Пятница. Деверье в этот вечер вернулся домой поздно, на министерской машине с шофером и охраной. Иза ушла к себе, но она не спала — как она могла уснуть? Из биографического справочника, найденного на полке в кабинете хозяина, она узнала кое-какие новые детали, ведь в жизни каждого политика немало интересного.

Отец Деверье перед домом на Даунинг-стрит: «Досточтимый сэр Фрэнсис Найджент Деверье, кавалер ордена Чертополоха, член Тайного Совета, член парламента, церемониймейстер, родился в 1914 году, умер в 1966-м, сын Патрика Найджента Деверье (см. там-то); образование: Итон, колледж иезуитов, Оксфорд… Министр образования (1955–1957), социального страхования (1957–1960); председатель Совета по торговле (1960–1962); министр обороны (апрель—июль 1962)».

Больше, кроме даты смерти, не было ничего. Блестящее начало и внезапный, темный конец. Может быть, болезнь?

О матери, жене Фрэнсиса Найджента, говорилось, что она умерла молодой, когда Полу было не больше десяти.

А о жене самого Деверье говорилось: «Женился в 1970-м на Арлен Фитч-Литтл (умерла в 1980-м)…»

Кажется, трагедия и ранняя смерть сопровождают эту семью, по крайней мере, женщин. Пол Деверье так больше и не женился. Один ребенок, девочка: «Полетт, родилась в 1974 году». В справочнике ничего не было ни о светлых волосах, ни о больших испуганных глазах, ни о том, что в последний раз ее видели с ребенком на руках. Но это не важно. Возраст соответствует — двадцать с небольшим. Дочь, названная в честь отца, похожая на него, его продолжение. Иза задавалась вопросом, как далеко простирается их сходство.

Изидора говорила себе, что поддается самообману, дочь Деверье — всего лишь образ из ее снов. Но сон был кошмаром, и в этом кошмаре она теряла Бэллу. Ее дочь исчезала. Где-то там, в темных уголках сознания Изы начала вырисовываться связь, которую она еще не понимала до конца. Но в чьем существовании уже не сомневалась. Она должна найти его дочь, а через нее найти свою собственную.

Однако, если Деверье как-то связан с похищением Бэллы, почему, Боже мой, почему, он пригласил ее в свой дом? Возможно, он пытается скрыть какие-то факты, но какие именно? Позор? Вину? Дочь? Эта семья скрывает правду о Бэлле.

Но что же ей делать? Спросить его напрямую? Убежать? Но что она может сказать ему, если он что-то и скрывает, у нее гораздо больше шансов выяснить это, оставаясь рядом. Она не покинет этот дом. Деверье ведь ничего не знает о ее подозрениях. Да и куда ей бежать?

Может быть, министр тоже жертва обстоятельств, или он участник игры? Пока еще рано делать выводы.

Иза спала неспокойно, не зная, пользуется ли она гостеприимством Деверье или попала в западню, протянул ли он ей руку из милосердия или заранее все спланировал. Только на следующий вечер у нее появилась возможность поговорить с хозяином. Политический деятель и в субботу не отдыхает; он рано уехал из дома и, когда вернулся, выглядел уставшим.

Деверье ушел к себе в кабинет со стаканом виски и оставался там минут двадцать. Когда он наконец появился, то уже успел расслабиться, как будто над ним кто-то поработал. Он заметил любопытство на лице Изидоры.

— Мой дневник. Я веду политический дневник. Удивительно, но это придает мне силы. Как война. Заряжаешь оружие, берешь на мушку человека, который даже не знает, что находится на линии огня, и ждешь, когда наступит подходящий момент. — Лицо Пола стало театрально серьезным. — Конечно, политический дневник — просто жалкая попытка автора обеспечить себе бессмертие, рассказать о своем вранье, приписать себе чужой триумф и «поделиться» неудачами с коллегами. — Его голубые глаза весело блестели. — Дневник помогает мне сохранить рассудок.

Деверье смотрел на нее несколько дольше, чем было необходимо, чтобы определить, как она оценила его шутку, в глазах был веселый вызов.

— А что, если я приглашу вас пообедать? Если, конечно, у вас нет других планов? — Он знал, что их нет. — Салли присмотрит за малышом, — предложил он.

Иза была измучена, есть ей совершенно не хотелось, но Бенджи спокойно спал, и она не стала колебаться.

«Пти канар» был небольшим франко-канадским ресторанчиком, удивительным в таком отдаленном районе Англии, он находился в помещении старинного постоялого двора, на перекрестке старых дорог, деливших надвое деревню Мейден Ньютон. Иза подумала: а кем была эта самая Мейден Ньютон, что в ее честь назвали деревню?

Штукатурка потрескалась, балки низко нависали над залом, а сосновые дрова в камине, потрескивая, источали мускусный аромат. Кухня здесь была исключительной, причем меню отражало бурную молодость шеф-повара, которую он провел ощипывая птицу и ухлестывая за официантками в дюжине портов.

Жена шеф-повара предложила им карту вин, но Иза отказалась. Прекрасное вино творит чудеса, но вряд ли полезно поврежденному, рассыпавшемуся на мелкие кусочки сознанию. Деверье решил выпить и несколько минут оживленно обсуждал с хозяйкой «Сюшо» урожая 1985 года — «великолепно пьется, богатый букет, даже один бокал прекрасно действует», — а потом и «Каберне Совиньон» из Калифорнийской долины урожая 86-го года. Он выбрал американское вино.

— В вашу честь, — кивнул он Изе. — Да, и еще бутылку дорсетской газированной воды, — добавил он. — Это наша местная — детище премьер-министра. Кстати, если поразмыслить, это его единственная серьезная страсть.

Тон Деверье показался Изе презрительным, как будто он не воспринимал всерьез своего шефа. Он оказывал ей доверие, делился секретами, втягивал в свои дела. К тому времени, когда сосновые дрова прогорели, Деверье помягчел и, возможно, даже стал более уязвимым.

В другом углу ресторана сидела пара, явно не муж и жена. Они пожирали друг друга глазами. На какое-то мгновение Изе стало грустно, она подумала: как много времени прошло с тех пор, как она участвовала в любовных играх, когда пытаешься произвести впечатление, завлечь, быть неотразимой! Очень много. Она приказала себе отбросить эту мысль.

— Должно быть, ваша новая работа очень изматывает? — спросила она, чтобы что-то сказать.

— Взбадривает. Меня она скорее возбуждает, чем изматывает. — Деверье подлил в бокал вина, он чувствовал себя с Изой очень раскованно. — И у меня много личных соображений, чтобы дорожить этой должностью. Когда-то мой отец занимал тот же самый пост, больше тридцати лет назад, и я чувствую, что должен… — Он чуть было не сказал — «избавиться от некоторых воспоминаний», но справился с собой и закончил словами о необходимости завершить работу отца.

— А что с «Дастером»?

— О, вы, как будто, вспомнили о своей профессии? — На лице министра отразилось явное неодобрение. На него начинало действовать вино, вытаскивая на свет Божий не лучшие черты характера.

— О нет, что вы! Но это больше чем простое любопытство. Мой муж очень тесно связан с проектом.

— Ммммм… — Деверье переваривал информацию. — Скажите, какие у вас отношения с мужем? — спросил он. — Или это слишком прямой вопрос?

— Не очень хорошие… хотя… Пожалуй, так я могу определить их.

— Мир тесен, — задумчиво сказал Пол. — Ваша семья и моя так пересеклись… Очень тесный мир. — Он поболтал темно-красное вино в стакане, помедлил, вдыхая аромат, потом сделал большой глоток. — Итак, «Дастер». Вам, как профессионалу, миссис Дин, я дам совершенно откровенный и прямой ответ: «Без комментариев». Но лично вам признаюсь: мы продвигаемся. Не очень быстро, но, безусловно, и не слишком медленно. Сейчас дело зависит, скорее, от политиков, чем от финансистов, а поскольку политические убеждения стоят недорого, я убежден, что сделка будет заключена. Ваш муж может быть спокоен.

Деверье польстил Изе своей откровенностью, но его поразило, как мало это ее заинтересовало. Казалось, мысли этой женщины витают где-то далеко.

— Кстати, о семье, — начала она, — это ваш отец? На той фотографии на рояле?

Деверье кивнул.

— И, я полагаю, ваша жена?..

— Она умерла. Много лет назад.

— Простите меня.

Деверье помрачнел. Иза чувствовала, что ведет себя бестактно, но остановиться не могла.

— А ваша дочь?

Он оживился, ему явно хотелось рассказать ей о девочке, но, кажется, был не в состояний найти подходящие слова.

— Моя дочь… не живет дома. — Он помолчал, потом добавил: — Семья, Иза, может быть скалой, на которой вы строите свою жизнь. Но иногда о нее разбивается вся ваша жизнь. — Грустный тон делал невозможным дальнейшие расспросы, как будто что-то навалилось на Деверье, готовое придавить его. Она чувствовала, что боль Деверье была искренней.

— Временами мы должны чувствовать себя одиноко. — Она не собиралась вызывать его на откровенность, но и сочувствовать не собиралась.

— Ну… кое-что помогает… Например, моя работа. — Он сделал над собой усилие, пытаясь встряхнуться. — Светские развлечения. У меня много знакомых. Я вдовец. У меня свой дом. Машина. — Он подшучивал над собой. — Некоторые женщины, кажется, находят это…

— …интригующим? — договорила за него Иза. Голубые глаза Деверье глядели на нее прямо, взгляд был внимательным, вызывающим, и он был в восторге, когда Иза ответила на его взгляд. Значит, она не собирается уклоняться. Он обозначил желание и тут же сменил тему.

— Скажите, почему вы выбрали журналистику? Это тяжелая профессия для женщины.

Вот это вопрос! Как на него ответить? Иза и сама толком не знала почему. Безрассудство, любовь к риску? Мужчины? Людей манят недостижимые высоты, а гордость и высокомерие сбрасывают их оттуда. Иза была убеждена, что мир всегда должен знать все, хочет он того или нет. Кстати, как правило, никто ничего не хочет знать о себе.

Но было и кое-что еще. Иза ясно помнила это. Один день, незадолго до Рождества. 1968 год.

Америка готовилась тогда к полету на Луну и, кажется, дошла до крайней точки во вьетнамской войне. Только что президентом избран Ричард Никсон, человек, которому суждено было достичь беспрецедентных высот, совершить прорыв в отношении с коммунистическим лагерем, но чье безрассудство и ложная гордость приведут его к унизительному падению. Эпоха надежд и иллюзий, время потрясений, которые свернули политические горы по всей планете.

Но Изидора вспомнила о другом. Изе было немногим больше десяти, она училась в школе, жила очень обеспеченно, в обычном американском пригороде Центральной Америки.

Это был тихий день. Слишком тихий. Иза чувствовала неладное. Ее обычно спокойная мать была странно возбуждена, но, когда девочка осторожно попыталась расспросить ее, то получила нагоняй. После ленча Иза, словно подхваченная ураганным ветром, незаметно проскользнула за матерью в зубоврачебный кабинет, пристроенный отцом к их деревянному дому. Мать пронеслась мимо письменного стола, где обычно сидела недавно уволенная секретарша и где теперь лежали ненужные папки и рентгеновские снимки, и влетела в святая святых — хирургический кабинет. Мать была в такой ярости, что не заметила дочь; Иза не могла толком разглядеть, что происходило за высокой спинкой зубоврачебного кресла, она видела только раскрасневшуюся лысую голову отца и его ноги. Она удивилась: почему это папа в носках и подтяжках, а пара чьих-то голых ног как будто повисла на его плечах.

Все Рождество они не разговаривали. Засыхала елка, погибал брак. К Новому году родители уже спали в разных комнатах.

Иза обожала своего отца, его улыбку, смеющиеся глаза, восхитительные и удивительные истории, которые он ей рассказывал, сидя на краешке кровати, открывая перед ней картины мира, прятавшегося за повседневной респектабельностью. С тех пор она никогда больше не доверяла мужчинам, обладающим властью и авторитетом.

— Жюль Верн, — пояснила Иза Деверье. — Этот чертов Жюль Берн заставил меня сделаться журналисткой. Я обожала его книги. Прочла все до единой. Ненавидела его за то, что женщинам он отводил единственную роль: махать платочками и терпеливо дожидаться дома, пока мужчины объезжают мир в поисках приключений.

— Он был французом, — ответил Деверье, как будто это все объясняло.

— А что, англичане другие?

— Некоторые, — задумчиво произнес он. — А вы знакомы со многими англичанами?

— Мой дедушка был англичанином. Из этих мест. Поэтому я сюда и приехала. Что-то вроде возвращения к истокам, попытка понять, кто же я на самом деле и что для меня важнее всего.

— Очень умно с вашей стороны. Мы не можем уйти от своих истоков. Мы все — звенья одной длинной, бесконечной цепи, знаете, когда одно поколение сменяет другое… Мы изворачиваемся, меняем форму, но в конце концов оказывается, что главное в нас именно то, с чем мы родились. Потому и обвиняем родителей, несем такую ответственность перед своими детьми. Они то, чем мы их сделали.

Голос Деверье понизился, глаза стали еще более водянистыми, а взгляд далеким. Иза почувствовала, что он приоткрыл перед ней дверь в свою внутреннюю жизнь. Деверье нес семейные обязательства, как тяжкий груз, он сгибался под ним, едва не падал на землю. Иза сочувствовала ему, ей было легко поставить себя на его место.

— Вы так говорите… как будто потеряли ваших детей.

— У меня всего один ребенок. Моя дочь.

Иза почувствовала, как внутри нее стремительно распрямляется пружина.

— Наши отношения не удовлетворяют меня. — Деверье крепко сжал челюсти, взяв себя в руки. Типично английский подход. — Возможно, я сам в этом виноват. Был слишком занят, чтобы вникать в ее проблемы. Девочке нужна была мать, может быть, мне следовало жениться снова, но… — Он пожал плечами. — Я долго жил вне дома… Странная вещь семья…

Во влажных голубых глазах была боль, он хотел получить поддержку Изы, почерпнуть у нее сил. Она позволила ему положить ладонь на свою руку, он что-то в ней затронул. Оба они одиноки, оба испытывают боль, страдают из-за семейных проблем.

Иза чувствовала, что Деверье тянет к ней. И не имела ни малейшего представления, чем ответить ему.

— Расскажите мне о вашей дочери.

Вопрос повис в воздухе. Деверье внимательно смотрел на женщину, что-то вспоминая, с чем-то борясь. Потом дверь захлопнулась. Он выпрямился и отнял руку.

— Нет, не сейчас, простите меня. — Он покачал головой, как бы отгоняя печальные мысли. — Может быть, позже.

Этот человек совершенно овладел собой, и Иза понимала, что настаивать было бы глупо, во всяком случае, теперь. Он ведь сказал: позже.

Минута откровенности наступила, когда Деверье открыл перед ней скрипящую дубовую дверь своего дома. Длинный холл освещался лишь огнем горящего камина. Когда они вошли, он взял Изу за запястье, повернул к себе и обнял, и она не сопротивлялась, даже когда его губы начали искать ее рот. Она хотела его, хотя знала, что доверять ему не может.

Пол прижался к ней всем телом, она чувствовала, как растет его желание, руки скользнули по спине, начали искать груди. Она не сопротивлялась — сколько времени прошло с тех пор, как кто-то хотел ее, она почти забыла, что такое огонь, исходящий от мужчины. Деверье был нужен ей. По многим причинам.

Но больше всего из-за Бэллы. А вдруг его внимание — всего лишь прикрытие?

Или это совпадение? Подозрения боролись в ней с желанием.

— Пол… — Иза откинула голову, но его язык преследовал ее. Я должна испытать его, не знаю как, но должна, думала она, сбитая с толку собственными ощущениями. Он по-прежнему крепко прижимался к ней.

— Я не уверена, что готова к этому. Слишком быстро.

— Ты готова. Я чувствую, я знаю.

— Возможно, нам следует получше узнать друг друга, — прошептала она, но ее тело не соглашалось, возбуждаясь все сильнее. Он был прав, она готова. Деверье горел, полный юношеского нетерпения, готовый овладеть Изой на ближайшем кресле.

— Мне нужно еще немного времени, — выдохнула Иза, но его пальцы уже жадно шарили по ее телу. Она позволит ему зайти достаточно далеко, но всегда успеет остановить, если он будет слишком настойчив. — Я хочу помочь тебе, Пол, во всем! — Пуговица отскочила и покатилась по полу. Наступил решающий момент. — Даже с твоей дочерью Полетт.

И она почувствовала, как мгновенно исчезло его возбуждение. Момент прошел.

— Иза, мы оба взрослые люди, будем реалистами. Ради Бога, отправляйся домой. Сейчас самое подходящее время, единственно возможное.

Он попытался улыбнуться, пока она поправляла одежду.

— Не беспокойся, — добавил он. — Я все понимаю. Надеюсь, что не слишком смутил тебя. — Перед ней опять был настоящий английский джентльмен.

— Может быть, Пол. Но я не уверена, что следует торопить события и спешить домой.

— Что?!

— Я могу остаться.

В темноте невозможно было разглядеть выражение беспокойства, отразившееся на его лице, но Иза почувствовала, как напрягся Деверье. Потом он отодвинулся, и связь между ними разорвалась.

— Мне говорили, что ты прекрасно поправляешься. Любому человеку лучше всего укрыться дома, когда ему плохо.

— В моем доме я испытываю наибольшее страдание. Впрочем, и на работе тоже. Мне нужен перерыв, отдых, всего неделя, не больше.

— Я не думаю, что это разумно, Иза. Доктора правы, тебе следует подчиниться и встретить Рождество дома.

— Может быть.

Тон был спокойным, рассудительным, Деверье не угрожал, но при свете вспыхивающих в камине искр глаза казались налитыми кровью, жестокими. Огонь вспыхнул еще раз, и тени на лице обозначились резче.

Последовало молчание, нарушаемое тиканьем больших часов, эхом отдававшимся от плит пола и оштукатуренных стен, отсчитывающих, словно взмахами косы, секунды до следующего хода в их игре.

Иза снова потянулась к нему, так, чтобы он смог, если бы захотел, дотронуться до нее. Но он не ответил на ее призыв.

Она должна была убедиться и попыталась прижаться к нему. Он снова отодвинулся.

— Боюсь, возникнут затруднения, если ты останешься, — сказал он. — Я жду гостей, дней через пять, так что ты не сможешь оставаться в доме. Я сожалею.

— Конечно, я понимаю. Ты и так был слишком великодушен. Возможно, я перееду в какую-нибудь маленькую гостиницу…

— Если ты не разберешься с финансами, это будет нелегко. Печально, что наша служба социального страхования не сможет помочь. У них очень строгие правила. Иза, неразумно сидеть здесь, без всяких средств, когда у тебя есть дом и муж. Жить в продуваемом ветрами отеле на морском берегу, в одежде, которую тебе дали из милости! А Рождество? Уверен, это не совсем то, к чему ты привыкла. Подумай о Бенджамене. Я слышал, он не очень-то хорошо приходит в себя.

Деверье хорошо информирован. Бенджи получил серьезную душевную травму, когда внезапно исчезли все, кого он любил, а возвращение матери лишь усилило страх ребенка, что она может исчезнуть снова. Мальчик спал неспокойно, боясь потерять ее, а когда не спал, то не отпускал от себя ни на шаг. Он пугался всякий раз, когда Иза выходила из комнаты, когда они расставались, он плакал, ночью часто просыпался и рыдал, пока она не подбегала и не обнимала его. Гостиница вряд ли подойдет.

— Наверное, ты прав. Посмотрим, что скажут в понедельник врачи.

— Конечно. Мне очень жаль, что я больше ничем не смогу помочь тебе.

Сам того не подозревая, Деверье очень помог ей. Уговаривая ее вернуться в Штаты, он был слишком настойчив. Выбирая между возможностью сделать ее своей любовницей и безопасностью дочери он не колеблясь остановился на втором. Пол хочет, чтобы она уехала. Ни один из ее знакомых мужчин не поступил так. Из любовника Деверье мгновенно превратился в сторожевого пса.

Он отгонял ее.

Деверье был по натуре игроком и пытался двигать ее, как пешку на доске. Иза не знала правил игры, не понимала конечной цели, но, если приз — правда о судьбе Бэллы, у нее нет выбора и она примет вызов.

Изидора понимала, что если Пол рискнул пригласить ее в свой дом, значит, оставить ее в Уэчестере было для него слишком рискованно. Она не знала, что ей следует искать, но, по крайней мере, теперь знала где.

Инспектор полицейского участка в Уэчестере улыбнулся, когда в его кабинет вошла Иза, держа за руку Бенджи. Мужчины всегда улыбались ей. Главное — угадать, когда улыбка искренна, а когда нет.

Она позвонила, попросив принять ее, и полицейские чины охотно согласились — это оказался самый успешный звонок за это утро. До Кэтти Изе не удалось добраться, никто не знал, где она находится. В компании, занимающейся кредитными карточками, были не слишком любезны, когда выяснилось, что она не может назвать номер своей кредитной карточки, а счет у нее в американском банке. «Мадам, вам бы следовало заявить об утере сразу же, а не спустя недели. Ведь это ваша обязанность». Девица на другом конце провода, кажется, просто не знала, что такое кома, и отвечала так, как будто сама была близка к этому состоянию. В конце концов она сообщила Изе, что ее карточкой за это время могли воспользоваться, а новую она сможет получить завтра в местном отделении банка. Иза не смогла пробиться к редактору местной газеты, который редко появлялся там до ленча, и оставила ему сообщение, выразив надежду, что он найдет время встретиться с ней сегодня днем.

Пятнадцать миль от Бауминстера до Уэчестера она проехала на автобусе. Постоянная ухмылка Чиннери действовала на нее угнетающе, она не хотела, чтобы он или кто-то другой знал, куда она направилась.

Вместе с улыбкой Изе предложили кофе и пластиковый стаканчик с кокой, пожаловались на урезанные расходы, объясняя тем самым отсутствие свежего чая и бисквитов. В участке царила викторианская учтивость, никакой суеты, свойственной янки, никакой суматохи с кучей подозреваемых, которых притащили, чтобы они покаялись в своих преступлениях, никакого воя сирен или протестов невинных граждан. Иза заметила, что рядом с участком расположена пивная.

Инспектор выслушал ее внимательно, прихлебывая чай и безжалостно грызя старый карандаш. Он ничего не записывал.

— Я не могу сказать точно, инспектор, но что-то — не знаю, как лучше это определить, — происходит. Мне нужна ваша помощь, чтобы выяснить правду о моем ребенке.

— Понимаю, — задумчиво произнес он. — И вы думаете, что Полетт Деверье может иметь к этому отношение?

— Конечно, у меня нет никаких доказательств, но…

— Верно, нет. Позвольте задать вам еще несколько вопросов об аварии. Ведь именно поэтому вы и пришли ко мне?

— Я разговаривала с одним из ваших констеблей в больнице.

— Да, я знаю. Мы надеялись, что к вам вернется память. В конце концов, это серьезное дело, человек — ребенок — погиб…

— В этом я не совсем уверена…

— Но вы уверены, что вели машину?

Поколебавшись, Иза кивнула.

— Должно быть, это была я.

— А как произошла авария?

— Вам лучше знать! Очевидно, машина сошла с дороги. Хотя никто, кажется, не знает почему.

— Других машин вы не видели? Столкновения не было?

Она покачала головой.

— Я просто не могу вспомнить.

— Видите ли, миссис Дин. У нас серьезная проблема. Во время автокатастрофы погиб ребенок, вы были за рулем. — Карандаш был направлен острием прямо на нее. — Это позволяет предъявить вам обвинение в неосторожном управлении машиной. Пока вы не найдете объяснения несчастному случаю.

— Но что с моим ребенком?.. — От неожиданного наступления у Изы перехватило дыхание.

— Позвольте изложить все прямо, миссис Дин. Вам грозит очень серьезное обвинение, вы ничего не можете доказать, ссылаясь на амнезию. И обвиняете всех: докторов, которые спасли вашу жизнь, работника морга… даже нашего депутата и его дочь в некоем преступлении, а именно в исчезновении вашего ребенка, за смерть которого, скорее всего, отвечаете вы сами. — Карандаш с треском разломился пополам. — Между прочим, вы остановились в доме мистера Деверье?

«Как он узнал?..»

— Ваши обвинения могут кому-то показаться проявлением неблагодарности, вы подумали об этом?

— Инспектор, я пришла к вам, чтобы вы помогли мне выяснить, что случилось с моим ребенком. — Иза кипела от возмущения. Внезапно возникшее в комнате напряжение заставило Бенджи, до сих пор тихо сидевшего на ее коленях, завертеться, и она дернулась, чтобы удержать его. Приходилось сражаться на два фронта. Клаузевиц не одобрил бы этого.

— У вас есть обязательства, миссис Дин, перед оставшимся в живых сыном. Наш закон защищает детей, когда лишенные средств родители подвергают их страданиям, и, если вы надолго задержитесь у нас, социальная служба может заинтересоваться.

— Я вовсе не лишена средств! — выпалила она.

— Конечно, я уверен, что нет. Но я пытаюсь оградить вас от любого недоразумения, насколько это в моих силах. Вы создали достаточно трудностей всем нам. Кому-то может показаться, что ваши обвинения — результат травмированной психики, длительной депрессии. Этого будет достаточно, чтобы маленького Бенджамена захотели взять под опеку.

— Вы пытаетесь запугать меня?

— Вы сами виноваты, миссис Дин.

— Вы не станете помогать мне в поисках ребенка?

— Некого искать. Простите меня, но у меня есть отчет из больницы, свидетельство о смерти, о вскрытии, документ от коронера, даже свидетельство о кремации, все подтверждает, что ваш ребенок мертв. Вы отказываетесь поверить в это, но у вас нет никаких доказательств. Совершенно очевидно, что ваше состояние нестабильно, вы подвергаете опасности ребенка.

— Вы не отберете у меня Бенджамена. Никогда!

— Или же вы намеренно стараетесь запутать дело, скрыть собственную вину и не нести ответственность за аварию. Именно к такому заключению может прийти суд.

— Вы собираетесь предъявить мне обвинение в смерти моего собственного ребенка? — Иза едва могла поверить в то, что слышала. Бенджи начал хныкать.

Инспектор смотрел на нее поверх обломков своего карандаша, не опровергая ее худших опасений. Когда он наконец заговорил, тон его стал примирительным.

— Думаю, на этом этапе, нет. Полагаю, мы могли бы обвинить вас, но я не убежден — еще не убежден, — что это принесет хоть какую-то пользу. Честно говоря, меня больше беспокоит положение Бенджамена и состояние вашей психики. Я думаю, вам действительно вредно оставаться в Уэчестере дольше, чем рекомендуют доктора.

— Что именно вы хотите сказать?

— Не испытывайте нашего терпения, не злоупотребляйте гостеприимством. Поезжайте домой, миссис Дин. Поезжайте домой!

Только гораздо позднее, уже покинув полицейский участок, Иза задумалась, откуда, черт побери, инспектор так хорошо осведомлен о том, что она собирается задержаться здесь!

Иза была гораздо более осмотрительной с Барри Брайном, редактором «Уэчестерской хроники», когда в конце концов все-таки оказалась в его кабинете, чтобы выпить еще одну порцию кофе-экспрессо. Она не могла назвать это другим словом, питье, пойло. Невозможно было понять, что пенится в чашке — чай, кофе или суп из бычьих хвостов. Ко всеобщему облегчению, после длительной прогулки по городу Бенджи крепко спал.

Брайн произвел на нее впечатление «укороченного» человека, как будто огромный молот ударил по нему сверху и сплющил до такого состояния, что, казалось, он вот-вот лопнет. Макушка его лысой головы была плоской, шея — толстой, талия — необъятной, а ноги недостаточно длинными, чтобы соответствовать массивной верхней части тела. Возможно, надеялась Иза, он провел всю жизнь, пробивая лбом запертые двери. Или бился головой о стену. Скоро она узнает, которое из ее предположений верное.

Она ничего не сказала ему о Деверье и его дочери, придерживаясь версии о возможной ошибке с идентификацией в морге больницы. В противоположность инспектору Брайн все подробно записывал цветной ручкой.

— А вы поднимали этот вопрос в больнице? — спросил он, растягивая гласные, как это свойственно жителям Западной Англии.

— Конечно.

— И что они ответили?

— Предложили успокоительное и курс психотерапии.

Редактор поднял брови, но тут их прервали. Он не закрыл дверь кабинета, так что постоянное вмешательство в их разговор было неизбежно, а для него, возможно, и желательно. Молодой человек лет тридцати с мягким южно-ирландским акцентом потребовал срочно решить вопрос о каких-то фотографиях. Редактор извинился и исчез. Он отсутствовал довольно долго, а когда вернулся, вид у него был виноватый.

— Весьма сожалею, миссис Дин, у меня очень срочное дело. Даже если бы я хотел помочь, боюсь, мы мало что смогли бы сделать.

Значит, каменная стена.

— Не могли бы вы просто справиться? Провести расследование? Все, чего я хочу, это установить истину.

— Боюсь, пропавшие дети — не наша тематика.

— Пожалуйста…

— Понимаете, мне очень неприятно признаваться в этом другому журналисту, но я должен быть с вами откровенен, — люди покупают нашу газету не ради новостей или сенсации. Они ищут в ней рекламные объявления, сообщения о распродажах, о репертуаре кинотеатров, кого арестовали и кто умер. Только похороны, свадьбы и аресты, вот что мы такое. Мы тут не склонны к журналистским расследованиям. — Он широко развел руками. — Посмотрите на мой кабинет. Похоже это на штаб по расследованию интриг и заговоров?

Он плюхнулся в свое кресло, рубашка у него на животе натянулась, причем один конец высовывался из брюк. Заталкивая ручку обратно в карман рубашки, он посадил свежее пятно. Иза понимала, что имеет в виду этот человек.

— Ваша история трогает меня больше, чем я могу выразить. У меня самого есть дети. Четверо. Я понимаю, что вы должны сейчас чувствовать.

Иза ждала чего-нибудь подобного. Ей хотелось закричать.

— Всем сердцем я хотел бы помочь вам, но… это не дело нашей газеты. Надеюсь, вы поймете.

И вот Изу уже подталкивают к двери, секретарша ведет ее через лабиринт столов в редакции новостей, к выходу. Прежде чем дверь закрылась, она обернулась, чтобы бросить последний взгляд. За стеклянной перегородкой редактор, пряча свою подлость и предательство их профессии, отпустил какую-то шутку, и его толстый живот тяжело заколыхался.

В тот вечер, возвращаясь на автобусе в Бауминстер, Иза с силой прижимала к себе Бенджи, уткнувшись лицом в его волосы и притворяясь, что спит. Она не хотела, чтобы кто-нибудь видел ее слезы.

— Вы ее видели? Она почти вываливалась из платья. С вырезом почти до пупка. Шлюха! — Премьер-министр, сэр Ричард Флад, как всегда, выпив лишнюю кружку пива, болтал глупости и становился агрессивным. Перетасовки в кабинете, рост безработицы, выборы в Шотландии, обескровившие страну, сессия парламента, длившаяся меньше месяца, но оказавшаяся очень трудной, — все это заставляло ждать Рождества с нетерпением. А Рождество с каждым годом наступало все раньше. Его собеседники кивнули, соглашаясь.

— Я застал ее несколько лет назад, — продолжал премьер-министр, — когда она была… кем? Лидером оппозиции, много говорила о бедности, упадке морали и о другой подобной чепухе. Застал в ее маленьком кабинете в палате общин с парнем вдвое моложе нее. Не знаю, что уж там он исследовал, но она не оказывала ему «оппозиции»!

Шутка была грубой. Деверье подумал о том, что сам премьер-министр — в ту пору мелкий клерк в правительстве — делал поздно вечером в длинных коридорах парламента, где находились крошечные кабинеты министров теневого кабинета, и как он оказался в кабинете женщины, чья парламентская и постельная репутация были общеизвестны. Он попытался, развлечения ради, придумать какое-нибудь невинное объяснение, но ему это так и не удалось.

— Должен признать, сегодня вечером она представляла собой замечательное зрелище, — отозвался американский посол. — Это алое платье, тени под глазами. Удивительные желтые волосы.

— Попугаиха, — отпарировал Деверье. — В Зеленой комнате, на фоне великолепного японского рисунка на стене — пышные листья и бамбук… — я сразу же подумал именно о попугае.

— В свое время была райской птичкой, — пробормотал Флад.

— Руины, — посол был загадочен. — Я имею в виду стены. Не женщину.

Вновь раздался смех, такой характерный для мужской компании. Они сидели в апартаментах посла в Уинфилд-хаус, элегантном особняке в центре лондонского Риджент-парка. Полчаса назад они видели в окно, как лисица стелется по земле в поисках обеда, но после этого успели выпить по два виски. Премьер-министр увяз в посольском гостеприимстве, которого было слишком много на приеме. Сейчас он находился среди друзей, расслабился и стал весьма уязвим, наступил подходящий момент для нанесения удара.

— Итак, перейдем к делу, джентльмены. Господин премьер-министр, вы собираетесь помочь нам с «Дастером»?

— Этот человек не знает усталости! — В голосе английского премьера был легкий упрек. — Все не так уж и плохо.

— Но слишком зыбко, — решительно вмешался Деверье.

— Я думал, мы договорились во время вашего последнего визита в Вашингтон, Пол. Мы уступили вам на чертову уйму больше, чем это диктовалось прямой коммерческой выгодой, гарантировали долю в реконструировании компаний по проектированию и производству, вы получили те кредиты, о которых просили, все работает на вас. Черт, мы даже выкрутили руки саудовцам, заставив их заказать новый эскадренный миноносец на одной из ваших верфей. Я действительно не понимаю, чего еще вы можете требовать от нас, что такое, по-вашему, выгодное предложение?

Премьер-министр посмотрел на Деверье. Коллеги хвалили способность Флада слушать и его готовность внимательно относиться к чужой точке зрения, но то, что было источником силы во времена процветания, теперь, когда маятник качнулся в сторону спада и уныния, выглядело как нерешительность. Премьер-министр убедил себя, что держится твердо, всем остальным, в том числе коллегам, он все больше напоминал кролика, попавшего в луч прожектора. В данную минуту премьер был слишком расслаблен, чтобы вдумываться в вопросы посла, и предоставил возможность отвечать Деверье.

— Дело не только в деньгах, — начал министр. — Вы должны понять и наши политические проблемы.

Посол высоко поднял густые седеющие брови.

— Мы переживаем трудный период, — продолжал Деверье. — Рост безработицы, провальные — для нас — дополнительные выборы, бесконечное нытье в средствах массовой информации. Кто-нибудь наверняка заявит, что страна нуждается в новом бомбардировщике стоимостью в несколько миллиардов долларов так же сильно, как в соревнованиях по пинкам в задницу.

— Но вы же не позволите каким-то жалким писакам сбить вас с курса?

— Конечно, нет, — мгновенно отреагировал премьер-министр.

— Конечно, нет, — повторил Деверье, куда более сдержанно. — Мы можем не обращать внимание на газеты, но не станем игнорировать политические реалии.

Брови посла опустились, он нахмурился.

— Не нужно быть директором ЦРУ, чтобы знать о наших трудностях, — продолжал Деверье. — Перетасовка кабинета была не только желательна, но и абсолютно необходима. Некоторые министры просто подставляли премьера, — добавил он, чувствуя, что пора пролить бальзам на раны своего лидера, а не растравлять их. — Правительству необходимо было влить свежую кровь. Новый имидж не менее важен, чем финансовые соображения.

Премьер-министр явно не понимал, куда клонит его министр, — в отличие от посла. Он налил себе еще виски (Деверье отказался), прежде чем отбить подачу англичанина.

— Что вы имеете в виду, Пол?

— Если мы и включимся в разработку нового военного самолета… — (посол отметил про себя это «если»), — то только в обмен на поддержку нашего видения будущей роли Англии в мире — значительной, ведущей роли.

— Безусловно, — кивнул посол.

— Это только слова, — настаивал Деверье. Тон его был холодным, аргументы точно выверенными. — Иначе «Дастер» станет для моей страны дорогостоящей излишней роскошью.

Американец отставил свой стакан. Он начал эту игру и хотел сохранить ясную голову, чтобы успешно завершить ее.

Деверье наклонился вперед, всем своим видом подчеркивая, что эта беседа — не пустая светская формальность.

— В вашем государственном департаменте возникла идея, что Японию и Германию следует ввести в Совет Безопасности ООН. Это значит, что кому-то придется уступить свое место. И роль жертвы уготована Англии.

Последовало долгое молчание. Посол не хотел опровергать утверждения Деверье. Считается, что дипломаты обязаны врать ради своей страны, но тут явная ложь не пройдет.

— Лев растерял еще не все зубы, господин посол. Не надейтесь, что британское правительство согласится. Иначе союзники разорвут нас на куски. И будут правы. Президент не может рассчитывать получить и «Дастер», и наше место в Совете Безопасности.

— Вы связываете два эти вопроса?

— Такова политическая логика. Великобритания не может превратиться в мальчика для битья.

— Я не уверен, что президент уже принял какое-то решение по проблеме Совета Безопасности. Это всего лишь пробный шар, запущенный некоторыми его советниками.

— Вот именно, — сказал Деверье с тонкой усмешкой. — Нам даже не придется просить его изменить свое решение.

— Справедливо, — согласился посол. — Я сообщу, какое значение вы придаете этому вопросу. Ничего не могу обещать, вы понимаете… Но, думаю, президенту ваши аргументы покажутся… убедительными.

— Мы очень гордимся нашей ролью в мире, — патетически вставил премьер-министр.

— И поэтому будем настаивать на американской поддержке нашей позиции по Кипру, — продолжил Деверье. — Мы должны сохранить базу в Акротири. Без этого нам не удастся удержать стратегические позиции на Ближнем Востоке.

— Ну и аппетиты! — воскликнул посол с шутливым протестом. — Вы знаете, Америка не может вмешиваться. Мы сохраняем нейтралитет, Пол.

— Чушь, господин посол!

Премьер-министр даже вздрогнул от такой воинственности Деверье, расплескал виски и начал вновь наливать стакан. Он упорно молчал, не зная, что сказать, и вряд ли вообще понимал, о чем идет речь. Деверье продолжал наступать.

— Если вы хотите остаться нейтральными, когда какой-то жалкий выскочка-националист, незаконно прорвавший к власти, нарушает все договорные обязательства, невольно начинаешь сомневаться, так ли уж Америка ценит союзнические отношения.

— Нет, Пол, вмешательство исключено.

— Вы уже вовлечены, хотите вы того или нет, раз вовлечены мы. Ваш помощник государственного секретаря увяз по самую потную лысину. Вот что получается, когда какой-то чертов грек получает слишком большую волю в государственных делах…

— Прошу вас…

— Он вредит нам при каждой возможности!

— О чем вы?

— Его подстрекательские высказывания расклеены в витринах каждой харчевни. Их даже цитирует радио греко-киприотской общины в северной части Лондона.

— Никогда не слышал, — возразил посол.

— Вы не знаете греческого.

Посол не нашелся, что ответить, и счел за лучшее промолчать.

— Послушайте, мы не требуем от вас объявления войны. Мы требуем — и настаиваем — ясного заявления в поддержку международного права и уважения договорных обязательств. Проблема должна быть решена путем переговоров между двумя сторонами, а не путем односторонних инициатив и избиения британских военных на улицах Лимассола, когда они отправляются в увольнение. Остальное предоставьте нам. Это жалкое ничтожество, их чертов президент, долго не продержится, его уберут раньше, чем снимут новый урожай маслин, мы просто подождем. Впрочем, за одним маленьким исключением. Вы можете расследовать деятельность этого вашего чертова Костаса. С пристрастием.

— Микалидеса, — угрюмо поправил посол. Он потянулся за своим стаканом, проклиная себя за то, что затеял этот разговор.

— И, наконец… Посол подавился.

— …я уверен, что президент постарается обеспечить действительно восторженный прием премьер-министру в следующий его приезд в Вашингтон. Возможно, в конце следующего лета. Вы увидите, мы — ваши лучшие друзья и самые надежные союзники.

— В конце следующего лета?

— Я не стал бы предвосхищать решение премьер-министра, — Деверье кивнул в сторону своего хозяина, не отводя взгляда от собеседника, — но следующей осенью может наступить идеальный момент для выборов. С вашей помощью премьер-министр будет выглядеть на международной арене самой значительной фигурой…

«В сопровождении эскорта полицейских», — подумал посол.

— …поддерживаемой своими верными парламентскими сторонниками, и его противники будут посрамлены. Плюс немножко везения и признаки экономического подъема. Восхитительный и весьма заманчивый сценарий, не правда ли?

Американец повернулся к премьер-министру, игравшему роль безмолвного статиста в этом поединке. Деверье, с которым посол был едва знаком, был так высокомерен по отношению к главе кабинета, так явно демонстрировал, насколько он более искусен как в тактике, так и в стратегии. А в каждом доме может быть только один хозяин. Посол был достаточно умен. Он знал, что утром премьер-министр вспомнит лишь о том, что соглашение достигнуто, и не важно, кто этого добился. Деверье гарантировано полное расположение, он станет счастливым талисманом удачливого генерала. Главнокомандующие любят удачливых генералов. Деверье будет процветать благодаря собственному искусству.

Американец чувствовал себя обессиленным, уставшим, он не мог больше сопротивляться. Собрав остатки сил и выдавив из себя бледную улыбку, он поднял стакан.

— Джентльмены, у меня тост. За «Дастер».

Утром Иза позвонила Кэтти. Она не знала, что делать, куда еще обратиться. Однако до Кэтти ей добраться не удалось.

— Номер занят. Подождете?

Да, она подождет. И она ждала, ждала, ждала… Когда номер Кэтти наконец освободился, трубку взял кто-то еще, какой-то новичок. «Не имею ни малейшего понятия, милочка, где находится Кэтти и кто она вообще такая, кто мог пообещать, что передаст ей просьбу позвонить».

Депрессия. Она надвигалась на нее, как туман с Ла-Манша, пока Иза не отключилась. Она чувствовала, как тают ее способность к сопротивлению, энергия, надежда, все исчезало. Ей говорили, что она может впасть в такое состояние после несчастного случая, это клинические последствия мозговой травмы. Боже, неужели доктора правы? Во всем?

Зазвонил телефон. Иза подпрыгнула от неожиданности.

— Кэтти?

— Нет, боюсь, что нет, — ответил чей-то голос. Она сразу его узнала. Правильная речь человека, получившего хорошее образование, явный ирландский акцент… этот голос ласкал, напоминал о журчании ручья, бегущего по камешкам.

Этот голос она слышала вчера в кабинете редактора.

— Меня зовут Дэниел Блэкхарт.

— Блэк… что?

— Блэкхарт. Несколько столетий тому назад один мой предок владел кусочком побережья у залива Блэкхарт. Западный берег Ирландии. По какой-то непостижимой причине имя до сих пор не исчезло.

— Вы шутите…

— Увы, я совершенно серьезен. Такую фамилию не так-то легко носить. — Смех оборвался.

Ирландцы склонны подшучивать над собой, они скрытны, уклончивы, так не похожи на американцев.

— И чем я могу помочь вам, мистер… — Иза не договорила.

— Дэниел. Зовите меня просто Дэниел. И, возможно, это я смогу помочь вам. — Его слова как будто приподняли окутывавший ее покров депрессии и безнадежности.

— Мы с вами встречались…

— …но не были представлены друг другу. Я случайно услышал, как вы рассказывали моему редактору о пропавшем малыше. Я бы хотел помочь и, возможно, в состоянии это сделать.

Неискренность редактора все еще причиняла Изе боль, так что и от этого предложения она не ждет ничего хорошего.

— Почему я должна вам верить?

— Единственный, кто может пострадать в этой истории, миссис Дин, — я сам. Мне пришлось порыться в записной книжке редактора, чтобы найти ваши данные, так что, если он это обнаружит, я живо пойду ко дну…

— Я не понимаю…

— Может быть, мы все-таки встретимся?

— Когда вы обычно обедаете?

Дэниел засмеялся, и это странным образом успокоило Изидору.

— Я практически свободен. Ленч — это превосходно.

Они договорились встретиться возле Уэчестерского музея, под его фронтоном семнадцатого века с деревянным карнизом, где засыхали и разрушались покинутые весной ласточкины гнезда, совсем как во времена американской революции. Жизнь в этих краях сопротивлялась быстрым переменам, будто никак не могла решить, нравятся они ей или нет.

Иза пришла чуть раньше, и у нее осталось время еще раз позвонить Кэтти. В душе нарастало беспокойство, она спрашивала себя: неужели сотрудник социальной службы тоже намеренно избегает ее, вкладывая таким образом еще один кирпичик в ту каменную стену, что вырастала вокруг нее. Старое репортерское правило: если сомневаешься, не успокаивайся. Все выглядело так, как будто Кэтти вообще исчезла с лица земли: коллеги, пытаясь замести ее след, изображали полную неосведомленность, рассыпаясь в бесконечных извинениях, пока наконец Изидоре просто некого стало беспокоить вопросами. Она еще раз попросила передать Кэтти свою просьбу — на этот раз весьма настоятельную — позвонить ей, и раздраженно шваркнула трубку на рычаг.

Дэниел уже пришел. Отойдя от телефонной будки, она увидела, что он стоит и смотрит на нее — явно довольно давно. Значит, он тоже пришел немного раньше.

Дэниел Блэкхарт с первого же взгляда производил впечатление пирата — молодого, стройного, с непокорной копной густых черных волос, которые свисали на лоб, почти закрывая один глаз, подобно черной повязке. У него в ухе висела серьга, на губах играла кривая усмешка, он слегка прихрамывал, раскачиваясь при ходьбе, как моряк, а его блестящие темные глаза оценивающе оглядели Изу с головы до ног.

Она подавила желание сделать то же самое. Блэкхарт был лет на десять моложе, да и пришла она исключительно по делу. По первому впечатлению Дэниел казался рубахой парнем, бродягой, от которого можно ждать и сердечной раны, и радости, впрочем, очень симпатичным.

— Дэниел Блэкхарт. К вашим услугам. — Он слегка кивнул и протянул руку. Изидора не удивилась бы, увидев железный крюк или почувствовав задубевшую от грубых канатов и соленой воды ладонь. Но она оказалась на удивление мягкой и теплой, совсем как у ребенка.

— Я думала увидеть рыцаря на коне. По крайней мере, при полном вооружении, — неловко заметила она, изучая его поношенный джинсовый костюм и пытаясь, впрочем, без особого успеха, не реагировать на крепкое красивое мужское тело.

Он немедленно сделался серьезным.

— Биг Мак сплющивается под забралом, нарушается образ славного ирландского парня.

У Изы заболели мышцы лица. Она почти разучилась улыбаться, а Дэнни помог ей, облегчил ее страдания, не успев даже отнять руки. Однако когда он подошел ближе и она заглянула в его сверкающие глаза, то разглядела в их глубине гораздо больше, чем ожидала. Дэнни был слишком молод и вряд ли имел большой жизненный опыт, но легкие морщинки, появлявшиеся, когда он улыбался, сами эти глаза, странно глубокие, обнажали душу, в которой что-то перегорело. Может, он и моряк, любящий попутный ветер, но тогда его самого здорово потрепало и жизнь нанесла ему не один удар. Он — товар явно не первой свежести…

Они были членами одного клуба.

— Иза. Меня зовут Иза. А этот маленький шалун — Бенджи.

Ирландец наклонился ближе, скорчив рожу сыну, которого Иза держала на руках, и она почувствовала запах, чистый сладкий запах детской присыпки. Этот человек пользовался детской присыпкой! Может быть, именно поэтому Бенджи, к ее удивлению, не отшатнулся в испуге от еще одного незнакомца, появившегося в его переполненной взрослыми жизни, а хихикнул и протянул Дэниелу потную ручку, которая была немедленно принята.

— За мной ленч. Но сначала нам придется завернуть в местное отделение моего банка и получить дубликат кредитной карточки.

— Проявить терпение придется вам, — ответил Дэниел. — Если не возражаете, я подожду на улице.

Изидора поняла почему, как только вошла в помещение банка, выдержанное в классическом викторианском стиле, со стенами обшитыми панелями, набитое клиентами, решившими воспользоваться обеденным временем.

— Уж эти мне очереди! — пробормотала она раздосадованно. Последнее оружие англичан в борьбе против Нового Света.

Иза ждала, пытаясь утихомирить истомившегося Бенджи.

— Посмотри на этого маленького мальчика, — говорила она, показывая на ребенка, смирно сидевшего на руках матери, — посмотри, как он себя хорошо ведет.

Бенджи, явно решив, что его не волнует «хороший» малыш, издал пронзительный вопль, сделавший бы честь индейцам племени навахо.

Оказалось, что в старом элегантном здании банка на редкость хорошая акустика. Детский крик отразился от мраморного пола, и эхо его, метнувшись между разукрашенными оштукатуренными колоннами, заставило задрожать некрасивые стеклянные перегородки, отделявшие работников банка от клиентов, и заглохло где-то там, под потолком, среди толстых херувимов, порхающих высоко над головами кассиров. Все как по команде обернулись посмотреть, в чем дело. И неодобрительно поджали губы.

Наконец подошла очередь Изидоры, и она увидела искаженное толстым стеклом лицо молодой кассирши. Вокруг окошка висели прошлогодние рождественские украшения.

— Мое имя Изидора Дин. Я хочу получить дубликат кредитной карточки.

Девушка порылась в небольшой пластмассовой коробке с учетными карточками, извлекла одну, прочла ее, вновь взглянула на Изидору и не говоря ни слова исчезла в одном из дальних концов зала. Через несколько минут она вернулась с пожилым мужчиной в очках, с влажными полными губами, чья худая фигура, казалось, тонула под бесформенным костюмом явно из магазина готового платья. В руке он держал пачку бумаг и новую яркую кредитную карточку.

— Да-да, — приветствовал он, улыбаясь губами, поджатыми под отвисшими усами. — Леди с очаровательным маленьким ребенком. Миссис?..

— Дин. Изидора Дин.

— Конечно, — повторил он, просматривая бумаги, и вдруг нахмурился. — Прошу прощения, небольшое осложнение. У меня инструкции относительно миссис Изидоры Дин.

— Это я. Я использую свою девичью фамилию.

— Понимаю. — Губы клерка неодобрительно поджались. — Ну, кажется, здесь все, миссис Дин. Мне нужно, чтобы вы заполнили бумаги и расписались. Кроме того, дайте мне какой-нибудь документ, удостоверяющий вашу личность.

Иза просунула в окошко письмо Помфрита с гербом, он взял его и тщательно изучил.

— У вас есть паспорт, миссис Дин? Или водительские права?

Она объяснила ему ситуацию.

— Понимаю. — Губы вновь поджались, как будто клерк решил поцеловать зеркало. Потом он исчез. Иза чувствовала, как растет нетерпение посетителей, стоящих за ней в очереди.

Прошло довольно много времени, прежде чем служащий появился в сопровождении другого человека. Тот был еще старше и гораздо полнее, губы его напоминали трещинки на китайском фарфоре, костюм в тонкую полоску и сидел несколько лучше и был дополнен жилетом.

— В чем заключается ваша проблема, миссис Дин? — спросило Значительное Лицо.

— Никакой проблемы. Я пришла получить свою кредитную карточку.

— Но, как я понял со слов мистера Уилрайта, у вас нет никакого удостоверения личности.

— У меня есть письмо из американского посольства.

— Но никакого документа.

— В письме говорится, что вы можете позвонить в посольство, если есть какие-то вопросы, и попросить мистера Помфрита.

— Очень сожалею, мадам, но нам не разрешено удостоверять личность по телефону.

— Боже мой, это же американское посольство.

— Особенно если речь идет об удостоверении личности иностранца.

В его устах это слово прозвучало как ругательство. Нетерпение стоявших за Изой людей усилилось.

— А в чем ваше затруднение? Компания, кажется, была удовлетворена, прислала вам для меня новую кредитную карточку.

— Но, мадам, именно компания настаивает, чтобы мы полностью удостоверились в вашей личности, прежде чем вручим карточку. Я уверен, вы слышали, как много появилось фальшивых карточек, к тому же сейчас канун Рождества.

— Но у вас именно моя кредитная карточка. На ней стоит мое имя. У вас письмо из американского посольства. Что еще вам нужно?

Сзади нее ворчливый провинциальный голос жаловался, что у нее обеденный перерыв всего сорок минут, что она уже опаздывает, а ей еще надо купить чаю. Иза начинала чувствовать себя среди этих людей, словно прокаженная.

— Нам очень трудно справляться с подобными проблемами. Было бы лучше, гораздо лучше, если бы вы попробовали в Лондоне.

— А еще лучше у себя дома, в Америке, — послышался голос сзади.

— О Боже, что… — начала Иза, но заставила себя замолчать. Она бы с большим удовольствием заорала в ответ что-нибудь грубое, непристойное, если бы от этого была хоть какая-нибудь польза. Но здесь все бессмысленно. Еще одна измученная истеричная женщина, скажут о ней. Совсем как доктора. И Бенджи, сидевший рядом на конторке, почувствовав напряжение матери, начал ерзать.

— Позвольте выяснить все до конца. Вы предлагаете мне поехать в Лондон, чтобы разобраться?

— Это было бы лучше всего.

— Но как я доберусь до Лондона без кредитной карточки?

— К сожалению, я управляю банком, а не железными дорогами.

— Ах, как остроумно! — Она чувствовала, что начинает по-настоящему заводиться.

— Может быть, ваш муж сможет помочь?

Повысив голос, она потребовала:

— Приведите сюда управляющего!

— Мадам, — услышала она в ответ, — я и есть управляющий.

Иза потеряла всякое терпение, как и люди, стоявшие за ней в очереди. Бенджи плакал и тянул ее за руку. Проблема с мочевым пузырем. Надо было идти. Они победили ее.

— Причина в том, что я американка, или в том, что я женщина? — выдохнула она напоследок.

В ответ вежливые, равнодушные лица.

— Вы действительно удивительная нация! — Это было все, что она смогла произнести, уходя и таща за собой Бенджи. Сзади нее кто-то хихикнул. Когда она ушла, управляющий улыбнулся, сначала про себя, затем обращаясь к посетителям. Он настоял на том, чтобы самому обслужить двух следующих клиентов, извиняясь, как будто это была его вина, что вспыльчивая иностранка устроила здесь такую сцену, прежде чем уступить место кассирше. Он удалился в свой кабинет, где, закрыв дверь, поднял телефонную трубку.

— Да, она была здесь, как вы и предполагали.

Молча он выслушал ответ.

— Да, весьма эмоционально, даже, пожалуй, агрессивно. Но ведь это свойственно американкам. — Еще пауза. — Конечно. Не надо благодарить меня. Это был мой долг. А для друга это одно удовольствие. — Управляющий положил трубку, поправил костюм, вытащил золотые часы из кармана жилета и решил, что пора отправиться на ленч. Жареная индейка. С гарниром. Он чувствовал, что заслужил это.

Настроение Изы, жаждавшей крови, не улучшилось, когда, выйдя из здания банка, она увидела Дэниела, растянувшегося на скамейке. Он как кот грелся на декабрьском солнце и болтал с привлекательной девушкой, с удовольствием разглядывая ее большую грудь.

— Я полагала, вы будете помогать мне, мистер Блэкхарт, а не развлекаться, — пробормотала она себе под нос, хотя понимала, что это обычная женская ревность. Впрочем, нет, не ревность, просто Дэниел единственный человек, которому она может доверять в этом враждебном мире. Увидев Изу, Дэниел быстро распрощался с девушкой и вопрошающе взглянул на журналистку.

— Черт, как мне нужно выпить! — воскликнула она. — Беда в том, что я не могу себе этого позволить: эти слабоумные отказались выдать мне кредитную карточку.

— Нет в мире проблемы, которая решалась бы проще, — сказал Дэнни в ответ. И вот они уже сидят во дворике гостиницы, чьи глинобитные стены покрыты древним мхом и лишайником. Табличка гласила, что здесь бывал Томас Харди, великий писатель спал и ужинал в этом доме, вот только проселочную дорогу превратили теперь в оживленное шоссе.

Иза рассказала Блэкхарту все, пока он пил апельсиновый сок. Она ничего не утаила — даже самых мрачных предположений о дочери Деверье, она была слишком подавлена, слишком напугана, чтобы что-нибудь скрывать.

— Вы знаете Полетт Деверье? — с надеждой спросила она. Но Дэнни разочаровал ее.

— Честно говоря, я даже не знал, что у него есть дочь, и точно не писал о ней в «Хронике». Но почему она или кто-то еще мог забрать вашего ребенка?

— Если бы я это знала! Я все еще надеюсь, что произошла ошибка — может быть, я ошиблась и никакой тайны просто не существует. Но каждый раз, когда я задаю кому-нибудь вопрос, сразу чувствую, как растет вверх каменная стена. В каком бы направлении я ни искала, дверь захлопывается прямо перед моим носом. Вы понимаете, что я имею в виду?

— Они не замуровывают вас, Иза, они вас «выдавливают».

— Что вы хотите сказать? Кто это «они»?

— «Они» — это весь Уэчестер и люди, которые имеют здесь вес. Вы — аутсайдер, иностранка. Еще более чертова иностранка, чем я. Вы причиняете беспокойство, поднимаете шум, нарушаете гладкое течение их жизни.

Дэнни наклонился и тронул Изу за руку. Как ни странно, его простой жест оказался невероятно приятным. Она отчаянно нуждалась в поддержке.

— Здесь неплохое место, — продолжал Блэкхарт. — За те четыре месяца, что я живу здесь, успел понять, что люди вполне доброжелательны, дружески настроены, чрезвычайно великодушны. Но они живут в своем собственном ритме, к которому привыкли за многие поколения. Они с подозрением относятся к энергичным чужакам. Поэтому может показаться, что они черствые и слепые.

Его взгляд был спокойным и серьезным, таким серьезным, что Изе стало как-то неловко. Она отхлебнула вина, оно было отвратительным, явно из бочки.

— Взгляните на все с их точки зрения. Вы приезжаете сюда — без всякого приглашения, принимаете их гостеприимство, вас лечат. А потом вдруг начинаете причинять беспокойство больнице, полиции, местной газете, социальной службе, даже местному парламентарию. Вы раскачиваете их лодку, а в провинции гребут все вместе.

— Так что вы мне предлагаете делать? Забыть обо всем?

Дэниел еще крепче сжал ей руку.

— Конечно, нет. Но вы должны понимать, против чего выступаете. Знать противника в лицо. И понимать себя, Иза. Отдавать себе отчет в том, что, возможно, и даже весьма вероятно, никакой тайны не существует. Бэлла могла умереть. Вы ведь это понимаете, правда?

— Но, Дэниел, если бы вы сами были убеждены на сто процентов, вас бы здесь не было. Вы же не добрый самаритянин, пекущийся о несчастной калеке.

— А может, я здесь, потому что вы произвели на меня неотразимое впечатление, вчера, в нашей редакции?

— А вы не забыли, что я замужняя женщина и вполне могла бы быть вашей старшей сестрой?

Они улыбнулись друг другу, довольные этой небольшой передышкой.

— Не забывайте, я — журналист, — продолжил Блэкхарт, — как и вы. Не слишком известный, увы, я пишу о таких сенсациях, как новые трещины на потолке в местной библиотеке и ливень, разразившийся во время приема в саду у мэра. Но… я не всегда работал в Уэчестере и, возможно, не навсегда застряну здесь. — В голосе Дэнни прозвучала грусть. Да, жизнь была жестока к этому человеку.

— Почему все-таки вы решили помочь мне?

— О, по многим причинам. Достаточно того, что помощь вам нужна.

— Не врите, Дэнни. Я могу испугаться, ведь то же самое говорил Пол Деверье.

— Есть еще одно обстоятельство: вчера, незадолго до вашего прихода в редакцию, нашему главному позвонили. Не знаю кто, но разговор шел о вас.

— Это невозможно! Я никому не говорила, что собираюсь в газету.

— И все-таки, кто-то его предупредил…

— Черт! — Она допила мутное вино, сморщившись от его кислого вкуса. — Звонили не только редактору, но и в больницу, полицейскому инспектору, этой сволочи в банке. В социальную службу…

— Мужской шовинизм? Люди принимают вас всерьез?

— Только не Кэтти из социальной службы. — Иза смотрела невидящим взглядом в стену, в памяти всплывали некоторые детали, она как будто карабкалась на каменную стену, пытаясь узнать, что же за ней скрывается. — Черт побери, Дэниел, полицейский знал, что я собираюсь задержаться. Этого не знал никто… — она задержала дыхание, — никто, кроме Пола Деверье!

— Ваш гостеприимный хозяин.

— Скорее, тюремщик.

— А вы говорили ему, что собираетесь в полицию?

— Нет, нет, нет, — испугалась своего предположения Иза. — Он не мог знать. — Она опять оказывалась в лабиринте без выхода. В тупике.

— Тогда, возможно, вы натолкнулись на провинциальную солидарность, община сомкнула ряды.

Она покачала головой.

— Инспектор знал все еще до моего прихода. И ваш редактор тоже. Кто-то предупредил их. — Разговор Изы с Дэниелом был прерван ревом проезжавшего мимо тяжелого грузовика, горло защипало от выхлопных газов, стаканы на столе задребезжали. Где-то настойчиво звонил телефон, но никто не брал трубку.

— Вот оно! — воскликнула Иза, выныривая из лабиринта на свет. — Телефон! Дэниел, я договаривалась о встрече по телефону.

Блэкхарт потер впалую щеку, пытаясь понять ее мысль.

— И с вашим редактором, — продолжала Иза. Блэкхарт наконец понял.

— Держу пари, вы и о встрече в банке договаривались по телефону. Потому вам и отказались выдать новую кредитную карточку!

— Таким же образом я пыталась добраться до Кэтти.

— Откуда вы звонили?

Перед Изой забрезжила разгадка.

— Из кабинета Деверье, — ответила она. — Он настаивал, чтобы я звонила именно оттуда. — Внезапно ей стало холодно и неуютно. — Возможно ли это, Дэниел? Неужели Деверье расставил мне ловушку?

— Ловушку? Да этот человек способен превратить всю страну в один большой капкан, если ему это будет необходимо. Член парламента. Представитель одной из самых известных семей Эссекса.

Отец его был членом кабинета министров. В здешних местах Деверье — сам Господь Бог. Кстати, Пол Деверье — близкий друг моего главного редактора. Он наверняка хорошо знаком с полицейским суперинтендантом. И почти наверняка знает управляющего банком.

— Но не Кэтти.

— Конечно. Она в схему не вписывается.

— Дерррь-мо! — Проклятье вырвалось у Изы непроизвольно, она стукнула кулаком по деревянному столу, опрокинув стакан и разбудив Бенджи, который мирно дремал у нее на коленях.

— Я где-то читал, что вы, американцы, умеете произносить это слово тридцатью способами… — Дэнни пытался отвлечь Изидору, подшучивая над ней.

— Дэниел, черт бы меня побрал, я все испортила! — Она наклонилась и взяла его за руку. — Даже с вами я договаривалась сегодня утром по телефону из дома Деверье.

Улыбка исчезла с лица Блэкхарта.

— Это не самый удачный вариант. Я сказал редактору, что собираюсь взять интервью у высокородной председательши местного филиала Женского института на выставке цветов.

— Простите меня!

— Не стоит.

Ветер взъерошил волосы Изы, и она нетерпеливым движением откинула их назад. Бенджи окончательно проснулся, слез с колен матери и начал играть камешками, пытаясь запихнуть их Изе в туфли. Она остановила его.

— Кажется, вы… ко многим вещам относитесь по-философски, Дэниел. К работе. К жизни. К людям.

— Привык. Иногда бывает необходимо посмотреть со стороны даже на себя самого. Особенно на себя. — На какое-то мгновение он приоткрыл Изе израненную душу, мучимую воспоминаниями, но быстро взял себя в руки, пожал плечами и улыбнулся виноватой улыбкой. Прекрасная у него улыбка, подумала Иза.

— Надеюсь, вы не станете возражать против моей помощи, миссис Дин? — Дэниел пристально смотрел на нее, и это не был взгляд доброго самаритянина, и уж тем более не взгляд младшего брата. Она опустила глаза.

— Все в порядке, сэ-эр, — поддразнила она его, растягивая слова.

— Очень рад. Тогда за работу. С чего начнем?

— Надо выяснить, как Деверье узнавал, с кем я говорю по телефону.

— Отводная трубка. Или записывающее устройство, подключенное к телефону. Все очень просто.

— Но Деверье находился за сотни миль отсюда. Вчера он был в Шотландии, посещал какую-то базу атомных подводных лодок. Его показывали в вечерних новостях.

— Так каким же образом он «держит руку на пульсе»?

— … вернее, держит меня за глотку…

Внезапно размышления Изы были прерваны инстинктивным страхом, ощущением надвигающейся опасности. Она вдруг поняла, что не слышит Бенджи. По загородному шоссе шуршали тяжелые шины, по тротуару шли люди.

Иза повернулась и увидела запыленный старенький грузовик, ужас на лице водителя, который жал на тормоза и на клаксон, и Бенджи, ковыляющего по разделительной полосе навстречу машине.

Предупреждающий сигнал автомобильного гудка слился с ее собственным криком, тормоза заскрипели, оставив дымящийся след на дороге. Бенджи, осознавший наконец опасность, застыл перед надвигающимся чудовищем.

Такие сцены человек часто видит в ночных кошмарах. Хочется застыть, спрятаться под одеяло, надеясь, что ужас испарится. Именно так гибнут многие люди — отказываясь поверить в то, что видят, и надеясь, что несчастье минет их. Сами они не способны ни реагировать, ни даже протестовать.

Казалось невозможным опередить грузовик и добраться до Бенджи, но Иза не только оттолкнула малыша, но и сама избежала столкновения с надвигающейся машиной: матери ведь становятся гораздо сильнее, если опасность грозит их детям. Иза прижимала к себе Бенджи, дрожа всем телом и понимая, что сама во всем виновата. Только теперь она ощутила всю глубину своего несчастья.

Иза твердо знала, что должна настойчиво продолжать поиски, она не успокоится, пока не выяснит всю правду о Бэлле. Иначе чувство вины задушит ее.

Вот только ей придется принимать во внимание чью-то злую волю. Только что, лишь благодаря счастливой случайности, она спасла жизнь сына. Пытаясь выяснить судьбу одного ребенка, она ставит под удар жизнь другого. Как ей жить с таким чувством вины? Имеет ли она право жертвовать Бенджи ради Бэллы?

Иза сделала еще одно неприятное открытие, пока приходила в себя и успокаивала Бенджи. На какое-то мгновение за занавеской кафе, находившегося через дорогу от гостиницы Томаса Харди, мелькнуло знакомое лицо.

Зловещая ухмылка Чиннери. Шпионившего за ней. Теперь Иза поняла, каким образом Деверье узнавал о каждом ее шаге.