забрать вашего ребенка?

— Если бы я это знала! Я все еще надеюсь, что произошла ошибка — может быть, я ошиблась и никакой тайны просто не существует. Но каждый раз, когда я задаю кому-нибудь вопрос, сразу чувствую, как растет вверх каменная стена. В каком бы направлении я ни искала, дверь захлопывается прямо перед моим носом. Вы понимаете, что я имею в виду?

— Они не замуровывают вас, Иза, они вас «выдавливают».

— Что вы хотите сказать? Кто это «они»?

— «Они» — это весь Уэчестер и люди, которые имеют здесь вес. Вы — аутсайдер, иностранка. Еще более чертова иностранка, чем я. Вы причиняете беспокойство, поднимаете шум, нарушаете гладкое течение их жизни.

Дэнни наклонился и тронул Изу за руку. Как ни странно, его простой жест оказался невероятно приятным. Она отчаянно нуждалась в поддержке.

— Здесь неплохое место, — продолжал Блэкхарт. — За те четыре месяца, что я живу здесь, успел понять, что люди вполне доброжелательны, дружески настроены, чрезвычайно великодушны. Но они живут в своем собственном ритме, к которому привыкли за многие поколения. Они с подозрением относятся к энергичным чужакам. Поэтому может показаться, что они черствые и слепые.

Его взгляд был спокойным и серьезным, таким серьезным, что Изе стало как-то неловко. Она отхлебнула вина, оно было отвратительным, явно из бочки.

— Взгляните на все с их точки зрения. Вы приезжаете сюда — без всякого приглашения, принимаете их гостеприимство, вас лечат. А потом вдруг начинаете причинять беспокойство больнице, полиции, местной газете, социальной службе, даже местному парламентарию. Вы раскачиваете их лодку, а в провинции гребут все вместе.

— Так что вы мне предлагаете делать? Забыть обо всем?

Дэниел еще крепче сжал ей руку.

— Конечно, нет. Но вы должны понимать, против чего выступаете. Знать противника в лицо. И понимать себя, Иза. Отдавать себе отчет в том, что, возможно, и даже весьма вероятно, никакой тайны не существует. Бэлла могла умереть. Вы ведь это понимаете, правда?

— Но, Дэниел, если бы вы сами были убеждены на сто процентов, вас бы здесь не было. Вы же не добрый самаритянин, пекущийся о несчастной калеке.

— А может, я здесь, потому что вы произвели на меня неотразимое впечатление, вчера, в нашей редакции?

— А вы не забыли, что я замужняя женщина и вполне могла бы быть вашей старшей сестрой?

Они улыбнулись друг другу, довольные этой небольшой передышкой.

— Не забывайте, я — журналист, — продолжил Блэкхарт, — как и вы. Не слишком известный, увы, я пишу о таких сенсациях, как новые трещины на потолке в местной библиотеке и ливень, разразившийся во время приема в саду у мэра. Но… я не всегда работал в Уэчестере и, возможно, не навсегда застряну здесь. — В голосе Дэнни прозвучала грусть. Да, жизнь была жестока к этому человеку.

— Почему все-таки вы решили помочь мне?

— О, по многим причинам. Достаточно того, что помощь вам нужна.

— Не врите, Дэнни. Я могу испугаться, ведь то же самое говорил Пол Деверье.

— Есть еще одно обстоятельство: вчера, незадолго до вашего прихода в редакцию, нашему главному позвонили. Не знаю кто, но разговор шел о вас.

— Это невозможно! Я никому не говорила, что собираюсь в газету.

— И все-таки, кто-то его предупредил…

— Черт! — Она допила мутное вино, сморщившись от его кислого вкуса. — Звонили не только редактору, но и в больницу, полицейскому инспектору, этой сволочи в банке. В социальную службу…

— Мужской шовинизм? Люди принимают вас всерьез?

— Только не Кэтти из социальной службы. — Иза смотрела невидящим взглядом в стену, в памяти всплывали некоторые детали, она как будто карабкалась на каменную стену, пытаясь узнать, что же за ней скрывается. — Черт побери, Дэниел, полицейский знал, что я собираюсь задержаться. Этого не знал никто… — она задержала дыхание, — никто, кроме Пола Деверье!

— Ваш гостеприимный хозяин.

— Скорее, тюремщик.

— А вы говорили ему, что собираетесь в полицию?

— Нет, нет, нет, — испугалась своего предположения Иза. — Он не мог знать. — Она опять оказывалась в лабиринте без выхода. В тупике.

— Тогда, возможно, вы натолкнулись на провинциальную солидарность, община сомкнула ряды.

Она покачала головой.

— Инспектор знал все еще до моего прихода. И ваш редактор тоже. Кто-то предупредил их. — Разговор Изы с Дэниелом был прерван ревом проезжавшего мимо тяжелого грузовика, горло защипало от выхлопных газов, стаканы на столе задребезжали. Где-то настойчиво звонил телефон, но никто не брал трубку.

— Вот оно! — воскликнула Иза, выныривая из лабиринта на свет. — Телефон! Дэниел, я договаривалась о встрече по телефону.

Блэкхарт потер впалую щеку, пытаясь понять ее мысль.

— И с вашим редактором, — продолжала Иза. Блэкхарт наконец понял.

— Держу пари, вы и о встрече в банке договаривались по телефону. Потому вам и отказались выдать новую кредитную карточку!

— Таким же образом я пыталась добраться до Кэтти.

— Откуда вы звонили?

Перед Изой забрезжила разгадка.

— Из кабинета Деверье, — ответила она. — Он настаивал, чтобы я звонила именно оттуда. — Внезапно ей стало холодно и неуютно. — Возможно ли это, Дэниел? Неужели Деверье расставил мне ловушку?

— Ловушку? Да этот человек способен превратить всю страну в один большой капкан, если ему это будет необходимо. Член парламента. Представитель одной из самых известных семей Эссекса.

Отец его был членом кабинета министров. В здешних местах Деверье — сам Господь Бог. Кстати, Пол Деверье — близкий друг моего главного редактора. Он наверняка хорошо знаком с полицейским суперинтендантом. И почти наверняка знает управляющего банком.

— Но не Кэтти.

— Конечно. Она в схему не вписывается.

— Дерррь-мо! — Проклятье вырвалось у Изы непроизвольно, она стукнула кулаком по деревянному столу, опрокинув стакан и разбудив Бенджи, который мирно дремал у нее на коленях.

— Я где-то читал, что вы, американцы, умеете произносить это слово тридцатью способами… — Дэнни пытался отвлечь Изидору, подшучивая над ней.

— Дэниел, черт бы меня побрал, я все испортила! — Она наклонилась и взяла его за руку. — Даже с вами я договаривалась сегодня утром по телефону из дома Деверье.

Улыбка исчезла с лица Блэкхарта.

— Это не самый удачный вариант. Я сказал редактору, что собираюсь взять интервью у высокородной председательши местного филиала Женского института на выставке цветов.

— Простите меня!

— Не стоит.

Ветер взъерошил волосы Изы, и она нетерпеливым движением откинула их назад. Бенджи окончательно проснулся, слез с колен матери и начал играть камешками, пытаясь запихнуть их Изе в туфли. Она остановила его.

— Кажется, вы… ко многим вещам относитесь по-философски, Дэниел. К работе. К жизни. К людям.

— Привык. Иногда бывает необходимо посмотреть со стороны даже на себя самого. Особенно на себя. — На какое-то мгновение он приоткрыл Изе израненную душу, мучимую воспоминаниями, но быстро взял себя в руки, пожал плечами и улыбнулся виноватой улыбкой. Прекрасная у него улыбка, подумала Иза.

— Надеюсь, вы не станете возражать против моей помощи, миссис Дин? — Дэниел пристально смотрел на нее, и это не был взгляд доброго самаритянина, и уж тем более не взгляд младшего брата. Она опустила глаза.

— Все в порядке, сэ-эр, — поддразнила она его, растягивая слова.

— Очень рад. Тогда за работу. С чего начнем?

— Надо выяснить, как Деверье узнавал, с кем я говорю по телефону.

— Отводная трубка. Или записывающее устройство, подключенное к телефону. Все очень просто.

— Но Деверье находился за сотни миль отсюда. Вчера он был в Шотландии, посещал какую-то базу атомных подводных лодок. Его показывали в вечерних новостях.

— Так каким же образом он «держит руку на пульсе»?

— … вернее, держит меня за глотку…

Внезапно размышления Изы были прерваны инстинктивным страхом, ощущением надвигающейся опасности. Она вдруг поняла, что не слышит Бенджи. По загородному шоссе шуршали тяжелые шины, по тротуару шли люди.

Иза повернулась и увидела запыленный старенький грузовик, ужас на лице водителя, который жал на тормоза и на клаксон, и Бенджи, ковыляющего по разделительной полосе навстречу машине.

Предупреждающий сигнал автомобильного гудка слился с ее собственным криком, тормоза заскрипели, оставив дымящийся след на дороге. Бенджи, осознавший наконец опасность, застыл перед надвигающимся чудовищем.

Такие сцены человек часто видит в ночных кошмарах. Хочется застыть, спрятаться под одеяло, надеясь, что ужас испарится. Именно так гибнут многие люди — отказываясь поверить в то, что видят, и надеясь, что несчастье минет их. Сами они не способны ни реагировать, ни даже протестовать.

Казалось невозможным опередить грузовик и добраться до Бенджи, но Иза не только оттолкнула малыша, но и сама избежала столкновения с надвигающейся машиной: матери ведь становятся гораздо сильнее, если опасность грозит их детям. Иза прижимала к себе Бенджи, дрожа всем телом и понимая, что сама во всем виновата. Только теперь она ощутила всю глубину своего несчастья.

Иза твердо знала, что должна настойчиво продолжать поиски, она не успокоится, пока не выяснит всю правду о Бэлле. Иначе чувство вины задушит ее.

Вот только ей придется принимать во внимание чью-то злую волю. Только что, лишь благодаря счастливой случайности, она спасла жизнь сына. Пытаясь выяснить судьбу одного ребенка, она ставит под удар жизнь другого. Как ей жить с таким чувством вины? Имеет ли она право жертвовать Бенджи ради Бэллы?

Иза сделала еще одно неприятное открытие, пока приходила в себя и успокаивала Бенджи. На какое-то мгновение за занавеской кафе, находившегося через дорогу от гостиницы Томаса Харди, мелькнуло знакомое лицо.

Зловещая ухмылка Чиннери. Шпионившего за ней. Теперь Иза поняла, каким образом Деверье узнавал о каждом ее шаге.

 

Глава 5

В комнате царил полумрак, горела только лампа на большом письменном столе красного дерева, да городские огни проникали через незадернутые шторы. Премьер-министр любил так работать, в одиночестве, в своем кабинете на Даунинг-стрит. Ричард Флад рассматривал толстое стекло, покрывавшее стол, пытаясь счистить какую-то грязь ногтем большого пальца, пока до него не дошло, что поцарапан лак. В этот момент вошел Деверье.

— А, Пол, добрый вечер, — произнес Флад, не поворачивая головы. — Вы знаете, сад в полном беспорядке. Пора его вычистить.

— Ммммм, — пробормотал Деверье, не совсем понимая, почему именно с ним премьер поделился такой важной информацией, и задаваясь вопросом, не попросит ли его Флад, чье эксцентричное поведение в трудные времена было всем известно, засучить рукава и взяться за лопату.

— Как поживает Биззи? — произнес он.

— О, прекрасно, Элизабет чувствует себя просто отлично. Как никогда, благодарю вас, — рассеянно бросил Флад, как будто Деверье спросил его, который час.

«Дурак», — подумал Деверье. Три года пребывания на Даунинг-стрит превратили человека в куклу, в зомби, кажется, он даже забыл, как его собственная жена ненавидит, когда ее называют полным именем. Впрочем, он о многом забыл. Флад обернулся к своему министру.

— Пол, я хочу, чтобы вы разделили со мной успех. Помните встречу у американского посла? А как я выкручивал ему руки по поводу ООН, по Кипру и другим вопросам?

— О да, Дик, — кивнул Деверье, издав горький смешок. — Это был мудрый ход.

— Не просто мудрый, Пол. Блестящий! Сегодня мне сообщили, что они готовы согласиться. По всем позициям. Абсолютно по всем, черт побери! Великолепно, не так ли? Через несколько минут должен позвонить президент и подтвердить, я полагал, что вам будет приятно разделить со мной момент триумфа. Я не смог бы добиться этого без вашей поддержки.

Деверье покачал головой, надеясь, что не выдал своего презрения.

— Они протащили эту сделку, вероятно, она нужна президенту больше, чем мы полагали, — продолжал Флад. — Может быть, мы даже продешевили. Как вы полагаете, Пол? Может, нам удастся еще что-нибудь у них вытребовать?

— Не станем перегибать палку.

Их разговор прервала трель одного из трех стоявших на столе телефонов.

— Господин президент, добрый вечер. О да, в Калифорнии еще утро… Я хочу, чтобы вы знали: я очень рад. У меня в кабинете находится Пол Деверье, мой государственный секретарь по делам обороны. Надеюсь, вы не будете возражать, если он подключится к нашему разговору.

Флад нажал кнопку переключения, и голос американского лидера зарокотал в комнате.

— Благословенна рука дающего, господин премьер-министр, надеюсь, я буду более чем «благословен».

Любовь американского лидера к библейским цитатам была общеизвестна, так он пытался утвердить имидж аристократа с Юга и отца нации. Это не мешало ему проводить совещания с советниками, сидя на унитазе.

— Очень великодушно с вашей стороны, господин президент. Я уверен: награда будет щедрой.

— Вашими бы устами… но мне необходимо ваше понимание, господин премьер. Вы получили то, что хотели, — финансовое соглашение по «Дастеру». Совет Безопасности, Кипр, прием в Вашингтоне, который заставил бы позеленеть от зависти Уолта Диснея. Есть одна проблема, по которой мне нужна помощь Англии.

— Слушаю вас.

— Видите ли, у меня возникли некоторые трудности с проектом в конгрессе. Как говорится в Вечной Книге — их глаза не видят, а уши не слышат, рты же не закрываются. Кажется, я точно цитирую. Так что мне приходится ублажать сенатора от Вайоминга — он председатель сенатской комиссии по вооружениям, так вот, его внучка жаждет поступить в ваш Оксфорд. Увы, если бы у нее было столько же мозгов, сколько влияния у старика, то… Вы сможете помочь мне?

У премьер-министра отвисла челюсть.

— Ну, правительство не контролирует университеты, всякие там интеллектуалы могут поднять вой. Но я буду счастлив лично заняться проблемой.

— О Боже, я вовсе не хочу затруднять вас, господин премьер-министр, я прошу, чтобы «проблему решили». Неужели «Дастер» не стоит одного места в Оксфорде?! Мне казалось, он стоит целого университета.

— Я… я… — Подбородок Флада задрожал, он был обескуражен подходом собеседника.

— Господин президент, — вмешался в разговор Деверье, — вы должны понять: премьер-министр не может допустить, чтобы его обвинили в нарушении академических свобод. Ни сенатору, ни его внучке не пойдет на пользу, если поднимется крик в газетах.

— О да, здесь вы правы.

— Однако, полагаю, мы попытаемся решить эту проблему. Я уверен, что премьер-министр найдет бизнесмена, имеющего интересы в оборонной промышленности, возможно, тесно связанного с проектом «Дастер», и мы убедим его принять личное участие в создании новой кафедры в Оксфорде. Это идеальный способ выказать глубокую заинтересованность в вопросах образования. Подобный интерес помог попасть в палату лордов не одному торгашу, не так ли, премьер-министр?

— Безусловно…

— Полагаю, в столь сложный в финансовом отношении момент университетское начальство с пониманием отнесется к… маленькому условию, выдвинутому щедрым дарителем.

— Вы хотите сказать, что сможете… — пророкотал президент.

— Да.

— Да! — поддакнул премьер.

— Джентльмены, мы поразим, удивим, покорим весь мир. Знаете, я думаю, наше дитя отправилось в путь.

— Храни вас Бог, — пробормотал премьер-министр Флад, положив трубку. Впервые за несколько недель Деверье увидел, как Флад улыбается.

Министр обороны провел еще час в обществе премьер-министра, пока тот запивал свой триумф виски. Они начали обсуждать другие проблемы, пытаясь придумать, как оживить популярность и победить на выборах. Флад был воодушевлен, а Деверье молчал, слушал, выдвигая предложения и позволяя премьер-министру подхватывать свои идеи, чтобы потом использовать их. Он должен был действовать осторожно. Не следовало превосходить начальство, Флад еще должен обеспечить ему разбег в гонке за главный приз. Победит Флад на выборах или потерпит поражение, он вряд ли долго продержится. Впервые Деверье всерьез задумался о премьерском кресле.

Глава кабинета. Как заманчиво. Вот тогда тень отца сгинет окончательно.

Весьма довольный, Флад проводил Деверье до парадной двери дома 10 и распахнул ее как раз в тот момент, когда телевизионщики включили все софиты, собираясь показать нации в вечерних новостях ее лидера. Премьер-министр взял руку Деверье и тепло пожал ее, этот жест отметят и поймут все, кто следит за приливами и отливами политического океана.

— Прекрасный вечер, Пол. Благодарю вас. Полагаю, вы отправитесь праздновать наш успех?

Деверье ответил ему улыбкой.

— Возможно, несколько позже. Сейчас я должен встретиться с американским послом. Есть некоторые детали, которые необходимо обсудить.

Казалось, Деверье был повсюду. На экране телевизора, в заголовках газет, в доме, в ее жизни, даже у нее в мозгу. Иза проснулась среди ночи. Подушка была мокрой: она пережила мучительный кошмар и безуспешно пыталась освободиться от него. Лицо Полетт вновь выплыло из подсознания, совершенно ясно и четко. Потом лицо Полетт расплылось и превратилось в лицо ее отца.

Особенно ужасало то, что, по мере того как образ девушки становился все отчетливее, другой образ как будто растворялся: она не могла вспомнить, как выглядит собственная дочь. Бэлла исчезла. Детское, еще не сформировавшееся лицо, плач, меняющийся цвет глаз, рыжие волосики на лбу — все это улетучивалось из ее сознания, как будто скручивалась, сгорая, старая кинопленка.

Иза пыталась найти легкий выход и впала в панику.

Она вытерла влажный лоб — черт, пот просто лил с нее — и вновь легла на подушку, прислушиваясь к старому дому. В таких домах никогда не бывает совсем тихо, что-то все время скрипит, шуршит, стучит. Время работает против нее.

День уходил за днем, все дальше уводя от нее Бэллу. Сколько времени прошло? И Изидора решилась.

Она обшарила каждую комнату в доме, обследовала каждый шкаф, каждый угол в поисках каких-нибудь следов, стараясь не попадаться Салли, которая посматривала на нее с подозрением, как будто ее предупредили, что хорошего от гостьи ждать не приходится. Любой нормальный хозяин вышвырнул бы ее вон, услышав, что она подозревает его дочь, возможно, даже его самого, но Деверье был необычным противником. Он явно предпочитал держать Изу под наблюдением, знать, где она находится, что делает.

Иза преодолела искушение уехать из этого дома. Все казалось бессмысленным. Ей некуда идти, у нее нет денег, а семья Деверье — ее цель, значит, оставаясь в доме, она приближается к этой цели. Скорее всего, дом должен был стать для нее тюрьмой, хотя запоров на дверях не было.

Итак, она осталась. И искала. Но ничего не находила. Никаких секретов, никто ничего не прячет, кроме картотеки в кабинете, но там — государственные тайны, сигнализация, туда не пробиться. Впрочем, может быть…

Как можно бесшумнее, не зажигая света, она кралась по дому, замирая при каждом скрипе половицы, прислушиваясь, не раздастся ли где щелчок выключателя, опасаясь разоблачения. В темноте дом казался населенным духами. Духами семьи Деверье.

И вот она в кабинете хозяина, глаза устремлены не на картотеку, а на компьютер. Возможно, это единственное место, хранящее секреты, которое Деверье забыл запереть. Если только он не писал дневник от руки.

Когда Иза включила компьютер, она знала, какому риску подвергается: ведь ее могли услышать. Машина начала пощелкивать, подавая сигналы в тишине дома. Она сидела, освещенная зеленоватым светом экрана, который наверняка виден из коттеджа Чиннери. Иза испуганно повернулась, когда ей показалось, что в окно постучали, но это была всего лишь ветка боярышника, качавшаяся на ветру.

Неверный пароль.

Проклятье! Значит, в аппарате осталась дискета.

Иза нажала на клавишу, экран вспыхнул, прозвучало электронное приветствие.

Микрософт Уорд.

Великолепно! Всему миру известна эта программа. И она вошла в нее. Пробуя. Шаря. Нащупывая. И нашла нужное на дискете.

«Дневник».

Вот так-то. Дурак. Он забыл, недосмотрел — однажды такое случается со всеми. Это был не весь дневник, только некоторые размышления, касающиеся последних месяцев, начиная с октября. Но этого было более чем достаточно. Она быстро просмотрела записи — политические тайны, личные секреты — то самое оружие, которое Деверье приготовил на будущее.

«14 окт. Заседание кабинета. Премьер-министр — жалкий ничтожный человек. Бесхребетный импотент. Д. говорит о смене руководства…»

Иза не хотела тратить время на политику.

«20 окт. Провел ночь с Б.Л., в то время как премьер-министр был в отъезде в Брюсселе. Дурак. Его надувают со всех сторон…»

«30 окт. Новая личная секретарша в департаменте. Ребекка. Разведена. Динамит. Прекрасная перспектива…»

И так далее, и тому подобное… Изидора не могла всего этого запомнить, она ухватывала только суть, пока не дошла до записи о том дне, когда с ней произошла авария.

Ничего. Ничего, кроме вечеринки с обильными возлияниями. Деверье описывал, какие политически неосторожные высказывания позволил себе хозяин и каких неосторожных высказываний личного характера он ждал от хозяйки в результате некоторых ее действий.

Иза быстро читала дальше. Два следующих дня. Вот, наконец! Очень короткая запись. Вряд ли из нее можно что-то извлечь. Никаких фактов. Но Иза поняла.

«П. Моя дорогая П. Как ты могла? Я был так слеп. Боже, помоги ей. Боже, помоги нам обоим».

Что такого узнал Деверье о своей дочери сразу после аварии, что так подкосило его? В последней записи сквозило явное отчаяние. Деверье был искренен, но у Изы не было времени ни на жалость, ни на сочувствие. Она в ужасе вскочила, когда ветка боярышника застучала по раме и в коттедже с подветренной стороны дома появился свет. Его зажег Чиннери.

Иза бросилась к клавиатуре, и экран погас, но главный дисковод все еще жужжал, компьютер работал. В коттедже зажегся свет в еще одной комнате, завыла собака. У нее остался последний шанс.

По памяти, при бледном свете зимней луны Иза нашла коробку с дискетами за письменным столом. Чистые, пустые дискеты. Как губки.

Изидора не могла рисковать, зажигая свет. Она села перед экраном и начала печатать двумя пальцами.

Компьютер отключился. Иза вынула дискету и заменила ее новой. Она действовала осторожно, в полной тишине.

Журналистке отчаянно хотелось взглянуть на экран, чтобы кое-что проверить, но ей чудилось какое-то движение внутри дома. Салли. Иза вернула дискету Деверье на место.

Удалось ли записать информацию? Проверить это невозможно, по крайней мере, сейчас. Прижимая к себе дискету, Изидора кинулась в свою комнату.

Итак, он знал, с самого начала. И не только знал, но и участвовал. Как иначе истолковать эту дневниковую запись. Значит, появление Деверье в ее жизни — не совпадение. Теперь она знает, что он ее враг.

Отец, которым руководит слепая любовь, вера и надежда, возможно, чувство вины, жаждущий защитить свое дитя.

Иза понимала, что такое любовь к своему ребенку. Деверье пойдет до конца. Как и она.

Этот человек смертельно опасен.

Дэниел довез их до больницы. Только сидя в ожидании приема, Иза поняла, как мало она вспоминала о своем физическом состоянии все эти дни. У нее оказалось достаточно сил, чтобы заниматься Бенджи, ей хватило выдержки, и она пережила эти дни. Никаких головных болей. Приступы депрессии были скорее результатом потери Бэллы, а не последствием аварии. Иза даже начала делать несложные упражнения по аэробике, чтобы восстановить мышечный тонус. Да, она поправляется.

И Уэзерап согласился с мнением пациентки. Тщательное обследование головы, нервных реакций, рефлексов сетчатки, чувствительности подошв, казалось, удовлетворило его. Иза Дин функционировала нормально.

— Вы представляете собой медицинскую загадку, Иза. Несколько недель назад мы полагали, что вы умираете. Сейчас, если не считать шва на животе и маленькой царапины возле глаза, я не могу найти никаких следов аварии. Как будто что-то внутри вас подбирает все «незакрепленные концы» и связывает их в узлы гораздо быстрее и действеннее, чем любые лекарства, которые я мог бы вам прописать.

«Эточто-то — надежда», — подумала Изидора.

— Удивительно, что творят физические упражнения, доктор.

— Ну, ну, пожалуйста, не увлекайтесь! — Уэзерап решил охладить пыл Изы. — Травма мозга явление необратимое, мы просто не знаем, какие у вас могут появиться трудности, — если они вообще появятся. Но в ближайшие несколько недель не напрягайтесь, и ваш организм сообщит вам о возникающих проблемах гораздо быстрее, чем это можем сделать мы. Сейчас, насколько я могу судить, все идет очень хорошо.

— Вы хотите сказать, что медицина не всесильна? И врачи допускают ошибки?

Врач понял, на что намекает Иза. Он осторожно уселся на краешек кушетки, огорчившись, что их последний разговор перерастает в конфронтацию.

— Мы так мало знаем! Да, мы упорно боремся — применяя нетрадиционные средства и вознося Всевышнему молитвы. Если одерживаем победу, зачастую даже не знаем, что это — плод нашего труда, удача или помощь Господа. Но иногда мы можем только склонить голову перед неизбежным. Тогда борьба должна прекратиться.

Врач поднял руку, чтобы остановить возражения Изидоры.

— Пожалуйста, Иза, выслушайте меня спокойно. Это обычное дело: мать не может смириться с мыслью, что потеряла ребенка, это так естественно! Вам еще тяжелее — вы не сумели даже проститься с дочерью. — Он облизал сухие губы, подыскивая нужные слова. — Но, поймите, в Системе задействовано столько людей, что ошибка просто исключена. Вам следует освободиться от навязчивой идеи.

Изе хотелось закричать на врача. А путаница с цветом волос? А дети в Борнемуте? Но он был с ней искренен, и Изидора промолчала.

— Идентификационные браслеты проверяют везде, где бы ни производилась медицинская запись. Чтобы произошла ошибка, вся больница, каждый врач и сестра должны были в этом участвовать. Это просто невозможно.

Врач принял молчание пациентки за согласие и ободряюще улыбнулся.

— Не верьте мне на слово. Отправляйтесь и поговорите с теми, кто ухаживал за ребенком, убедитесь, как заботливы они были. Тогда, возможно, вы сумеете смириться с горем.

Плечи Изы опустились. Он прав, не могли все в больнице ошибаться, она должна это признать. Очевидно, ошибку допустили в офисе коронера, в морге, в полиции… Ни в одном заговоре не могло быть такого количества участников. Что им было нужно? Внезапно Иза почувствовала такую усталость, что вся сжалась, голова ее опустилась, как будто силы в мгновение ока покинули ее.

— Я последую вашему совету.

— Вот и прекрасно.

— Я должна прийти к вам еще раз, доктор?

— Зачем, Иза? Я нахожу вас совершенно поправившейся, так что вы свободны. Удивительное, чудесное исцеление. Мы расстаемся навсегда. Улетайте завтра, если хотите. Проведите Рождество дома. Это лучшее, что вы можете сделать для полного выздоровления. — Голос врача стал почти нежным. — Уезжайте от воспоминаний. Позвольте себе забыть.

Забывают люди, но не система. Она и создана человеком для того, чтобы не исчезали бесследно детали жизни и смерти.

Оставив Изу в больнице, он поехал в офис коронера, еще не зная, что будет там искать, но решил попробовать проверить ту версию событий, которую рассказала ему Иза.

Казалось, все совпадает. До самого коронера Дэнни добраться не удалось, он не провопил в кабинете слишком много времени. Секретарша, дама с желтым лицом и покрашенными в жгуче-черный цвет волосами, разговаривавшая таким правильным языком, что в ней безошибочно можно было узнать бывшую учительницу, начала искать документы.

— Младенец женского пола, — объяснил Дэниел. — Неидентифицированная. Погибла в автомобильной катастрофе.

Старая дева извлекла конверт из запертого шкафа.

— Вы не первый ею интересуетесь. Так часто случается. На прошлой неделе это была леди из социальной службы. Она еще говорила со странным акцентом, иностранный, я полагаю. — Последнее слово она произнесла очень по-английски.

Значит, Кэтти не обманула Изу…

— Печальная история. Ребенок погиб в автомобильной катастрофе. Свидетельство о смерти, акт вскрытия. — Секретарша перебирала бумажки в пакете. — Все здесь. Причина смерти — внутричерепная гематома, ужасный удар по голове. Вот справка от коронера с разрешением захоронить тело. — Она прочла: — Кремировано.

— И никаких сведений о семье?

— Кажется, ее мать находилась в больнице, в состоянии комы. Расследование было отложено. Никаких других родственников не удалось найти, хотя сделали все необходимые запросы.

— И тело кремировали, хотя мать была еще жива?

— В состоянии комы, молодой человек, — поправила Дэниела секретарша. — Никто не верил, что она выживет, даже врачи. Не было смысла ждать.

— Даже в такой ситуации кажется странным, что тело кремировали так скоро.

— Та иностранка тоже обратила на это внимание. И я потрудилась осведомиться у коронера. Никакой тайны нет. Наши похоронные службы просто перегружены… — она запнулась, пытаясь найти более деликатное выражение, — несчастными. Зачастую два тела лежат в одной камере, это в лучшем случае. Мы нуждаемся в расширении, но вы сами знаете — ассигнования сокращают. Так что…

Сокращение ассигнований — последний довод королей бюрократии, им они объясняют все огрехи Системы. То самое сокращение, благодаря которому выстроили отделение «скорой помощи» в больнице, спортивный комплекс с бассейном, новую начальную школу. Сэкономили на морозильных камерах для морга. Мертвым не больно!

— Так что в редких случаях коронер вынужден принимать меры, просто чтобы освободить место, понимаете? Если только у полиции нет вопросов, если никого не подозревают, как в данном случае.

— Это так… — Дэнни хотел сказать «удобно», но закончил: —…Понятно. Именно так вы сказали той леди?

— Сказала бы. Но она больше не явилась, хотя я побеспокоила самого коронера! Не слишком усердно работает наша социальная служба, не так ли? Иногда я спрашиваю себя, почему бы не набирать туда только местных жителей, вы согласны, мистер Блэкхарт? Возможно, и в этом виновато сокращение ассигнований. Хотя, конечно, они могли бы найти место для тельца такого крошечного ребенка, — добавила секретарша печально.

— Вам часто приходится «чистить» морг? — Дэнни говорил намеренно небрежным тоном, чтобы завести ее.

— Очень редко! Вы выражаетесь недопустимым образом!

— Значит, вам не приходится избавляться от большого количества трупов?

— Конечно, нет! — Секретарша коронера отчаянно оборонялась. — На сей раз мы приняли во внимание чрезвычайные обстоятельства.

— То есть в вашей практике этот случай из ряда вон выходящий?

— Именно так. Уникальный случай. И очень прискорбный.

— Вы правы.

Дэниел нашел Изу и Бенджи сидящими на пластиковых стульях в углу приемного отделения больницы, как будто они хотели отгородиться от остального мира, кипящего вокруг них. Иза казалась обессиленной, она как будто стала меньше с того момента, как он оставил ее.

— Вы в порядке?

— О да! Совершенно здорова, — ответила Изидора без энтузиазма, волосы ее растрепались от лежания на кушетке. Сейчас она выглядела на свои тридцать пять. Кожа вокруг глаз стала восковой. Впервые Дэнни заметил, как она осунулась, и дело было не в больничном освещении.

— Они сказали, что я могу ехать домой. Звучит как приговор.

— Но вы не едете…

— Мне… Я не могу… Сама не знаю почему. Я чувствую… Как будто меня разорвали на две части.

Дэниел сел рядом с Изой, обнял ее за плечи.

— Расскажите мне все. Что случилось?

— Черт, я сама не знаю! Я знаю, как нелепо выгляжу, доктор почти убедил меня, что никакой ошибки быть не могло… — Она помолчала. — Каждый раз, когда закрываю глаза, я вижу, как Бенджи стоит перед этим грузовиком. Но сколько бы я ни старалась, не могу вспомнить, как выглядела Бэлла. И потом… — Иза едва не призналась, что ее тело бунтует, впервые после выхода из комы она почувствовала себя женщиной, но промолчала, мужчины ведь мало что понимают в этих вопросах.

Изидора не смогла сдержаться. Она чувствовала, что по щекам текут слезы. В обычном состоянии она сумела бы справиться с собой, собрала бы в кулак все силы и профессиональную выдержку, но не показала бы слабость перед мужчиной. Но Дэниел был другим. Он держался так, что Иза не замечала ни осуждения, ни снисходительности. С ним она была совершенно свободна, понимая, что этот человек много повидал в жизни. Рядом с ним Иза оживала, начинала улыбаться, даже смеяться, а теперь вот ощутила, что может и поплакать. Голова Изы упала Дэнни на плечо, и она машинально отметила, какой он крепкий и гибкий, как не похож ни на Джо, ни на кого из ее знакомых мужчин. Она даже смутилась: все так трагично, да и Бенджи ни на секунду не отпускает ее от себя.

— Мамми, мамми, — воскликнул Бенджамен.

— Да, дорогой?

— Дэнни обнимает тебя. Дэнни хороший.

— Да, ты прав, малыш, — пробормотала она, спрятав лицо на плече Дэниела.

— Вы очень красивы, леди Изидора, — прошептал он, целуя ее волосы, — но не можете сидеть тут целый день в объятиях незнакомого мужчины, у которого, к тому же, самые гнусные намерения, когда есть неотложное дело.

Изидора не реагировала. Блэкхарт решил зайти с другой стороны.

— У меня интересные новости, Иза. Оформление проведено по всем правилам, они позаботились обо всех юридических формальностях, в наличии имеются все бумажки, в полном порядке. Странность только одна — скорость, с которой все это совершилось. Почти неслыханно, чтобы с неопознанным телом «расправились» так быстро.

— Вы что, собираетесь сообщить мне, что коронер приходится шурином Полу Деверье?

— Насколько мне известно — нет, но кто-то паникует.

— У вас есть доказательства?

— В этом-то все и дело, Иза. Все следы уничтожаются: тело ребенка, попытка как можно скорее избавиться от вас. Им удалось нейтрализовать Кэтти.

Иза замерла. Когда она наконец подняла голову, глаза ее были красны от слез.

— Кэтти действительно начала наводить справки, как и обещала вам, но, прежде чем успела получить ответы, исчезла. Или, скорее, ее устранили. После посещения офиса коронера я позвонил в социальную службу. — Дэнни хитро улыбнулся. — У меня там есть некоторые связи. Одна молодая леди. Бывшая близкая подружка. Безмозглая блондинка, как раз в моем вкусе. — Он поддразнивал Изу.

— Мы говорили о Кэтти.

— Помните, она обещала начать в среду. И так и сделала! В офисе коронера этого не отрицали. А к утру понедельника Кэтти уже не было в стране.

Дэнни увидел, как усилием воли Иза овладела собой, и ее удивительные изумрудные глаза засверкали. Она пригладила рукой волосы, приводя прическу в порядок. Дэниел неохотно убрал руку с ее плеча и продолжил:

— Какой-то непорядок с ее разрешением на работу. Она якобы оказалась нелегальной иммигранткой, и ее поставили перед выбором: уехать добровольно на пару месяцев, пока проблему не решат, или быть высланной из страны и не иметь возможности вернуться.

— Но почему они давали мне такие уклончивые ответы?

— Ну, это же позор для официального учреждения — взять на работу такого человека.

— Истеблишмент сплачивает ряды…

— Кто-то страшно напуган, Иза. Кто-то, обладающий серьезным влиянием.

— Пол Деверье. — Изидора произнесла это тихим голосом, почти прошептала. Она подняла Бенджи и обняла его, как будто защищала от всего мира. — Стоит только начать, и вам придется много чего скрывать. Сначала он покрывал свою дочь, теперь приходится защищать себя самого. Он никогда не остановится, Дэниел. И если девочка, которая умерла, была не Бэлла, то кто же тогда? И как она умерла? Кто-то, должно быть, оказался в отчаянном положении. Я у них на прицеле, Бенджи тоже. Вы в их списке — следующий.

— Слишком поздно отступать. Меня сегодня утром уволили.

— Нет, не может быть! — воскликнула Иза. Но Дэнни был более чем серьезен.

— Не о чем беспокоиться, — улыбнулся он в ответ. — «Уэчестерская хроника» была для меня всего лишь ступенькой по пути наверх, так что теперь я тронусь в путь несколько раньше, чем предполагал, только и всего.

— Вы уверены?

— Перестаньте, Иза. Я вам был нужен, и вы меня получили. Теперь я работаю на вас полный рабочий день.

Внезапно Иза поняла, как сильно Дэниел хочет ее. Это тревожило, смущало, но и придавало сил. Да, ей сейчас не до осложнений, чувства слишком неясны, а Дэнни на десять лет моложе нее. Но он именно тот, кто ей необходим, он поможет ей восстановить чувство собственного достоинства.

— Так что же нас ждет, миссис Дин?

— Мы, мистер Блэкхарт, отправимся, и как можно скорее, в отделение «скорой помощи».

Отделение было современным, хорошо оборудованным, чуть меньше года назад младший отпрыск королевской семьи торжественно открыл его. Здесь было относительно тихо. Дежурная сестра, выслушав историю Изы, предложила им чаю, а внимание Бенджи отвлекли огромным мягким медвежонком-пандой.

— Расскажите мне, как все должно было происходить со мной и с моими детьми в ту ночь.

— Вас должны были привезти в машине «скорой помощи», причем мы вас ждали. Так что вам не пришлось ждать в приемной, где сидят люди с разбитыми коленками и растянутыми лодыжками, вас сразу же отправили на осмотр. В один из этих маленьких боксов, а может быть, в палату неотложной помощи, как это всегда делают с пострадавшими в тяжелых авариях.

— Так где же осматривали меня?

— Не было очевидных физических повреждений, у вас не отказало сердце, так что, скорее всего, в одном из отсеков здесь. — Она указала на ряд помещений, отделенных от приемной лишь занавесками.

— А мои дети?

— Вы говорите, что у маленького Бенджи не было повреждений? Тогда, возможно, его просто постарались успокоить, заняли игрушками в приемной, вот как сейчас. А что касается вашей девочки, ее должны были бы немедленно осмотреть, как и вас. Послушайте, если это важно… Мне кажется, одна из моих сестер дежурила в тот вечер, может быть, она вспомнит больше, чем я могу вам рассказать. Хотите поговорить с ней?

Появилась сестра Эли Даффин, стройная молодая женщина, ее миндалевидные глаза были внимательными, а фигура наверняка вызывала у пациентов мужского пола желание умереть за нее. И она знала Дэниела.

— Привет, незнакомец, — сказала она, коротко улыбнувшись. — Что заставило тебя опять появиться в моей жизни?

Иза почувствовала, что эта сдержанная женщина по-настоящему тепло относится к ее спутнику, как к старому другу. У них было общее прошлое. Иза почему-то вдруг подумала о травмах и рубцах, сама не зная почему.

Дэниел протянул обе руки, она быстро пожала их, впрочем, целоваться они не стали. Да, раны зарубцевались.

— Мы с Эли когда-то были хорошими друзьями, — объяснил Блэкхарт Изе. — Давно. В Лондоне.

— Три с половиной года назад, — добавила Эли. — Но зачем считать?

— Да, я все испортил.

— Как поживаешь, Дэниел? Совсем поправился? — Она отступила назад, чтобы оглядеть Дэнни, одобряя увиденное, сравнивая, вспоминая.

— Я чувствую себя прекрасно. Единственное, что меня мучило, это невозможность поблагодарить тебя как следует. Не имел представления, что ты живешь в одном городе со мной. Как?..

— Устала от Лондона. Устала жить в долгах и грязи. Наблюдать, как слишком многие мои друзья не выплывают. Ты знаешь, как это бывает, Дэнни.

Он повернулся к Изе.

— Эли помогла мне, когда я болел несколько лет назад, — она всегда будет мне особенно дорога.

— О'кей, довольно этого блэкхартовского трепа. Я все это уже слышала, помнишь? — Но выражение лица Эли стало спокойнее, а улыбка — шире. Она пригласила их в помещение, где переодеваются и отдыхают сестры.

— Я довольно хорошо помню ту ночь, когда вас привезли, — объяснила Эли Изе. — Это была чертовски тяжелая ночь, не только вас привезли, обычные происшествия субботнего вечера, остановка сердца и неприятности с несколькими пьяными болельщиками после футбола.

— Значит, было довольно беспокойно?

— Очень. Но по субботам всегда так.

— Ну порадуй меня, Эли, — вмешался Блэкхарт. — Может быть, было достаточно беспокойно, чтобы перепутать пациентов?

Сначала она застыла от изумления, но покачала головой.

— Нет. Мы надеваем идентификационные бирки, как только начинаем осматривать пациента. Никакая ошибка невозможна.

— А может ли кто-нибудь намеренно поменять бирки?

— О нет! Пациент должен быть без сознания или в бреду…

— Или быть младенцем, — прошептала Иза.

— Никто не мог бродить по больнице, подменяя идентификационные бирки в ту ночь, в тот момент, когда всюду были полицейские.

— Полицейские?

— Они были везде — авария, футбольный матч… Был даже грабитель со сломанной ногой. Вот почему я так хорошо помню ту ночь, наши местные констебли — ужасные зануды… От них беспокойства не меньше, чем от больных.

— Что вы имеете в виду?

— Всегда просят помочь им с расследованиями. Ну, вы понимаете, какие расследования имеют в виду мужчины…

Обе женщины взглянули на Дэниела, который скорчил невинную гримасу, — ну вылитый мальчик-певчий из церковного хора. Только Иза никогда не видела мальчиков-певчих с серьгой в ухе.

— Они неисправимы, миссис Дин. Один из них пытался заигрывать со мной, даже когда мы с ним в гараже пытались справиться с кнопкой пожарной тревоги. Я была, слава Богу, достаточно усталой и не приняла его «приглашения».

— Пожарная тревога?! — Голос Дэниела вдруг сорвался.

— Да. Один из пьяных нажал на кнопку, так что нам пришлось на пару минут эвакуировать больных, не нуждавшихся в срочной помощи, пока мы все проверили. Да, это случилось как раз в тот момент, когда вас привезли.

— Так что значительная часть отделения «скорой помощи» оставалась без присмотра?

— Не совсем, да и суматоха длилась не больше двух минут. Мы обнаружили, что тревога ложная, даже раньше, чем успели вывести всех транспортабельных больных.

На минуту Иза закрыла глаза, пытаясь представить себе, как сбитые с толку пациенты бродят, не зная, что делать, а персонал отделения «скорой помощи» пытается справиться с ситуацией и восстановить порядок, внимание их отвлечено. Возможно, все случилось прежде, чем прикрепили идентификационные браслеты. Прежде, чем Бэллу защитили.

— Эли, а возможно ли, что во время пожарной тревоги пациента оставили одного, в одной из этих кабинок, что сестры и доктора вышли, чтобы выяснить, что происходит?

Сестра задумалась.

— На несколько секунд возможно. Не больше. Все произошло очень быстро.

Иза и Дэниел впитывали эту информацию, взвешивая, возможно ли, чтобы во время суматохи произошла ошибка или преступление. В конце концов, подменить ребенка можно гораздо быстрее, чем надеть браслет. Секундное дело.

— А вы помните моего ребенка, Эли? Как она выглядела?

— Нет. К сожалению, мисс Дин. Труднее всего запомнить пациентов грудных детей. У них еще такие неоформившиеся тонкие черты, кажется, они меняются каждую минуту, а вашим ребенком я лично не занималась. Случилось так, что я возилась с другим малышом, при той суматохе, что царила тогда, я не уверена, что запомнила хоть чье-то лицо.

Мир, казалось, опрокинулся.

— Здесь был другой ребенок? Девочка? — Иза и Дэниел, казалось, пытались опередить друг друга, выкрикивая этот вопрос.

— Да. Мать уронила ее и была очень обеспокоена, но девочка оказалась в полном порядке. Мы быстро проверили ее.

— А на ней был идентификационный браслет?

— В нем не было нужды. Ее ведь не регистрировали в качестве пациентки.

— Но она была здесь во время пожарной тревоги? В то же самое время, что и я?

— Безусловно.

— Эли, это очень важно. Не можете ли вы припомнить имя матери?

— Нет, не могу. Кроме того, нам не полагается давать информацию другим пациентам.

— Послушай, Эли, — беспокойство Дэниела было очевидным. — Может быть, это самое важное, о чем я когда-либо просил тебя. Самое важное!

— Ты серьезно?

— Абсолютно.

Сестра настороженно посмотрела на них, потом оглянулась.

— Ну ладно, я думаю, имя не является врачебной тайной. Подождите здесь минутку.

Она скоро вернулась, держа в руке большой конверт, из которого извлекла листочек бумаги.

— Смит. Фамилия была Смит. Просто фамилия ребенка, никакого имени матери здесь нет.

— Вы шутите, — запротестовала Иза. — Наверняка есть еще какие-нибудь данные.

Эли пожала плечами.

— Так случается. Часто. Люди не хотят давать свое полное имя в отделении «скорой помощи». Во всяком случае, ребенок не был принят в больницу, ее не лечили, просто осмотрели. И вся эта суматоха… Очень сожалею.

Иза и Дэниел были обескуражены неудачей.

— Здесь есть адрес.

— Адрес нам подойдет, благодарю вас. — Рука Изы дрожала, когда она записывала его. Билшей Крещент. — Еще один, последний вопрос. Не можете ли вы вспомнить, как она выглядела?

— Ребенок? Нет.

— Мать.

Эли нахмурилась, пытаясь сосредоточиться.

— Полагаю, она была молодая.

— Худая? Блондинка?

— Мммм, кажется, да. А что, вы ее знаете?

Изе казалось, что все ее тело горит, по жилам, словно кислота, растекается истина. Да, она знала мать. Теперь ей казалось, что она понимает, как пропала Бэлла — не идентифицированная, посреди всей этой суматохи…

И как могло получиться, что ей оставили чужого мертвого ребенка.

В конце концов, где какой ребенок, решает простая бумажка. Бюрократический аппарат.

Пол Деверье.

Когда они нашли нужный адрес, оказалось, что Билшей Крещент выходит тыльной стороной на реку. Это был длинный ряд викторианских домов. Красный кирпич, причудливые черепичные крыши в стиле прошлого столетия, осыпающаяся краска, маленькие палисаднички перед входом, запертым и темным, без признаков жизни. Занавески задернуты, заглянуть внутрь невозможно, звонок сломан. Никто не ответил и на их стук. Они ничего не нашли, кроме маленькой медной таблички возле звонка, которую с трудом прочли при свете уличного фонаря. Табличка гласила, что они прибыли в «Миссию Милосердия».

— Мы вернемся сюда завтра утром. Первым делом, — сказала Иза решительно.

Ресторан был скромным: старые хлопчатобумажные скатерти, запах жареного чеснока в воздухе. В такое место Грабб мог бы привести свою жену. Он не ожидал, что ЭП выберет нечто подобное, чтобы поговорить о перспективах их деятельности. Может быть, Хаги хотел подчеркнуть необходимость и в этом соблюдать экономию.

— Пока этот клоун в Белом доме не выжмет из конгресса обещание сотрудничества, экономика будет катиться вниз, таща за собой доллар, — объяснил специалист по финансам. Даже при свете свечей его лицо сохраняло неестественный оттенок. — Это правительство больше всего похоже на клизму. Ты понимаешь, о чем я, Элдред?

— Безусловно, Хьюго, — соврал Грабб, жуя мясо. — Но не скрывай от меня ничего. Выкладывай все.

— Мы являемся международным агентством по сбору новостей, Элдред. Это подразумевает расходы за границей и доходы внутри страны. Доходы падают из-за экономического спада, а расходы растут из-за девальвации доллара. Десять процентов нашего ежегодного бюджета улетают прямо в президентскую задницу.

Грабб заметил, что речь Хаги под воздействием вина становится необычайно цветистой, — это была их вторая бутылка превосходного старого бардолино, такого густого, что, казалось, его можно было жевать. Грабб немножко расслабился, каждая бутылка стоила столько же, сколько вся их еда, с ЭП сползала маска.

— Это круто, Хьюго.

— Не имеет значения. Мне необходимо сокращение расходов за границей на десять процентов.

Грабб проглотил, не сумев прожевать, кусок мяса и побагровел от ужаса.

— Либо понижение зарплаты, либо сокращение штатов, Элдред, это ты должен решить. Я хочу получить от тебя рекомендации в течение двух недель.

Грабба спасло появление официантки, хорошенькой блондинки, может быть, чуть нагловатой, исполнявшей свои обязанности с юношеской жизнерадостностью, искупившей явное отсутствие опыта. Девушка еще раз наполнила их стаканы, закапав дорогим вином скатерть. Она рассыпалась в извинениях, объяснив, что работает здесь всего неделю, зарабатывает на художественную школу. Впервые на памяти Грабба застывшая маска на лице ЭП сморщилась. Он пытался улыбнуться. Милостиво простив девушку, Хаги заказал еще одну бутылку.

— Итак, что же мы будем делать? — попробовал прощупать почву Грабб.

— Мы сокращаем расходы. Ты сокращаешь, Элдред.

— Я редактор международного отдела, — запротестовал Грабб.

— Ты входишь в руководство «Уорлд Кейбл ньюз». И я предполагаю, что ты хочешь сохранить этот пост.

— Ты что, угрожаешь?..

— Нет, просто констатирую факты. Мы вынуждены изыскивать способы сокращения расходов, или скоро все лишимся работы. Черт побери, представления среднего американца об иностранных делах ограничиваются пространством между Массачусетсом и Миннесотой. Так что, может быть, надо больше покупать новости у иностранных агентств, может быть, закрыть какие-то наши бюро за рубежом.

— Ты имеешь в виду Изу Дин?

— Если это необходимо. У нас нет мест для нахлебников!

Официантка убирала остатки еды с их стола. Взгляд ЭП не отрывался от ее спины.

— Расскажите мне об Изе Дин, — рассеянно произнес управляющий. — Наш ли она человек? Готова ли играть в команде? Идти на жертвы?

— Какие жертвы?

— Те самые, на которые приходится идти всем женщинам.

— Только не она. Она никогда ни с кем не спала, чтобы получить повышение.

— Но пойдет ли она до конца в профессиональном отношении? Ложилась она под кого-нибудь, чтобы раздобыть материал? Это то, чего мы вправе ожидать от любого корреспондента-мужчины. Ежевечерние сношения «Уорлд Кейбл ньюз»… Постельные данные со всех концов света… — Хьюго все больше пьянел и начал хихикать. Это был новый ЭП, таким его Грабб еще не видел. — Я думаю, у нее слишком много сдерживающих моментов, которые мешают ей делать работу как следует.

— Да уж, двое детей, это…

— Так давай не будем с ней слишком мягкими. Она не может быть одновременно нянькой и ведущей новостей. Давай, отправляй ее маленькую попку на Украину через неделю, считая с сегодняшнего дня. — Он отхлебнул вина. — Или прощай, птичка.

Официантка принесла счет, который управляющий перекинул Граббу. Пока Грабб нехотя копался в бумажнике, разыскивая свою кредитную карточку, ЭП болтал с официанткой, выясняя, где она живет, и предлагая подвезти ее до дома.

— Мы проезжаем мимо, не правда ли, Элдред?

— Мы?!

— Конечно. Ты можешь вести машину, подвезешь меня домой. Это не так уж далеко. Поработай для разнообразия за свою огромную зарплату. — Алкоголь и сознание своей власти ударили Хаги в голову.

— Что такое двадцать миль ради друга! — проворчал Грабб.

Они ехали молча. ЭП с официанткой сели на заднее сиденье, предоставив Граббу следить за дорогой, блестевшей под мелким дождиком. Ему пришлось собраться, он слишком поздно понял, как много выпил. Его волновало собственное будущее. И будущее иностранных бюро. Грабба вдруг осенило: если не будет зарубежных корпунктов, не нужен будет и редактор иностранного отдела. Не будет работы. Не будет его самого.

— Нам нужна полнота картины, Хьюго. Сейчас больше, чем когда-либо.

С заднего сиденья донеслось лишь незаинтересованное бурчание.

— Послушай, весь этот чертов мир распадается на части. Этнические войны во всех странах бывшей коммунистической ориентации, Южная Африка кипит, правящая семейка в Саудовской Аравии того и гляди будет скинута, и вместе с ней уйдут миллионы баррелей нефти, в Китае назревает угроза гражданской войны. — Машина царапнула край тротуара. — Ведущие ученые-ядерщики бывшего СССР как тараканы расползаются по свету. Похоже на фейерверк Четвертого июля. Шнур уже зажжен, мы в преддверии большого взрыва.

ЭП никак не отозвался. Грабб попробовал зайти с другой стороны.

— Нам не следует слишком торопиться с Изой Дин. Она у нас самая лучшая. Скоро спрос на иностранные новости увеличится, как во времена вьетнамской войны. Знаешь, может быть, мы должны проявить еще немного терпения и… Дерьмо! — Он сосредоточился на своих рассуждениях, машина выехала на середину дороги, и впереди зловеще блеснули фары едущего навстречу грузовика. Грабб резко повернул руль, взглянул в зеркало, собираясь извиниться перед пассажирами.

— Дерьмо! — повторил он, на этот раз на тон ниже. Когда свет фар осветил их машину, Грабб разглядел оскал своего босса, бледную кожу начинающей официантки, чья одежда была в большом беспорядке. Боже, ЭП все-таки человек! Грабб зря распинался.

— Извини, Иза, я попытался помочь тебе, — пробормотал он про себя и повторил то, что ему придется сказать ей (теперь уж не отвертеться): — Поезжай в Киев или уходи совсем.

Помфрит появился рано утром. Консульский работник, должно быть, выехал из Лондона задолго до рассвета. Он был безупречно одет, а в руке сжимал два паспорта.

— Миссис Дин, я очень рад. Удалось все сделать даже скорее, чем я надеялся, — воскликнул он, когда они уже сидели за столом в кухне, отхлебывая чай из больших кружек. — Так приятно, что я смог помочь и отправляю вас и сына домой. Я уверен, вы так хотите вернуться! Не стесняйтесь просить о помощи, если нужно организовать сборы…

«Странно, — подумала Иза. — Несколько часов спустя, после того как доктора разрешили мне уехать, посольство присылает паспорта». Она давно перестала верить в совпадения.

— Благодарю вас, мистер Помфрит. Я сейчас не еду.

Напомаженное лицо внезапно застыло, уголки губ опустились.

— Мой ребенок погиб не в катастрофе, и я собираюсь доказать это.

— О, только не это, миссис Дин! Пожалуйста, умоляю вас, не мучайте себя.

Изе казалось, что еще немного — и чиновник начнет заламывать пальцы.

— Какое содействие я могу получить от посольства?

— Содействие? О чем вы говорите? — прошепелявил Помфрит, не в состоянии смириться с новым препятствием. — Боюсь, мы не сможем оказать вам финансовую помощь…

— Мне нужны не деньги, а ваша помощь, чтобы выяснить, что произошло с моим ребенком. Как ее подменили другой, мертвой девочкой. Где она теперь.

Помфрит вскочил и стал прохаживаться по кухне, цокая каблуками по плиткам пола.

— Все это совершенно не убедительно, вы не можете этого сами не понимать, миссис Дин!

Он ждал ответа, но Иза молчала.

— Вы встречались с доктором?

— Да. Он говорит, что я в полном порядке.

— Физически, возможно, но психически?.. И кто же виноват в так называемой… подмене ребенка?

— Пол Деверье.

Помфрит так резко остановился, что чай выплеснулся на его идеально начищенные ботинки. Но он этого даже не заметил.

Чиновник знал, что посол и Пол Деверье лично заинтересованы в этом деле и настоятельно просили его как можно скорее покончить с ним без особого шума. И теперь его тщательно разработанный план рассыпался, повышение по службе уплывало из рук. Из-за этой женщины. В жизни Помфрита были пристрастия, ради которых он иногда подвергал опасности свою карьеру. Например, коллекция фарфора, статуя эпохи династии Тан, которую он сумел вывезти из Китая, красивый мужчина (правда, после нескольких бокалов вина). Но он никогда не стал бы рисковать из-за женщины.

— Я должен вас предупредить, миссис Дин, что вы зашли слишком далеко. Любой человек сочувствует убитой горем матери, но нелепые обвинения, которые вы выдвигаете, — это уж слишком! — Усики Помфрита встали дыбом. — Пол Деверье — верный друг Америки…

— Такими же друзьями были иранский шах и президент Южного Вьетнама Дьен. Мы предали одного и позволили физически уничтожить другого.

— Но, помилуйте, миссис Дин, господин Деверье так много сделал и для вас. Боже мой, мы находимся в его доме. В ваших обвинениях нет ни капли здравого смысла. Какие у вас доказательства — настоящие доказательства, — а не игра женского воображения? — От возмущения и страха Помфрит так возбудился, что шепелявил все сильнее.

— Я американская гражданка, господин Помфрит.

— С каких это пор гражданство что-то значит для вас? Черт побери, вы — бандиты-журналисты — ездите по всему миру, изобличаете Америку, критикуете и очерняете все, что мы делаем. Но при первой же неприятности вы машете паспортом и кричите: «Добрый старый Дядюшка Сэм, караул, на помощь!» Скажу вам, миссис Дин, в моей работе я встречаю людей, от которых тошнит.

— Не воспринимаете ли вы все это слишком трагично?

— А с вами разве такого не бывает?

— Бросьте, Помфрит. Я — американская гражданка, вы — государственный служащий, и ваша обязанность — помочь мне!

На его скулах заходили желваки.

— Ваш муж тоже американский гражданин, и у него столько же прав требовать от нас помощи. И маленький Бенджамен — американец, мы должны защитить его.

— Что?!

— Ваш муж, миссис Дин, вернее, его адвокат, обратился в посольство и выразил озабоченность тем, что интересы ребенка ущемляются из-за вашего безответственного поведения, в особенности из-за отказа вернуться домой, вы подвергаете его опасности. Мне думается, он прав, в своем докладе я обязательно отмечу это.

— Не могу поверить своим ушам! Вы что, шпионите за мной?

— Докладываю, а не шпионю. О Бенджамене…

Помфрит выплеснул остатки чая в раковину и повернулся к Изе, лицо его пылало румянцем, усы грозно торчали.

— Послушайте, разве вы не понимаете, как сами себе вредите? Какой странной кажетесь окружающим? Ваш муж подал на вас в суд, он собирается добиться опеки, и я вынужден буду убедить суд в его правоте. Вы, находясь в чужой стране, подвергаете ребенка ненужным испытаниям, выдвигаете самые нелепые обвинения против члена правительства. Это просто ужасно, миссис Дин! Если вы собираетесь хотя бы попытаться сохранить Бенджи, то должны немедленно вернуться домой. Вот ваши паспорта. — Он бросил документы на стол. — Если хотите сохранить ребенка, воспользуйтесь ими.

Иза сидела молча. Она знала, что рано или поздно это случится.

Бенджамен был ее слабым местом. Сыном они могли допечь ее. Все сходилось на мальчике. Она мечтала о сыне, потому и вышла замуж, из-за него теперь разрушается ее брак. Судебный процесс, опека над ребенком. Невозможность сосредоточиться на поисках Бэллы. Грузовик.

После инцидента с грузовиком Иза окончательно убедилась, что не сможет разыскивать Бэллу и следить за Бенджаменом. С Бенджи на руках она, скорее всего, никогда не найдет Бэллу, а разыскивая Бэллу, может потерять Бенджамена. Потеряет их обоих.

Изидоре было холодно, так холодно, что она дрожала. В ней боролись противоречивые чувства, боль в душе становилась все невыносимее. Она вспоминала, как пропускала их дни рождения. Дети, плачущие в телефон, а она не может их утешить. Опоздания на приемы, на свидания к Джо. А иногда она вообще там не появлялась. Отсутствие желаний, утерянная связь с домом, даже опоздала на похороны матери. Недовольство начальства, вынужденного делать ей поблажки, когда она объявила, что беременна. Недоделанный, недоредактированный материал, когда она торопилась домой, чтобы успеть уложить Бенджи спать.

Однажды она полетела в Эфиопию, собираясь посетить лагеря для голодающих беженцев, а Бенджи заразил ее гриппом, который подцепил в детском саду. Вернувшись домой, Иза спрашивала себя, скольких детей она заразила, может быть, обрекла на смерть, — ради того чтобы снять этот материал.

Итак, эксперимент окончен. Она не справилась с обязанностями жены, не справилась с работой, а теперь и с детьми. Пора принимать решение. Иза знала, что ей придется сделать.

— Вы были очень убедительны, мистер Помфрит. — Изидора говорила тихо, почти шептала, глаза туманили слезы. — Кажется, весь мир против меня, даже мое собственное правительство. Очень хорошо. Я вернусь домой, как только смогу. Увы, у меня нет денег, но я свяжусь с мужем. Сегодня. Пусть он пришлет мне деньги на билеты в Штаты. Это займет всего несколько дней.

— Очень мудрое решение, миссис Дин. — Усы чиновника зашевелились от удовольствия. — Сожалею, что разговор был столь тяжелым.

— Да. Я тоже.

Застывшая, окаменевшая душа. Не новое для Изы ощущение. Как часто, делая очередной репортаж, она ложилась на чистые накрахмаленные простыни в «Шератоне», измученная тем миром, который оставила на ночь, чтобы утром опять вернуться туда. К этому нельзя привыкнуть. Несколько часов тревожного сна — встать, умыться, надеть измятую одежду и сменить безопасность отеля на ужас войны. Чтобы спасти душу, пытаешься не реагировать.

Иза не была равнодушной от природы, но, для того чтобы продолжать делать свое дело, ей необходимо было подавлять чувства, замораживать их до возвращения домой. Это был единственный выход. Забыть о собственной жизни, о своих детях, ведь если начинаешь думать о них, глядя на искореженные дома и маленькие трупики в сточных канавах, тебе приходит конец. Продолжать невозможно. Значит, надо подавить эмоции.

Иза была сейчас в том состоянии, когда ничто не может помешать человеку довести до конца задуманное. Она захлопнет дверь в свою душу.

Иза была холодна и собранна, и Дэниел, приехавший вскоре после Помфрита, немедленно заметил перемену, хотя ничего и не сказал.

Они сели в его старенький «фольксваген», проехали по мощеному двору мимо дверей конюшни, за которыми — Иза была в этом уверена, — притаился Чиннери. Они ехали в Уэчестер сквозь пелену декабрьского дождя, с которой никак не могли справиться дворники на лобовом стекле. Брызги грязи, летевшие из-под колес машин, еще больше ухудшали видимость, и Иза вообще перестала понимать, куда они едут. В этой примитивной металлической коробке она чувствовала себя уязвимой, беспомощной. Сейчас она бы предпочла «роллс» и предполагала, что шпион Деверье вполне мог последовать за ними.

В «Миссии милосердия» горел свет. Там была жизнь. На их стук вышли пожилые леди с ясными лицами и щебечущими голосками, в неприметной, даже убогой одежде. Серовато-коричневые жакеты, как будто с чужого плеча. Женщины напомнили Изе двух промокших под дождем воробьев.

— Добро пожаловать в «Миссию милосердия». Входите, входите.

Их провели в большую комнату, когда-то, вероятно, служившую столовой. Комната выходила окнами в запущенный сад, спускающийся к реке, вдоль стен стояли высокие полки, прогибавшиеся под весом груды бумаг. Штукатурка на потолке потрескалась от сырости, а обои в цветочек во многих местах отклеились. Впрочем, комната, как и хозяйки, выглядела скорее бедной, чем запущенной, окна были чисто вымыты, пол подметен, два слишком больших письменных стола отполированы и аккуратны. Казалось, этим женщинам хватило бы одного стола на двоих, второй был явно лишним.

— Пожалуйста, господа, присаживайтесь. Чем мы можем вам помочь?

— Мы интересуемся вашей работой, — осторожно ответила Иза.

— О… Простите мою невежливость. Я сестра Агнесса. А это сестра Фейс.

— Монахини?

Сестра А. весело кивнула.

— А вы мистер и миссис?..

— Эпплтон, — быстро ответила Иза. Инстинкт подсказал ей, что правда только все усложнит. — И Бенджи.

— Мистер и миссис Эпплтон. И Бенджи. Очень мило, — прощебетала сестра Ф. — Вы иностранка, миссис Эпплтон?

— Канадка.

— Не имеет значения. Нам все равно. Наша Миссия предоставляет детей для усыновления за рубежом.

— Усыновления?..

— Да, конечно. «Миссия милосердия для облегчения участи детей и усыновления». Вы хотели бы усыновить еще одного ребенка, не так ли?

— Да. — Иза почувствовала, как у нее перехватило дыхание, и попыталась справиться с собой. — Расскажите мне, пожалуйста… немного о вашей работе… какие у вас дети… для усыновления…

— Что же, моя дорогая, вы, возможно, слышали, что Миссия — официальное агентство по усыновлению в этой части страны.

— Официальное?

— Да. В последние годы местные власти переложили на Миссию всю работу по усыновлению. Сокращение ассигнований, знаете ли, — прошептала монахиня, как будто помянула дьявола. — Миссия существует с викторианских времен, и, когда Совет обнаружил, что как благотворительная организация мы тратим гораздо меньше денег, чем они, закрыли свое бюро, отдали нам все дела и назначили ежегодное пособие. Сэкономив на этом массу денег.

— Понимаю… Сокращение ассигнований.

— Ужасно, ужасно, — прочирикала сестра Ф. Губы Изы едва шевелились, когда она задала следующий вопрос.

— А у вас много детей? Для усыновления?

— Да, сейчас достаточно! — ответила сестра А. — Многих оставляют в монастырях, знаете ли. Много добрых католичек в разных частях страны, в Ирландии, на континенте, попадают в беду. Наш Орден много времени тратит, пытаясь убедить их не делать абортов. И они приезжают сюда — тут прелестно, море близко, не правда ли? — и рожают своих прелестных малюток в мире и покое…

— И без огласки, — добавила сестра Ф.

— Да, без огласки. Мы помогаем им родить, а потом устраиваем малюток в хорошие семьи. Такие, как ваша, я надеюсь.

— Вы знаете, это ужасно, ужасно, — вмешалась сестра Ф. — Столько невежества. Так много подпольных абортов. Детей рожают в поле и бросают. А мы помогаем и матерям, и детям обрести любовь, в которой они нуждаются.

— Есть еще дети отсюда, из Уэчестера. Брошенные дети, чьи родители не в состоянии заботиться о них. Конечно, таких немного в наших краях. Это не Лондон, благодарение Богу, — прокудахтала сестра А.

— Сколько детей проходит через вас?

— В течение года? Около двадцати. Я права, сестра Фейс?

— По крайней мере. Никак не меньше.

— Вы знаете, найти хороший дом для них — не проблема. Когда я была молодой, дело обстояло иначе, но теперь… О, с этими противозачаточными средствами, абортами и тому подобным, нежеланных детей становится все меньше. Они сейчас на вес золота.

— Сестра Агнесса, как мне… как нам начать усыновление? Мы хотим еще одного ребенка! Я не смогу больше иметь детей…

С некоторым опозданием Дэниел протянул руку и положил ее на ладонь Изы.

— Будет ли тот факт, что я из Канады, против меня? Обязательно ли мне быть англичанкой? Имеет ли значение, что у меня уже есть ребенок?

— Ну, дорогая, это решаем не мы с сестрой Фейс. Конечно, есть правила, но мы в Миссии руководствуемся здравым смыслом в каждом случае, решая, что лучше всего для ребенка. Сотрудник, занимающийся усыновлением, прежде всего ищет хороших родителей. Это главное. Не обязательно, чтобы они были английскими гражданами. Существует только одно строгое правило — родители не должны быть старше сорока. — Она взглянула на Изу. — Ну, здесь все в порядке, не так ли?

— Конечно. — Изидора кивнула. Дэниел вновь сжал ей руку.

— А кто из вас официально отвечает за усыновление?

— О, что вы, мы всего лишь помогаем.

— А кто же облечен полномочиями?

— Мисс Полетт Деверье.

— Прошу прощения?

— Ее зовут Полетт Деверье. Она ведет дела по усыновлению. Милая девушка.

Дэниел так сдавил руку Изы, что хрустнули кости.

— А мы можем встретиться с ней?

Монахини обменялись взглядами и посмотрели на пустой письменный стол.

— Возможно, вам придется подождать, миссис Эпплтон. Боюсь, сейчас Полетт не совсем здорова.

— Не волнуйтесь. Она никогда не отсутствует больше двух недель, — успокоила сестра Ф.

— А можно узнать, что с ней случилось?

— О, полагаю, у нее что-то с нервами. Так, сестра А.? Полетт никогда не жалуется, говорит, что она вовсе не больна, хотя достаточно только взглянуть на нее, и… Бедняжка так истощена! Ужасно, ужасно. Очень много работает, мы бы без нее не справились. Конечно, это нервы. Полетт трудно сосредоточиться, она не спит, поздно приходит на работу. Время от времени ей приходится отдыхать.

— Значит, сейчас мисс Деверье отсутствует?

— Мы ее замещаем, держим оборону, пока она не вернется.

— Моя жена и я… нам бы так хотелось начать поскорее. Не могли бы вы сообщить нам, где найти Полетт, может быть, мы посетим ее, чтобы не откладывать? Скоро я должен буду уехать по делам.

— О, я так сожалею, господин Эпплтон. Я думаю, Полетт в Лондоне, хотя и не уверена.

— И у вас нет адреса?

— Никакого. Вряд ли вам кто-то поможет. Полетт занимается всеми бумагами, она единственный штатный сотрудник, которого может позволить себе Миссия.

Разочарование отразилось на лице Изы. Сестрам стало жаль ее.

— Послушайте, дорогая, я знаю, какими нетерпеливыми бываете вы, молодые. Если вы действительно очень спешите, возможно, вам стоит переговорить с председателем Фонда Миссии. Он местный, достойный человек, занимается благотворительностью, когда бывает здесь, хотя много времени проводит в Лондоне. Сейчас он там. Вот его визитка. Замечательный, замечательный человек. Его зовут Гидеон Фолд.

Иза чуть не вскрикнула от того, как сильно Дэниел сжал ее руку. Она обернулась к нему, но промолчала, увидев напряженное выражение его лица. Дэнни не произнес ни слова, пока не вытащил ее из дома и они не оказались в его машине.

— Дэниел, что, черт побери, с тобой случилось?

— Гидеон Фолд…

— Что Гидеон Фолд? — раздраженно спросила она. — Ты знаешь его?

— О да! Гидеон Фолд — тот самый коронер, который подписал разрешение кремировать Бэллу…

Руки Изы дрожали, она долго не могла успокоиться, но в конце концов заставила себя взять трубку и набрала номер. На Восточном побережье еще не было и шести, но Джо вставал рано. Работал он очень упорно, в этом Иза ему отказать не могла.

— Мишлини! — Голос мужа был сиплым, как будто он не до конца проснулся.

— Джо, это я. Прошу тебя, не вешай трубку. — Голос Изидоры дрогнул. — Я хочу отправить Бенджи домой.

Молчание.

— Ты все еще хочешь получить опеку над сыном?

— Конечно.

— Тогда помоги мне отправить его домой. Мне нужны деньги, Джо.

Некоторое время Мишлини размышлял.

— Хорошо. Но мне не нужны сюрпризы!

— Я понимаю. Мы сможем спокойно все обсудить, когда я вернусь в Штаты, а не перекрикиваться по телефону.

— Я пошлю деньги немедленно. Ты получишь их сегодня во второй половине дня, самое позднее — завтра.

— Прекрасно. Есть кое-что еще, Джо…

— Почему это у женщин всегда есть кое-что еще?

— Послушай, если мы собираемся вести спор об опеке…

— Безусловно!

— …тогда, я думаю, нам не стоит делать это на глазах у Бенджи. Давай не будем доставать друг друга через малыша.

— Что ты хочешь этим сказать?

— Я хочу, чтобы ты приехал за ним в аэропорт, чтобы он не испугался, сходя по трапу. Мальчику нужен отец. Я остаюсь его матерью, а ты отцом, независимо от того, что ждет нас в будущем. Давай не будем губить жизнь нашему сыну!

— Что-то это чересчур разумно. Похоже на ловушку…

— Никакой ловушки нет, Джо. Я слишком люблю сына, чтобы использовать его в каких-то играх. Просто будь в аэропорту, чтобы встретить его, как нормальный отец.

— О'кей, Иза. Когда?

— Во второй половине дня, в пятницу. «Бритиш Эйруэйз», рейс 223. Прибывает около половины пятого. Уйди с работы пораньше.

— Похоже на сказку.

— Просто будь там, Джо. Будь там!

Слезы текли, лед в душе оттаивал. Иза поклялась себе, что плачет в последний раз. За три минуты она заказала билеты, их можно было оплатить прямо в аэропорту. Все было кончено.

Иза посмотрела из окна кабинета Деверье на долину — необычайная красота, мир и спокойствие, которых не было в ее душе. Ведь именно здесь она потеряла ребенка. Изидора в тысячный раз пыталась убедить себя, что это единственный выход, но, как бы ни давило на нее чувство поражения, она не была уверена, что не ошиблась, решившись предать своего ребенка.

На все сборы, на то, чтобы покидать в сумку жалкое имущество, у Изы ушло меньше минуты. Все остальное время до рассвета она провела, сидя у кровати Бенджи, ожидая, когда он проснется.

Она умыла, одела и накормила сына без лишней суеты, постаравшись несколько раз упомянуть самолет. Она не хотела волновать мальчика. Такой маленький, он был довольно опытным путешественником и вряд ли мог испугаться. Скорее, он с нетерпением ждал, когда красивые тетеньки в форме начнут занимать его книжками для раскрашивания, принесут вкусную еду и будут улыбаться, а не браниться, если он что-нибудь прольет.

Даже упоминание об отце не взволновало мальчика, человек, которого он называл папой, слишком часто появлялся и исчезал, чтобы он привык к нему. Ребенок чувствовал даже какое-то облегчение, оттого что жизнь возвращалась в свою колею. Мать. Отец. Дом. Кошмар исчезал.

Приехал Дэниел, чтобы проводить их в аэропорт. Иза соблюла приличия, поблагодарив Салли за помощь. Чиннери нигде не было видно. Они ехали через аллею кустов, ведущую от дома Деверье, покидая Бауминстер и Уэчестер, а Бенджи показывал в окно машины на ревущий самолет, идущий на посадку. Иза объяснила Дэниелу, как кружным путем проехать к четвертому терминалу аэропорта Хитроу, что в час пик могло сэкономить им много времени. Они не опаздывали, но старые привычки живучи. Дэниел привез Изу с сыном на нужный уровень и, не выключая мотора, вышел из машины, чтобы передать Бенджи маленькую модель аэроплана в обмен на прощальный поцелуй, что Бенджи сделал с удовольствием, не замечая натянутых улыбок матери и ее друга. Он воспринял прощальное объятие Дэнни совершенно спокойно. Потом Дэнни ушел.

У них было всего одно место багажа, небольшой пластиковый пакет, Иза пробиралась к кассе через предрождественскую толчею. Формальности были недолгими. Деньги Джо в обмен на билеты. Несколько шагов к пункту таможенного контроля. Проверка паспортов. Порядок. Стюардесса ведет их к залу вылета с его суматохой и волнением.

Изе приходилось делать над собой усилие, чтобы побороть желание оглянуться. Она знала, что Деверье здесь, она чувствовала его присутствие, взгляд водянистых голубых глаз и подозревала — причем вполне резонно, — что он не сумеет преодолеть искушения и захочет лично убедиться, что все произошло так, как было условлено по телефону. Этот человек не откажется от триумфа.

Именно поэтому Иза зарезервировала места по телефону из его дома, а потом по телефону-автомату внесла поправку в заказ.

Наступил решающий момент. У выхода на посадку люди прощались, обнимались, целовались, а Иза с Бенджи и стюардесса пробивались в дальний конец зала, протискиваясь через толпу. Иза хотела уйти как можно дальше от хищного взгляда за ее спиной, чтобы между ними оказалось как можно больше суетящихся людей.

Еще раз спокойным, мягким тоном она объяснила Бенджи, что отец будет ждать его дома. Они подошли к узкому проходу, ведущему на посадку, туда, где охранник проверяет посадочные талоны, а пассажиры расстаются с провожающими. Ну, вот и все. Иза передала стюардессе маленький пластиковый пакет и два билета — один для Бенджи, другой для нее самой. Она улыбалась и подбадривала сына, улыбалась, улыбалась, пока не почувствовала, что вот-вот взорвется. Бенджи она дала таблетку слабого транквилизатора, чтобы помочь ему перенести разлуку, для облегчения ее мук средств не было. Иза была благодарна Бенджи за то, что он не капризничает, — она бы этого просто не вынесла.

И вот «тетя» взяла мальчика на руки, предъявила посадочные талоны, и на личике Бенджи появились сомнение, горе, осознание того, что мать покидает его. Губы малыша задрожали, на глазах появились слезы. Но он не заплакал, ведь мать, которую он любил больше всех на свете, все еще ободряла его улыбкой. Может быть, все и обойдется.

И он протянул ручку, маленькую, пухленькую, такую сладкую, словно умолял Изу не уходить.

Из последних сил пытаясь сдержаться, Иза потянулась к сыну, чтобы схватить его, защитить, прижать к себе… Но вместо этого начала махать ему, пытаясь улыбнуться, а он кусал губки и тоже сдерживал слезы. Боже, да он борец, этот малыш, вот только простит ли он когда-нибудь свою мать?!

Потом Бенджи исчез. Уехал к отцу. Исчез из ее жизни. Иза нырнула под барьер и побежала, подгоняемая отчаянием. Она не знала, что ждет ее в будущем, что решат ее муж и суд, что люди подумают о женщине, которая так легко уступила опеку над своим ребенком мужчине, а потом вдруг начала бороться, чтобы вернуть его назад, — ведь она это обязательно сделает. Изидора понимала, что у нее нет выбора. Как ни тяжело расстаться сейчас с Бенджи, придется выбрать поиски Бэллы.

Невыносимая мука — покинуть сына в надежде вернуть дочь. Может случиться так, что она потеряет обоих.

Когда Иза, ни разу не обернувшись, пошла к выходу, то уже не плакала, в этом новом мире вечной эмоциональной мерзлоты не было места ни слезам, ни чувствам.

«Фольксваген» ждал ее на стоянке. Она села рядом с Дэниелом.

— Эта машина не развалится на ходу?

— Не уверен.

— Ладно, поехали искать Бэллу.

 

Глава 6

Они остановились на трассе М 3, ведущей в Лондон, чтобы заправиться. Дэниел вернулся от кассы, печально вертя в руках бумажник.

— По моим расчетам, если мы ничего не будем есть, а спать станем в парке, нам хватит денег, ну, по крайней мере, до конца недели. — Он улыбнулся. — Нужно выработать план.

— Уже…

— Я жалкая копия благородного рыцаря — у меня ни работы нет, ни денег. — Дэнни пошуршал банкнотами в бумажнике. — Прошу прощения.

— Не стоит, ведь мы в одной лодке, Дэниел.

— Что ты хочешь этим сказать?

— У меня тоже нет денег. И работы — по крайней мере, ее не будет, если я не появлюсь в Париже или Вашингтоне на следующей неделе.

— Жаль.

В глазах Изы зажегся лукавый огонек, но Дэнни не разделял ее веселости. Он был обескуражен, ее захваченный штилем пират.

— Я бы продал машину, но кому она нужна? Ладно, что-нибудь придумаем. Боюсь, придется туго…

Она покачала головой.

— Не пойдет. Нам так много предстоит сделать, а времени у нас мало.

— Что ты предлагаешь? Налет на «Хэрродс» на рассвете?

— Неплохая идея.

— И, я полагаю, номер мы закажем в «Ритце»?

— Нет, в «Стэффорде», это очень изысканный отель совсем рядом с Сент-Джеймским парком. Я уже заказала номер.

Дэнни рассмеялся, но мгновенно посерьезнел.

— Ты не шутишь?

— Отнюдь. Необходимо выглядеть респектабельно, ведь никто не примет нас, если мы станем бродить по Лондону в лохмотьях, как сиротка Энни.

— Сиротка Энни нашла-таки своего миллионера.

— Много денег не потребуется. Главное — соответствующий имидж. Знаешь, когда я выполняю задание редакции, самая ценная часть моего багажа — двадцатидолларовая непромокаемая сумка, закрытая на молнию за пять минут до отлета. В ней лежат шелковая блузка, блестящие сережки, косметика и щетка для волос. Я могу быть одета в старые джинсы, залезть по колено в болото, не мыться неделю, но оператору достаточно держать меня в кадре выше пояса — никто ничего не заметит. Многие люди до сих пор «встречают по одежке»…

— Американцы, может быть.

— Нет, Дэниел, англичане хуже всех! Слишком поверхностны — костюм, традиционный галстук, манера разговаривать, длинные аристократические носы, говорят всегда одно, а думают другое. Для англичан первое впечатление — главное. Мы не сможем иметь с ними дело, если будем похожи на беженцев в обносках.

— Мы с мамой жили в старом разваливающемся особняке на берегу залива. Масса комнат, протекающая во время дождя крыша и полное отсутствие денег. Когда ей хотелось произвести впечатление, она начинала двигать мебель из одной комнаты в другую.

— Так что ты предлагаешь?

— Может, поменяемся серьгами?

Иза засмеялась.

— О, Дэнни Блэкхарт, ты будешь странно выглядеть в моей блузке. — Она взглядом эксперта осмотрела его джинсы, туфли, потертую лыжную куртку. — Интересно, на кого ты похож в хорошо сшитом костюме?

— Знаешь, я неплохо выглядел. Но это было в другой жизни.

— Я говорю о сегодняшнем дне…

— Иза, будь реалисткой.

— Дэниел, все чертовы английские бюрократы объединились, чтобы раздавить меня. Приходится сражаться на их условиях, а это трудновато из сточной канавы. Рано или поздно они обнаружат, что я не уехала, и начнут искать меня. И тебя. Но им и в голову не придет интересоваться мистером и миссис Дэниел Фрэнклин, проживающими в одном из лучших лондонских отелей. По крайней мере, некоторое время.

— Но как?..

— Дэниел, веди машину.

Он так и сделал. Оказавшись в центре Лондона, Изидора почувствовала, как возвращается к ней энергия, словно батарейки подзарядились от темпа городской жизни. Она больше не чувствовала себя одинокой и беспомощной. Уличное движение на каждом перекрестке напоминало корриду: пешеходы рисковали жизнью, подражая матадорам и уворачиваясь от свирепых машин, причем каждый отважный бросок сопровождался овацией гудков. Это был город — стремительный, злой, где так легко затеряться человеку. Наконец-то она сражалась на привычном для нее поле.

Они ехали, пока Иза не велела Дэнни остановиться на боковой улочке недалеко от Пикадилли, в самом центре Вест-Энда, возле центрального лондонского отделения туристического агентства Кука. Ее не было десять минут.

— Что теперь? — спросил Блэкхарт.

— Будем действовать по порядку. Начнем с белья. «Маркс и Спенсер».

— Послушай, Иза, что за игру ты затеяла?

— Игра старая, Дэниел, только мы сыграем в нее по своим правилам.

Она оттянула клапан на кармане. Он оказался набит пятидесятифунтовыми банкнотами.

— Пятнадцать тысяч фунтов. Думаешь, этого достаточно, чтобы продержаться?

На какое-то мгновение Дэниел стал похож на окуня, готового заглотнуть наживку. Он пытался задать следующий вопрос, но никак не мог его сформулировать:

— Как?.. — хрипло каркнул он.

— Смелые, отчаянные люди — иностранные корреспонденты — налегке мечутся по всему миру, выполняя срочные задания и совершенно неразумные требования своих редакторов. Кредитные карточки часто бывают бесполезны там, где мы оказываемся. Нельзя дать взятку или подкупить кого-нибудь с помощью кредитной карточки, иногда даже нельзя поселиться в гостинице. Так что у «Уорлд Кейбл ньюз» имеется договоренность с компанией Кука о предоставлении наличных тем, кто внесен в список аккредитованных служащих. До пятнадцати тысяч фунтов. А я аккредитована.

— Но ты сказала, что они собираются уволить тебя.

— Верно. Думаю, будет ужасный скандал.

— Но это, это… кража.

— Формально — нет. Я ведь собираюсь вернуть деньги. — Иза пожала плечами. — Во всяком случае, сейчас мне они нужнее.

— Возможно, но полиция вряд ли примет это в расчет!

— Я все-таки рискну.

— Но это нанесет непоправимый удар по твоей репутации. Вряд ли это разумно.

Зеленый цвет — цвет магический, в нем живут тепло и тайна изумруда, очарование старого леса. Он способен сковать душу, как лед Заполярья. Глаза Изы были сейчас беспощадно холодны.

— Дэниел, сначала у меня отобрали одного ребенка. Сегодня утром я отдала другого. А ты предлагаешь остановиться и поговорить о том, что хорошо, а что плохо.

Он дотронулся до ее руки, и она отшатнулась от него, как от прокаженного.

— О'кей, Иза. Какой у тебя план?

— Открыть некоторые двери. Найти Полетт Деверье, найти Бэллу. Есть возражения?

Они замолчали, заметив, что молодой констебль с подозрением смотрит на ржавую развалюху, остановившуюся возле одного из самых изысканных особняков Лондона. Иза одарила его ослепительной телевизионной улыбкой. Полицейский кивнул: не столько потому, что это его убедило, сколько полагая, что террористы обычно не взрывают машины, продолжая сидеть в них. Он жестом велел им проезжать, неодобрительно взглянув на выхлопную трубу, оставившую за собой шлейф газов.

— Расскажи мне побольше о Полетт, — попросил Дэниел, уверенно ведя машину. — Как она выглядит. Закрой глаза и попытайся вспомнить.

Она закрыла глаза, чтобы не отвлекаться, набрала в грудь побольше воздуха и нырнула в глубокую запретную пещеру, мир темноты и гниющей сырости, внушающий отвратительные мысли о смерти и разложении.

— Она довольно высокая. Блондинка. Волосы до плеч. Довольно хорошенькая — на первый взгляд, но, когда присмотришься, видишь старую ведьму, пытающуюся вырваться из тела молодой женщины. Возраст точно определить трудно. Волосы могли бы быть красивыми, возможно, когда-то их постригли в хорошей парикмахерской, но они немытые и растрепанные, лицо истощенное, как череп. Тонкая полоска губ. Ничего не могу сказать о зубах, она не улыбалась, как будто просто не способна была ни на какие эмоции. Выражение лица пустое, словно у нее отняли все чувства и набили тряпьем и ватой. Если подойти к ней совсем близко, замечаешь, что она… грязная. Кожа, о, кожа ужасная, жирная, с забитыми порами. Болячка на верхней губе. Кажется, Полетт не всегда была такой, когда-то она была красивой. Но страшнее всего — ее глаза, это самое ужасное. Такие измученные. Пустые. Проклятые.

Иза открыла глаза, испытывая облегчение, оттого что образ Полетт растаял.

— Но страшнее то, что я почувствовала, чем то, что увидела: ее глаза будто сделаны из замороженного льда, за ними не видишь человека. Спрашиваешь себя, а существует ли она вообще где-нибудь еще, помимо моего сознания.

— Существует, это уж точно. Но ее будет чертовски трудно найти.

— Где-то же она обретается!

— Да, но там, куда привыкла заглядывать ты, именно туда я и направлюсь. — Зажегся красный свет. Дэниел вздохнул и поставил машину на ручной тормоз. — Описание, которые ты мне дала, — распадающаяся, подпорченная красота, внутренняя пустота, ненадежность. То, что рассказали о ней монахини: бессонница, не может вовремя попасть на работу, часто исчезает куда-то на несколько дней… Ты понимаешь? Она что-то принимает. Наркоманка. Может быть, героин. Героинщики терпеть не могут мыться, ненавидят воду. Вот почему кожа у них в таком состоянии. Если я прав и она приехала в Лондон, чтобы «подзаправиться» героином, то вряд ли остановилась в «Стэффорде», уж будь уверена. Тебе не понадобится приличная одежда там, куда нам придется окунуться.

— Дочь Деверье? Наркоманка?

— А почему нет?

В словах Дэнни был резон. Иза не имела большого опыта общения с наркоманами-белыми, большинство виденных ею были цветными, а чаще — просто мертвыми, валяющимися в трущобах и гетто Ближнего Востока или Вашингтона. Но она вспомнила боль, которую почувствовала в дневниковых записях Деверье. Подумала, как он был слеп. Не видел, не понимал. Пока не стало слишком поздно. А теперь Полетт вынуждена была удрать в Лондон. Город греха.

— Значит, мы ищем иголку в стоге сена.

— Есть еще один элемент головоломки, который не так-то легко спрятать. Коронер Фолд. Он общественный деятель.

Дэниел выругался: они едва не столкнулись с каким-то сумасшедшим мотоциклистом.

— Но если Фолд замешан…

— Замешан!

— То вряд ли он будет готов поделиться информацией.

— Верно, но у нас есть одно преимущество. Он пока ничего не знает о нас. А мы знаем, кто он такой. Даже если его предупредили, он ждет печальную миссис Изу Дин, одну. А не странную пару — мистера и миссис Фрэнклин. Думаю, я назову себя Фионой.

— Иза, ты, кажется, продумала все до мельчайших деталей, опередила меня. Позволь задать тебе еще один вопрос.

— Давай.

— Эта странная пара — мистер и миссис Фрэнклин, которые заказали номер-люкс в «Стэффорде»… — Он отвел глаза от дороги и взглянул на нее. — Их… размещение. Одна кровать или две?

Изидора засмеялась.

— Не издевайтесь надо мной, леди. Я вполне серьезно. Дэниел Блэкхарт не мастер говорить и не может подарить тебе розы. Не могу тебе передать, насколько ты меня пугаешь…

— Пугаю?

— Еще как. Ты такая сильная женщина, Иза, ты не похожа на других. Кажется, что ты все держишь под контролем.

— О, Дэниел, если бы ты только знал…

— Твой возраст и опыт пугают меня, если признаться честно. Но… — он простодушно улыбнулся, — я всегда буду честен с тобой. И мне бы очень хотелось поселиться в одном номере.

— Дэниел, останови машину. — Изидора стала серьезной.

— Иза, прости меня…

— Дэниел, останови машину. Сейчас же.

Он свернул к обочине, не обращая внимания на протестующий гудок машины, шедшей сзади.

— Дэниел, ты предложил мне дружбу и помощь и, что еще более важно, вернул мне надежду. Как я могу отказать тебе? Тебе принадлежит мое тело и все остальное. Если ты захочешь. Но… ты не сможешь получить меня, то есть мою душу. Не сейчас. Еще нет. Слишком сильно чувство вины и смятения, слишком свежи раны. Я сейчас эмоциональная калека. Ничего никому не могу дать. Не могу разделить никаких чувств, Дэниел, не могу позволить себе отвлечься…

— Простите меня, я толстокожий глупый Пэдди, миссис Фрэнклин. Давайте проясним все до конца. Вы по-американски сказали мне «нет», не так ли?

— Будь терпелив, Дэниел. Пожалуйста.

Он включил зажигание и тронулся с места, даже не взглянув в зеркало. Протестующий хор клаксонов проводил их машину.

— Проклятье, — сказал он. — Умение правильно выбрать момент явно не относится к моим достоинствам.

— Как и мастерство водителя, — прошептала Изидора.

День заканчивался триумфально.

Деверье прибыл в палату общин, чтобы выступить перед коллегами, друзьями и врагами в защиту решения по «Дастеру». Он постарался, чтобы ни у кого не оставалось сомнений в значительности происходящего.

— С развалом Советского Союза и силовых блоков, наследия того, что называлось холодной войной, мы оказались в быстро меняющемся мире, полном неопределенностей, — решительно артикулировал Деверье, серьезный государственный деятель. — Решения, которые мы принимаем сегодня, формируют мир для наших детей и детей наших детей. Не будет большим преувеличением сказать, что это может решить, будет ли вообще существовать этот мир.

Веские доводы, однако они вряд ли подействуют на теневого министра обороны от оппозиции, непреклонного ланкаширца по фамилии Стаббинс, человека таких крупных габаритов, что он испытывал ужасное неудобство, пытаясь подняться. Человек, который «терроризировал» всех портных от Блэкберна до магазинов «Бритиш Хоум», как однажды удачно пошутил Деверье.

Но не оппозицию должен был убедить Деверье: будущее «Дастера» — его будущее — находилось в руках группки скептиков из его собственной партии, у них вызывали сомнение некоторые аспекты соглашения. Может быть, их было не так много, но достаточно горстки ренегатов, чтобы уничтожить «правительственные батальоны», ведь большинство исчисляется всего двумя десятками голосов.

И Деверье прибег к излюбленному приему парламентских дебатов: добиваться единства, обрушивая оскорбления на желающих внести поправки, как на товарищей по партии, так и на оппозиционеров. Влажные глаза Деверье с отвращением оглядели зеленые кожаные скамьи: оппозиция состояла из шавок, у которых не было ни четких политических пристрастий, ни общих целей. Они плебеи, годные лишь на то, чтобы кусать за пятки более достойных. Таких, как Деверье. Однако, сбившись в стаю, они становились опасными.

Деверье повернулся к Стаббинсу, хотя обращался к членам своей партии.

— Досточтимый сэр Стаббинс выступал когда-то против этого проекта — по принципиальным соображениям. Но, когда понял, что достигнутое мною соглашение может дать сотни рабочих мест его избирателям, он изменил свою точку зрения — по соображениям целесообразности. Тогда его так называемые коллеги набросились на него, «выкрутили руки», так что теперь он ни в чем не уверен — потому что боится.

Деверье театрально покачал головой, выражая недоверие.

— Он не знает, что делать, что ж, я, например, не могу осуждать его.

Деверье повернулся, сделав презрительный жест в сторону крикунов, язвивших у него за спиной.

— Нет, я не стану осуждать его за откровенное признание. Возможно, это самое честное политическое заявление, которое он сделал за всю свою жизнь!

Насмешливые замечания в адрес Стаббинса превратились в приветственные, сопровождаемые оживленными хлопками. Деверье побеждал, он смотрел прямо в глаза противнику, а его парламентское войско сплачивало ряды.

Однако оскорблений самих по себе было недостаточно. Скептики из его партии требовали чего-нибудь посущественнее. И он то хватался за ящик сбоку стола, то стучал по нему — тому самому, украшенному бронзой ящику, на который опирался его отец. Он оперся на него локтем, чтобы повернуться лицом к тем, кто мог напасть сзади, выдвигая аргументы, споря, умасливая. Тех, кто опасался чрезмерного пристрастия к одному виду оружия, он убеждал техническими деталями; тем, кто сомневался в финансовой стороне дела, объяснял, какие выгодные условия ему удалось вырвать у американцев.

— В наших руках — будущее трансатлантического союза, — ответил он одному сомневающемуся. — Сегодня мы здесь, в Англии, представляем собой ось, на которой держится демократический мир, мост, соединяющий две половины свободного мира. Но, если мы уйдем от наших американских союзников на этом перекрестке, они станут искать дружбы и поддержки у других европейских стран. И мы окажемся в одиночестве, будем небольшим островом, плавающим где-то между Америкой и Европой, которому не доверяют и не любят. И очень уязвимым.

Выступление Деверье было весьма впечатляющим. В палате, почти забывшей об ораторском искусстве прошлого из-за влияния телевидения, речь Деверье и его манеры вносили свежую струю, сплачивая вокруг него все больше сомневающихся. Но этого было явно недостаточно. Имелся еще председатель специального комитета по вопросам обороны, кокни, поднявшийся наверх главным образом благодаря тупому упорству и бездарности соперников. Его было опасно недооценивать. Его не удовлетворили объяснения Деверье, он чувствовал упущения, знал, чувствовал, что некоторые разделы соглашения палате неизвестны. Но разве мог Деверье раскрыть, чем он пригрозил американцам, как выторговал уступки у Организации Объединенных Наций, зачем использовал этого киприотского выскочку и добился пропагандистски выгодного визита в Вашингтон? Такие сделки совершаются за закрытыми дверями, их нельзя обсуждать публично, рискуя вызвать осложнения у обеих сторон, их невозможно закрепить протоколом о взаимопонимании. Его триумф впереди. Он в его дневнике.

Операции Деверье были тайными, а председатель-кокни ненавидел тайны. Он жаждал получить министерский пост, но ему в этом постоянно отказывали, причем никто не мог или не хотел объяснить почему. Никакой справедливости, никакого смысла. Политика. Это не имеет никакого отношения к вашему происхождению, уверяли его, не говоря уж о неспособности отличить бургундское от хорошего пива. Но чувство ущемленности постоянно терзало его, и, не сумев попасть в клуб избранных, он создал себе парламентскую репутацию, изображая якобинца и вызывая на инквизиторские допросы парламентариев. Он не стал власть предержащим, поэтому постарался превратиться в «глас народа».

Он поднялся со своего места за три ряда от Деверье и пронзительным голосом, на кокни, обратился к министру.

— Неплохо, совсем неплохо. Пока. Уважаемый спикер, мы знаем, как часто в таких случаях обнаруживаем, что нам представили лишь часть проблемы. Может ли мой досточтимый друг дать палате персональные заверения, что не существует того, что мы могли бы назвать «узелками», — никаких тайных обязательств, никакой «фиги в кармане»?

«Дерьмо», — пробормотал про себя Деверье и криво усмехнулся.

— Слишком часто случалось так, что только много времени спустя мы узнавали о тайных условиях сделок, заключенных за нашей спиной, потому что палата никогда бы их не одобрила. У правительства вошло в привычку скрывать их. Осознает ли мой досточтимый друг, что ему не будет прощения, если на более поздней стадии вдруг выяснится, что он вовлек нас в это предприятие, ввел в заблуждение палату, не солгал — о нет, разве может министр правительства солгать в парламенте! — но утаил часть истины?

Деверье поднялся и повернулся так, чтобы взглянуть ему прямо в лицо. «Ты, жалкое, ничтожное, плебейское отродье, — декламировал он про себя, — ты, лицемерный кусок дерьма!» Он улыбнулся как можно шире и снова оперся на ящик.

— Что я могу ответить? Не существует никаких доказательств или свидетельств, которые могли бы удовлетворить законный интерес моего досточтимого друга. Все, что я могу сделать, это заверить его, что я лично проверил все части этого проекта, изучил каждую втулку и деталь, прочитал и переписал каждую строчку соответствующих соглашений, а потом перечитал их вновь. Он знает, что я включился в работу на довольно поздней стадии, но теперь считаю проект делом чести. Уверяю вас, сэр, здесь нет ничего тайного, все аспекты рассмотрены. Я не в силах представить доказательств, так как их не существует вовсе, зато могу дать слово чести. Надеюсь, он примет его. Или Деверье и «Дастер». Или ни того, ни другого.

Короткий кивок сидевшего на своем месте председателя комитета означал победу Деверье. Он доказал свое искусство в ведении переговоров, показал, что владеет вопросом во всех деталях, произведя впечатление даже на своих врагов. Многие газеты на следующий день заявят в передовицах-панегириках, что, связав свою судьбу с судьбой «Дастера», Деверье, возможно, обеспечил себе и проекту стремительный взлет.

Старейшине палаты, дольше всех заседающему в парламенте, не было необходимости подниматься со своего места, чтобы подтвердить личную победу Деверье, тем не менее он это сделал. Восьмидесятилетний старец поймал взгляд спикера, и палата притихла из уважения.

— Позволю себе напомнить моему досточтимому другу, что я был членом палаты, — старик облизал потрескавшиеся губы и поднял трясущийся палец, — еще в те времена, когда его отец стоял на этом самом месте. Сегодня он оказал честь своему имени. Думаю, что его отец был бы очень доволен не только тем, как он держался и выступал в защиту своего дела, но и отношением к коллегам.

Выступление было воспринято всеми окружающими как панегирик.

— Доволен? Ты доволен? — шептал он. — Да как ты можешь быть доволен? Я не только сравнялся с тобой, я тебя обошел. Я выиграл, разве ты не видишь? Стоя там, на твоем месте, играя твою роль. Но надо мной не смеялись, как это было с тобой, я не потерял все. Наконец-то я свободен, свободен от тебя. Гори в аду!

Но удовольствия от своей гневной речи Деверье не получил, убежденности в его голосе не было. Где-то там, внутри, у него словно что-то оборвалось. Когда он опустился в кресло у письменного стола и перевел взгляд с портрета отца на фотографию дочери в красивой рамке, у него вырвалось отчаянное рыдание. Он никогда не избавится от своего отца. Этих цепей ему не разорвать до могилы.

Разве не отец внушил юному Деверье, что женщины существуют для того, чтобы их использовать, а если необходимо, то и злоупотреблять ими, не важно, жена это, горничная, няня или кто-то еще, кого он встретил в пьяном угаре? Кто протягивал к нему руку только для того, чтобы наказать? Кто лишил его семьи, матери и отца, жизни в доме, окруженном любовью, а не колючей проволокой? Кто научил его делать из секса наказание вместо удовольствия? Кто довел жену сына до отчаяния и деградации, а потом и до самоубийства?

Семья благодаря своему влиянию, добилась вердикта о смерти в результате несчастного случая — падение с утеса, — но Деверье знал, как все было на самом деле. Она пошла туда, но ее скорее подтолкнули, чем она прыгнула сама.

Подтолкнул он.

Его отец.

Деверье мог теперь играть роль благородного вдовца, верного воспоминаниям, но — Боже! — именно воспоминания не давали ему жить, лишая возможности счастья. Общественное признание и уважение, а за ними только стыд и страдания, полное одиночество, лицемерие и агония личности, проклятое наследство отца. Пустота.

Осталась только дочь.

Именно из-за Полетт Деверье знал, что не одержал победы, что никогда не сможет победить. Она много значила для него, может быть, слишком много, он закрывал глаза на ее недостатки, но, стараясь добиться успеха, забывал о ее нуждах. Недостатки дочери были его недостатками; она была единственным, что сохранил Деверье, он не мог винить ее. Поэтому обвинял отца, себя, готов был на любую жертву, на любой риск, если это могло спасти Полетт. Что бы она там ни сделала.

Когда он держал в руках фотографию, то как будто видел искаженное отражение отца. Глаза блестели злобой, улыбающиеся губы насмехались и как будто кричали: ты не одолел меня! Я опять победил! В единственном, что было ценным для тебя, — воспитании любимой дочери. Ты любишь ее так же сильно, как ненавидел меня, только в этом ты и был искренен. Но я, пьяница и волокита, человек, которого ты считаешь исчадием ада, воспитал тебя лучше, чем ты свою дочь.

«Взгляни на нее! — казалось, кричал с портрета отец. — Ты клялся, что никогда не станешь таким, как я, всегда будешь держать все под контролем. Контроль! — насмехался образ. — Ты не в состоянии контролировать даже собственную дочь!»

Да, он еще более никудышный отец, чем его собственный. Под насмешливым взором портрета Деверье прижался лицом к фотографии Полетт.

— Ты, сучка, — прорыдал он.

Дети. Она размышляла, в чем их сила. Такие маленькие, такие слабые и трогательные, они обладают несокрушимой мощью. Еще не родившись, даже до зачатия, они могут соединить людей или разлучить их. Их маленькие пальчики не отпускают вас даже за порогом могилы.

Может быть, она не помнила, как выглядит Бэлла, но помнила ее запах, такой сладкий запах детской присыпки. Иза не могла избавиться от него, он преследовал ее повсюду, где бы она ни появлялась. В ожидании такси, среди вешалок с платьями в магазине «Сэлфридж», у кассы в «Бэлли», за магазином «Маркс и Спенсер», где они остановились передохнуть. Изидора резко оборачивалась, если замечала малыша, переваливающегося, как Бенджи, или рыжеватые локоны, как у Бэллы, но каждый раз ее ждало разочарование.

Отель «Стэффорд» был воплощением английской сдержанности: обои в стиле Регентства, изящные карнизы. Нигде не было видно кондиционеров. Вестибюль очень маленький, можно даже сказать тесный, ничем не напоминал холл гостиницы. Он был похож скорее на частный дом, каковым когда-то и являлся.

— Совсем как мой дом, — пробормотал Дэниел.

— Ага. — Изе было больно. У нее больше не было дома, казалось, у нее его вовсе никогда не было. С того самого момента, когда ее отца застали с секретаршей и семья раскололась, как кусок льда. То же самое случилось теперь и с ее семьей.

Их приветствовали с достоинством и сдержанностью, хотя и с некоторым удивлением, когда выяснилось, что они желают расплатиться по счету наличными. Впрочем, миссис Фрэнклин — иностранка, она из Канады, а у них все по-другому. Они заказали номер на две недели, а не на два часа, значит, не собирались использовать отель в качестве дома свиданий. «Стэффорд» для этого не годится. Любовные связи, liaisons, свидания — да, но не случайные встречи.

Одна из клиенток, американка лет шестидесяти, приезжала каждый год на неделю с мужчиной на двадцать лет моложе себя и останавливалась в номере, в открытые окна которого можно было слышать, как меняется караул у Букингемского дворца. Звуки военного оркестра задавали темп и поддерживали страсть.

Им повезло меньше, номер «люкс» выходил окнами на каретный сарай. Мощеный двор внизу. И две кровати, как с отвращением заметил Дэниел. Он отправился в ванную, а Изидора села на телефон.

— Джо, это я. Как Бенджи? Ты получил письмо, которое я с ним послала?

Он ответил не сразу, но тон был более мирным, чем в прошлый раз. Конечно, ведь он получил Бенджи. Он победил, а победив, обнаружил, что ухаживать за ребенком самому может оказаться делом весьма обременительным. Свободное время, спокойствие, комфорт — всего этого он теперь лишился. Все равно что заниматься любовью при свидетелях. Победа оставила горький осадок и недоумение.

— Что ты затеяла? Мы в разгаре борьбы за опеку, а ты присылаешь сына ко мне, сама, без всяких условий, с запиской, в которой говорится, что ты хочешь забрать его позже. Кто-то из нас явно сошел с катушек, и это явно не я.

— Я мать двоих детей, Джо. Мать Бэллы и Бенджамена, так что у меня нет выбора.

— У тебя он есть, взгляни в лицо реальности. Бэлла умерла, Иза. — Он застонал. — Господи, я не хотел причинять тебе лишних страданий, в самом деле не хотел… Вчера мне позвонил Грабб, спросил, не вернулась ли ты, когда вернешься. Я не знаю, что происходит. Ты отказалась от сына, ты бросила работу. Ты все в жизни потеряла. У тебя ничего больше не будет. Nada.

— Я думаю иначе.

Как же она упряма, впрочем, это ее проблема, он честно пытался убедить ее.

— А что думает обо всем твой друг Дэнни — так ведь, кажется, его зовут?

Иза прикусила губу. Бенджи явно выздоравливал.

— Как малыш?

— Прекрасно, просто великолепно. Он побудет у моей сестры, пока я не разберусь с делами. Можешь забыть о нем, Иза. Не хотел бы причинять тебе боль, но я ни за что не отдам его и уничтожу тебя, если вздумаешь обратиться в суд. Женщина, которая потеряла одного ребенка и бросила другого… — Голос Джо перешел на повышенные тона. — Отправилась на поиски приключений с любовником…

«И украла деньги», — добавила она про себя.

— …у тебя ведь нет стабильного дохода. Адвокаты тебя в порошок сотрут…

Джо не понравилась новость о другом мужчине, о котором его сын наверняка говорил, нежно улыбаясь, и сейчас он решил отыграться.

— Теперь посмотри на мое положение. «Дастер» продвигается, мне поручили новую работу, повысили жалование. Мое положение укрепляется, а это означает безопасность для Бенджи и все то, чего ты дать не можешь. Если даже начнешь процесс, я легко получу право на опеку…

Она не отвечала: его доводы были весьма убедительными.

— Не надо борьбы, Иза. Не рань себя, посмотри в лицо правде.

— Я ищу истину, Джо.

— Какую истину?

— Я еще не уверена… но что-то воняет. Бэллу у меня украли, в этом я уверена. Все что-то скрывают, и местная полиция, и пресса, и управляющий банка, даже коронер…

— И американское посольство, — добавил ее муж саркастически.

— Может быть, и они. И уж наверняка Пол Деверье.

— Ты шутишь! — Он запнулся, пораженный, в его голове зашумело, как только он представил свою карьеру под обломками проекта.

— Дэниел — журналист, он помогает мне выследить…

Изидора не заметила, как изменился тон Джо, когда ему показалось, что она как будто обвиняет его в пренебрежении отцовскими обязанностями и подвергает угрозе его участие в «Дастере». С ее стороны было ошибкой упомянуть имя этого человека.

— Прекрати! Прекрати это дерьмо! — заорал Джо в приступе оскорбленной мужской ярости. Да, он чувствовал вину и должен был заставить ее заткнуться. Он не мог даже допустить, что Бэлла жива, при мысли о дочери Джо испытывал страдание, а Иза была виной всему. — Почему я должен сочувствовать тебе? Это было еще одно твое задание, и ничего больше. Иза Дин, корреспондент extraordinaire. Тебе наплевать на детей, тебе важна только работа. Ты не мать, а всего лишь гребаный журналист, видящий заговор в каждом углу. Ты пойдешь на все, лишь бы получить эксклюзив, пожертвуешь семьей, даже своими детьми!

— Да, здесь есть из чего сделать репортаж, и очень «горячий».

— Брось молоть чепуху, оставь меня в покое, просто убирайся из моей жизни!

— Джо, я более чем серьезна…

— Я тоже, черт тебя побери! Увидимся в суде! И телефон замолк.

Изидора смотрела на трубку, пока в ней не раздались тревожные короткие гудки, как будто предупреждая ее: «Опасность! Замолчи! Остановись!»

Она нажала на рычаг и медленно набрала номер.

Ей ответил женский голос.

— Добрый день. Меня зовут Фиона Фрэнклин. Я бы хотела поговорить с мистером Гидеоном Фолдом…

Дэниел вошел в комнату голый по пояс. Ни капли жира, мышцы, мускулы, безупречная кожа, конечно, не Мистер Вселенная, но… молод. Изидора старалась не рассматривать его слишком пристально, не замечать крепкого тела, темно-коричневых сосков, мускулистого плоского живота, талии такой тонкой по сравнению с плечами… И плюс ко всему — насмешливая улыбка и копна влажных волос, которые он вытирал полотенцем. Тело Дэнни словно звало, манило к себе, требовало ласки.

Жаль, все это пропадает зря. Иза чувствовала себя как вегетарианец перед блюдом с лобстером.

Она попыталась сделать вид, что занята своей прической, но Дэнни успел заметить ее осмотр.

— Здесь не только физиология…

— О чем ты?

— О тебе, о том, что ты значишь для меня. Я хочу, чтобы ты это знала.

— Благодарю. — Иза выглядела смущенной, она так отвыкла от искренних проявлений чувства. — Я договорилась. Завтра. После двенадцати, — сообщила она, меняя тему.

— Фолд? Великолепно, — ответил Дэниел. — По крайней мере, я надеюсь на это. Какой подход мы выберем?

— Мы не будем искать никакого подхода. Этим займусь я. Одна.

— Ни за что!

— Это единственная возможность.

Блэкхарт выглядел обиженным.

— Так нельзя. Я здесь. Мы действуем как одна команда. Мы — напарники.

— Тебе не кажется, что мы довольно странная пара?

— Бог ты мой, почему?

— Национальность, разница в возрасте…

— Ты хочешь сказать, мы будем выглядеть нелепо?

— Дэниел, ты даже не знаешь, пью я кофе с сахаром или без. И пью ли вообще. Мы не так хорошо знаем друг друга, чтобы сыграть роль супругов. Он может обнаружить обман по тысяче мелочей. Мы не можем позволить себе такой риск: мне придется идти одной.

Он воспринял новость с раздражением, швырнув в сердцах полотенце в угол комнаты.

— Не затыкай мне рот. Не отстраняй меня только потому, что я хотел затащить тебя в постель!

— О, Дэниел. Ты все неправильно понял. Ты меня не обидел, не оскорбил, я была… польщена. — И Иза покраснела.

Его ухмылка оставалась скептической.

— Дэниел, думай головой, а не тем, что у тебя в штанах. Фолд управляет агентством по усыновлению грудных детей. Я иностранка. Но, если я приведу с собой тебя и мы станем изображать счастливую супружескую пару, он невольно задумается: какого черта они проехали больше трех тысяч миль, чтобы усыновить ребенка? Почему не сделали этого у себя дома? Нет, я смогу заставить его разговориться и найти несоответствия в его действиях, только если притворюсь, что со мной что-то не так. Что есть веская причина, по которой я не могу усыновить ребенка законным путем. Какая-то медицинская проблема. Криминальное прошлое.

— Может, ты скажешь, что слишком стара? — угрюмо предложил он.

— Благодарю покорно! — Она чуть не рассмеялась, но вдруг поняла, что это неплохая идея. Ее пробрала паническая дрожь. — Я пришла одна. И я не замужем. Ни одно честное агентство даже не посмотрит в мою сторону. Дэниел, будет гораздо убедительнее, если я стану действовать в одиночку. Ты ведь понимаешь, правда?

— И гораздо опаснее.

— Почему ты так считаешь?

Он присел на край кровати.

— Послушай, Иза. Мне не хотелось говорить об этом, но… Если Полетт Деверье — наркоманка, она не может работать в Миссии по зову совести. Наркоманы нуждаются в товаре, а он требует денег. Больших, огромных денег. Должно быть, она нашла какой-то способ зарабатывать значительные суммы, работая в Миссии. Но единственное, чем владеет Миссия, это дети. Такие, как Балла.

— Что ты хочешь сказать?

— Бэллу могли продать.

— Ты думаешь, это возможно?

— Я считаю, что это очень вероятно.

— Продать? Для усыновления, — прошептала Изидора тоном, в котором сквозил ужас.

— Возможно. — Дэнни заколебался и опустил глаза. В его голосе не было убежденности.

От страха неизвестности у нее едва не остановилось сердце. Она заметалась по комнате, как от физической боли, потом опустилась на кровать рядом с ним, глядя в стену и испытывая острое желание, чтобы ее обманули. Она не желала знать правду, боялась прочесть ее в глазах Дэниела.

— А как можно продать ребенка?

— Иза, я ни в чем не уверен. Прости меня. Наркотики, незаконная торговля детьми, огромные деньги — гремучая смесь, с которой ты не справишься в одиночку.

Изидора сидела молча, опустив голову, мозг ее работал лихорадочно. Она перенеслась мыслями в Колумбию, вспомнила, как неслась в машине по пыльным дорогам и кривым улочкам к аэропорту, как треснуло стекло машины и она увидела стволы трех „узи". Она решила, что сейчас умрет, почти почувствовала, как пуля пронзила ей грудь и теплая липкая кровь полилась на колени. Иза вспомнила единственные слова, которые пришли ей на ум, когда они уносились прочь.

— Эти ублюдки испортили мою лучшую блузку.

Она узнала тогда, что можно справиться и с шоком, и с болью. Когда прибыла «скорая помощь» и вокруг нее столпились врачи и сестры, она отодвинула их жестом, переступила через осколки стекла и вышла из машины с высоко поднятой головой, надеясь, что за ней наблюдают террористы. Они могут попытаться еще раз и даже преуспеть, но запугать ее не удастся. Изидора хотела, чтобы подонки знали это.

Но то было в Колумбии, там она отвечала только за себя, а в истории с Бэллой проявлять мужество гораздо труднее.

— Не беспокойся, — успокоила она Блэкхарта. — Я здорово умею уклоняться от пуль. Всего один раз попалась… — Она собралась было показать Дэниелу шрам на груди, но сообразила, что он может неправильно понять ее.

— Ты не боишься?

— Конечно, боюсь, — ответила она тихо. — Боюсь, что ничего не выведаю у Фолда. Схожу с ума при мысли, что выясню слишком много. Тем больше причин пойти одной — это мой ребенок, мой и риск. Будь что будет, только бы узнать правду. Это единственное, что сейчас имеет для меня значение.

— Позволь мне разделить с тобой опасность. Она покачала головой, но ничего не ответила.

Все уже было сказано.

— Ладно, я участвую, хочешь ты того или нет. Это сильнее меня.

— Ты прекрасный человек, Дэнни Блэкхарт. — Учитывая обстоятельства, комплимент был весьма скуп; Изидора пыталась что-нибудь добавить, но не находила слов. Она сидела, раскачиваясь, согнувшись под тяжестью своих мыслей и страхов.

— Один вопрос, Иза. Как мне убедиться, что ты не используешь меня?

Она не видела лица Дэнни. Слова были произнесены сухим, лишенным эмоций тоном, не могло быть никаких сомнений в том, насколько это для него важно.

— Никак, Дэниел, — ответила Изидора, не глядя на Блэкхарта. — Но узнаешь — в свое время.

— Почему?

— Да потому, что сама этого не знаю. Сейчас, во всяком случае.

Дэниел заслуживал честного к себе отношения, это самое меньшее, что она обязана дать ему.

Всю оставшуюся жизнь Изидора Дин будет горько сожалеть о своей нерешительности в эту минуту.

Деверье сидел в кабинете с видом на свою любимую долину и ощущал всем телом облегчение.

Ужасный сон кончился, Иза уехала. Исчезла из страны и из его жизни.

Впрочем, кое-что портило ему настроение. Он много поставил в этой игре — она того стоила, рисковал и выиграл. Увы, победа не доставила ему радости, он испытывал только стыд и теперь сидел и размышлял, что же записать в своем дневнике, том самом дневнике, который в один прекрасный день откроет миру Деверье во всем его блеске, — государственного деятеля, Остроумного человека, прекрасного рассказчика и… любовника. А отец, какой он отец?

Благодаря разоблачительной честности дневника имя Деверье и его деяния запомнятся людям надолго, его не забудут. Но… честность может завести на опасную почву. Особенно когда речь заходит о Полетт. Он не имеет права нанести ей хоть малейший вред, описывая то горе, которое она причинила людям. Воспоминания о том последнем, ужасном, столкновении с дочерью, когда он понял, что не может больше закрывать глаза на то, сколь серьезны ее проблемы с наркотиками, когда узнал страшную правду о ребенке, все еще терзали его душу. Их надо подавлять, а не описывать.

Придется поступить именно так. Изидора Дин не заслуживает упоминания в дневнике, не стоит даже маленькой сноски. Не станет он описывать и методы, с помощью которых обыграл Изу и защитил Полетт. Инспектор полиции, член его собственной ложи. Редактор, чью шкуру он спас в опасном деле о клевете. Управляющий банка, с которым по воскресеньям Деверье играет в теннис, директор клиники, обязанный ему должностью, даже посольство Соединенных Штатов Америки, признательное за «Дастер». Никто из них не знает, почему он обратился за помощью в деле этой опасной иностранки, причиняющей всем столько беспокойства. Они были просто рады оказать содействие ему, Полу Деверье. Впрочем, рассказывать об этом не стоило.

В его дневнике будет правда, но не вся. В истории с журналисткой не было ничего, чем стоило бы гордиться. Деверье испытывал только стыд, а он не привык к этому чувству и потому не хотел ни с кем им делиться.

До поздней ночи он описывал свой триумф в деле «Дастера». Грязные подробности жизни председателя комитета. Собственная ловкость в разрешении проблем с немцами, японцами и маленьким киприотским выскочкой. Организация победы на выборах. Он, Пол Деверье, изменил ход истории. Дальше министр описал свою победу над этой шлюхой, женой бывшего министра транспорта, хотя едва мог вспомнить ее имя. Посмаковал другие победы.

Пол Деверье. Один из многих. В один прекрасный день все узнают о его победах, не сейчас, а только тогда, когда правда уже не сможет нанести ему никакого вреда. Пусть пройдет время, тогда его отступления от общепринятых правил в политике и семейной жизни, этические нарушения будут выглядеть великими достижениями, которыми они и являются в действительности. Историческими достижениями.

Все свои победы Деверье охотно принес бы в жертву — все до единой, — лишь бы спасти Полетт.

 

Глава 7

Дэниел шевельнулся, осторожно открыл глаза и посмотрел на Изу, сидящую на соседней кровати. Она провела беспокойную ночь, горькие мысли гнали сон прочь.

— Нам нужно побольше узнать, Дэниел. О детях, кто их покупает, кто продает.

— М-да…

— Сегодня утром, до моей встречи с Фолдом. Я должна прощупать почву, быть уверенной в том, что говорю.

— Правильно.

— Не будем себя обманывать. Ты прекрасно знаешь, что ребенка можно продать не только для усыновления. Нам важно узнать все факты.

— Нам?

Иза укоризненно покачала головой. Она уже начала привыкать к тому, что чем меньше на Дэниеле одежды, тем красноречивее он становится, и решила накинуть халат.

— Да, Дэниел. Нам. Так что прочисти мозги, оденься наконец и найди кого-нибудь, с кем мы можем поговорить до моего свидания с Фолдом.

Блэкхарт посерьезнел.

— Полиция? Может быть, Скотланд-Ярд?

— Ну да!.. Меня вроде и нет в стране, в сумке пятнадцать тысяч чужих денег, и ты хочешь отправить меня прямо в Скотланд-Ярд?

— О'кей, о'кей. У меня размягчение мозгов. Найду кого-нибудь еще.

— Я пью кофе без сахара, — бросила Изидора через плечо, направляясь в ванную.

Когда она вернулась одетая, Дэниел сидел за столом с кружкой кофе в руках и довольно улыбался.

— Ваше желание для меня закон, госпожа моя, — сказал он с шутливой торжественностью. — Через девяносто минут. «Католическая рука помощи». На той стороне Темзы, за Ватерлоо.

— Хорошо, раб, — кивнула она и наклонилась, чтобы поцеловать Дэнни в лоб. От него удивительно хорошо пахло.

Они пришли на десять минут раньше, но женщина, назначившая им встречу, приветствовала их улыбкой. Это была стройная темноволосая женщина в майке с надписью «Спасите леса», заправленной в обтягивающие джинсы. Она представилась как Джуди Вассерман, акцент выдавал в ней уроженку Восточного Лондона. Они долго блуждали по коридорам большого и несколько обветшалого здания, со стенами, обклеенными плакатами, призывающими предотвратить экологическую катастрофу. Тесные комнаты заполняли женщины, ведущие безнадежное сражение с горой новых книг. Кабинет Джуди помещался на переделанном под офисы чердаке. Скат крыши оставлял мало места для полок, и кипы бумаг поднимались с пола, подобно сталагмитам. Джуди аккуратно перешагнула через одну кипу, очистила два стула для гостей и пригласила их садиться.

— Добро пожаловать в наше богоугодное заведение. Вы хотите поговорить о детях? Я в вашем полном распоряжении.

— Мы хотим знать все о продаже детей, — тихо сказала Иза.

— О каком именно направлении? — спросила Вассерман.

— А это важно? — вмешался Дэниел.

— Еще как, если вы ребенок, — ответила Джуди. — Для детей повсюду в мире жизнь — короткая и тяжкая борьба против болезней и жестокости, которую большинство из них проигрывают. Так что продажа детей — совершенно законное дело во многих странах, особенно в Азии и Латинской Америке. Немногие счастливчики будут проданы для усыновления хорошим, белым, среднего достатка родителям на Запад.

— Немногие счастливцы?

— Пять, может быть, десять тысяч в год. Зависит от моды. Притащите телевизионную камеру в детский дом любой страны третьего мира, и будущие мамы и папы не замедлят появиться, размахивая чековыми книжками и желая купить одного, а может, взять и второго, если удастся договориться о хорошей скидке. «И получить, и сэкономить». О, они говорят себе, что помогают семье этого ребенка; печально, но это не так.

— А как все обстоит на самом деле?

— Где-то кто-то делает деньги, и большие деньги, так что они никогда не достаются матери… Обычно адвокат назначает очень скромный гонорар, но потом обнаруживается, что у него возникла масса каких-то непонятных дополнительных расходов.

— Вы не одобряете усыновления?

Джуди отбросила с лица волосы.

— Конечно, нет. Продажа детей порождает дикие формы эксплуатации. Рынок торговли детьми дает миллионы каждый год; я хотела бы, чтобы эти деньги шли на укрепление семей, а не на их разрушение. Запад лишает неразвитые страны природных богатств, зачем же отбирать еще и детей?

— Вы говорили о других формах эксплуатации, — настаивала Иза.

— На каждого усыновленного ребенка приходится, может быть, десяток проданных для других целей. Я провела несколько лет на Востоке, в тех местах, где с детьми обращаются, как с телевизорами, их покупают и продают на рынке, а потом выбрасывают, когда они становятся бесполезными. В Таиланде вы можете нанять мальчика или девочку на час или купить их. За наличные. Четыреста фунтов. Иногда гораздо дешевле. Родители могут продать своих детей за сумму, которая требуется им для покупки дозы наркотика или холодильника. Почти то же самое происходит на Филиппинах, в Южной Корее, Индии и дюжине других стран. В Китае отдают даже младенцев-девочек, если вы сумеете их вывезти.

— Кто? Кто покупает?

— Если ребенку повезет, его купит пара из Европы, жаждущая усыновить ребенка. Если не повезет, могут стать малолетними проститутками, попасть в мафию продавать наркотики на улицах. Вы «кормите» ребенка пакетиками с героином и легко провозите, куда хотите. Если, конечно, пакеты не разорвутся, в таком случае властям достается мертвый, никому не нужный ребенок.

Иза чувствовала, как внутри у нее все заледенело.

— В Индии, в штате Бихар, недавно была раскрыта группа, продававшая детские органы для трансплантации, — продолжала Джуди.

— Не хотите же вы сказать, что они… убивали, приносили в жертву детей из-за их органов?

— Я говорю не просто так. У меня точные сведения. Существует международный рынок купли-продажи детей, их продают, как телевизоры — целиком или по частям.

Иза какое-то время сидела неподвижно, стараясь — как мать — отогнать от себя саму идею о том, что детей можно рассматривать как товар, торговать ими или убивать. Но как журналистка она знала, что Джуди Вассерман говорит правду, она сама все это видела в Колумбии и других странах Латинской Америки. Приземлившись в аэропорту Боготы, этом мавзолее из бетона, она видела немецкие пары, прибывавшие с пачками американских долларов и уезжавшие с плачущими грудными младенцами на руках или с испуганными малышами. Родители и дети, говорящие на разных языках.

— А как обстоят дела здесь, в Европе? Скажите мне, что, здесь все по-другому?

— Конечно, — кивнула Джуди. — Разница в том, что в Европе цены выше. Вы можете ждать пять или шесть лет, если решили усыновить ребенка официальным путем, а потом вам скажут, что вы слишком стары. В некоторых странах двадцать супружеских пар охотятся на одного и того же ребенка. Так что люди платят больше — чтобы купить за границей, обойти очередь, найти кого-то, кто готов нарушить правила и закон.

Она посмотрела на Изу, ставшую мертвенно-бледной.

— Вы расстроены. Не хотите выпить чашку чая?

Иза покачала головой.

— Я не могла скрывать от вас истинное положение дел. Ничего не изменится, если люди не поймут. Эту историю не подсластишь.

— Мне нужны не извинения, а правда, — сказала Иза. — В Европе, в этой стране, продают детей для иных, кроме усыновления, целей?

— Такое случается. Не в таких масштабах, как в странах третьего мира, конечно, но Европа может предложить то, чего нет там.

— А именно?

— Белый цвет кожи. Люди платят больше, чтобы усыновить белого ребенка. Я все еще не могу поверить, но они платят огромные деньги, чтобы иметь половой контакт с белым ребенком. Среди педофилов снимают порнографические фильмы с участием детей. Полиция находит видеокассеты, но редко обнаруживает тех, кто их сделал, и никогда не находит детей.

— Что с ними происходит?

В ответ Джуди покопалась в бумагах на столе и выудила из кипы вырезку из газеты. О педофильной организации в Амстердаме, которая распространяла кассету с фильмом, в котором мужчина мучил двух девочек, младшей из которых вряд ли исполнилось даже полтора года. Иза и Дэниел читали заметку, все теснее прижимаясь друг к другу. О полицейском налете на ферму, где было найдено кинооборудование и инструменты для пыток. В бочках с кислотой, о которой, сообщалось в статье, были найдены остатки растворенной плоти. Арестованный утверждал, что это свинина.

— В Европе ставки более высокие, поэтому и цена на детей выше. Существует своего рода расизм наоборот. По сообщениям из Ливана, арабские традиционалисты покупают белых девочек, чтобы выдержать их в гареме. Предполагают, что один йеменский шейх купил двух белых девочек для своего сына, чтобы довести их, как вино, до должной кондиции. Я не могу утверждать, что это широко распространено. Но вы меня спросили, я ответила.

Иза кивнула с мученическим видом.

— Это в Европе. А что в Англии?

— Англия — это Европа. Больше не существует проверки паспортов, никаких таможенных проверок, никто не спрашивает о маленьком мальчике или девочке, сидящих на заднем сиденье автомобиля. Не имеет значения, в какой вы стране, — везде одно и то же. Мы все — одна большая счастливая семья.

Казалось, разговор взволновал саму Джуди. Губы ее были поджаты, челюсти сцеплены, движения стали резкими, почти агрессивными.

— Как вы начали заниматься этой работой, Джуди? — мягко спросил Дэниел.

На секунду показалось, что маска дала трещину, хотя Джуди мгновенно взяла себя в руки.

— У меня пропала малютка-сестра. Несчастный случай? Преступление? Кража? Никто не знает. Никаких следов. Мы так и не нашли ее. — Она выдохнула, как будто отгоняя ад. — Я продолжаю надеяться, что эта работа когда-нибудь поможет мне выяснить правду, вернуть ее. И других детей.

— Вассерман, — прошептала Иза, задыхаясь от волнения, — это еврейская фамилия, не так ли?

Джуди кивнула.

— А почему вы работаете для католической организации?

— Дети — не католики, не протестанты, не евреи и не мусульмане. Они просто младенцы. И мертвый ребенок — горе для любого Бога.

Изидора вышла из ванной незадолго до полудня.

Дэниел изумленно протер глаза. Он ожидал чего-то скромного, приличного, но очень модного, может быть, в итальянском духе. Но никак не кроссовок для джоггинга.

— Матерь Божья, — задохнулся он, сразу заговорив с ирландским акцентом, — вы только взгляните на нее!

— Разве я тебе не говорила? — кокетливо ответила Иза, поворачиваясь на носочках, чтобы продемонстрировать свой модный теплый тренировочный костюм. — Он не сможет принять меня в течение десяти дней. Слишком занят — так сказала его секретарша. Никаких встреч, никаких ленчей, зато он каждый день бегает в парке. Так что я решила попробовать поискать более короткий путь.

— Собираешься догнать его?

— Что-то вроде того. Его контора находится совсем недалеко, напротив Сент-Джеймского парка. Держу пари, что именно там он тренируется.

— А если нет?

— Что я теряю?

— Кроме нескольких фунтов… Ей захотелось стукнуть его.

Двадцать минут спустя она уже была в южной части парка, на берегу озера с пеликанами, и терпеливо ждала часа ленча. Ее удивило, как много мазохистов на разных скоростях бросали вызов прохладному декабрьскому воздуху, но большинство из них были молоды, слишком молоды, чтобы оказаться Фолдом. Она выглядывала человека, которому перевалило за сорок.

И наконец, как только часы пробили половину первого, он появился, одетый в свитер с надписью, извещавшей, что он является спонсором Уэчестерского приютского фонда. Фолд начал свой обычный, хотя и несколько неуклюжий бег вокруг озера — скорее поспешное шарканье, чем бег, — распугивая голубей и вызывая протестующие крики канадских гусей, подбирающих крошки. Изидора присоединилась к нему.

— Мистер Фолд? Мистер Гидеон Фолд?

Он взглянул на нее, но ничего не ответил и даже не сменил темпа движения. Ему было за сорок, среднего роста и телосложения, очки в стальной оправе прикрывают острые, внимательные глаза. Волосы густые, зачесанные со лба назад, что придавало ему профессорский вид. Солидный животик — видно, сколько бы он ни отказывался от ленча, брал свое за ужином. Ежедневный бег трусцой призван был помочь исправить вред, нанесенный чревоугодием.

— Мистер Фолд, моя фамилия Фрэнклин. Фиона Фрэнклин. Извините меня за нетерпение, но ваша секретарша сказал мне, что вы не сможете принять меня на этой неделе. А я отчаянно нуждаюсь в вашей помощи.

— Чего вы хотите, миссис Фрэнклин?

— Усыновить ребенка. Вас… рекомендовали. — Иза начала понимать, как трудно бежать и одновременно разговаривать.

— Вы не англичанка…

— Канадка.

— Тогда попробуйте там. Ваши правила усыновления гораздо менее строги, чем в Европе.

— Да, но… есть некоторые моменты…

— Какого рода, миссис?..

— Фрэнклин.

Они вынуждены были свернуть, чтобы не столкнуться со старой бродяжкой, устало толкавшей тележку, нагруженную пластиковыми пакетами с барахлом.

— Какого рода у вас сложности, миссис Фрэнклин? — повторил свой вопрос Фолд, впервые замедлив движение, чтобы рассмотреть незнакомку.

— Я не могу усыновить ребенка в Канаде. Дело в моем муже — все это не так легко объяснить…

— Если вы чувствуете, что не можете мне довериться, нет смысла разговаривать. — Фолд начал набирать скорость.

— Он отбывает длительное тюремное заключение. Пробудет в тюрьме еще несколько лет. За мошенничество. А мне уже тридцать семь лет, и я не могу ждать, мистер Фолд. Но никто не разрешит нам усыновить ребенка из-за репутации мужа. Так что мне пришлось приехать в Европу. Я хочу, чтобы в расчет принимали мои достоинства, а не грехи моего мужа.

Иза задохнулась, произнося этот монолог, — сказывалось отсутствие тренировки.

— В Европе еще труднее усыновить ребенка, — ответил Фолд, пошедший на второй круг. — Сейчас очень мало подходящих детей, со всеми этими абортами и противозачаточными средствами. Численность населения падает, становится все меньше и меньше детей, пригодных для усыновления. — Коронер дышал все тяжелее. — Так что власти вынуждены подходить все строже. Первыми они исключают одиноких. Или семьи с криминальным прошлым, как в вашем случае. Кроме того, вы приближаетесь к крайнему возрасту.

Иза начала чувствовать, что силы у нее не те, что раньше.

— Я в отчаянном положении, мистер Фолд.

Он внезапно остановился и посмотрел прямо ей в глаза, как будто принял какое-то решение.

— Не думаю, что смогу вам помочь, — отрезал он и начал делать гимнастику.

— Но почему? Разве правила так строги?

— Дело не только в этом. Безусловно, но в рамках этих правил каждый случай рассматривается на индивидуальной основе. — Он попытался дотянуться руками до кончиков пальцев ног, но ему мешал живот, потом вновь посмотрел на Изу. — Откровенно говоря, ваш случай очень неблагоприятный. К тому же вы иностранка.

— Вы хотите сказать, что иностранцу невозможно усыновить ребенка в Англии?

— Нет, всегда возможны исключения — в особых случаях. Вы понимаете? Я не извиняюсь за свою резкость, миссис Фрэнклин. Если вы так отчаянно хотите ребенка, есть другие, более легкие пути, чем усыновление. Разведитесь. Добейтесь зачатия от другого мужчины, а не от мужа. Многие женщины, приходящие в мое учреждение, принимают именно такое решение.

— Но я не могу, мистер Фолд. Мой муж получил длительный срок как раз потому, что отказался признаться, куда спрятал деньги. Я богата, пока остаюсь его женой. Так что мне нужно именно усыновление. Я могу обеспечить ребенку все самое лучшее. Разве это ничего не значит?

Фолд прекратил делать упражнения, изо рта у него вырывался пар.

— Если деньги не проблема…

— Нет!

— …так почему бы вам не купить ребенка в одной из развивающихся стран? В любой. Пятнадцать—двадцать тысяч долларов, включая доставку. Встаньте в очередь или заплатите за то, чтобы обойти ее, если не терпится.

Иза несколько раз покачала головой, голос зазвенел от волнения.

— Нет, я не этого хочу, мистер Фолд, я хочу ребенка, которого смогу называть своим, а не подобранного в канаве… Я хочу ребенка с двумя ручками и двумя ножками, не умственно отсталого, чтобы он был похож на меня, так, чтобы люди не ухмылялись, когда я стану представлять его как своего. Разве я хочу слишком многого?

— Увы. В этой сфере, как везде на рынке, есть спрос и предложение. В конце списка — дети, которых никто не хочет брать. Черные и желтые, больные, умственно отсталые, старше пяти лет, уже сформировавшиеся, часто с серьезными проблемами. Дети, которые никогда не станут вашими собственными. Даже при ваших затрудненных обстоятельствах вы, возможно, сможете здесь чего-то добиться…

— Но я не хочу, разве вы не поняли? Я хочу ребенка, белого ребенка.

— Понимаю. Но именно этого хотят и все остальные. И именно белых детей не хватает.

— Сколько потребуется денег? Некоторое время оба стояли неподвижно.

— Пойдемте выпьем по чашечке кофе, — предложил Фолд, ведя ее в сторону чайного домика на берегу озера. Но там было полно народу, и им пришлось устроиться снаружи, ловя лучи бледного зимнего солнца. Он разглядывал ее, пытаясь оценить и сделать выводы, как в жюри присяжных. Небрежным жестом, хотя внутри у нее все дрожало, Иза расстегнула молнию на куртке, не слишком откровенно, но вполне достаточно, чтобы Фолд мог оценить обтянутые шелком груди. Результат не заставил себя ждать: в тепле соски сморщились, натянув тонкую ткань. Он это заметил и отреагировал. Значит, его внимание не носит исключительно делового характера.

— Почему вы пришли ко мне, миссис Фрэнклин? Кто вам меня рекомендовал?

— Я пришла к вам, потому что мне сказали, что вы можете помочь. Что вы… умны, изобретательны. Не то что та узколобая, вмешивающаяся в чужие дела баба, с которой мне пришлось иметь дело там, у себя в стране.

— И кто вам назвал мое имя?

— Девушка, молодая женщина. Ее зовут Полетт. Мы случайно встретились в небольшом ресторанчике, она казалась расстроенной, и мы стали разговаривать… Блондинка. Вы знаете ее?

— Полагаю, что да. Она… в прошлом была полезной. Но в последнее время она болеет.

— Полетт сказала, что потребуются деньги, но у меня их много. Возможно, для меня это единственный шанс стать матерью, мистер Фолд. Вы не можете отказать мне. Я готова на все.

Он взглянул на озеро, на падающие струи большого декоративного фонтана, как будто искал там вдохновения, просчитывал возможности.

— Я должен кое-что объяснить вам, миссис Фрэнклин. Я совершенно согласен с вами в оценке сующих нос не в свое дело доброхотов. Очень часто эти люди не могут сделать правильных выводов, потому что не обладают воображением. На свете так много людей, жаждущих усыновить ребенка, и еще больше несчастных детей, однако властям не под силу соединить их. Бюрократы всегда боятся совершить ошибку. Поэтому ничего не делают. В результате бездетные пары страдают, а дети голодают и подвергаются жестокому обращению.

Воробей уселся на их столик, чтобы поклевать крошек, но, ничего не найдя, улетел, собираясь вмешаться в драку двух уток.

— Знаете, в Румынии, после того как оттуда вышвырнули коммунистов, обнаружили десятки тысяч детей в государственных детских домах, где было ничуть не лучше, чем в концлагерях, — продолжал Фолд, поджав тонкие губы, в тоне его слышалось негодование. — Вы должны помнить те телевизионные кадры, они повлияли на сознание мировой общественности. Но не на власти. Тысячи пар отправились в Румынию, чтобы усыновить несчастных детей, но среди них оказались люди, создавшие всем проблемы. Этим людям, возможно, вообще не следовало думать об усыновлении. Несколько паршивых овец в стаде. Они подняли волну, вопя о том, что якобы детей продают без всякого контроля. Телевидение способно не только пробуждать добрые чувства, но и искажать факты.

Уж кто-кто, а Иза это хорошо знала.

— И что же произошло? — продолжал Фолд. — Власти приостановили процесс усыновления. На многие месяцы. Но… не румынские власти, а британские. Они так испугались критики, что решили создать громоздкий аппарат управления процессом усыновления.

— А что происходило с детьми?

— Они умирали, миссис Фрэнклин. Тысячами. Не могли дождаться, пока будут созданы правила и регулирующие предписания. Их принесли в жертву, чтобы спасти репутацию нескольких трусливых бюрократов. — Фолд покачал головой, как будто не мог поверить в собственные слова. –

Мне это кажется весьма необычным способом защиты интересов детей.

— Но вы можете помочь мне, мистер Фолд?

— У меня есть связи с благотворительной организацией, занимающейся усыновлением. Я твердо верю в законы, миссис Фрэнклин, но я также считаю, что главное — дети. Именно их интересы нужно принимать во внимание, а не интересы лишенных воображения трусливых чиновников. Именно поэтому агентство, которым я руковожу, соблюдая законы, гораздо более гибко трактует подзаконные акты, заботясь в первую очередь о детях. Дети нуждаются в преданных родителях, надеюсь, вы сумеете проявить преданность.

Изидора поощрила его улыбкой, глядя, как он протирает очки рукавом тренировочного костюма.

— Все это недешево стоит: масса накладных расходов, которые мы вынуждены оплачивать, чтобы обеспечить безопасность и надежность. На каждого родителя, которому мы можем отдать ребенка, приходится дюжина других, понапрасну ввергающих нашу организацию в расход.

— Сколько?

— Белый ребенок идет по высшему разряду, миссис Фрэнклин.

— Сколько?

— Двадцать пять тысяч фунтов. — Фолд постарался произнести это твердо и значительно. — Это не окончательная цена, как вы понимаете, а лишь взнос… в пользу детей.

«Он мастер своего дела», — подумала Иза. Даже если бы она записала их разговор на магнитофон, в нем не к чему было бы придраться. В самом деле, если все записать, Фолд будет выглядеть почти героем.

— Однако могу сказать, что ваш случай — исключительно трудный. Я спрашиваю себя, какова будет реакция общественности, если станет известно, что я помог вам усыновить одного из моих детей. Дело очень деликатное, миссис Фрэнклин, вы, надеюсь, понимаете…

— О да! С деньгами не будет никаких проблем.

Фолд надел очки, еще раз внимательно посмотрел на Изу, оценивая ее и принимая решение. Не отказал он себе и в удовольствии мазнуть взглядом по груди молодой женщины.

— Впрочем, дело не только в деньгах. Я должен быть уверен, что вы ответственно отнесетесь и к моей работе. Никаких сомнений, никаких колебаний.

— Я сделаю все, мистер Фолд.

— Это только слова…

— Как я могу доказать вам? Скажите сами.

Фолд опять улыбнулся, и глаза его блеснули. Он подумал, что, возможно, нашел то, что искал.

— Послушайте, нам предстоит долгий путь, прежде чем я смогу быть уверен, что вам стоит помогать. Мы должны получше узнать друг друга. Поближе. В неформальной обстановке. Только вы и я. Я хочу встретиться с вами в другом, более подходящем месте. Может быть, пообедаем? Мне необходимо все знать о вас. Вы понимаете, не так ли?

Она его прекрасно поняла.

— Я свободен завтра вечером. Не будем откладывать, ладно? Где вы остановились?

Миссис Фрэнклин назвала отель.

— Тогда, скажем, в восемь часов. В «Уилтон Тауэрс»? Я встречу вас в вестибюле.

Она кинула приманку, и он ее заглотнул. Пора было нанести удар.

— Для меня ребенок важнее всего на свете. Не могу передать, как я вам благодарна.

— Уверен, вы найдете способ показать это.

Во рту у Изы пересохло, горло обожгла желчь.

— Мне бы хотелось найти способ отблагодарить и Полетт. Она указала мне путь к вам, и мне хотелось бы показать, что я ценю ее услугу. Где я могу ее найти?

Иза старалась, чтобы вопрос прозвучал как можно небрежнее, но горечь во рту сделала ее голос хриплым.

— Я уверен, в этом нет необходимости, — медленно ответил Фолд.

— О, но я… Мне бы хотелось помочь ей, показать, что я ценю ее помощь. Может быть, я могла бы помочь ей деньгами. Мне показалось, что она в этом нуждается.

— Это невероятно мило, Фиона — я могу называть вас по имени? — но… в действительности с ней все в порядке. Сейчас она куда-то переезжает. Сказать по правде, я даже не уверен, что знаю, где ее найти.

«Не настаивай, — приказывала она себе. — Не выдай себя излишним любопытством».

Изидора дрожала, понимая, что подошла очень близко к Полетт, и знала, что даром ей эту информацию не получить. Надо повременить, не спешить, не спугнуть, заплатить любую цену, чего бы он ни потребовал.

— Понимаю. Я думала, она работает на вас.

— Вы правы. Просто сейчас у нее небольшой отпуск. Вот что я вам скажу: оставьте записку. Она обязательно ее получит.

Значит, он знает, где Полетт! Фолд уже поглядывал на часы, собираясь вернуться в контору. Бросив последний взгляд на грудь Изы, он сказал:

— Я буду с нетерпением ждать завтрашнего вечера, Фиона.

Глаза открылись с трудом. Свет слепил, сбивал ее с толку, прошло несколько минут, прежде чем стало просыпаться сознание. Солнце яростно светило с небес, обрушиваясь на нее, прогоняя сны, пока она не проснулась окончательно и не поняла, что это всего лишь уличный фонарь, что идет унылый зимний дождик, а она лежит на земле, в вонючем дворе. Уборщики прошлись по Портобелло-роуд уже несколько часов назад, убрав весь рыночный мусор, кроме нее. Они перешли на другую сторону улицы, оставив ее лежать на ковре из капустных листьев и гнилых помидоров.

Она пыталась добраться до дому, но не смогла. Это сильнее нее, боль возвращалась, выкручивая суставы, ее как будто резали на кусочки тупым ножом, но дело не в физической боли, иначе она давно выжгла бы ее из себя раскаленным железом.

Она опустила голову, пытаясь уклониться от света, прожигающего мозг, и ветерка, холодившего щеки, но слишком плохо соображала, чтобы просто отодвинуться от фонаря. Она попыталась уйти в себя, спрятаться от ужаса окружающего ее мира, понимая, что собственный страх скоро опять набросится на нее.

Истощенные пальцы прикрыли лицо. На этот раз она похудела гораздо сильнее, чем в предыдущие разы. У нее прекратились месячные, хоть за это спасибо. Ей все чаще приходилось вести себя, как шлюхе, она вынуждена была спать со все большим количеством мужиков — ради денег, а уж беременность никак не входила в ее планы.

Ей становилось все хуже. Злой декабрьский дождь обрушился на нее, и она задрожала, зная, что новой битвы ей не выиграть. Ее разрывали чувство вины и боль, она не знала, что было страшнее, но, если чувство вины унять нельзя, физическую боль легко успокоить. Так что вина подождет. До завтра. Еще один раз, всего один.

Она с трудом сглотнула. Придется быстро найти мужчину, возможно, даже нескольких. Нет смысла снова пытаться что-нибудь украсть, в любом магазине ее замечали сразу же, как только она туда входила. Возможно, придется попытаться вернуться к отцу, но она уже обращалась к нему за помощью, а он даже не захотел дать ей денег, когда все узнал. Придется искать мужчину, но это совсем не просто теперь, когда от нее так ужасно пахнет, ее просто используют, оскорбят, изобьют и бросят в подворотне, не заплатив. Как сейчас.

Вот почему она вынуждена была идти на риск, покупая на улице неизвестно что у подозрительных дилеров, подвергая риску свою жизнь. В последний раз она не смогла даже добраться до собственной постели. В последний раз. Самый последний…

Ей станет лучше.

Она доберется до дому, вымоется, найдет партнера поприличнее, соберется, приведет себя в форму, справится с чувством вины и бросит все это. «Всего один, последний раз», — молила она.

Но нет, это будет преследовать ее вечно. Каждое дуновение ветерка будет подобно удару крыла хищной птицы, каждый солнечный луч будет впиваться в тело, как острые когти, каждый взрыв детского смеха прозвучит триумфальным воплем стервятника, а каждый новый рассвет будет приносить боль, раздирающую ее изнутри. Только в темноте, в щелях и закоулках мира, в вонючих дворах и подъездах находила она убежище от своих страхов, только там она могла отдохнуть.

Ее мир. Мир, в котором боль преображалась в наслаждение. Порошок. Он освобождал сознание. Порошок. Игла означала спасение. Порошок. Каждый укол в вену приносил освобождение. Но ей требовалось все больше порошка, чтобы время не обрушивало на нее безжалостные удары кнута…

Мир, в котором искореженная любовь и горькие воспоминания не приносили боли. Где ненависть к отцу превращалась в любовь ко всему человечеству, слезы высыхали, а мучения прекращались. С помощью порошка она могла оказаться в нежных объятиях матери, так жестоко отнятой у нее, и возвратиться в детство, так безжалостно прерванное.

Порошок.

В его мире ничто — ни жизнь, ни смерть, ни время, ни Судный День, ни отец, особенно отец — не имеет значения.

Порошок. Порошок. Порошок-порошок-порошок.

— Я не хочу, чтобы ты туда шла, Иза. Без меня.

Они сидели в Американском баре «Стэффорда» под мешаниной из галстуков, бейсбольных кепок, вымпелов, шлемов и оленьих рогов, которые свисали с потолка, как спелый виноград с лозы. Изидора чувствовала настоятельную потребность выпить, немного, бокал шабли, ведь ей потребуется вся ее воля. Только сейчас Изидору осенило, что Дэнни вообще не пьет, никогда.

— Ты знаешь, что я не могу взять тебя с собой, Дэниел. Ведь считается, что мой муж зашивает мешки с почтой где-то по ту сторону Скалистых гор.

— Ты не знаешь, во что ввязываешься.

— Я догадываюсь, — пробормотала Иза в ответ.

«Слишком хорошо догадываюсь», — подумала она про себя.

— Он коронер. Важный деятель, имеет власть и будет отчаянно бороться, если почувствует, что его карьере угрожает опасность.

— Но есть что-то еще, что-то гораздо более серьезное, — спокойно ответила она. — Я все спрашиваю себя, почему Фолд ввязался в это мошенничество с усыновлением. Да, дело вроде безопасное. Он сам им управляет, решая, подходят те или иные люди для усыновления, всегда можно сделать вид, что действуешь, руководствуясь законом.

— А если люди начнут задавать вопросы?

— Кто? Дети не могут пожаловаться. Никто не усомнится в репутации коронера. Внешне все так респектабельно, он практически неуязвим. Сложив два и два, я получила шестизначную цифру.

— Что ты имеешь в виду?

— Помнишь, что нам рассказали монахини в Миссии? Двадцать детей в год. Каждый стоит двадцать пять кусков. Получается, что четверть миллиона фунтов прилипает к его рукам, и без налогов. Хороший источник дохода, ты согласен? — Иза наклонилась к Блэкхарту. — Вот почему мы не имеем право на ошибку.

Он грустно посмотрел на любимую женщину.

— Ты потрясающе выглядишь. Как бы я хотел, чтобы ты осталась со мной!

Да, Иза постаралась как следует. Провела час в парикмахерской, пытаясь вернуть утраченный стиль, пролежала в ванне, в душистой пене, накрасилась, надела открытое ярко-зеленое платье, которое подчеркивало цвет ее глаз и не оставляло никаких сомнений в том, какая гладкая у нее кожа. Грудь прикрывал длинный шарф из вышитого шелка. Она вернулась в восьмой размер, жестокий огонь боли и страха сжег лишний вес. Она выглядела хорошо, очень хорошо, и ненавидела себя за то, что вынуждена стараться для Фолда.

— Почему, — сказал Дэнни со своим дивным ирландским акцентом, — мне так хочется сорвать с тебя всю одежду?

— В чем дело, тебе не нравится мое платье?

— На вешалке, может, и понравилось бы…

— Беда в том, Дэнни Блэкхарт, что я знаю — ты говоришь это всем девушкам.

— Верно, — усмехнулся он, — но влюбляюсь я далеко не в каждую.

— Я уверена, ты хочешь меня только из-за денег.

— Знаешь, у моей семьи когда-то было много денег, по крайней мере, по блэкхартовским представлениям. Их потеряли так давно, что даже забыли почему. Но моя дорогая матушка всегда говорила мне: будь осторожен с богатыми женщинами. Их деньги могут исчезнуть так же легко, как красота. И ты останешься ни с чем. Так что держись женщин, которые заставляют тебя смеяться, вне зависимости от того, одеты они или раздеты. — Он подмигнул Изидоре. — Я еще не знаю, как смеешься ты, Иза, но мне очень хотелось бы узнать.

— Я не знаю, смогу ли когда-нибудь полюбить тебя так, как тебе этого хочется.

— Я игрок и рискну. Но, если подберешь меня однажды, береги и никогда не бросай. Если я выскользну из твоих рук, могу разбиться вдребезги. Я похож на Хампти-Дампти в любви, и на моей скорлупе уже слишком много трещин. Еще одно падение — и из меня можно будет делать омлет.

Вот и Дэнни, оказывается, ранен жизнью. Несмотря на шутливый тон и кривую усмешку, он явно не шутил. Незажившие раны. Откуда они, кто их нанес?

— Я так мало знаю о тебе, — прошептала она. — Принимаю как нечто само собой разумеющееся в моей жизни. Прости меня.

— Уже простил. У тебя достаточно своих проблем, я бы не хотел добавлять еще. Просто обращайся со мной бережно.

— Даже если ты будешь сдирать с меня платье?

— Особенно в этот момент.

— Скоро, Дэниел, у нас будет время друг для друга. Девица и ирландский пират в путешествии, полном неожиданностей. Мне это очень понравится. — Иза действительно так думала.

Дэниел поднял стакан с томатным соком.

— Попутного тебе ветра, Иза.

В вестибюле было полно народу. Авиапассажиры с горами кожаных чемоданов. Японский бизнесмен что-то объясняет двум скучающим женщинам, слишком нарядным, лениво жующим резинку. Толстый Санта-Клаус, за которым шла группа женщин, изображающих северных оленей. Хлопья искусственного снега. Рождественский антураж.

Фолд ждал Изидору. Он был одет в хорошо сшитый шерстяной костюм. Когда он подошел, чтобы поздороваться, его глаза за очками в металлической оправе не могли оторваться от ее груди. Фолд ни разу не взглянул ни на ноги женщины, ни ей в глаза. Хотя в отеле хорошо топили, Изу пробрала дрожь.

Фолд продолжал говорить ей банальные комплименты, ведя за руку через сутолоку праздничной толпы к лифту. От него сильно пахло одеколоном. Изидора уже не чувствовала себя уверенной; ей казалось, что она запачкала себя соприкосновением с Фолдом. Однако каждый этаж приближал ее к Полетт и Бэлле. Во всяком случае, она надеялась на это.

Они шли вовсе не в ресторан на крыше отеля: на двадцать третьем этаже, выведя Изу из лифта, Фолд вынул ключ и показал ей.

— Я заказал номер, — объяснил он. — Так нам будет уютнее.

Да уж!

Вид из номера был замечательный, окна выходили на Букингемский дворец, Королевский штандарт развевался в блеске прожекторов, а огоньки машин на вечерних лондонских улицах обтекали его по периметру, подобно вулканической лаве.

Фолд снял с Изы пальто, и она почувствовала, как он замер, дыша ей в плечо, дрожь пробежала у нее по коже. В углу у окна был накрыт столик на двоих. Изидора знала, чего хочет от нее этот человек, но не знала когда: до, после еды? А может, и до, и после?

Открывая шампанское, он рассматривал ее тело.

Начали с закуски. Фолд расспрашивал, а она, как Пенелопа, рассказывала придуманную легенду, пытаясь выведать что-нибудь и у него. Это оказалось не так просто.

На каждый ее вопрос Фолд только подливал ей вина, говоря:

— Вы собираетесь усыновить ребенка, а не я. Я не представляю для вас никакого интереса.

Он много пил, его виски начали блестеть, сопротивление слабело. Иза узнала, что он не женат и никогда не был, родители, ревностные баптисты, дали ему имя Гидеон. Весьма пристойное детство. В молодости провел два года в Эр-Рияде, в качестве инспектора, наблюдающего за выполнением контракта на строительстве порта. Фолд рассказывал, что много занимался спортом, даже бегал марафон. Явный намек на выносливость. Наверняка врет.

Фолд все подливал себе, глаза наливались кровью, высокий лоб лоснился, Над верхней губой выступил пот. Его тщательно причесанные волосы стали влажными и висели сальными прядями. Он открыл третью бутылку, но Иза отказалась, прикрыв бокал ладонью.

— Довольно. Я и так уже плохо соображаю и не смогу отвечать на ваши вопросы, если еще выпью, — убеждала она.

— Вопросы? Думаю, я закончил. Вы рассказали мне все, что я должен был знать, Фиона.

— Прошла ли я испытание? Вы сможете помочь мне?

Фолд с трудом ворочал языком.

— Полагаю, что смогу. На определенных условиях.

— Ребенок не старше шести месяцев. Это возможно?

— Трудно.

— Как скоро?

— Вы нетерпеливы, — хихикнул он.

— Нет. Просто я твердо решила довести дело до конца.

— Мне необходимо провести расследование. Я дам вам знать.

— Послушайте, не думаю, что за двадцать пять кусков должна маяться неизвестно сколько в Лондоне. Младенцев не аисты приносят, они рождаются точно в срок. И я хочу знать: когда ожидается ближайший?

— Вы дерзкая, мне это нравится, — кивнул Фолд. — Но, дорогая, не вы единственная хотите усыновить ребенка. Есть и другие клиенты.

— У вас должны быть особые возможности, — запротестовала Изидора.

Он поднял руки.

— Сдаюсь, сдаюсь. Очень хорошо, посмотрим, что можно сделать.

Фолд поднялся — ноги его слегка заплетались — и направился к кровати, где лежала папка с документами, вынул оттуда черный кожаный футлярчик.

— Мой маленький помощник, — объяснил он. — Мой дорожный компьютер. Напоминает, чтобы я надел чистую рубашку… — бормотал он, — встречи, даты, адреса. Контакты.

Впервые за вечер Иза воспрянула духом. Связь с Полетт. А вдруг?

— Мммм. Слушайте, я ничего не могу гарантировать, — сказал он, — но, возможно, смогу заполучить одного… месяца через два…

Изу загипнотизировало это маленькое устройство. Как бы ей хотелось усилием воли проникнуть в память и добраться до Полетт. И не платить ту ужасную цену, которую наверняка потребует Фолд.

Капкан захлопнулся. Фолд повернулся и взглянул на Изу.

Кровать. Она знала — все время знала, — что ответы на свои вопросы она найдет только там. Фолд вернулся за стол.

Через два месяца. Если все пойдет как надо.

— Я смогу получить ребенка? Через два месяца?

— О, нет. Не так быстро. Ребенок должен оставаться на попечении агентства, по крайней мере, десять недель. За это время принимается решение, оформляются документы…

«А решают все Фолд с Полетт», — поняла Изидора.

— А потом?

— Документы отправляют на рассмотрение Совета по усыновлению. Двенадцать человек. Уважаемые, честные граждане, — он хитро взглянул на Изу. — Так что, вы понимаете, все бумаги должны быть в полном порядке.

— А младенца тоже предъявляют Совету? И мать?

— Боже мой, нет. Не думаете же вы, что добропорядочные викарии и дамы в нелепых шляпках осматривают вопящих младенцев и беседуют с бледными от волнения родителями! Нет, этим занимается агентство по усыновлению.

— И Совет доверят мнению агентства? И заключению управляющих?

— А зачем иначе содержать агентство? — Фолд глотнул вина. — Так что именно мы передаем приемным родителям ребенка. Месяца через три. Вы понимаете, мы должны быть очень осторожны.

Фолд был невероятно возбужден, его глаза жадно шарили по телу Изы.

— Потом постановление об усыновлении одобряется на слушании в суде. По рекомендации агентства по усыновлению.

Изидора поняла, что Фолд и Полетт контролируют весь процесс. Бумаги. Отчеты и рекомендации. Совет добропорядочных и наивных граждан. Слушание у судьи, на котором автоматически утверждается решение. Все безупречно. Никаких вопросов. Да и кому их задавать.

Личность ребенка никому не известна, только фамилия на бумажной бирке. Совсем как в морге.

— Значит, вы это можете — найти для меня ребенка?

— Это… нелегко.

— Что это за чушь? Ведь вы только что говорили, что это возможно.

— Проблема в том, что существует очередь. Люди ждут. Долго ждут.

Его покрасневшие глаза скользнули по ее груди.

— Что требуется, — тихо спросила Иза, — чтобы оказаться первой в этой очереди?

Фолд наклонился над столом.

— Дорогая моя, вы просите, чтобы я пошел на огромный риск. Ваше право на усыновление может быть оспорено. Если об этом узнают, я погиб.

Лицо коронера горело. Иза опять наполнила его стакан в отчаянной надежде, что он отключится, но вино лишь еще больше возбудило его. Изу ужаснуло то, что она прочла в его глазах.

— Вы хотите, чтобы ради вас я пошел на огромный риск, — продолжал он. — В ответ я хотел бы получить доказательство вашей лояльности… — В лицо Изидоре ударил запах перегара.

— Чего же вы хотите?

— Я посвятил жизнь этой работе, позволяя женщинам стать счастливыми. Я прожил одинокую жизнь… — его глаза шарили по ее груди, скоро он пустил в ход и руки. — В ответ я прошу небольшого утешения. Несколько мгновений в обмен на долгие годы будущего счастья с вашим ребенком. — Фолд как будто задыхался. Он протянул руку, чтобы стянуть бретельки с плеч Изы, по дороге опрокинул бутылку, липкая рука схватила ее за грудь. — Ваш муж так далеко…

И он поволок ее к кровати.

Иза не сопротивлялась, скинула туфли, платье и шарф, а Фолд пожирал ее глазами. Тяжело дыша, он начал раздеваться, его жирный живот трясся от вожделения, пока он стягивал с Изы колготки и трусики.

Казалось, мысли и чувства ее застыли; она покорно легла на спину, а Фолд, тиская ее за грудь, заставил поднять руки над головой, взял ее шарф и стал привязывать запястья к спинке кровати. Чем больше Иза сопротивлялась, тем сильнее он распалялся.

Фолд навалился на нее, как кусок китовой туши. Он был омерзителен, но она ведь знала, идя на эту встречу, чего он потребует, и убедила себя, что это ничтожно малая плата, что это ради Бэллы, в конце концов, она взрослая женщина, а не невинная девушка, так какая разница?

Думай о Бэлле, говорила она себе, чтобы отвлечься, и внезапно отчетливо увидела лицо дочери, ее кудрявые волосики, ясные глаза, мягкую припухлость губок… Она потянулась, чтобы дотронуться до руки дочки, вот сейчас они снова будут вместе…

И вдруг начала падать в какую-то бездонную яму, и образ Бэллы отдалялся от нее, исчезал, улетал. Из горла Изы вырвался вопль боли и отчаяния, той боли, которую способна понять только мать.

— Я был неплох, дорогая? — Лицо Фолда лоснилось от пота и самодовольства. — Кажется, вам понравилось.

— Развяжите меня, — прошептала Иза.

Он насмешливо улыбнулся, замахнулся на нее концом шарфа, развязал один узел, предоставив ей самой развязывать другой.

— Боже, мне надо еще выпить, — воскликнул он, скатившись с нее на другой конец кровати. Иза застонала от облегчения.

— Вы были великолепны, просто великолепны, — похвалил Фолд, прихлебывая вино. — Я тоже был хорош, ведь так? Мы снова предадимся любви, но попробуем что-нибудь позатейливее.

Иза заставила себя сделать глоток вина и попыталась стереть его пот со своего тела.

— Полагаю, что у такого мужчины, как вы, было много женщин. Полетт — одна из них? — спросила она, стараясь говорить как можно небрежнее.

— Полетт? О нет! Она из хорошей семьи, когда-то была хорошенькой девушкой, но… — Фолд не договорил и налил себе еще вина, расслабляясь, теряя бдительность.

— Мне показалось, что она не все время живет в Лондоне, просто приехала по делам?

— В-верно. — Фолд с трудом ворочал языком. — Она глупая сучка. Приезжает в Лондон прятаться.

— А разве в этом городе можно скрыться?

— Понятия не имею. Она все время перемещается. Я просто звоню… Послушайте, а что это за интерес к проклятой Полетт? — В голосе Фолда сквозила подозрительность. Иза поняла, что лучше отступить. — Ревнуете к молоденькой?

— Может быть, немного.

— Послушайте, я пришел сюда не для того, чтобы беседовать об этой чертовой Полетт. Я хочу развлечься, и именно этим мы и займемся через минуту. — Он положил потную ладонь на бедро Изе, подумал немного и опять потянулся за шарфом. Но она его опередила.

— Теперь моя очередь, дорогой. Расслабьтесь, а я уж сумею ублажить вас.

Фолд покорно лег на кровать и поднял руки. Иза крепко привязала их к спинке кровати, намеренно делая ему больно.

— Я хочу получить все, по полной программе, — заявил он. — Используйте воображение, а не руки. А то у вас слишком острые ноготки!

— Вы и не догадываетесь, что вас ждет, — ответила Изидора, улыбаясь. — Я это называю «игрой в слепого». — И она завязала ему глаза салфеткой, так, чтобы он ничего не мог увидеть.

— Что происходит? — заволновался он.

— Не торопитесь.

Иза направилась к столику с напитками, взяла бутылку с ликером «Айриш Бейлис». Ирландским ликером. «Родина Дэнни», — подумала она, и эта мысль причинила ей еще большую боль.

— Что такое? Где вы?

— Вам никогда еще не было так сладко, — заверила она Фолда, открывая бутылку, и начала лить ликер, медленно, каплю за каплей, на грудь, живот, ниже, ниже… Эффект оказался потрясающим. Не зная, куда упадет следующая капля Фолд напрягался и вздрагивал, возбуждение его достигло предела. Он начал кричать, издавая низкие стоны, выражающие удовольствие, то жалуясь, то восхищаясь, слепой, связанный, беспомощный.

А Иза лихорадочно просматривала его записи, переходя от надежды к отчаянию. Ей требовалось время, ведь одной рукой она продолжала мягко втирать ликер в тело Фолда.

Не найдя имени Полетт, она попробовала поискать на «Деверье», а Фолд становился все нетерпеливее, все требовательнее.

И вдруг она нашла. «Деверье». Со всеми данными. И рядом — «Полетт». Ничего, кроме номера телефона. В Лондоне. Она нашла. Она добыла его!

— Давай, давай, только не утопи меня в этой чертовой штуке, — донесся до нее издалека голос Фолда.

Но Иза уже запихивала свои колготки и белье в сумку.

— Что ты делаешь, куда?..

— Не волнуйся, милый. Я на минутку отлучусь в ванную. У меня есть еще один сюрприз для тебя. А пока — вот. — И она капнула ликеру ему на губы. — Жди меня. Я могу чуть-чуть задержаться.

Иза положила книжку на место — он не должен заподозрить ее истинных мотивов — схватила туфли и платье. Ей потребовалось десять секунд, чтобы втиснуться в платье, — все остальное подождет. Накинула пальто, рукой поправила прическу. Последний взгляд на тело Фолда… Выскользнув из номера, она задержалась, чтобы повесить на ручку двери табличку с просьбой не беспокоить клиента.

Ее переполняли ярость и отвращение, она должна была навсегда вычеркнуть Фолда из своей памяти. Еще когда она бежала по холлу гостиницы, у нее мелькнула мысль. Она подошла к телефону и набрала номер.

 

Глава 8

Деверье развалился на обитой зеленой кожей скамье правительства, небрежно поставив ногу на подставку. Шли прения по экономическим проблемам. Казначей защищал правительство, утверждая, что большинство событий в политическом мире подчиняются теории вероятности, а не являются следствием заговора. Конечно, ведь заговоры могут устраивать только умные люди, а Деверье не знал таковых среди своих коллег. Хорошо пообедавшие представители оппозиции зло дразнили докладчика, припоминая его оптимистические ошибочные прогнозы, сделанные во время последней предвыборной кампании.

— Вы обещали нам новые ростки на засыхающем дереве нашей экономики! — издевался над ним депутат от Уэльса. — Если какая трава и пробилась, вы, скорее всего, ее выкурили!

Деверье скрывал веселость под мрачной гримасой. Он должен поддерживать казначея. На публике. Даже если тот роет себе политическую могилу.

Распорядитель появился у кресла спикера и отправил по рукам зеленый конверт, предназначавшийся Деверье. Тот открыл его, недовольный, что ему помешали, но раздражение немедленно перешло в отчаяние, как только он прочел записку.

Дочь ждала его в центральном холле. Зачем? Поклонившись спикеру, он быстро ушел.

Деверье нашел Полетт за статуей Гладстона. У него перехватило дыхание: за те недели, что он не видел дочь, она еще больше похудела и выглядела ужасно неряшливо. Бледная рыхлая кожа, усталое лицо, которое она попыталась накрасить и явно перестаралась. Кричащая, почти клоунская маска, ярко накрашенный рот. Она пыталась что-то сказать.

— Мне необходимо было тебя увидеть.

Место было явно неподходящим. Центральный холл был похож на оживленный перекресток, где политические деятели встречались с народом, тут не уединишься. В Вестминстерском дворце вообще мало где можно уединиться — Деверье пришлось отвести Полетт в свой кабинет, хотя он и находился в другом конце здания, им пришлось идти длинными коридорами, коллеги бросали в их сторону недоумевающие насмешливые взгляды, видя его в компании столь — мягко говоря — странной молодой женщины.

Чуть дальше по коридору, у библиотеки, он заметил группу людей возле доски объявлений, они обменивались сплетнями и грубыми шутками, возбужденно и громко что-то обсуждая. Разговор оборвался на полуслове, всеобщее внимание привлекла эта странная девушка. Деверье знал, о чем они подумали, и покраснел от смущения, от того, что могли о нем подумать, да и о ней тоже.

Он втолкнул дочь в комнату и захлопнул дверь.

— Боже мой, Полетт! — Деверье задыхался от гнева.

Девушка стояла, опустив голову, не глядя отцу в глаза. Когда он увидел, в каком она состоянии, его охватила тревога.

— Посмотри на себя! Что произошло?

— Мне нужна помощь.

Ни «пожалуйста», ни «привет, отец» — она редко называла его так, если вообще обращалась к нему, даже профессиональные нищие со Стренда более вежливы друг с другом.

Она всегда чего-то хотела, брала, но никогда не отдавала. Теперь он знал, как она использовала его деньги, ему следовало бы догадаться гораздо раньше, он должен был, но отцы всегда все узнают последними.

— Какая помощь тебе нужна на сей раз?

— Деньги. Мне нужны деньги. Всего несколько сотен фунтов.

— Неужели? Раньше ты просила тысячи.

— У меня был трудный период и…

— Ни цента, — отрезал Деверье. — Я говорил тебе в последний раз: денег больше не будет, Полетт. Любая другая помощь, все, что в моих силах. Только не деньги.

— Но мне нужны наличные. Не видишь, что ли, я голодаю? Дай хоть на продукты!

Деверье смотрел на Полетт, пытаясь разглядеть черты своей любимой маленькой девочки в этом исхудавшем, почти прозрачном создании, и сердце его разрывалось от тоски.

— Нет.

— Но почему? Как раз сейчас, когда я пытаюсь бороться. Ты велел мне разобраться со своей жизнью. Думаешь, это легко? Я страдаю, мерзну, голодаю. Мне просто нужно немного денег, чтобы продержаться, пока в голове не прояснится.

Ему хотелось, так отчаянно хотелось поверить ей.

— Нет.

— Ну одну сотню, жалкий стольник, я больше не прошу.

— Я оплачу частную клинику в любой стране, но не дам ни копейки наличными. Я тебе уже говорил.

— Ты много чего мне уже говорил. — Два горящих злобой глаза на восковой маске лица взглянули на него. — Например, что любишь меня.

— Я действительно люблю тебя.

— Держу пари, ты и мать уверял, что любишь ее. Именно поэтому она покончила с собой, да?

— Прекрати!

— Ты довел ее до смерти, а теперь хочешь избавиться и от меня тоже. Разве не так?

— Ради Бога, Полетт…

— Чертова сотня монет. И ты собираешься читать мне мораль? — Полетт шипела, как ядовитая змея. — Ты всю жизнь обманывал маму. Все, что я помню, это как она плакала каждую ночь, засыпая в одиночестве. А теперь ты хочешь вышвырнуть из своей жизни и меня.

— Нет! Я хочу помочь. Я люблю тебя.

— Но недостаточно сильно, чтобы дать мне денег на пропитание.

— Я говорю «нет» именно потому, что люблю тебя.

— У тебя весьма странное понятие о любви.

— Я не стану помогать тебе убивать себя.

— Я голодаю, черт побери. Разве не видишь? Деверье видел, но не знал, как поступить.

— Интересно, что все эти чертовы политики подумали, когда увидели меня? Что я еще одна из баб Деверье? Хотя это не твой уровень, верно? Впрочем, он всегда готов переспать с женщиной, даже когда жена была рядом. Ведь она застала его со своей лучшей подругой? В своей собственной постели?

Деверье упал на диван, закрыл лицо ладонями и зарыдал.

Полетт опустилась на колени рядом с отцом. Она тоже плакала.

— Прости. Прости меня, — выдохнула она. — Я не хотела сделать тебе больно. Пожалуйста, прости меня. Прости, мне сейчас так тяжело. Скажи, что прощаешь меня, отец. Он поглядел на нее опухшими от слез глазами.

— Нам надо многое простить друг другу, Полетт. Конечно, я прощаю тебя. Я люблю тебя, хочу помочь.

— Клянусь тебе памятью матери, что я чиста. Больше никакой ерунды. Все, что мне нужно, это время. И немного денег…

— Нет! — закричал Деверье и так резко махнул рукой, что стоявшая на столе лампа полетела через комнату и разбилась о стену. — Потому что я люблю тебя! Разве ты не понимаешь: мне проще дать тебе денег, чтобы ты отстала. Но это было бы ошибкой. Может быть, я недостаточно делал для семьи, но я горжусь ею, Полетт, и скорее умру, чем буду спокойно наблюдать, как ты губишь себя.

Полетт отскочила к двери.

— Так что же мне делать? Как жить?

Ему нечего было сказать дочери, он только покачал головой. Полетт открыла дверь.

— Знаешь, что я собираюсь сделать? — крикнула она так, чтобы ее слышали все в коридоре. — Я добуду деньги у мужчин. Буду делать все, чего бы они ни пожелали, только бы платили. Я и раньше добывала так деньги, используя свое тело. Яблочко от яблоньки недалеко падает. Правда, между нами есть одна значительная разница…

Деверье смотрел на дочь, как на зомби.

— Ты платишь телом за власть, а я зарабатываю на наркотики, — визжала девушка. — И мои методы, дражайший папочка, гораздо честнее твоих. Я чувствую себя грязной, пробыв с тобой наедине всего полчаса!

Деверье протянул руку, чтобы остановить дочь, удержать ее, но она вырвалась и ушла. А у двери уже стояли привлеченные шумом коллеги. Однако, взглянув на его лицо, они удалились, пробормотав какие-то извинения.

Деверье опустился на колени. Со стены над ним насмехалось с портрета лицо его отца.

Рассвет только занимался. Внутри собора было мрачно и темно. Небольшая группа прихожан молилась, пытаясь найти утешение под этой закопченной крышей, уборщица натирала воском деревянный пол. Здесь царил дух несбывшихся мечтаний: предполагалось, что огромный купол будет украшен богатой позолотой и мозаикой, но лишь столетняя копоть от свечей покрывала сейчас голые кирпичи, в одном углу свод подпирали леса. Бог — это вечность, но жилище Его разрушается, как и все на земле.

Было холодно. Дэниел содрогнулся, войдя в храм. Он не успел ни побриться, ни позавтракать, да и оделся кое-как, поспешив на зов Изы. Он не был в церкви тысячу лет и все-таки непроизвольно перекрестился. Ничего не поделаешь. Условный рефлекс.

— Не знал, что ты католичка, — произнес он, садясь рядом с ней на пахнущую лаком скамью.

В ответ она только покачала головой.

— Почему здесь?

— Больше некуда идти, — ответила она после долгого молчания.

— Я пережил тысячу смертей, вообразил все самое худшее, — сказал Дэниел, и Изидора почувствовала упрек в его недоговоренности. Если он рассчитывал на сочувствие или объяснение, то будет разочарован.

Иза как будто изменилась, постарела за одну ночь, исчезла ее живость, щеки ввалились, как будто скульптор резцом счистил плоть с костей. Пальцы нервно дергались, перебирая невидимые четки. Глаза потемнели, стали мертвыми.

Она съежилась и была почему-то похожа на одну из тех женщин, что покорно преклонили колени перед большим алтарем. Это была не та женщина, которая уходила от него накануне вечером.

— Я достала номер телефона, — наконец произнесла она тихим голосом. — Думала, это номер Полетт. — Она подняла полные горечи глаза к громадному распятию, висевшему на стене собора. — Но это оказался номер в кафе. Они никогда ничего не слышали о Полетт.

— Ты уверена?

— Не глупи, Дэниел, — огрызнулась Иза. — Конечно, уверена.

У входа зазвонил колокол, призывая на утреннюю мессу. Люди входили и садились на свои места, служба началась.

— Что мне теперь делать, Дэниел? Даже Авраама Бог пощадил. Я отдала все, что имела. Мою карьеру. Моего сына… — Она замолчала, не договорив.

— Свое тело?

Иза повернулась к своему другу и молча кивнула.

— Мне больше нечем пожертвовать. Изидора, казалось, не видела, как окаменело лицо Дэниела.

— Все, чего я хочу, это получить Бэллу. Моего ребенка. Что в этом плохого? — Иза дрожала, глядя на распятие, хороня надежду и веру. Старик на деревяшке с сумкой для пожертвований остановился было возле них, но прошел мимо, поняв, что у этой женщины настоящее горе.

Изидора пришла в себя.

— Что делать, Дэниел?

— Продолжать.

— Я не уверена, что смогу.

— Конечно, ты сможешь, ты должна. — Он говорил каким-то странным, отстраненным тоном.

— Ты в порядке?

— Нет.

— Что случилось?

— Что могло случиться, кроме того, что я чувствую себя так, как будто меня использовали и выбросили.

— Что, черт возьми…

— Конечно, что тебе до меня, у тебя свои проблемы, но представь хоть на мгновение, как я ждал тебя вчера в номере, черт, да если бы я знал, что ты не вернешься ночью, может, и сам отправился бы попытать счастья.

— Дэниел, я никогда не думала…

— Вот именно. Это и сводит меня с ума больше всего. Что ты даже не задумалась, какое это может иметь значение для меня. Ты все принимаешь как должное.

— Это неправда. Почему, ты думаешь, я так долго не звонила?

— Полагаю, ты была занята другим делом.

Священная чаша сверкнула, когда священник поднял ее высоко над головой. Молящиеся встали в очередь за причастием, они двигались спокойно, уверенные, что получат помощь и утешение. Но не Иза. Внезапно она почувствовала, что снова погружается в темноту и последняя ниточка, связывающая ее с реальностью, вот-вот порвется. В душе поднималась паника, но одновременно ее охватил гнев. Будь она проклята, если позволит Дэниелу стыдить себя.

— Прекрати, ты не ребенок! Прошлой ночью мне пришлось делать выбор. Между собой и Бэллой. И я выбрала Бэллу. Это было мучительно трудно, даже при том, что речь идет о жизни моей дочери. И я знала, как больно тебе будет, потому и не могла заставить себя вернуться обратно вчера ночью. Разве ты не понимаешь?

— Я понимаю одно: ты спала с ним, а не со мной. — В глазах Дэнни была почти физическая боль. — Я просил тебя только об одном — чтобы ты обращалась со мной бережно. Не роняй старину Хампти, не раскачивай стену. А ты решила снести ее бульдозером.

— А что бы сделал ты? Умыл руки? До или после, Дэниел?

Ее ярость заставила его замолчать.

— Не отворачивайся от меня, Дэниел. Не сейчас, когда ты мне так нужен.

Блэкхарт сидел, как каменное изваяние, серое, холодное, молчаливое. Казалось, прошла вечность, прежде чем он шевельнулся.

— У меня была школьная учительница, когда я еще жил дома. Мисс О'Доннел. Она была ужасная чистюля. Настаивала, чтобы мы мыли руки перед едой, после того как копали картошку или резали лягушек. И перед мессой. Но я не помню, чтобы она что-нибудь говорила о сексе.

— Она загубила твою юность, Дэнни Блэкхарт.

— Так что, полагаю, что останусь. Я не брошу это дело, Иза. И Бэллу. И тебя. Боже и мисс О'Доннел, помогите мне!

Изидора протянула руку и дотронулась до него.

— Я искуплю свою вину, Дэниел, обещаю тебе. Не только ради тебя, но и ради себя. Думаю, я заслуживаю любви такого человека, как ты. Просто дай мне еще немного времени.

— Полагаю, оно у нас есть.

— Просто навалом.

Затравленное выражение исчезло из его глаз, как будто смытое святой водой.

— Чертовски странное место вы выбрали, миссис Дин, если это предложение.

— Скажем, это, скорее, предварительная заявка.

— Ничего не говори. Сначала надо довести до конца дело.

— Да, Дэниел. Если бы я только знала, с чего начинать.

— Я бы начал с чашки кофе.

Они без особого труда нашли то кафе, позвонив и рассказав какую-то дурацкую историю о доставке продуктов. Оно находилось в районе Кенсингтона, на Хай-стрит. Заведение Толмана.

Потом Иза и Дэнни вернулись в «Стэффорд» и переоделись. Как-то незаметно их роли переменились. Теперь распоряжался Дэниел. Он сказал, что ему лучше одеться поскромнее, а ей — понаряднее. Дэнни был напряжен, молчалив и загадочен, очевидно, все еще переживал ночное приключение. В конце концов Дэнни велел ей надеть туфли на высоком каблуке и наложить побольше косметики.

— Я чувствую себя женщиной-вамп, — пожаловалась она.

— Замечательно! — Вот и все, что он ответил. — Да, нужно взять с собой побольше денег.

Заведение Толмана, расположенное на небольшом перекрестке, было тихим и грязным. Его переделали из обувного магазина, разорившегося из-за конкуренции с крупными магазинами с Хай-стрит. По одной стене тянулись зеркала, которые никто никогда не протирал. Оставалась неделя до Рождества, однако единственным украшением была большая чаша для пожертвований. Ни столов, ни стульев, только узкая стойка; предполагалось, что посетители не станут слишком задерживаться.

Усталые матери, бросив покупку и усадив детей на высокие поцарапанные табуреты, пытались доказать хозяину, что чай надо заваривать, а не варить. Он в ответ молчал. У него не было желания спорить с этими женщинами, они занимали слишком много места, пили только чай, а дети их писали на пол.

Иза и Дэниел пришли около половины четвертого и коротали время за кофе, игнорируя нетерпение хозяина. Они выбрали правильное время: около четырех стали опускаться декабрьские сумерки, и заведение внезапно преобразилось. Наплыв посетителей прекратился. Женщины отправились забирать детей из школы или готовить обед, рабочие спешили домой после утренней смены, туристам пора было переодеваться к вечеру. Их сменяли другие клиенты. Мужчины — их было пятеро, — все моложе сорока, одетые в пиджаки с широкими лацканами и модные бесформенные брюки. Они ничего не заказывали, хозяин сам знал, что им налить. У входа остался парень, он делал вид, что читает газету, а сам внимательно вглядывался в подходы к кафе.

— Это здесь, — тихо сказал Дэниел.

— Что именно? — рявкнула Иза, начиная нервничать от вынужденного безделья.

— Место встречи дилеров, — прошептал он. — Наблюдай. Слушай.

Раздался звонок телефона, и один из мужчин забормотал что-то в трубку. Он говорил с сильным акцентом.

— Даю не больше десяти минут, — бросил Дэниел.

Прошло всего пять, и появилась женщина, худая, почти истощенная, одетая в черные брюки и тунику, перетянутую на талии золотой цепочкой. Она заказала выпить и села рядом с мужчиной, положив свою открытую сумку на стойку.

Иза увидела, как происходит передача. Мятые банкноты в обмен на пакетики. Из сумки в карман пиджака и наоборот. Продавец и покупательница не обменялись ни единым словом. Женщина сразу ушла, не допив свое пиво.

Звонили радиотелефоны, заключались сделки. Следующие две передачи состоялись на улице: молодые люди в модных деловых костюмах так нервничали, что припарковывали свои огромные лимузины у входа и совершали обмен, не заходя в паб.

— Дилеры останутся здесь минут на пятнадцать—двадцать. Это оптимальное время. Кроме того, можно заметить приближение опасности, легко исчезнуть в толпе покупателей. — Дэнни как будто отстраненно анализировал ситуацию, но чувствовалось, как он напряжен.

— Тогда почему они не обращают на нас внимания?

— Все просто. Я сказал этому слизняку-хозяину, что я новичок в городе и ищу связи. А ты у меня «в штате».

— В штате?

— Да. Ты моя баба. Наркотики и секс — «сладкое» сочетание. Они думают, что я — твой сутенер и мы играем в те же игры, что и они. Нравится мне твоя губная помада, дорогуша, — нагло ухмыльнулся он, заговорив с явным ирландским выговором.

— Ах ты, ублюдок! — воскликнула Иза, наблюдая, как произошла еще одна передача товара.

— Да, но какой классный ублюдок! Пойдем, они сворачиваются. Пора и нам двигаться.

Дэниел взял Изидору за руку далеко не нежно, казалось, он очень озадачен, и повел ее к стойке, где хозяин, крупный человек в грязноватом фартуке, чистил кофеварку.

— Выкатывайтесь, — буркнул он им. — Мне не нравится, что вы тут околачиваетесь.

— Просто исследуем ваш дворец развлечений. Осматриваемся, решаем и все такое.

— Ну, места стоят пятьдесят монет в неделю, не важно, срете вы или слезаете с горшка. Плата вперед.

— Ясное дело. Но у меня есть рекомендации: одна моя приятельница, она тоже в игре, бывала в вашем заведении. Полетт.

— Я уже сказал — выкатывайтесь. — Тон был довольно агрессивный, а брошенный через плечо взгляд в сторону женщины, мывшей посуду в глубине кухни, выдавал опасения хозяина.

— Как я уже сказал, — продолжал Дэниел, как ни в чем не бывало и даже повысив голос, — эта девка, Полетт…

— Потише ты, вонючка! — хрипло прошептал хозяин. Женщина подняла усталые глаза от жирных тарелок и посмотрела в спину хозяина, как будто решала, как именно убить его.

— Я могу спросить у вашей леди, если вы не помните, — поддразнил его Дэниел.

Владелец заведения глубоко вздохнул, глаза его злобно горели. Он шлепнул мокрую тряпку на стойку, видимо, прикидывая возможные последствия. Никаких планов. Это сражение ему не выиграть.

— Послушайте, у меня была девица с таким именем. Работала здесь пару недель. Она… помогала мне, пока жена была на побережье, у сестры.

— Помогала? Держу пари, она не только тарелки мыла.

— Это была маленькая грязная шлюха, которая меня обкрадывала…

— Думаете, ей могло хватать на порошок того, что вы ей платили?

— Послушайте, я ничего об этом не знал, во всяком случае, когда нанимал ее.

— Да уж, — презрительно фыркнул Дэниел, оглядывая кафе, — поразительная слепота!

— А вы не из Нравов, нет? — внезапно заволновался хозяин.

— Вы рассказывали о Полетт.

— Ну… Жена вернулась раньше — не понравилась погода, а может, не так приняли в Клэктоне. Она только взглянула на девушку и устроила мне жуткую взбучку. Да и Полетт начала вести себя как-то странно, у нее совсем крыша поехала. Стала приводить ужасных типов в кафе. Пришлось ее вышвырнуть.

— Когда это было?

— Недели две назад.

— А где она сейчас?

— Не знаю, на черта мне это? Ничего, кроме беспокойства от ее причуд и грязных штук.

— Вы должны… — попыталась вмешаться Иза. Она едва дышала от волнения. — Вы должны знать!

Но Дэниел заставил ее замолчать, погрозив кулаком. Намеренно медленно он извлек из кармана рубашки двадцатифунтовую бумажку и развернул ее перед носом хозяина.

— Вы ведь не легавые? — жалобно заныл тот, глядя на деньги.

— Нет, но могу организовать их приход сюда. Правда, предпочел бы смыться с этой помойки, которую вы называете кафе, как только найду Полетт.

Толстяк еще раз провел грязной тряпкой по стойке, поглядывая на двадцатифунтовую купюру, которая явно освежила его не слишком приятные воспоминания.

— Попробуйте Эндевер-роуд, — наконец выпалил он, хватая бумажку из рук Блэкхарта.

Реакция Дэниела оказалась быстрее, он отдернул руку, и хозяин ухватился за воздух.

— Эндевер-роуд длинная. Можешь быть поточнее? Где именно?

Он снова махал деньгами перед носом скряги.

— Я не знаю, черт побери, — прошипел тот, стараясь, чтобы жена ничего не видела. — Вы можете попытаться в одном из пабов. Кажется, она проводит там довольно много времени.

— Ну что, не так уж все и страшно? — насмешливо сказал ему Дэниел и выпустил бумажку из рук на пол. Когда «допрашиваемый» нагнулся, чтобы поднять ее, он добавил: — Тут тебе самое место, с мусором, на твоем полу.

Изидора еще не видела его таким. Дэниел, которого знала она — или полагала, что знает, — был добрым и терпеливым; тот, что стоял сейчас рядом с ней, был опасен, как острый нож. Она взяла его дрожащую руку, испугавшись, что он ударит хозяина.

— Пойдем отсюда, Дэниел. — Она настойчиво потянула его за рукав.

Больше они все равно ничего не узнают. Он открыл дверь, яростно толкнув ее, и Иза поспешила выскочить следом. В ее жизни вновь забрезжил свет. Она ожила, как только в душе зашевелилась надежда.

В этот момент в нескольких дюймах от ее носа блеснул нож. Самый обычный, на вид даже не очень опасный.

— Д'бр день, ребята. — Сверкающее лезвие, австралийский акцент. Мужчина был в модном костюме, с радиотелефоном, светлые волосы зачесаны назад, слишком светлые брови, глаза маленькие, розовые, слишком близко поставленные друг к другу. Альбинос.

— Мне не нужны неприятности, Мо, — запротестовал хозяин.

— Но они уже начались, приятель, — ответил тот. — Лезут на мою территорию. Пытаются влезть в мой бизнес, да? Это может оказаться опасно для здоровья!

Он придвинулся к Изе так близко, что она почувствовала запах мятной жвачки и аромат лосьона после бритья. Изидора не видела ножа, он прижал лезвие плашмя к ее щеке, в дюйме от глаза, и надавил, заставив откинуть назад голову. Она перестала дышать, приподнялась на цыпочки, боясь дернуться и отчаянно пытаясь оттолкнуть лезвие. По ее лицу австралиец видел, что она боится, он наслаждался запахом страха. Иза чувствовала, как подкатывает к горлу тошнота.

— Спокойно, Мо. Полегче.

Он и глазом не моргнул, медленно передвинул лезвие к губам Изы. Никакой крови, всего лишь небольшая царапина, и чувство ужаса, смертельный холод по спине.

— Я думаю, произошло недоразумение, — медленно произнес Дэниел. Никто не пошевелился.

— Вот уж нет. Желаешь играть во взрослые игры, должен знать правила. А они такие: в первый раз получаешь дозу даром, как в кафе-мороженом. — Он сильнее надавил острием ножа на щеку женщины, у самого носа. Она пыталась отклониться, но за спиной была стена. Иза почувствовала, как нож проткнул кожу и кровь потекла по губе.

— Ради Бога, Мо, сумасшедший ублюдок. Не в моем заведении!

— Это просто небольшое предупреждение, девочка! В следующий раз я не буду джентльменом, а сыграю по австралийским правилам. Понятно?

— Вы все очень ясно изложили, — прошептала Изидора.

— Довольно, Мо, — умолял хозяин. — Нам не нужны осложнения.

— Не ной, я просто хотел убедиться, что они меня правильно поняли.

Спектакль был таким впечатляющим, что привлек к себе внимание всех посетителей, даже бандита, стоявшего на стреме у входа. Потому-то он и не заметил, как они подъехали с потушенными фарами со стороны Хай-стрит. Прежде чем кто-нибудь успел двинуться с места, в кафе оказалось вдвое больше народу. В одном углу началась драка. Раздался визг. На пол летели стулья, посуда, слышались проклятия. Хозяин спрятался на полу за стойкой, его жена визгливо сыпала проклятиями, понося весь свет, посетителей и яростнее всех — своего мужа. Забыв об Изе, австралиец повернулся, и тут же свалился от мощного удара в пах. Нога в тяжелом ботинке наступила на руку с ножом, Мо извивался, не зная, какую часть тела прикрыть свободной рукой.

Ее прижали к стене, а Дэнни рывком подняли и припечатали лицом к стойке, так, что он чуть не задохнулся. И только увидев, что на него собираются надеть наручники, Дэнни понял, что происходит.

— Мы журналисты, — простонал он. — Мое удостоверение в бумажнике. В заднем кармане.

Его не отпустили, но стали более вежливыми, обшарили карманы, ища бумажник, и дважды проверили, нет ли там оружия. Поднос с горой погнутых грязных ножей, вилок и ложек сбросили на пол, чаша для рождественских подношений оказалась там же.

— Есть, Сардж! — Один из полицейских нашел редакционное удостоверение. — Дэниел Блэкхарт, «Уэссекская хроника».

— Никогда не слышал о такой газете, — рявкнул тот в ответ, но все-таки кивнул, и Дэниела отпустили.

— И леди тоже, — Дэниел едва мог говорить.

— Не очень-то она похожа на журналистку. И на леди тоже, — пробормотал Сардж, изучая Изу.

— Надеюсь, я выгляжу, как настоящая шлюха, — ответила Иза. — Вы только что испортили мою «легенду».

— Кажется, вам было не до игры, когда мы появились, мисс, — пошутил Сардж, кивая на распростертого на полу Мо. — Вот, вытритесь. — Он протянул ей носовой платок.

— Благодарю. Вы вовремя приехали.

— Это не случайность, — ответил полицейский. — Эту облаву Отряд по борьбе с наркотиками планировал около трех месяцев. Мы понятия не имели, что придется выручать дамочку из затруднительного положения.

— Мы, циники из средств массовой информации, не верим в совпадения.

— Поверьте на этот раз. Если бы мы знали, что эти ублюдки мутузят здесь журналистов, может, и отложили бы свой визит еще на три месяца, учитывая, как вы с нами обращаетесь.

— О'кей, я верю в совпадения. — Иза робко улыбнулась, все еще не придя в себя. Сардж ей понравился. Ей хотелось обнять его, расцеловать или разразиться слезами. И она улыбнулась.

— Мне нужно знать, кто вы такая, мисс. Покажите ваше удостоверение личности. Кроме того, я обязан снять показания.

Улыбка Изы погасла. Полиция. Британские власти. Все ее старания в аэропорту насмарку.

— Это ваше, мисс? — Один из полицейских подобрал ее сумку с пола.

— Благодарю вас, офицер. Позвольте показать вам мое удостоверение.

Изидора надеялась, что полицейские не заметили, с какой поспешностью она выхватила у него свою сумку, вспомнив, что там лежит. Но выбора у нее не было.

— Изидора Дин. Я иностранный корреспондент «Уорлд Кэйбл ньюз» из Вашингтона.

— А я узнал вас, — вступил в разговор другой полицейский. — У меня кабельное телевидение, — добавил он с энтузиазмом.

— Восполняет нехватку общения, — съязвил Сардж.

Он взял из рук Изы паспорт.

— Подождите здесь, пока мы все проверим, если не возражаете, мисс Дин. Один из наших людей снимет с вас показания.

— Конечно, сержант. Но… — Она потрогала рану на щеке. — Нельзя ли нам глотнуть свежего воздуха? Не каждый день я переодеваюсь шлюхой и на меня нападают в наркопритоне.

— Конечно. Коллинз позаботится о вас. Сардж, конечно, намекал на то, что Коллинз не упустит их из виду, пока все не прояснится. Иза и Дэнни прислонились к капоту полицейской машины, не обращая внимания на влажный декабрьский ветер, а Коллинз сел на водительское место, оставив дверцу приоткрытой.

— Деверье узнает об этом, Дэниел, — тихо сказала она.

— Каким образом? Он считает, что ты улетела.

— Подумай сам. Что бы ты сделал на его месте, с его возможностями? Постарался бы немедленно получить информацию о моем возвращении в страну или о том, например, что я воспользовалась кредитной карточкой у Теско. — Она прикусила губу. — Он узнает, что мы в Лондоне. Поймет почему. И доберется до Полетт раньше, чем мы.

— Нам лучше убраться отсюда, — согласился Дэниел.

— Если они заглянут в мою сумку, все будет кончено. Нас никогда не отпустят.

— Что там?

— Помимо пары тысяч фунтов наличными — что уже трудно объяснить, — мое грязное белье и личный незарегистрированный номер телефона министра обороны. Что тут скажешь?

— Лучше не пытаться.

— Я боюсь.

— Ты не представляешь себе, что будет, как только они пропустят мое имя через компьютер.

— Что ты имеешь в виду?

— Не так я хотел рассказать тебе обо всем, Иза, но ты должна знать. — Даже во тьме зимнего вечера, в тусклом свете уличных фонарей, на лице Дэниела проступило былое страдание.

— Я наркоман. Я не прикасался к героину почти год, но наверняка остался в черном списке. Я же говорил тебе, на скорлупе старины Хампти много трещин.

Иза молчала, потрясенная. Потом судорожно вздохнула.

— Проклятье! Мне следовало самой догадаться. Ты слишком уверенно вел себя здесь. И о Полетт все понимал.

— Ты разочарована?

— Только в себе, Дэниел. Мне следовало спросить, я должна была больше знать о тебе.

— Я чист, Иза. Поправляюсь. Со мной все будет о'кей.

— А что, есть проблемы?

— Конечно. Особенно теперь, когда я встретил тебя. — Изидора видела, что он действительно говорит правду.

— Оказаться на улице с односторонним движением — не самое лучшее, что может случиться с выздоравливающим наркоманом. Снова болит все тело. Дьявол сидит у тебя на плече, вспоминаешь, что такое жить одним днем.

— Ты привел меня сюда не случайно?

— Я довольно хорошо знаю это место. Правда, был не слишком уверен, что сумею все сделать как надо. Это все равно что курить в ванне с бензином. Но у меня хорошо получилось, так ведь? — Дэниел как будто в одну минуту постарел на сто лет. Иза молила Бога, чтобы виноват был мертвенный свет фонарей.

— И все это ты сделал ради меня?

— Нет, не только. Я должен был испытать себя. Во что-то снова поверить. От наркотиков прячешься, потому что они сильнее тебя. Ненавидишь себя, свою слабость. Потом наступает момент, и ты чувствуешь, что можешь противостоять этому, если веришь во что-то, что сильнее наркотиков. — Он устало провел рукой по волосам. — Я так давно не испытывал к себе ничего, кроме отвращения. Но сегодня… полагаю, справился прекрасно.

— Ты сделал только одну ошибку, Дэниел.

— Какую?

— Когда сказал, что на нашей улице одностороннее движение.

Изидора обняла Дэниела и поцеловала его. Не как друг, а как страстно влюбленная женщина. Они стояли обнявшись, а агенты втаскивали Мо в фургон, он сопротивлялся, свирепо брыкаясь, они били его и ломали ему пальцы, один из полицейских пытался схватить его за ноги, и Коллинз решил ему помочь. Дэниел решил воспользоваться моментом.

— Нам надо выбираться, — прошептал он Изидоре.

— Ты собираешься сыграть роль человека, не дающего интервью? Я правильно поняла?

— Иза, это пьеса для нас обоих.

И они нырнули в рождественскую толпу на Хай-стрит, прежде чем Коллинз заметил их исчезновение.

Они перешли на шаг, наслаждаясь воздухом и свободой на темных улицах. Они прошли две мили на север, не обращая внимания на мелкий дождик, асфальт блестел, ноги у них промокли. Оба чувствовали себя измученными, выпотрошенными столкновением в кафе, они спешили, их гнали вперед неизвестность и тяжкое прошлое. Маски сорваны, и Деверье скоро узнает, что они в Лондоне. У них оставалось мало времени.

На Эндевер-роуд было пять питейных заведений, четыре паба и одна старая винная лавка. Они нашли то, что искали, в «Трафальгарской битве», мрачном викторианском помещении со стенами, обитыми Темными панелями и оцинкованной стойкой бара, с лепными украшениями, закрашенными несколькими слоями краски. Свет исходил от игровых автоматов, загораживавших вход в туалет, и экрана телевизора, висевшего над стойкой. В подобных заведениях на все закрывают глаза, а посетители предпочитают, чтобы их не замечали.

— Боже, какая грязь! — воскликнула Иза. — Кажется, здесь ни разу не убирались со времен Трафальгарской битвы. Вы уверены, что выиграли ее?

— Англичане выиграли сражение, — запальчиво поправил он ее. — Думаю, французы умирали со смеху, узнав, что Нельсон был одноглазый и однорукий.

— Здесь как-то не очень хочется смеяться. Так что мы делаем?

— Ты садишься и осматриваешься, а я возьму нам выпить, как настоящий джентльмен.

Иза взглянула на себя в зеркало, и у нее перехватило дыхание, так ужасно она выглядела. Темные круги под глазами от усталости, волосы завились от дождя, лицо бледное, косметика напоминает грим на лице трупа. Царапина на щеке подсохла, стала ярко-красной. Она совсем забыла, что должна изображать шлюху, хотя сейчас, может, и играть бы не пришлось.

Дэниел вернулся со стаканом коки и бокалом отвратительного белого вина, руки его так сильно дрожали, что он чуть все не расплескал.

— Ты в порядке? — озабоченно спросила Иза.

— Лучше не бывает, — ответил он, тяжело опускаясь на стул. — Попытались всучить мне дозу, пока я стоял у стойки. Совсем как в старые времена. И мне хотелось сказать да, Иза. — Он попытался отхлебнуть из стакана, но только расплескал коку по грязному столу. — Внутренний голос говорит мне, кричит, напоминает, как это хорошо. Небольшая доза не повредит. Ты справишься, Дэнни, без проблем. Подонок держал в руке маленький пакетик. И мне так хотелось! — Он стукнул стаканом по столу так, что тот едва не разбился.

— Мне казалось, ты преодолел это.

— Это преодолеть нельзя, Иза. Это тебе не корь. Оно всегда с тобой, предлагает легкое решение всех проблем, защиту от себя и нашего гнилого мира. Слишком поздно обнаруживаешь, что сам лег в гроб. Я не могу вернуться туда, Иза, на верную смерть.

— Тогда позволь мне помочь тебе. Дэниел чуть расслабился.

— Ты уже помогла. Ты дала мне кое-что посильнее наркотиков. Только, пожалуйста, не отворачивайся от меня.

— Никогда.

Изидора хотела поцеловать Дэнни, но он отодвинулся от нее.

— Иза, сутенер не бывает нежным со своими девушками. — Ему удалось улыбнуться. — Приму приглашение в другой раз.

— По первому требованию.

Изидоре показалось, что ему стало легче, дьявол оставил его в покое.

Они оглядывали бар, высматривая в дыму тех, кто собирался остаться здесь на всю ночь. Были здесь старички, пережившие свое время, на этих табуретах они просидели большую часть своей жизни и наверняка помнили лучшие времена этого паба, когда медные ручки блестели, дело процветало и «Трафальгар» не напоминал поле боя наутро после битвы.

Были тут и другие посетители, моложе, одетые в майки с лозунгами протеста и безвкусные яркие кричащие штаны. Грязные космы, вытравленные перекисью, вся одежда мятая, сильно поношенная, болтающаяся на болезненно худых телах. Кольца и цепи были в ушах, на пальцах, в носу, а у некоторых были проткнуты и губы. Все казалось чрезмерным. Украшения оскверняли людей, они как будто приносили себя в жертву. Этим детям не нравился окружающий их мир; еще меньше нравились они себе сами.

Дверь бара открылась, жалобно скрипнув несмазанными петлями, впустив человека в длинном, до лодыжек, кожаном пальто и широкополой шляпе. Тщательно подстриженные седеющие бакенбарды, в кривых почерневших зубах — тонкая сигара. Он остался у двери, внимательно всматриваясь в лица посетителей. С табурета поднялся молодой человек, они пожали друг другу руки и исчезли за автоматами, явно отправившись в туалет.

Дэниел кивнул им вслед.

— Через шестьдесят секунд один из них выйдет и уберется отсюда. Другой останется колоться там, в сортире.

Иза чувствовала себя отвратительно.

— Который из них дилер?

— Кто знает? Может, оба, покупают для себя, продают другим, чтобы иметь возможность опять купить. Чаще всего так и бывает. Тот, кто выйдет первым, сегодня толкает.

Как и предсказывал Дэниел, первым вышел человек в кожаном пальто. Он ушел и многие даже не заметили, что он вообще приходил. Через пять минут появился и молодой человек, он шел медленно, расслабленно, по пути здороваясь с приятелями. Следующие полчаса он просидел молча, потом ожил и включился в жизнь бара.

— Вот наш человек, — пробормотал Дэниел.

— О ком ты?

— Тот, кто может найти для нас Полетт.

— Я думала, мы спросим бармена.

— Можем попробовать, но скорее всего он не знает, а если и знает, то не захочет сказать или предупредит Полетт, прежде чем мы до нее доберемся. — Он покачал головой. — Слишком большой риск.

— А тот парень в военной рубашке, он как будто в коме, он разве не опасен? — спросила Иза скептическим тоном.

— Он наркоман, ему нужны деньги. Чтобы заработать их, он не задумываясь продаст свою бабку людоедам. А уж Полетт продаст за здорово живешь.

— Или Бэллу, — прошептала она.

— Когда мне нужны были бабки, я продавал все. Иза отвела взгляд от молодого человека и взглянула на Дэниела. Он явно пытался ей что-то объяснить.

— Не будь слишком строга к Полетт, Иза. Это бессмысленно. Попытайся понять. Когда у тебя ломка, становишься способен на все. Умирает совесть, отсутствует всякий контроль. Ничего не можешь с собой поделать.

— И способен продавать детей? — ужаснулась Иза.

— Я продавал все, чем владел, Иза. Все, что мог украсть. Боевые медали моего отца. Несколько семейных реликвий, которые так старалась сохранить моя мать. Воровал у брата. Даже торговал своим телом.

— Ты… что?

— Ты не ослышалась. Как сделала ты вчера вечером.

— Это совсем другое дело!

— Конечно, другое. И ты продалась всего один раз. А я поступал так много, очень много раз.

Изидора дрожала, она была не в состоянии взглянуть на Дэнни, и он это понял.

— Ты должна была знать. Я не хочу скрывать от тебя правду.

— Ты дошел и до этого? — прошептала она. Блэкхарт печально кивнул. Он видел, в каком замешательстве Изидора. Прошла, казалось, вечность, прежде чем она заговорила, и внезапно Дэнни почувствовал себя беззащитным испуганным ребенком. Он хотел бы сейчас вернуться в свою скорлупу защититься… Губы Изы шевелились, но она не могла выдавить из себя ни слова.

— Как страшно! — прошептала она наконец. — И ты рискнул снова. Ради меня? Ради Бэллы?

— Ради себя. Видишь ли, я надеюсь, что ты окажешься самым сильнодействующим лекарством в мире.

— Когда мы доберемся до дома, Дэнни Блэкхарт, если тебе еще потребуется лечение. — Улыбка осветила лицо Изидоры, она призывно взглянула на него через стакан.

— Вы, работающие женщины, все одинаковы.

Она протянула к нему руку, но момент был упущен: внимание Дэнни привлек молодой человек, вставший с места и собиравшийся заказать еще порцию выпивки.

— Пора приниматься за работу, — мрачно пробормотал Дэниел, готовясь последовать за ним.

— Нет, — отрезала Иза. — Сейчас моя очередь, Дэниел. Хватит с тебя на сегодня бензиновых ванн.

Он попытался было возразить, но Иза вскочила и ринулась к стойке. Она протиснулась к парню, намеренно задев грудью его руку.

— Привет, малыш, — кивнула она.

Тот удивленно оглянулся, взглянул на нее и равнодушно отвернулся.

— Извини, сестричка. Не со мной… — ответил он на чудовищном кокни.

— Ты не понял. Я не продаю, а покупаю. Его интерес немедленно вернулся.

— Что тебе? Таблетки? Травку? А может, что покрепче?

— Гораздо крепче. Информация. И я готова заплатить.

Любопытство уступило место подозрительности.

— Ты не?..

— Неужели я похожа на легаша, черт возьми? Странное же у тебя представление о женщинах в форме!

— Какого рода информацию? Сколько дашь за нее?

— Я ищу девушку по имени Полетт. Она тут недавно была, возможно, даже в этой пивной.

— Зачем тебе?..

— А вот это тебя совершенно не касается.

— Никогда не слыхал о такой.

— А о пятидесяти фунтах? — Иза вытащила свернутую банкноту из-под ремешка часов. Внимание наркомана сосредоточилось на деньгах. — Ну, как поживает твоя память?

— Я… слышал это имя. Приходила сюда как-то, может, раза два. Но я не видел ее уже пару дней.

Полетт. Здесь. Его слова впивались в мозг Изы, как осколки стекла. Она почувствовала, что у нее останавливается дыхание, банкнота в руке задрожала.

— Знаешь, где она живет?

— Нет.

О Господи!

— Но я могу узнать, — поспешно добавил он.

— Мне надо найти ее так, чтобы она ничего не заподозрила. Тихо. Очень тихо.

— Не хочешь ее спугнуть. Твои проблемы. Сделаем…

Очень аккуратно Иза разорвала пятидесятифунтовую банкноту на две части. Одну она зажала в кулаке, другую положила на липкую стойку. Покрытая пятнами верхняя губа наркомана яростно задрожала, как у зверя при виде корма.

— Получишь вторую половину, если сможешь достать адрес. Завтра в полдень. Здесь.

Он положил свою ладонь на ее руку.

— И свидание? — насмешливо спросил он.

— Единственное, что ты можешь получить задарма, это горькое сожаление о том, что просрал пятьдесят монет, которые могли достаться тебе самым легким в мире способом!

— Глупая сучка!

Иза убрала руку, и парень схватил половинку купюры.

— Завтра в полдень. — Она протянула руку и больно ущипнула его за щеку. — И, знаешь что? Ты мне нравишься. От тебя так пахнет… Скажи мне, где я смогу найти ее завтра, и получишь еще пятьдесят.

— Идет, — разочарованно вздохнул он. — Да и кому нужна такая старая шлюха, как ты? Даже даром!

Они не вернулись в свой отель, не стали и рисковать, пытаясь переночевать в другом, ведь Деверье и его ищейки наверняка уже идут по их следу. Она ускользала от него слишком часто, вряд ли ей выпадет еще один шанс. Все равно заснуть ни он, ни она не смогут, слишком велико возбуждение, слишком