Грабб постучал в дверь, поколебавшись, прежде чем войти. Это человек, обращавший мало внимания на чувства и желания других людей, мог не задумываясь ворваться в больничную палату, на похороны, в чужую спальню и даже в дамский туалет, но главный редактор лишь недавно вступил в должность и представлял собой неизвестную величину.

Хьюго Хаги, американец японского происхождения с Западного побережья, окончивший Вартоновскую школу бизнеса, не очень разбирался в том, как делаются телевизионные новости, но был достаточно умен, чтобы не изображать обратного. Вместо того чтобы следить за телевизионными экранами, висевшими на одной стене его кабинета, он, как правило, не отрывался от экрана компьютера, стоявшего на письменном столе. Он, как жаловался Грабб после двух кружек пива, был «вылеплен не из того теста». Телевидение захватывают счетоводы, им плевать на профессию, они не понимают, какую гордость испытываешь, сообщая сенсационную новость международного масштаба, как радуешься, переплюнув конкурирующие агентства, они балдеют лишь от итоговых цифр годового баланса. Может быть, они даже не размножаются — просто не умеют, — а делятся на части, как амебы!

У этого человека была раздражающая привычка выключать экран компьютера всякий раз, когда кто-то входил в его кабинет, как будто он старался сохранить важную тайну, которую никому нельзя доверить. Черт, какие могут быть секреты в редакции новостей, где люди разговаривают только на повышенных тонах! За глаза Хаш называли ЭП — электропередача — из-за неестественного зеленого свечения компьютерного экрана, который обычно освещал бледное лицо директора.

— Хьюго, у тебя есть для меня минутка? — спросил Грабб, нарочно употребляя уменьшительное имя, которое тот ненавидел.

Кнопка щелкнула, зеленое свечение погасло. Хаги обернулся к Граббу с тонкой улыбкой на ухоженном лице. Он был молод, легко выдержал бы трехчасовой марафон и ничем не напоминал вечно неопрятных и потрепанных редакторов международных отделов. На стенах его кабинета не было семейных фотографий, висел только диплом выпускника Школы бизнеса в рамке и подписанная фотография Уилбурга Бэрнса. У Грабба он вызывал раздражение и нервозность.

— Чем могу помочь, Элдред? — Хаги как будто наносил ответный удар, называя Грабба полным именем вместо привычного Эд. Как можно руководить редакцией новостей, если подчиненные станут называть вас «Элдред»?

— Думаю, ты должен знать… Хьюго, — начал Грабб, улыбкой признавая свое поражение. — Проблема решена. Мы только что получили известие об Изе Дин, кажется, она попала в автокатастрофу и оказалась в какой-то больнице на западе Англии. Была в коме. Но будет в порядке. Плохие новости о ребенке: девочка погибла.

Хьюго не спеша переваривал информацию, по кислому выражению его лица можно было бы решить, что в отставку отправили его.

— Ты сказал, проблема решена?

Теперь нахмурился заведующий редакцией новостей.

— Конечно. Я имел в виду, что мы знаем, где Иза. Она не исчезла.

— Но вернулась ли она к работе? Украшает собой экраны, привлекает новых зрителей?

— Черт, Хьюго. Она только что потеряла ребенка! Сама чуть не погибла. О чем ты?..

— Проблема, Элдред, заключается в том, что Иза Дин не выполняет работу, за которую мы ей платим.

Экран ожил — Хьюго решил проверить данные. Он все время проверял их.

— В мае и июне она не появлялась в эфире шесть недель.

— У нее был отпуск по беременности. Изидора имела на это право, Хьюго, она работала до самого последнего момента. Даже ускорила роды, чтобы вовремя вернуться в корпункт в Париже. Чего еще ты хочешь?

— Два года тому назад она тоже брала шесть недель отпуска. Это заставляет меня задуматься о том, что для нее важнее — агентство или собственные дети, — продолжал Хаги.

— Она же женщина… — запротестовал Грабб, но осекся, внезапно поняв, куда клонит директор. — Она одна из лучших.

— Только когда она на экране.

За дверью шел какой-то разговор на повышенных тонах; молодая ассистентка «обменивалась мнениями» с сотрудником, до сих пор не доставившим портативную систему спутниковой связи для корреспондента, отправляющегося в Южную Африку, туда, где шла война. В редакциях новостей потеря сотрудника рассматривается, как гибель солдата на гражданской войне, только там раненых не добивают штыком в грудь.

— Иза — хороший корреспондент, — продолжал Грабб. — Возможно, ей пора иметь собственную программу. Собственно… — Он чуть было не ляпнул, что именно это собирался сделать Айра Вейс, предшественник ЭП, но Айра был человеком вчерашнего дня, и имя его смешали с грязью.

ЭП, следя за цифрами на экране, поднял брови.

— Ей скоро сорок.

На самом деле Изидоре Дин было тридцать семь, но Грабб не собирался спорить с Хаги.

— Хочу быть откровенным с тобой, Элдред. Полагаю, нам следует ориентироваться на более молодые лица, а не беспокоиться, как бы у нашего собкора не случился климактерический прилив. Ты не согласен?

Грабб понял, что пора включаться в игру. Он восхищался Изой, ею трудно было не восхищаться, но любить ее не любил. Грабб считал Изидору Дин слишком снобкой, она не ложилась под кого попало. По крайней мере, не под него. Если новое руководство хочет поставить под сомнение чью-то работу, то пусть выбор падет не на него. Он задумчиво потер порезанные щеки.

— Конечно, Хьюго, материнские обязанности мешают ей. Нет, она никогда не жаловалась. За исключением того отпуска, ни разу не пропустила работу, сославшись на свинку, корь или еще что-нибудь.

Грабб хотел быть справедливым. Так его предательство будет выглядеть чуточку менее мерзко.

— Она настоящий профессионал. — Шеф отдела помолчал. — Но она женщина. Знаешь, Хьюго, это нелегко. Для нас, я имею в виду, для агентства. Нам ведь приходится посылать людей в самые горячие точки, в гущу военных действий, туда, где происходят революции, катастрофы, ну и тому подобное. Иза никогда не уклонялась, во всяком случае, на моей памяти. Мы даже поручали ей самые трудные задания — в секторе Газа, в Боснии, в Колумбии — там даже обстреляли ее машину, ранили, — чтобы посмотреть, проверить, достанет ли ей твердости, мужества для такой работы.

Грабб смотрел прямо в глаза ЭП, пытаясь вычислить настроение директора.

— Но это было до того, как она возвела себя в ранг избранных. Представь себе, как мы будем выглядеть, если пошлем ее в зону военных действий, она схватит шальную пулю, и нам придется нести ответственность за то, что дети остались без матери. — Он спохватился: — Сын остался без матери… Это так все осложняет… — Он взмахнул руками.

— Одну беременность можно счесть случайностью, недоразумением. Вторая означает, что Изидора Дин поступила так сознательно. Конечно, я за равные возможности, — Хаги всегда употреблял точно выверенные юридические термины, как будто боялся, что в его кабинете может быть установлено подслушивающее устройство, — но лезть в пекло, когда на шее у тебя грудной младенец, вряд ли на это способна даже самая эмансипированная женщина.

Последовало короткое молчание.

— Так чего же ты от меня хочешь? — спросил наконец Грабб.

— Ну, Элдред… Я хочу, чтобы ты послал ей пожелания скорейшего выздоровления и выразил надежду, что один из наших лучших зарубежных корреспондентов в скором времени приступит к работе.

— А если нет?..

ЭП нажал несколько кнопок, и экран компьютера замерцал.

— В текущем квартале ваш отдел уже вышел из бюджета. Денег, чтобы послать кого-то вместо Дин, нет, да и на нянек тоже. — Директор оторвался от экрана. — Так что, если нет, Элдред, тебе придется принять печальное и очень болезненное решение.

Иза добралась до своего любимого места в книге, где воздушный шар вот-вот врежется в вершину африканской горы и великое приключение обернется катастрофой и смертью.

Ока полюбила Жюля Верна с самого первого раза, прочла его девочкой, лежа в постели с ветрянкой, и обнаружила, что нестись вокруг света за восемьдесят дней вместе с отважным исследователем викторианской эпохи и его странными компаньонами гораздо занимательнее, чем ходить в школу. Где-то дома у нее сохранился зачитанный томик в переплете из ткани с ее именем, написанным на титуле аккуратным школьным почерком: «Изидора Дин. 10 3/4 года».

Врачи просили ее пойти еще дальше, вернуться к тому, что казалось важным, чтобы с прочного фундамента начать расставлять по местам разрозненные фрагменты раненого сознания.

О катастрофе и о том, что происходило сразу после нее, в памяти не осталось ничего, кроме черной тьмы, куда проникали отдельные вспышки света, но они гасли прежде, чем она успевала распознать ускользающие образы. Почему она приехала сюда, в Дорсет? Может быть, потому, что ее дедушка родился в этой части Англии, где-то в Эссексе, во времена Томаса Харди, но она не была в этом уверена. Даже воспоминания о днях после выхода из комы, были отрывочны и смутны.

Больше всего Изу пугало, что она не может вспомнить важные моменты своей жизни: имя крестника, последний визит домой… Что она подарила Бенджамену на его день рождения? Совсем ничего о Бэлле…

Процесс восстановления был мучительным; она находила какой-то кусочек мозаики, а он ускользал от нее и она хватала руками пустоту. Происходили и курьезные вещи. Например, вчера она позвонила своему продюсеру в Париж и узнала от его жены, что он давно не ее продюсер. Разве она забыла, что он оставил обе ноги на горной дороге к Сараево, когда наступил на сербскую мину, спросил, обвиняя, дрожащий женский голос.

И воспоминания нахлынули на нее: чувство вины, раздробленные кости, крики, его мужество, шутка о том, что он мог попасть под машину и на Елисейских Полях… Изе хотелось бы, чтобы некоторые воспоминания не возвращались совсем.

Одна картинка преследовала ее, оставаясь в тени, отказываясь выйти на свет. Она пыталась догнать чей-то образ, но он прятался все дальше в тень. Когда Иза в изнеможении отступала, призрак вновь подкрадывался к границе своего круга, дразня, издеваясь. Привидение. Пустые глаза. Пересохшие губы.

Девушка. С Бэллой на руках. Всегда вместе. Образ смерти.

Изе принесли видеоплейер, и каждое утро одна из сестер приносила ей кассету с новостями «Уорлд Кейбл ньюз» за вчерашний день. Это помогало быстро складывать многие кусочки мозаики, но очень утомляло, и Изидора просила выключить телевизор. Новости напоминали, что где-то существует мир, люди работают, ведут войны, любят, ненавидят. Без нее. Заверения ее нового продюсера, что все под контролем и ей не следует волноваться, имело прямо противоположный эффект: ей стало труднее бороться с депрессией, которая наваливалась на нее, словно колдовской туман.

Ей говорили: все идет нормально, этого следовало ожидать, идет процесс восстановления сил после серьезного повреждения мозга, побочный эффект действия лекарств, — но ее это не убеждало. Главным было чувство вины.

— Вам нужно позвонить домой, — сказал ей Уэзерап. Он сидел в ногах ее кровати, уже не в отделении интенсивной терапии, а в обычной палате. — Нельзя замыкаться в себе, попробуйте разделить вашу боль с близким человеком.

Иза хотела сообщить все мужу сама, но не была готова сделать это сейчас.

— Я… — начала она и спрятала лицо в подушки. Что-то удерживало ее. Беспокоило, мучило…

— Послушайте, Иза. Я знаю, это будет трудно, но подумайте о том, что у вас осталось. Бенджамен. Ваша семья. Любимая работа. Так много хорошего впереди.

Но слова врача не доходили до ее сознания.

— Смогу… смогу ли я продолжать?

— Работать или жить, быть матерью? — спросил он.

— И то, и другое.

Невропатолог улыбнулся и дотронулся до ее руки.

— Вы прекрасно справляетесь. Всего три дня как вышли из комы и уже читаете, смотрите телевизор, интересуетесь жизнью, восстанавливаете силы. Вам не о чем беспокоиться.

— Доктор, — Иза потянула его к себе, прося нагнуться поближе, так, чтобы она могла прошептать ему на ухо: — Черт бы все это побрал!

Он посмотрел на нее долгим оценивающим взглядом.

— О'кей, Иза. Я думаю, вы достаточно сильны, чтобы выслушать правду. Истина заключается в том, что никто ни в чем не может быть уверен. Ваш мозг сильно пострадал, иногда последствия сказываются очень долго. Какие-то воспоминания могут вообще не вернуться. Вы будете эмоционально возбудимой, раздражительной. Возможно — маловероятно, но возможно, — что у вас могут начаться эпилептические припадки, но это лечится. Какие-то участки мозга могли погибнуть, но человеческий мозг — самая потрясающая самонастраивающаяся система на свете и сумеет компенсировать все функции. Вы в прекрасной физической форме, выздоравливаете удивительно быстро. Я ничего не могу гарантировать, но, если бы вы были лошадью, я поставил бы на вас в «Гранд Нэшнл».

— Если бы я была лошадью, вы бы меня давно пристрелили.

— С вами все будет хорошо, — настаивал Уэзерап, смеясь ее шутке. — Отправляйтесь на Эверест. Рожайте еще десятерых детей. Только не делайте все это одновременно!

— У матерей иногда нет выбора, — ответила Иза, но депрессия отступила.

— Скажите мне, Иза… У меня к вам вопрос личного характера, если не возражаете? — сказал он с некоторым колебанием в голосе. — Я задавался им с того самого момента, как вас привезли. У вас заметный шрам… — Он внезапно смутился.

— Как раз здесь, на груди. — Изидора провела пальцами над левым соском.

— Мы должны были вас тщательно обследовать, вы же понимаете, — поспешил объяснить Уэзерап, считавший свою пациентку необыкновенно красивой женщиной. — Странное повреждение. Мы не могли понять, что это такое.

— Огнестрельная рана. Возможно, от девятимиллиметрового узи. Плохо зашитая. Мою машину обстреляли колумбийские наркодельцы, я вела там расследование. Глава картеля обещал мне право на эксклюзивное интервью, предполагая, что я буду спать с ним за это. Когда я отказалась, он почему-то не захотел, чтобы я добралась живой до аэропорта, ведь кассета с записью осталась у меня. Разбили машину, продырявили меня. Хорошо бы, чтобы и другие свои операции они проваливали подобным образом.

Иза рассказывала так же просто и буднично, как повествуют о рядовых житейских проблемах.

— Боже мой, — пробормотал Уэзерап в изумлении. — Мы в нашей больнице не очень-то опытны по части таких ран. Пулеметных…

— От пистолета-пулемета, — поправила она.

— И к этому вы хотите вернуться? Дорогая моя девочка, вы, должно быть, просто помешанная. Но очень смелая.

— Да вовсе нет. Нужно было переспать с ним, но кое-что во мне не принадлежит АКН. К тому же я была на пятом месяце беременности.

— Вы еще безумнее, чем я предполагал!

— Вы ошибаетесь. Я использовала свой живот — вывезла кассету с интервью под бандажом. Пограничники — добрые католики — отвернулись, вполне целомудренно. — Иза улыбнулась, хотя его слова были ей, скорее, неприятны. Будь она мужчиной, доктор восхитился бы, а не изумился, захотел бы услышать подробности. А он отнесся к ней покровительственно (невольно, конечно, что не так омерзительно, как покровительственный тон коллег-мужчин из агентства), и это стало раздражающим напоминанием о возвращении в мир, где женщине все время приходится отстаивать свои права.

Пропущенные дни рождения детей, невыполненные обещания… Щемящая боль при мысли о том, что няню Бенджи воспринимает в большей степени как мать, чем ее. Игры и песенки, которым она так хотела научить сына, но это сделал кто-то другой.

Безумие — возвращаться с гражданской войны, чтобы успеть помыть посуду после воскресного ленча…

Как она испугалась, когда из ее дорожного несессера пропала дюжина одноразовых шприцев, которые она всегда возила с собой, чтобы избежать заражения в горячих точках, какую слепую ярость испытала против двухлетнего Бенджи, когда обнаружила, что он решил поиграть крошечным компасом, без которого она не могла связаться со спутником. От таких мелочей могли зависеть ее жизнь и судьба репортажа. Кстати, она никогда не знала, что ее редактор ценит выше. Азартная игра со смертью, когда от ее сообразительности зависит, удастся ли им уйти от снайперов в Бейруте и Боснии, — и все это для зрителей, утомленных ежедневными ужасами и предпочитающих, наверное, наблюдать, как крутится их стиральная машина.

Ожидание на песчаном берегу на окраине Могадишо, где должны были расстрелять из пулемета двух дезертиров, стоявших с завязанными глазами у пустых бочек из-под бензина. Казнь приостановили не по милости Божьей и не благодаря какому-нибудь доброму дяде, а потому, что кинооператору Би-би-си потребовалось поменять севшую батарейку.

Возвращения в редакцию, где ее встречали не похвалой или хотя бы пониманием, но безжалостными требованиями новых, новых и новых репортажей. На нее наваливали все больше и больше и с любопытством поджидали, когда же эта хрупкая женщина откажется, сославшись на недомогание, или просто упадет в грязь, размазав свой макияж. Свиньи.

Балансирование между страстным желанием сделать репортаж и чувством самосохранения… Победив страх, движимая навязчивой идеей, она ползет по минному полю, чтобы получить эксклюзивный материал, и только потом вспоминает, что она мать и на ней лежит ответственность за детей и дом.

Дом. Пора было звонить мужу. Беспокойство, причину которого она не могла себе объяснить — или вспомнить, — вновь нахлынуло на нее.

Гудок. Щелчок. Ответили.

— Джо?

Молчание. Долгое молчание.

— Джо, это я. Как ты, дорогой? Я тебя от чего-нибудь оторвала?

Нет ответа.

— Где ты?

— В Англии, Джо.

— Я думал, ты улетела на Марс.

— Джо, прошу тебя… Я в больнице. Произошла автомобильная катастрофа. Ты слышишь меня?

Казалось, ее муж говорит не с ней.

— Ты долго там пробудешь?

— Я не знаю. Может быть, еще недели две…

— Ты что-нибудь сломала?

— Нет, но…

— Дай мне адрес.

— Ты приедешь?

Пауза.

— Нет, я не могу. Я по горло занят на работе. Просто скажи адрес, ладно?

— Джо, я должна тебе кое-что сказать.

— Я тоже. Не хотел бы делать это по телефону, но…

Опять молчание, он пытается вспомнить заранее заготовленные фразы, но не может.

— Черт! С меня довольно! Довольно твоих исчезновений, того, что ты бросаешь меня, а в списке твоих дел я по важности занимаю самое последнее место, даже после похода в сортир. Я выхожу из игры, Иза. Совсем. Я хочу развода. Надеюсь, мы сможем организовать это быстро и без осложнений. Будь умницей, хорошо? Ради детей. — Он сделал вид, что не замечает ее молчания. — Ну, Иза. Это не может быть для тебя такой уж неожиданностью. Боже, между нами ведь ничего не осталось. Давай просто оформим все юридически, чтобы каждый из нас смог жить собственной жизнью. Я подготовил все бумаги, тебе осталось их только просмотреть. Дай мне адрес больницы.

— Ты собираешься прислать мне бумаги сюда, пока я лежу в больнице? — выдохнула она. Внезапно на нее обрушились воспоминания: ссоры, его растущее раздражение, оборачивающееся горечью, грубость, боль. Разрушившийся брак.

— А чего ты ждала? — заорал он. — Ты не оставила мне выбора, я даже не знал, где ты находишься, прошло больше месяца. Не думаешь же ты, что я буду дожидаться, пока ты прекратишь изображать Марко Поло.

— Джо! — взмолилась Иза, забыв все тщательно обдуманные слова. — Ради Бога, выслушай меня. Пожалуйста. Бэлла. Наша девочка. Она умерла.

На другом конце линии наступила мертвая тишина. Обожженное болью человеческое сердце бьется очень тихо.

— Джо, она была на заднем сиденье машины, когда мы свалились в кювет. Бенджи в порядке, а Бэлла погибла. Джо, мне так плохо.

Когда Мишлини заговорил, голос его звенел от напряжения.

— Ты убила Бэллу?

— Не надо, Джо, пожалуйста!

— Как это случилось?

— Я не могу вспомнить, не знаю. Джо, приезжай сюда, умоляю! Садись в первый же самолет. Давай не будем говорить обо всем по телефону.

— Где ты?

Иза назвала ему адрес.

— Значит, ты приедешь?

Голос Джо напоминал шипение змеи.

— Единственное, что ты от меня получишь, это документы на развод. Ты убила Бэллу. Ты безответственная… эгоистичная… сука!

Иза не знала, как долго она лежала, откинувшись на подушки, закрыв глаза, из которых струились слезы. Она оплакивала не погибшее супружество. Она не могла убедить себя, что потеряла что-то. Она плакала от одиночества и чувства беззащитности, которое окутало ее, как болотный осенний туман, от боли и гнева. Воспоминания роились в ее мозгу, лишая самообладания. Но горше всего она плакала от чувства вины. Наверное, она действительно виновата в той аварии. Это ее вина, что Бэлла погибла.

Иза открыла глаза. Она не могла больше оглядываться назад, пытаться вспомнить — это причиняло ей слишком сильную боль. Есть только один путь — вперед, не важно куда, только бы построить новый светлый дом для себя и Бенджамена, если, конечно, хватит сил.

Она взяла том Жюля Верна. Ее любимые герои еще не спаслись, они все еще на краю гибели, держатся за корзину под воздушным шаром.

Иза бросила книгу в корзину для мусора.

Деверье сидел в углу бара, наблюдая за окружающими опытным взглядом. Бар был расположен в нижней части Вест-сайда, в одном из тех районов, где на улицах говорят по-испански, а солнце как будто никогда не садится. Ему нравились такие места, где он мог отключиться от всего: чиновников и бумаг, бесконечных формальностей и срочных дел, царивших в его мире. Здесь все было по-иному: никаких классовых барьеров, все так открыто, так не по-английски. Вызов. А ему нравилось бросать вызов.

Он полетел в Вашингтон, чтобы заняться «Дастером». Американская администрация хотела осуществить этот проект, очень хотела. Тревожное беспокойство, высказываемое по этому поводу в конгрессе, ощущалось и в Пентагоне, сторонники проекта готовы были раскрыть объятия любому стороннику проекта, а Деверье был одним из них. Сделка еще не заключена, из нее еще можно выжать немало полезного, и Деверье набирал очки в столице самой могущественной мировой державы.

Но сейчас он вырвался из коридоров власти, сказав, что хочет кое-что купить в Нью-Йорке, и отправился в этот бар, где не было ни моралистов, ни администрации, ни тяжеловесов-охранников, ни писак с Флит-стрит.

Пол увидел, как в бар вошла пожилая очень толстая женщина, таща за собой пластиковый пакет и позвякивая большой связкой ключей, висевших у нее на поясе. Она пришла, чтобы перезарядить продающие всякую всячину автоматы, и, сопя, пересекала комнату, остановившись только затем, чтобы поглубже затянуться своей тонкой черной сигарой. Когда она затягивалась, то становилась похожа на рыбу с разинутым ртом.

Сопение, вздох, затяжка, позвякивание, опять сопение; эти звуки отмечали каждый ее медленный шаг. Ворчливым тоном толстуха во всеуслышание объявила, что ей снова предстоит операция на спине. Казалось, она приглашает к разговору всех присутствующих, но отозвался только бармен, да и то не сразу.

— Опять проблемы?

В ответ — тишина. Похоже на общение Центра управления полетами с космонавтами.

— Но только после Нового года. — Она взялась за автомат с сигаретами. Сопение, вздох, позвякивание. — Не хочу ложиться до Рождества.

Бармен не отозвался, и она продолжала говорить сама с собой.

— Думаю, у меня три выхода в этой жизни. Рак легких, цирроз печени или разбитое сердце. — Она замолчала, переводя дыхание. — Видно, пора покончить с мужчинами. Слишком опасно. Черт возьми, а мне ведь всего шестьдесят четыре. Во мне еще немало сил. — Она то подтягивала съезжающие колготки, то копалась в складках своего жакета. Бармен протирал стаканы.

— Одно радует — выпишусь, опять смогу закурить. И выпить. И перед операцией.

Бармен поднял бровь: женщина одной рукой подняла свой мешок, другой подтянула колготки. Она остановилась, чтобы закурить еще одну сигарету, на этот раз ментоловую — попытка снизить риск от курения, уйти от опасности, — и потащила свой мешок к автомату, продающему презервативы в мужском туалете, причем ввалилась туда без стука.

Когда исчезло ее тучное тело, Деверье беззвучно рассмеялся. Не над ней, а вместе с ней. Она знала, что выглядит нелепо, понимала, что обманывает сама себя этими ментоловыми сигаретами, но это была игра по ее собственным правилам. Не то что большинство политиков. Особенно его отец.

— Знай себя и свои слабости, чтобы лучше понимать, а если необходимо, то и использовать слабости других, — пробормотал он. Эта женщина — старая карга, но не сломанный тростник. Его отец позавидовал бы ей на смертном одре.

Деверье взболтнул виски в стакане. Жизнь — это вызов и риск; только исключительный человек способен встретить их лицом к лицу и победить, стать великим. Он был исключительным и станет великим. Не останется просто сыном неудачника-отца.

Нужно только быть последовательным. Деверье допил виски, заказал еще и стал с интересом наблюдать, как две женщины устраиваются за соседним столиком.

Иза была вне себя от ярости, так зла, что встала утром с постели вопреки больничным порядкам.

Она обнаружила, что с каждым днем со все большим нетерпением ждет видеокассету с новостями «Уорлд Кейбл ньюз». Получив ее этим утром, она включила видеомагнитофон и уселась в кресле перед телевизором.

И закипела от раздражения. На кассете был сюжет о новых судебных процессах в Палермо. Мафия подкупила кардинала, актрису и двух бывших премьер-министров. Ее территория. А теперь на ней хозяйничал этот жалкий продюсер, вообразивший о себе Бог весть что.

Ее охватила ревность. Парень безумно раздражал ее, но еще больше она злилась на себя; неужели даже на больничной койке работа так много значит для нее?

Дверь в ее прежний мир начинала понемногу приоткрываться. А потом явилась К.С. и распахнула ее настежь.

К.С., красивая негритянка с глазами газели, была ассистенткой Грабба — лучшей из всех. В первую неделю работы К.С. в АКН в редакции не прекращались пересуды о том, почему это шеф взял на работу привлекательную помощницу с таким цветом кожи, выше себя ростом и с гораздо лучшим образованием (К.С. окончила престижный университет). Кто-то спросил, как ее полное имя.

— Катерина? Конни? — гадала одна из коллег.

— Да Бог с тобой, детка. Нет, конечно, — ответила К.С., растягивая слова и имитируя южный акцент. Она получала удовольствие от этого спектакля, вся редакция слушала. — Меня назвали К.С. потому, что, как уверяла моя мамочка, я была зачата во время незапланированного тайм-аута решающего баскетбольного матча в Канзас-Сити. Лучшее время моей жизни — так она говорила. Она, может, и забыла, кто мой папаша, зато точно помнила где!

Позднее Иза узнает, что отец К.С. был весьма уважаемым врачом в Миннеаполисе, мать работала в библиотеке и никогда в жизни не бывала в Канзас-Сити. К.С. заставила Изу поклясться, что она никому не расскажет. Она была хорошим другом и первым ожившим воспоминанием из этой, другой, жизни, которое принесло радость.

— Замечательно, что ты смогла приехать, — в который уже раз повторила Иза, когда они прогуливались по саду.

Она впервые вышла из здания, и воздух показался ей неожиданно сырым и холодным, трудно было осознать, что смена погоды естественна, что из ее жизни просто выпали несколько недель. Последние несколько дней были бодряще морозными, ясными, листья старого дуба, сторожившего вход в больницу, шуршали в тихом воздухе. Поднимался ветер, небо было тревожным, как будто Тёрнер выплеснул на него всю палитру своих красок.

К.С. плотнее запахнула плащ. Она пыталась осторожно объяснить подруге, что Грабб отправил ее сюда всего на несколько часов, а Изе почему-то казалось, что К.С. ради нее совершила кругосветный переход в одиночку.

— Ты — первая из той моей жизни, до аварии, кто не причинил мне боли. Развод. Бэлла. Фидо изображает, что может делать мою работу. — Сказав это, Изидора поняла, что в ее жизни все еще противостоят друг другу работа и семья. Это, по крайней мере, не изменилось.

— А что ты чувствуешь к Джо?

Иза покачала головой.

— Что я должна чувствовать? Не гнев — пустоту. Я всегда знала, что он мне изменяет, врет, но, как ни странно, не испытывала горечи. Замужество было ошибкой, теперь я это ясно вижу.

— В каком смысле ошибкой?

— Выбор не был свободным. Мне было уже здорово за тридцать. Я чувствовала усталость. Мое время уходило, а я не знала, как с этим справиться. Понимаешь, я всегда все планировала: колледж, университет, стажировка, ступенька за ступенькой, пресс-агент, продюсер, корреспондент…

Но чувства нельзя запрограммировать. Древний, атавистический зов: внеси свой вклад в воспроизводство, продолжи род. Работа была для меня всем, но внезапно… этого стало недостаточно. Я хотела иметь работу и детей. После Газы это стало у меня чем-то вроде навязчивой идеи.

— А что случилось в Газе? — удивилась К.С, поежившись. День угасал, ветер завывал все сильнее. Приближалась буря.

— Это было во время интифады, незадолго до твоего появления у нас. Опять начались выступления палестинцев, и я была там с Дэном Моррисоном из НБС, мы освещали позицию арабской стороны. Интервью с политическими лидерами, религиозными деятелями, подростками — зачинщиками беспорядков, и тому подобное. Мы много снимали: вот арабы бросают камни, бомбы с горючей смесью. Ничего такого, чего бы мы не делали уже тысячи раз прежде.

— Дэн Моррисон? — К.С. наморщила брови. — Он был одним из нас?

— Та еще эпитафия, — горько усмехнулась Иза, — но ты права. Что каждый из нас оставляет после себя? В этом все дело. Дэн был для меня, как старший брат. Мы так много репортажей сделали вместе. Он ни разу ничего себе не позволил, ближе всего к его постели я оказывалась, когда укладывала его туда мертвецки пьяного. А это бывало довольно часто.

Изидора попыталась было улыбнуться, но не сумела.

— Дэн и я снимали, стоя рядом, позиция была очень хорошая. Арабские мальчишки кидали камни и поджигали укрепления израильтян. Но кто-то должен был идти первым, мы бросили монетку, и он сжульничал. Этот сукин сын всегда меня обманывал, но только по мелочам. Говорил, что ему нравится меня дразнить, нет развлечения интереснее в этом окопе.

Она глубоко вздохнула, охваченная грустными воспоминаниями.

— Он сделал несколько шагов вперед, чтобы оператору было легче взять в кадр всю панораму, и начал разглагольствовать. Говорил о вере, о том, как обе стороны взывают к Божественной справедливости и на коленях провозглашают глубокую приверженность миру. Конечно, если это будет мир на их условиях… И тут они его пристрелили. В затылок. Одна пуля — он падал и все еще говорил. Я помогала оттащить Джо, и он умер у меня на коленях.

— Кто эти «они»? Кто убил его?

— Да кто знает? Ружье израильское было, но военные сказали, это сделано специально, чтобы возбудить антиизраильские настроения в Америке. Правда, Дэну на это было уже наплевать.

Иза вздохнула. Слез не было, для этого она была слишком хорошим профессионалом. Хотя иногда слезы помогали.

— О'кей, это риск, и все мы его принимаем, на месте Дэна мог быть кто угодно. Например, я, если бы Дэн не смухлевал. Но его смерть заставила меня задуматься о том, что мы оставляем после себя. Что осталось после Дэна, после стольких лет мотания по свету? Многочисленные дубли, снятые во всех аэропортах мира, чтобы какой-то сидящий в студии засранец мог заполнить эфирное время между рекламными роликами спонсоров? Что? Лучший мир? Все, что оставил Дэн, это убитую горем мать, разбитый «шевроле» и пустую квартиру в Гринвич-Вилледж, за которую ему предстояло платить еще пятнадцать лет. А у меня не было даже матери, которая оплакивала бы меня, К.С., и я поняла: надо завести детей, или я кончу, как Дэн. Ты понимаешь?

— Как дважды два, глупышка.

Иза печально покачала головой.

— И я запаниковала. Вышла замуж за Джо. Мы были знакомы больше двух лет, я только потом осознала, что за все это время мы были вместе меньше трех месяцев. Я понимаю, почему он хочет уйти. И для меня и для него. И мужчины меняются с появлением детей. Первый для них — всегда тайна, вызывающая восхищение и ужас; к появлению второго они относятся как к чему-то закономерному. Ваша машина искорежена, у вас отказывают тормоза, в довершение по всему страстный когда-то любовник ведет себя с тобой как с прокаженной.

— Джо мерзко вел себя во время моей беременности. Обижался, даже ревновал. Ребенок захватил мое тело, занял его место — так он считал, — и чем больше я толстела, чем сильнее брыкался ребенок, тем дальше уходил он от меня. От будущего ребенка. Так было с Бенджи, а с Бэллой еще хуже.

Повисло молчание. Впервые Изидора проанализировала отношение к себе мужа и поняла, что все кончено. Прочитана книга, которую она больше никогда не откроет.

— Но я как-то не могу злиться на него. Черт, я испытываю почти облегчение. Я так долго пыталась балансировать между Джо, детьми и работой, что чувствовала себя мостом, перекинутым с одного берега на другой и разваливающимся под ударами стихии; теперь будет легче, одной ношей меньше.

Высушенные морозом листья зашуршали на деревьях, падая у ног женщин, подобно слезам, которые Изидора так и не смогла пролить.

— Сколько ты собираешься пробыть здесь? — спросила К.С.

— Кажется, все в восторге от того, как я поправляюсь. Может быть, еще недели две. Потом, возможно, возьму месяц отпуска, чтобы привести Бенджи в порядок, разберусь с Джо. Сейчас его переполняет горечь, но он неплохой человек и скоро придет в себя. Мне тоже нужно время. Я была не в состоянии даже как следует проститься с Бэллой. — Голос ее был тихим, но очень твердым. — Ни слез, ни траура. Ее кремировали, знаешь? Чей-то ребенок, никто не предъявил прав на тело, и ее сожгли. Я даже не могу прийти на могилу моей девочки.

— Это… варварство. — К.С. покачала головой.

— Нет. Просто бюрократическая процедура. Бездумная чертова бюрократия, как везде в мире. — Ей удалось улыбнуться. — Не беспокойся, Иза Дин вернется. Я будут настаивать на этом. Мне просто нужно время, чтобы залечить раны. До Нового года.

Глаза К.С. расширились и наполнились слезами.

— О, черт! — прошептала она и запнулась. Листья шуршали у их ног.

— Я получила удар по черепу, К.С., но не потеряла контроля над чувствами. Великий Грабб не раздает билетов на трансатлантические перелеты просто так. Ты здесь по службе, по его поручению, я это поняла как только ты приехала, и я уверена, что ты привезла кое-что еще, кроме приветов от нашего любимого шефа. Но ты мой друг, и я это помню. Так в чем же дело?

К.С. глядела виновато.

— Ты знаешь, как на него давят. Вмешались люди с большими деньгами, уволили еще пятьдесят штатных сотрудников, редакция новостей напоминает Аламо.

— До прибытия «Св. Анны» или после?

— Иза, ты лучшая, даже Грабб вынужден был это признать, но это значит, что у тебя лучшее место и пятьдесят человек ходят вокруг и принюхиваются, нельзя ли его «откусить»!

— Это комплимент.

— Даже этот твой подлюга продюсер подал официальное прошение включить его в штат репортеров — он, видите ли, уже замещал тебя.

— Сколько же прошло времени? — Иза наморщила брови и постучала себя по лбу. — Боже, никак не соединяется!

— Уже начало декабря, Иза. Почти шесть недель прошло с тех пор, как ты последний раз появлялась на экране. И на Украине может вспыхнуть гражданская война. Грабб хочет, чтобы ты отправилась в Киев не…

— Неужели он хочет отправить меня туда, где никто никогда не бывал, именно сейчас, когда я лежу пластом?

— Вот именно. — К.С. заколебалась. — Есть еще письмо, Иза. — Она порылась в сумке и вытащила оттуда конверт. — Тут сказано — три недели. Ты должна вернуться через три недели, к Рождеству, или они разорвут контракт. Твой отъезд, когда ты никому не сообщила, куда направляешься, они восприняли как оскорбление. Подсчитали, что за последние три года у тебя больше всего больничных.

— Беременность — не болезнь, — запальчиво бросила Иза.

— Мне очень жаль, дорогая.

— Я знаю.

— Ты вернешься. Пожалуйста, скажи, что вернешься. Не позволяй этим жалким типам с липкими руками выжить тебя.

Ночь была тихая. Ветер стих, начал накрапывать дождик, облака были прямо над ними. Они вернулись под большой дуб, но листья уже не падали. Дерево стояло голое, черное. Пришла зима.

— Моя девочка. Мой муж. А теперь еще и работа? — наконец спросила Изидора. Она покачала головой. Слова ее получившего награду репортажа (потом она превратит его в сценарий), камера, еще не высохшая кровь друга на ее руках — все это почему-то вдруг всплыло в ее памяти.

На этой земле нет победителей, только жертвы. Нет детей, которые не стали бы солдатами, любое столкновение мнений делает из людей врагов, свобода оборачивается преследованием чужого мнения. Справедливости тоже нет. На этой земле величайшее варварство совершается именем Бога. Сегодня все территории Земли могут записать на свой счет еще одну невинную жертву. Его звали Дэн Моррисон. Он был моим другом.

Вал несправедливостей, обрушившийся на нее в этой старой зеленой стране, грозил захлестнуть ее, как еще одну беспомощную жертву. Дождь пошел сильнее, по лицу Изы текли холодные струйки.

— Я позволю Бенджи решать. Он остался со мной. Пусть решает он.

Но все случилось иначе.

Мишлини всем телом ударился о стену, задохнулся и почувствовал вкус желчи во рту. Сердце дико колотилось о ребра, острая боль ползла от левой лодыжки вверх, под коленку. Он подумал, что сейчас его вырвет, готов был упасть на колени, но понимал, что, сделай он это, и не только проиграет игру и потеряет десять долларов, но и утратит мужское достоинство. Нет, он умрет стоя. Конечно, умирать удобнее лежа на спине, но только не во время игры в сквош. Поэтому, вместо того чтобы испустить последний вздох, он стал медленно и методично поправлять шнурки. Ему частенько приходилось так поступать в последнее время.

— Ты что, не можешь себе позволить купить новые шнурки, Джо? — спросил его противник с понимающей ухмылкой.

— А сколько с нас дерете вы, адвокаты? Дай передохнуть.

— О'кей. Последняя игра. Если выиграешь, я плачу за ленч и покупаю тебе новые шнурки.

— Ну да! А потом припишешь все эти расходы к чеку за свои услуги. Начали!

— Ты сегодня ползаешь по корту, что, прибавил в весе или еще что-нибудь произошло?

— Я тебя сегодня сделаю.

— К твоим услугам. Но ты же знаешь, я беру почасовую плату. Смотри не разорись.

Мишлини ничего не ответил и отправился подавать из дальнего угла площадки. Да он сегодня двигается медленнее обычного, но вернется в привычную форму, если бросит курить. К тому же эта история с Бэллой. Почти все вечера он проводил один, предаваясь горестным размышлениям и пытаясь преодолеть растущий гнев на Изидору.

Джо чувствовал себя обманутым. Он видел Баллу всего несколько недель за ее короткую жизнь, да и то только по вечерам, когда он не был в отъезде или не работал допоздна. Ему всегда казалось, что впереди еще много времени, он наверстает упущенное. И привык к тому, что едва знал собственную дочь, даже не мог вспомнить, как она выглядела. Испытывая некоторый стыд из-за того, что не слишком сильно переживает потерю, Мишлини постарался переплавить стыд в гнев против жены.

А вчера вечером раздался стук в дверь его квартиры. Это была соседка, женщина, недавно поселившаяся в Уотергейтском комплексе, с которой он обменялся несколькими любезностями в лифте, а в прошлый уик-энд помог донести тяжелые сумки с покупками до квартиры. Она позвонила около половины восьмого, поблагодарила за помощь и спросила, обедал ли он и не хочет ли съесть гамбургер и выпить вина? Джо хотел было отказаться, объяснить, что он на диете, но вдруг заметил, что она пришла с гамбургерами и бутылкой Монтраше. Значит, приглашала всерьез.

Джо прикончил два огромных гамбургера и выпил большую часть бутылки, в то время как между гамбургерами она тоже приложилась к ней. Они сидели на ковре гостиной, и, когда стало очевидно, что она готова к продолжению, ему пришлось уступить и он не очень соответствовал.

Наутро он чувствовал себя как один из ломтиков вчерашней жареной картошки; не удивительно, что и двигался так медленно. Он даже не знает, как ее зовут. Надо будет спросить консьержку.

Впервые это случилось прямо у него в доме. Вообще-то, Джо старался соблюдать правило, гласившее, что нельзя обманывать жену в ее собственной постели или на ковре в ее гостиной, этим следует заниматься в другом месте. Но Джо чувствовал, что она — уже «она», а не «Иза» — обманула его гораздо основательнее. Мишлини был американцем в третьем поколении, и гены не позволяли ему осознать, что в некоторых ситуациях винить бывает некого. Кто-то должен быть виноват. Значит — она.

Обычно Джо делился со своим адвокатом Антонини самыми пикантными деталями побед над женщинами перед решающими моментами игры, чтобы подразнить противника именно в тот момент, когда он нуждается в наибольшей собранности. Но на этот раз решил не делать этого, собираясь после игры, за ленчем, обсудить с Антонини матримониальные проблемы. Воспоминание о прошлой ночи воодушевляло его, он старался убедить себя, что и выглядит моложе и чувствует себя лучше, чем это было в действительности.

Они вытирались после душа, когда Антонини заговорил о деле.

— Ты уверен, Джо? Относительно развода.

— Я решил окончательно. Наш брак кончен. Изидоры никогда нет дома, она все время отсутствует, занимается один Бог знает чем и с кем.

— Двойная игра, Джо? Ты тоже не святой.

— Важно то, что все кончено. Большой жирный нуль.

— Жаль. Я думал, что у вас все хорошо. Я беспокоился, что ты… ну, знаешь, просто переживаешь один из таких моментов… Многие мужчины через это проходят, а потом чертовски сожалеют.

Глаза Мишлини засверкали.

— Что? Ты думаешь, у меня климакс? — Он говорил агрессивным тоном: некоторые мужчины в голом виде испытывают чувство неполноценности и прикрываются враждебностью. — Благодарю, Тони, но с гормонами у меня все в порядке, во всяком случае, я готов разделать тебя на корте в любое время. Просто из моего брака ничего не вышло, и я хочу, чтобы ты помог мне привести все в порядок.

Антонини сделал успокаивающий жест рукой.

— Прекрасно, Джо. Успокойся.

Но Мишлини уже завелся и теперь хотел выговориться.

— У нас никогда не было настоящего брака. Она хотела иметь детей, и выбрала меня в качестве производителя. Взяла напрокат. «Как, дорогая, у тебя сегодня подходящий день цикла, или я могу повернуться на другой бок и перечитать вчерашнюю газету?» Она воспитывала детей и каждый день пыталась доказать всему этому чертову миру, что ни в чем не уступит любому мужчине. Я хотел иметь жену, которая была бы настоящей женщиной, Тони, а не амазонкой в бронежилете, которая ездит по миру с камерой вместо автомата.

Он раздраженно отбросил мокрое полотенце, и оно шмякнулось в большую плетеную корзину.

— Она даже не желает называть себя миссис Джо Мишлини. Что плохого в этом имени, скажи мне?

Адвокат ответил, как истинный профессионал, и опять прокололся.

— А ты подумал о детях?

— О ребенке, Тони. У нас остался один ребенок. Ты, случайно, не забыл, что она убила Бэллу?

Мишлини повернулся к адвокату — голый, руки сжаты в кулаки. Он чувствовал свою вину и должен был на ком-то отыграться. На них уже обращали внимание.

— Спокойно, Джо. Я лишь делаю свою работу. Я должен задать тебе эти вопросы. Ты меня еще за них поблагодаришь.

— Детей нельзя доверять матери, которая таскает их по всему миру, но может исчезнуть на неделю или на месяц. Детям нужна мать, а не няньки, присланные каким-то агентством, которые и по-английски толком не говорят. — Грудь Мишлини судорожно вздымалась, он пытался овладеть собой. — А еще им нужен отец, но Изидора сделала так, что я их едва знал. Я никогда не искуплю вину перед Бэллой. — Он рывком надел на палец кольцо, тон его стал более спокойным и сдержанным, даже холодным.

— Она совершенно безответственная женщина, Тони, и я не прощу ее и через миллион лет.

— Зачем столько эмоций, Джо? Это только осложняет. Процесс влетит тебе в копеечку.

— Ну, это меня как раз не беспокоит. Компания поддерживает меня. Они согласились оплатить все юридические счета. Так что свои деньги тратить не придется. Только не увлекайся, ублюдок. И добейся, чтобы я выиграл дело.

— Аккуратно и чисто не получится. Иза будет бороться, защищать свою профессиональную репутацию и не допустит, чтобы ее обвинили в пренебрежении родительскими обязанностями.

— Но она и есть негодная мать. В этом все дело. И бороться ей будет труднее, чем она полагает.

— Что ты имеешь в виду?

Мишлини повернулся к зеркалу, поправляя свой шелковый галстук. Он полностью овладел собой.

— А то, что она так часто отсутствовала, что предоставила мне разбираться со счетами и бюджетом, вот так. Предоставила мне право выступать от ее имени, если что-нибудь с ней случится. — Он с удовольствием оглядел себя в зеркале и повернулся к адвокату. — Я контролирую ее банковский счет. — Он помолчал. — Печально, но в последнее время у нас были большие расходы. Когда она вернется и обратится в свой банк, то на счете ничего не окажется.

— Ты что, обчистил ее? Да она может с тебя шкуру спустить за это.

— Если захочет вытащить на публику грязное белье — конечно. И если она найдет адвоката, который будет работать на нее из любви к искусству, задарма. Я буду лоялен, и мы придем к компромиссу: Иза получит чистый и тихий развод, ее репутация не пострадает. Я даже возмещу ей средства. Только при одном условии.

— А именно?

— Она убила мою малышку. Я не дам ей сделать то же с моим единственным сыном, Тони, ни за что, даже если придется сражаться в каждом суде этой страны. — Мишлини надел пиджак и расправил плечи, готовый бороться со всем миром. — Я хочу получить право опеки над Бенджи.

Она смотрела на лицо человека, сидящего у нее в ногах, и ничего не понимала. Слишком много обрушилось на ее сознание в этот день, она чувствовала себя опустошенной, сбитой с толку. Вскоре после завтрака она узнала, что Джо хочет не просто развода, но и права на опеку над сыном. Это означало войну, а у нее как раз не хватало боеприпасов.

Иза испытывала физическую боль, чувствуя себя деревом, которое пытаются вырвать из земли. Жизнь представлялась ей нереальной, пустые вежливые разговоры вокруг ее постели, словно смех случайных посетителей в коктейль-баре. Стены палаты сдвигались, мир сужался, ей не хватало воздуха. Пока она здесь бездействует, они плетут заговор, чтобы отобрать у нее Бенджи. Ей надо выбраться отсюда.

Когда Иза объявила о своем намерении выписаться, никто особенно не возражал. Состояние ее явно улучшалось, и, если она не будет переутомляться, смена обстановки пойдет на пользу и ей, и ребенку. Врачи предложили — по сути, настояли: она проведет десять дней в неврологическом отделении, и, если все будет хорошо, ее выпишут. Через три месяца потребуется повторное обследование, еще одно — через полгода, и только тогда можно будет с уверенностью сказать, здорова ли она. Небольшое медицинское чудо, которым врачи могут гордиться.

Только теперь, всерьез задумавшись о дальнейшей жизни, Изидора начала понимать, какие сложности ее ждут. Женщина, в чужой стране, без денег, без друзей, с маленьким ребенком на руках, даже без документов. Все это казалось несущественным — до сегодняшнего дня. С чего начать, как все восстановить?

Она продиралась сквозь чащу своих проблем, и тут как с неба на нее свалился он, готовый поддержать, не дать упасть.

— Привет. Как вы себя чувствуете?

Иза смотрела на незнакомца в некотором замешательстве.

— Я вас знаю, но… Протянутая рука.

— Пол Деверье. Помните? Несколько месяцев назад вы брали у меня интервью.

— Конечно… — Эти водянистые голубые глаза, отрывистые фразы. — Извините. Вы как будто явились из моей прошлой жизни. — Руки Изы пришли в движение, воспоминания возвращались. — Вы дали мне эксклюзивное интервью.

— Вы тогда помучили меня. — Выражение лица Деверье говорило о том, что он ничего не имел против этого.

— Если я не ошибаюсь, — начала Иза неуверенно, но мягко, — вы изображали умудренного жизнью политика и ждали, что я сыграю роль маленькой девочки. Считали меня легкой добычей.

Деверье принял ее вызов.

— Да, я не мог не заметить, что вы не только иностранная журналистка, но и привлекательная женщина, если, конечно, позволительно делать Подобные открытия в наше политизированное время. — Он пожал плечами. — Когда мы закончили, я испытывал настоятельную необходимость обратиться в «скорую помощь».

— Понимаю, — кивнула Иза с легкой улыбкой.

— Не о чем беспокоиться. Раны почти затянулись.

— Я и не беспокоилась, мистер Деверье, — заверила она его.

— Вижу, силы к вам возвращаются. Я бы сказал, вы в боевой форме. — Деверье получал удовольствие от этой пустой болтовни. — Я очень рад.

— Почему?

— Простите?

— Я хотела спросить, почему вы здесь? Ведь не каждый день государственный министр заглядывает в больницу, чтобы справиться о состоянии пациентки.

Он хохотнул.

— Для министра здравоохранения больницы — его мир, особенно эта больница. Уэчестер — мой избирательный округ, и я взял за правило заскакивать сюда раз в месяц.

— Увы, я не вхожу в число ваших избирателей.

— Избиратели склонны менять свои пристрастия каждые четыре-пять лет, мисс Дин. Наша власть — ничто в сравнении с той силой, которой являетесь вы, слуги четвертой власти. Мой визит носит чисто светский характер. Услышал, что вы выкарабкались, и решил узнать, как идут у вас дела.

Иза сказала Деверье, что собирается покинуть больницу. Он посочувствовал ее проблемам. Она заметила, что, кажется, все сложнее, чем она предполагала. Может быть, надо было попросить К.С. помочь, но она не подумала…

— Как член парламента от этого округа я, возможно, смогу вам помочь. — Его улыбка была профессионально-теплой. Улыбка политика. Она ничего не стоит. Однако Изе показалось, что в этих странных голубых глазах она разглядела нечто большее, чем профессиональный интерес. Деверье мало напоминал доброго дядюшку.

— У меня нет совершенно никакой одежды, кроме этой больничной ночной рубашки.

Внезапно поняв, что сидит почти голая, Изидора пошла за халатом.

Она чувствовала себя неловко: так и не похудела после вторых родов, грудь отяжелела, мышцы ослабли, ведь она так долго оставалась неподвижной. Изе не нравилось, что Деверье видит ее в таком состоянии. Темно-рыжие волосы отросли, Иза чувствовала себя неопрятной, непривлекательной. Уж очень сказывались недавние роды. И вновь она вынуждена была задаться вопросом, возможна ли полноценная жизнь после рождения ребенка?

Деверье же видел перед собой красивую женщину, чуть выше среднего роста, которая, несмотря на слабость, двигалась по комнате с невероятным изяществом и даже в больничном халате была так женственна. Чистая, свежая кожа, блестящие волосы, яркие зеленые глаза, умные, внимательные. Сколько раз он видел ее репортажи из горячих точек! Зеленые глаза, его любимый цвет. Именно на глаза он обратил внимание тогда, поэтому и решил дать эксклюзивное интервью именно ей.

Впервые с тех пор, как она попала в больницу, мужчина смотрел на нее так и даже не делал попытки скрыть это. Внезапно Иза вспомнила о выступивших у нее на ногах во время беременности венах, это было так некрасиво, и она еще решила, что обязательно сделает косметическую операцию, как только образуется свободное время.

Собственные мысли показались ей странными. Она не изменяла мужу, а тут вдруг разволновалась из-за совершенно чужого мужчины. Странно, но, по крайней мере, хоть какие-то чувства в ней пробудились…

— Мне трудно доказать, что я существую. Все мои документы сгорели во время аварии.

— Это не проблема. Если вы позволите мне, я сам обращусь в американское посольство. У меня есть кое-какие связи.

— Вы очень добры. Мне бы самой надо было это сделать, но я об этом как-то не подумала. Все кажется несущественным, когда лежишь в больнице и память рассыпается на кусочки. Полагаю, мне надо добраться до моего банка — нужны деньги на жизнь. Социальная служба ищет для меня пансион, где бы мы с Бенджи могли пожить, пока я не утрясу все проблемы.

Иза просто рассуждала вслух, не прося о помощи, но Деверье откликнулся мгновенно.

— Послушайте, вам нужно поправляться, а не вешать на себя все эти проблемы. Разрешите мне сделать это за вас. Пожалуйста. Не так уж часто политический деятель может помочь конкретному человеку, мы все чаще делаем вид, что спасаем мир.

Изу развлекла эта сентенция.

— У меня дом в Бауминстере, примерно в пятнадцати милях отсюда. Полно комнат, пустующих всю неделю, пока я в Лондоне. Вам с сыном там будет очень удобно, все вам будут рады. Черепичная крыша, полно земли, садовник, который будет выполнять все ваши поручения. У вас будет время решить все проблемы.

— Это так великодушно…

— Не обольщайтесь на мой счет, мисс Дин.

«Боже, какой он невероятно скромный, типичный англичанин», — думала Иза. На короткое мгновение она заглянула в его влажные глаза — в них была странная смесь властности и деградации — и подумала: «Интересно, а правда, что он педик?» И тут же устыдилась своего цинизма. Впрочем, если все так, как говорят, ей не о чем беспокоиться и она может остановиться в его доме…

— У меня нет семьи, так что…

О'кей, господин «голубой» министр! «Господи, Иза, парень просто пытается помочь тебе!»

— …грустно, что дом почти все время стоит пустой. Я буду действительно рад. Пусть вас не беспокоят телефонные счета. А что касается платьев и прочего, не беспокойтесь. — Он опустил руку в карман за бумажником. — Вам я охотно дам в долг. Здесь две сотни фунтов — для начала. Вернете, когда встанете на ноги.

— Но я не могу принять деньги от… — Она хотела было сказать — от незнакомого человека, но это прозвучало бы слишком грубо, — …от политического деятеля. От министра здравоохранения чужой страны.

— О! Но я больше не министр здравоохранения! — Деверье хлопнул в ладоши, словно радуясь хорошей шутке. — Вы пропустили перестановку в кабинете. Я теперь Государственный секретарь по вопросам обороны Ее Величества королевы Англии. А вы, мисс Дин, иностранный корреспондент. Если вас беспокоит моя попытка помочь вам, считайте ее взяткой.

Они рассмеялись. Иза чувствовала себя такой слабой и одинокой, пора было прекратить борьбу. Она поблагодарила Деверье и согласилась.

И только много позже Изидора сообразила, что Пол Деверье — именно тот человек, в чьих руках находится будущее «Дастера», а значит, и благополучие ее мстительного супруга.

Иза почувствовала, что успокаивается, только когда пришла за Бенджи и начала собирать его одежду и старенькие мягкие игрушки, принесенные в больницу дамами-благотворительницами. У нее был ее сын, и, что бы там ни замышлял его отец, она приведет в порядок свою жизнь. Она больше не одна. Уж хуже-то вряд ли будет.

Скоро должен был приехать шофер Деверье, пора было прощаться с персоналом. Иза обошла отделение интенсивной терапии, неврологическое и детское отделения, все те места, что составляли ее мир все эти последние недели, пожимала руки, принимала пожелания успеха, поздравления и бесплатные советы.

Именно в детском отделении, среди ярких игрушек, у постельки Бенджи она увидела заинтриговавшую ее сцену.

— Нам пора, малышка, — говорила молодая чернокожая женщина маленькой девочке. Ребенку не было и года, она горько плакала. Судя по акценту, женщина была из Западной Африки.

Изу инстинктивно потянуло к девочке — она была такой же ярко-рыжей, как Бэлла, такой же белокожей и лишь ненамного старше.

— Я не ее мать, — улыбнулась негритянка, заметив интерес Изы. Та ответила в шутливом тоне:

— Да, я почему-то тоже так подумала…

— Я ее забираю, чтобы отвезти к новым родителям, — объяснила женщина и, поняв, что этого объяснения недостаточно, добавила: — Я из социальной службы. Меня зовут Кэтти. Эту малышку удочеряют.

— Бедняжка! — воскликнула Иза, но Кэтти запротестовала:

— Нет, нет, дорогая. Ей повезло. Прелестный новый дом. Две машины. Любящие родители. — Она понизила голос, чтобы поделиться конфиденциальной информацией. — Видите ли, ее настоящая мать не замужем, ей всего пятнадцать, она откуда-то из-под Бирмингема. Приехала сюда, чтобы родить ребенка. Многие девушки приезжают сюда, здесь тихо, море близко, далеко от знакомых, да и от родителей. Очень уединенно. Сначала она говорила, что согласна отдать ребенка на усыновление, потом вдруг передумала, дурочка. Но родители не примут ее, понимаете?

— Понимаю. Но мне трудно это принять.

— Конечно. Девчушка испугалась, что ребенка у нее заберут. Убежала и месяц жила где придется, пряталась, пыталась сама заботиться о ребенке. — Глаза Кэтти, огромные, окруженные темными кругами, выражали боль и сострадание. — Она начала воровать и делать бог знает что еще, чтобы добыть еду и одежду для ребенка. К тому времени, как мы нашли ее, ребенок был худее листка бумаги и спал в картонной коробке.

— И вы забрали ее у матери?

— Боже упаси, конечно, нет. Мы поговорили с девочкой, потом еще и еще раз. Никакой спешки. Мы в Дорсете ничего не делаем в спешке. — Она засмеялась сама над собой. — В конце концов она согласилась, что и для нее, и для ребенка будет лучше, если девочку возьмут к себе состоятельные люди. Одна она никогда бы не справилась. Мы ее не виним, бедняжку, она так старалась.

В этот момент девочка, недовольная, что ей перестали уделять внимание, разбросала по полу одежду, которую с нее только что сняли. Иза улыбнулась, а чернокожая женщина изобразила, что она сердится. В этот момент Бенджи показал на девочку и радостно захохотал.

— Бэби, б'осила это, б'осила это, — весело кудахтал он. Его глаза светились озорным восторгом. Он смеялся впервые после катастрофы.

Хотя Бенджи оставался всего месяц до третьего дня рождения, говорил он еще плохо, а полученная травма тоже сыграла свою роль. Однако, придя в себя, Иза каждый день проводила много времени с сыном, стараясь залечить тот вред, который нанесла авария. Для Бенджи и, в еще большей степени, для Изы, каждая его картавая фраза становилась победой. А теперь он к тому же еще и смеялся. Капризничал. Опять начал расти. Глаза Изы светились гордостью.

— Бэби уезжает из больницы, Бенджи, — сказала сыну Иза, поправляя ему воротник. — Мы тоже скоро уедем.

— Возьми бэби с нами.

— Нет, Бенджи. Эта маленькая бэби отправляется к новым мамочке и папочке, — начала она объяснять, но Бенджи внезапно снова закапризничал, стал раздражительным. Катастрофа и потом разлука с матерью, когда малышу казалось, что она покинула его навсегда, сделали Бенджи нервным, чуть что, и он цеплялся за нее.

— Не эту бэби. Возьми нашу бэби с нами. Бэллу.

Иза обняла его, начала целовать, прижимая к себе сильно, как будто кто-то мог отнять его у нее.

— Бэлла не может поехать с нами, дорогой, — с горечью выдохнула она. — Она умерла и ушла на небо.

— Нет!

— О, Бенджи!

— Нет, нет, мамочка, Бэлла не умерла, — запротестовал малыш.

— Что ты, Бенджи?

— Пришла тетя и забрала Бэллу.