Деверье развалился на обитой зеленой кожей скамье правительства, небрежно поставив ногу на подставку. Шли прения по экономическим проблемам. Казначей защищал правительство, утверждая, что большинство событий в политическом мире подчиняются теории вероятности, а не являются следствием заговора. Конечно, ведь заговоры могут устраивать только умные люди, а Деверье не знал таковых среди своих коллег. Хорошо пообедавшие представители оппозиции зло дразнили докладчика, припоминая его оптимистические ошибочные прогнозы, сделанные во время последней предвыборной кампании.

— Вы обещали нам новые ростки на засыхающем дереве нашей экономики! — издевался над ним депутат от Уэльса. — Если какая трава и пробилась, вы, скорее всего, ее выкурили!

Деверье скрывал веселость под мрачной гримасой. Он должен поддерживать казначея. На публике. Даже если тот роет себе политическую могилу.

Распорядитель появился у кресла спикера и отправил по рукам зеленый конверт, предназначавшийся Деверье. Тот открыл его, недовольный, что ему помешали, но раздражение немедленно перешло в отчаяние, как только он прочел записку.

Дочь ждала его в центральном холле. Зачем? Поклонившись спикеру, он быстро ушел.

Деверье нашел Полетт за статуей Гладстона. У него перехватило дыхание: за те недели, что он не видел дочь, она еще больше похудела и выглядела ужасно неряшливо. Бледная рыхлая кожа, усталое лицо, которое она попыталась накрасить и явно перестаралась. Кричащая, почти клоунская маска, ярко накрашенный рот. Она пыталась что-то сказать.

— Мне необходимо было тебя увидеть.

Место было явно неподходящим. Центральный холл был похож на оживленный перекресток, где политические деятели встречались с народом, тут не уединишься. В Вестминстерском дворце вообще мало где можно уединиться — Деверье пришлось отвести Полетт в свой кабинет, хотя он и находился в другом конце здания, им пришлось идти длинными коридорами, коллеги бросали в их сторону недоумевающие насмешливые взгляды, видя его в компании столь — мягко говоря — странной молодой женщины.

Чуть дальше по коридору, у библиотеки, он заметил группу людей возле доски объявлений, они обменивались сплетнями и грубыми шутками, возбужденно и громко что-то обсуждая. Разговор оборвался на полуслове, всеобщее внимание привлекла эта странная девушка. Деверье знал, о чем они подумали, и покраснел от смущения, от того, что могли о нем подумать, да и о ней тоже.

Он втолкнул дочь в комнату и захлопнул дверь.

— Боже мой, Полетт! — Деверье задыхался от гнева.

Девушка стояла, опустив голову, не глядя отцу в глаза. Когда он увидел, в каком она состоянии, его охватила тревога.

— Посмотри на себя! Что произошло?

— Мне нужна помощь.

Ни «пожалуйста», ни «привет, отец» — она редко называла его так, если вообще обращалась к нему, даже профессиональные нищие со Стренда более вежливы друг с другом.

Она всегда чего-то хотела, брала, но никогда не отдавала. Теперь он знал, как она использовала его деньги, ему следовало бы догадаться гораздо раньше, он должен был, но отцы всегда все узнают последними.

— Какая помощь тебе нужна на сей раз?

— Деньги. Мне нужны деньги. Всего несколько сотен фунтов.

— Неужели? Раньше ты просила тысячи.

— У меня был трудный период и…

— Ни цента, — отрезал Деверье. — Я говорил тебе в последний раз: денег больше не будет, Полетт. Любая другая помощь, все, что в моих силах. Только не деньги.

— Но мне нужны наличные. Не видишь, что ли, я голодаю? Дай хоть на продукты!

Деверье смотрел на Полетт, пытаясь разглядеть черты своей любимой маленькой девочки в этом исхудавшем, почти прозрачном создании, и сердце его разрывалось от тоски.

— Нет.

— Но почему? Как раз сейчас, когда я пытаюсь бороться. Ты велел мне разобраться со своей жизнью. Думаешь, это легко? Я страдаю, мерзну, голодаю. Мне просто нужно немного денег, чтобы продержаться, пока в голове не прояснится.

Ему хотелось, так отчаянно хотелось поверить ей.

— Нет.

— Ну одну сотню, жалкий стольник, я больше не прошу.

— Я оплачу частную клинику в любой стране, но не дам ни копейки наличными. Я тебе уже говорил.

— Ты много чего мне уже говорил. — Два горящих злобой глаза на восковой маске лица взглянули на него. — Например, что любишь меня.

— Я действительно люблю тебя.

— Держу пари, ты и мать уверял, что любишь ее. Именно поэтому она покончила с собой, да?

— Прекрати!

— Ты довел ее до смерти, а теперь хочешь избавиться и от меня тоже. Разве не так?

— Ради Бога, Полетт…

— Чертова сотня монет. И ты собираешься читать мне мораль? — Полетт шипела, как ядовитая змея. — Ты всю жизнь обманывал маму. Все, что я помню, это как она плакала каждую ночь, засыпая в одиночестве. А теперь ты хочешь вышвырнуть из своей жизни и меня.

— Нет! Я хочу помочь. Я люблю тебя.

— Но недостаточно сильно, чтобы дать мне денег на пропитание.

— Я говорю «нет» именно потому, что люблю тебя.

— У тебя весьма странное понятие о любви.

— Я не стану помогать тебе убивать себя.

— Я голодаю, черт побери. Разве не видишь? Деверье видел, но не знал, как поступить.

— Интересно, что все эти чертовы политики подумали, когда увидели меня? Что я еще одна из баб Деверье? Хотя это не твой уровень, верно? Впрочем, он всегда готов переспать с женщиной, даже когда жена была рядом. Ведь она застала его со своей лучшей подругой? В своей собственной постели?

Деверье упал на диван, закрыл лицо ладонями и зарыдал.

Полетт опустилась на колени рядом с отцом. Она тоже плакала.

— Прости. Прости меня, — выдохнула она. — Я не хотела сделать тебе больно. Пожалуйста, прости меня. Прости, мне сейчас так тяжело. Скажи, что прощаешь меня, отец. Он поглядел на нее опухшими от слез глазами.

— Нам надо многое простить друг другу, Полетт. Конечно, я прощаю тебя. Я люблю тебя, хочу помочь.

— Клянусь тебе памятью матери, что я чиста. Больше никакой ерунды. Все, что мне нужно, это время. И немного денег…

— Нет! — закричал Деверье и так резко махнул рукой, что стоявшая на столе лампа полетела через комнату и разбилась о стену. — Потому что я люблю тебя! Разве ты не понимаешь: мне проще дать тебе денег, чтобы ты отстала. Но это было бы ошибкой. Может быть, я недостаточно делал для семьи, но я горжусь ею, Полетт, и скорее умру, чем буду спокойно наблюдать, как ты губишь себя.

Полетт отскочила к двери.

— Так что же мне делать? Как жить?

Ему нечего было сказать дочери, он только покачал головой. Полетт открыла дверь.

— Знаешь, что я собираюсь сделать? — крикнула она так, чтобы ее слышали все в коридоре. — Я добуду деньги у мужчин. Буду делать все, чего бы они ни пожелали, только бы платили. Я и раньше добывала так деньги, используя свое тело. Яблочко от яблоньки недалеко падает. Правда, между нами есть одна значительная разница…

Деверье смотрел на дочь, как на зомби.

— Ты платишь телом за власть, а я зарабатываю на наркотики, — визжала девушка. — И мои методы, дражайший папочка, гораздо честнее твоих. Я чувствую себя грязной, пробыв с тобой наедине всего полчаса!

Деверье протянул руку, чтобы остановить дочь, удержать ее, но она вырвалась и ушла. А у двери уже стояли привлеченные шумом коллеги. Однако, взглянув на его лицо, они удалились, пробормотав какие-то извинения.

Деверье опустился на колени. Со стены над ним насмехалось с портрета лицо его отца.

Рассвет только занимался. Внутри собора было мрачно и темно. Небольшая группа прихожан молилась, пытаясь найти утешение под этой закопченной крышей, уборщица натирала воском деревянный пол. Здесь царил дух несбывшихся мечтаний: предполагалось, что огромный купол будет украшен богатой позолотой и мозаикой, но лишь столетняя копоть от свечей покрывала сейчас голые кирпичи, в одном углу свод подпирали леса. Бог — это вечность, но жилище Его разрушается, как и все на земле.

Было холодно. Дэниел содрогнулся, войдя в храм. Он не успел ни побриться, ни позавтракать, да и оделся кое-как, поспешив на зов Изы. Он не был в церкви тысячу лет и все-таки непроизвольно перекрестился. Ничего не поделаешь. Условный рефлекс.

— Не знал, что ты католичка, — произнес он, садясь рядом с ней на пахнущую лаком скамью.

В ответ она только покачала головой.

— Почему здесь?

— Больше некуда идти, — ответила она после долгого молчания.

— Я пережил тысячу смертей, вообразил все самое худшее, — сказал Дэниел, и Изидора почувствовала упрек в его недоговоренности. Если он рассчитывал на сочувствие или объяснение, то будет разочарован.

Иза как будто изменилась, постарела за одну ночь, исчезла ее живость, щеки ввалились, как будто скульптор резцом счистил плоть с костей. Пальцы нервно дергались, перебирая невидимые четки. Глаза потемнели, стали мертвыми.

Она съежилась и была почему-то похожа на одну из тех женщин, что покорно преклонили колени перед большим алтарем. Это была не та женщина, которая уходила от него накануне вечером.

— Я достала номер телефона, — наконец произнесла она тихим голосом. — Думала, это номер Полетт. — Она подняла полные горечи глаза к громадному распятию, висевшему на стене собора. — Но это оказался номер в кафе. Они никогда ничего не слышали о Полетт.

— Ты уверена?

— Не глупи, Дэниел, — огрызнулась Иза. — Конечно, уверена.

У входа зазвонил колокол, призывая на утреннюю мессу. Люди входили и садились на свои места, служба началась.

— Что мне теперь делать, Дэниел? Даже Авраама Бог пощадил. Я отдала все, что имела. Мою карьеру. Моего сына… — Она замолчала, не договорив.

— Свое тело?

Иза повернулась к своему другу и молча кивнула.

— Мне больше нечем пожертвовать. Изидора, казалось, не видела, как окаменело лицо Дэниела.

— Все, чего я хочу, это получить Бэллу. Моего ребенка. Что в этом плохого? — Иза дрожала, глядя на распятие, хороня надежду и веру. Старик на деревяшке с сумкой для пожертвований остановился было возле них, но прошел мимо, поняв, что у этой женщины настоящее горе.

Изидора пришла в себя.

— Что делать, Дэниел?

— Продолжать.

— Я не уверена, что смогу.

— Конечно, ты сможешь, ты должна. — Он говорил каким-то странным, отстраненным тоном.

— Ты в порядке?

— Нет.

— Что случилось?

— Что могло случиться, кроме того, что я чувствую себя так, как будто меня использовали и выбросили.

— Что, черт возьми…

— Конечно, что тебе до меня, у тебя свои проблемы, но представь хоть на мгновение, как я ждал тебя вчера в номере, черт, да если бы я знал, что ты не вернешься ночью, может, и сам отправился бы попытать счастья.

— Дэниел, я никогда не думала…

— Вот именно. Это и сводит меня с ума больше всего. Что ты даже не задумалась, какое это может иметь значение для меня. Ты все принимаешь как должное.

— Это неправда. Почему, ты думаешь, я так долго не звонила?

— Полагаю, ты была занята другим делом.

Священная чаша сверкнула, когда священник поднял ее высоко над головой. Молящиеся встали в очередь за причастием, они двигались спокойно, уверенные, что получат помощь и утешение. Но не Иза. Внезапно она почувствовала, что снова погружается в темноту и последняя ниточка, связывающая ее с реальностью, вот-вот порвется. В душе поднималась паника, но одновременно ее охватил гнев. Будь она проклята, если позволит Дэниелу стыдить себя.

— Прекрати, ты не ребенок! Прошлой ночью мне пришлось делать выбор. Между собой и Бэллой. И я выбрала Бэллу. Это было мучительно трудно, даже при том, что речь идет о жизни моей дочери. И я знала, как больно тебе будет, потому и не могла заставить себя вернуться обратно вчера ночью. Разве ты не понимаешь?

— Я понимаю одно: ты спала с ним, а не со мной. — В глазах Дэнни была почти физическая боль. — Я просил тебя только об одном — чтобы ты обращалась со мной бережно. Не роняй старину Хампти, не раскачивай стену. А ты решила снести ее бульдозером.

— А что бы сделал ты? Умыл руки? До или после, Дэниел?

Ее ярость заставила его замолчать.

— Не отворачивайся от меня, Дэниел. Не сейчас, когда ты мне так нужен.

Блэкхарт сидел, как каменное изваяние, серое, холодное, молчаливое. Казалось, прошла вечность, прежде чем он шевельнулся.

— У меня была школьная учительница, когда я еще жил дома. Мисс О'Доннел. Она была ужасная чистюля. Настаивала, чтобы мы мыли руки перед едой, после того как копали картошку или резали лягушек. И перед мессой. Но я не помню, чтобы она что-нибудь говорила о сексе.

— Она загубила твою юность, Дэнни Блэкхарт.

— Так что, полагаю, что останусь. Я не брошу это дело, Иза. И Бэллу. И тебя. Боже и мисс О'Доннел, помогите мне!

Изидора протянула руку и дотронулась до него.

— Я искуплю свою вину, Дэниел, обещаю тебе. Не только ради тебя, но и ради себя. Думаю, я заслуживаю любви такого человека, как ты. Просто дай мне еще немного времени.

— Полагаю, оно у нас есть.

— Просто навалом.

Затравленное выражение исчезло из его глаз, как будто смытое святой водой.

— Чертовски странное место вы выбрали, миссис Дин, если это предложение.

— Скажем, это, скорее, предварительная заявка.

— Ничего не говори. Сначала надо довести до конца дело.

— Да, Дэниел. Если бы я только знала, с чего начинать.

— Я бы начал с чашки кофе.

Они без особого труда нашли то кафе, позвонив и рассказав какую-то дурацкую историю о доставке продуктов. Оно находилось в районе Кенсингтона, на Хай-стрит. Заведение Толмана.

Потом Иза и Дэнни вернулись в «Стэффорд» и переоделись. Как-то незаметно их роли переменились. Теперь распоряжался Дэниел. Он сказал, что ему лучше одеться поскромнее, а ей — понаряднее. Дэнни был напряжен, молчалив и загадочен, очевидно, все еще переживал ночное приключение. В конце концов Дэнни велел ей надеть туфли на высоком каблуке и наложить побольше косметики.

— Я чувствую себя женщиной-вамп, — пожаловалась она.

— Замечательно! — Вот и все, что он ответил. — Да, нужно взять с собой побольше денег.

Заведение Толмана, расположенное на небольшом перекрестке, было тихим и грязным. Его переделали из обувного магазина, разорившегося из-за конкуренции с крупными магазинами с Хай-стрит. По одной стене тянулись зеркала, которые никто никогда не протирал. Оставалась неделя до Рождества, однако единственным украшением была большая чаша для пожертвований. Ни столов, ни стульев, только узкая стойка; предполагалось, что посетители не станут слишком задерживаться.

Усталые матери, бросив покупку и усадив детей на высокие поцарапанные табуреты, пытались доказать хозяину, что чай надо заваривать, а не варить. Он в ответ молчал. У него не было желания спорить с этими женщинами, они занимали слишком много места, пили только чай, а дети их писали на пол.

Иза и Дэниел пришли около половины четвертого и коротали время за кофе, игнорируя нетерпение хозяина. Они выбрали правильное время: около четырех стали опускаться декабрьские сумерки, и заведение внезапно преобразилось. Наплыв посетителей прекратился. Женщины отправились забирать детей из школы или готовить обед, рабочие спешили домой после утренней смены, туристам пора было переодеваться к вечеру. Их сменяли другие клиенты. Мужчины — их было пятеро, — все моложе сорока, одетые в пиджаки с широкими лацканами и модные бесформенные брюки. Они ничего не заказывали, хозяин сам знал, что им налить. У входа остался парень, он делал вид, что читает газету, а сам внимательно вглядывался в подходы к кафе.

— Это здесь, — тихо сказал Дэниел.

— Что именно? — рявкнула Иза, начиная нервничать от вынужденного безделья.

— Место встречи дилеров, — прошептал он. — Наблюдай. Слушай.

Раздался звонок телефона, и один из мужчин забормотал что-то в трубку. Он говорил с сильным акцентом.

— Даю не больше десяти минут, — бросил Дэниел.

Прошло всего пять, и появилась женщина, худая, почти истощенная, одетая в черные брюки и тунику, перетянутую на талии золотой цепочкой. Она заказала выпить и села рядом с мужчиной, положив свою открытую сумку на стойку.

Иза увидела, как происходит передача. Мятые банкноты в обмен на пакетики. Из сумки в карман пиджака и наоборот. Продавец и покупательница не обменялись ни единым словом. Женщина сразу ушла, не допив свое пиво.

Звонили радиотелефоны, заключались сделки. Следующие две передачи состоялись на улице: молодые люди в модных деловых костюмах так нервничали, что припарковывали свои огромные лимузины у входа и совершали обмен, не заходя в паб.

— Дилеры останутся здесь минут на пятнадцать—двадцать. Это оптимальное время. Кроме того, можно заметить приближение опасности, легко исчезнуть в толпе покупателей. — Дэнни как будто отстраненно анализировал ситуацию, но чувствовалось, как он напряжен.

— Тогда почему они не обращают на нас внимания?

— Все просто. Я сказал этому слизняку-хозяину, что я новичок в городе и ищу связи. А ты у меня «в штате».

— В штате?

— Да. Ты моя баба. Наркотики и секс — «сладкое» сочетание. Они думают, что я — твой сутенер и мы играем в те же игры, что и они. Нравится мне твоя губная помада, дорогуша, — нагло ухмыльнулся он, заговорив с явным ирландским выговором.

— Ах ты, ублюдок! — воскликнула Иза, наблюдая, как произошла еще одна передача товара.

— Да, но какой классный ублюдок! Пойдем, они сворачиваются. Пора и нам двигаться.

Дэниел взял Изидору за руку далеко не нежно, казалось, он очень озадачен, и повел ее к стойке, где хозяин, крупный человек в грязноватом фартуке, чистил кофеварку.

— Выкатывайтесь, — буркнул он им. — Мне не нравится, что вы тут околачиваетесь.

— Просто исследуем ваш дворец развлечений. Осматриваемся, решаем и все такое.

— Ну, места стоят пятьдесят монет в неделю, не важно, срете вы или слезаете с горшка. Плата вперед.

— Ясное дело. Но у меня есть рекомендации: одна моя приятельница, она тоже в игре, бывала в вашем заведении. Полетт.

— Я уже сказал — выкатывайтесь. — Тон был довольно агрессивный, а брошенный через плечо взгляд в сторону женщины, мывшей посуду в глубине кухни, выдавал опасения хозяина.

— Как я уже сказал, — продолжал Дэниел, как ни в чем не бывало и даже повысив голос, — эта девка, Полетт…

— Потише ты, вонючка! — хрипло прошептал хозяин. Женщина подняла усталые глаза от жирных тарелок и посмотрела в спину хозяина, как будто решала, как именно убить его.

— Я могу спросить у вашей леди, если вы не помните, — поддразнил его Дэниел.

Владелец заведения глубоко вздохнул, глаза его злобно горели. Он шлепнул мокрую тряпку на стойку, видимо, прикидывая возможные последствия. Никаких планов. Это сражение ему не выиграть.

— Послушайте, у меня была девица с таким именем. Работала здесь пару недель. Она… помогала мне, пока жена была на побережье, у сестры.

— Помогала? Держу пари, она не только тарелки мыла.

— Это была маленькая грязная шлюха, которая меня обкрадывала…

— Думаете, ей могло хватать на порошок того, что вы ей платили?

— Послушайте, я ничего об этом не знал, во всяком случае, когда нанимал ее.

— Да уж, — презрительно фыркнул Дэниел, оглядывая кафе, — поразительная слепота!

— А вы не из Нравов, нет? — внезапно заволновался хозяин.

— Вы рассказывали о Полетт.

— Ну… Жена вернулась раньше — не понравилась погода, а может, не так приняли в Клэктоне. Она только взглянула на девушку и устроила мне жуткую взбучку. Да и Полетт начала вести себя как-то странно, у нее совсем крыша поехала. Стала приводить ужасных типов в кафе. Пришлось ее вышвырнуть.

— Когда это было?

— Недели две назад.

— А где она сейчас?

— Не знаю, на черта мне это? Ничего, кроме беспокойства от ее причуд и грязных штук.

— Вы должны… — попыталась вмешаться Иза. Она едва дышала от волнения. — Вы должны знать!

Но Дэниел заставил ее замолчать, погрозив кулаком. Намеренно медленно он извлек из кармана рубашки двадцатифунтовую бумажку и развернул ее перед носом хозяина.

— Вы ведь не легавые? — жалобно заныл тот, глядя на деньги.

— Нет, но могу организовать их приход сюда. Правда, предпочел бы смыться с этой помойки, которую вы называете кафе, как только найду Полетт.

Толстяк еще раз провел грязной тряпкой по стойке, поглядывая на двадцатифунтовую купюру, которая явно освежила его не слишком приятные воспоминания.

— Попробуйте Эндевер-роуд, — наконец выпалил он, хватая бумажку из рук Блэкхарта.

Реакция Дэниела оказалась быстрее, он отдернул руку, и хозяин ухватился за воздух.

— Эндевер-роуд длинная. Можешь быть поточнее? Где именно?

Он снова махал деньгами перед носом скряги.

— Я не знаю, черт побери, — прошипел тот, стараясь, чтобы жена ничего не видела. — Вы можете попытаться в одном из пабов. Кажется, она проводит там довольно много времени.

— Ну что, не так уж все и страшно? — насмешливо сказал ему Дэниел и выпустил бумажку из рук на пол. Когда «допрашиваемый» нагнулся, чтобы поднять ее, он добавил: — Тут тебе самое место, с мусором, на твоем полу.

Изидора еще не видела его таким. Дэниел, которого знала она — или полагала, что знает, — был добрым и терпеливым; тот, что стоял сейчас рядом с ней, был опасен, как острый нож. Она взяла его дрожащую руку, испугавшись, что он ударит хозяина.

— Пойдем отсюда, Дэниел. — Она настойчиво потянула его за рукав.

Больше они все равно ничего не узнают. Он открыл дверь, яростно толкнув ее, и Иза поспешила выскочить следом. В ее жизни вновь забрезжил свет. Она ожила, как только в душе зашевелилась надежда.

В этот момент в нескольких дюймах от ее носа блеснул нож. Самый обычный, на вид даже не очень опасный.

— Д'бр день, ребята. — Сверкающее лезвие, австралийский акцент. Мужчина был в модном костюме, с радиотелефоном, светлые волосы зачесаны назад, слишком светлые брови, глаза маленькие, розовые, слишком близко поставленные друг к другу. Альбинос.

— Мне не нужны неприятности, Мо, — запротестовал хозяин.

— Но они уже начались, приятель, — ответил тот. — Лезут на мою территорию. Пытаются влезть в мой бизнес, да? Это может оказаться опасно для здоровья!

Он придвинулся к Изе так близко, что она почувствовала запах мятной жвачки и аромат лосьона после бритья. Изидора не видела ножа, он прижал лезвие плашмя к ее щеке, в дюйме от глаза, и надавил, заставив откинуть назад голову. Она перестала дышать, приподнялась на цыпочки, боясь дернуться и отчаянно пытаясь оттолкнуть лезвие. По ее лицу австралиец видел, что она боится, он наслаждался запахом страха. Иза чувствовала, как подкатывает к горлу тошнота.

— Спокойно, Мо. Полегче.

Он и глазом не моргнул, медленно передвинул лезвие к губам Изы. Никакой крови, всего лишь небольшая царапина, и чувство ужаса, смертельный холод по спине.

— Я думаю, произошло недоразумение, — медленно произнес Дэниел. Никто не пошевелился.

— Вот уж нет. Желаешь играть во взрослые игры, должен знать правила. А они такие: в первый раз получаешь дозу даром, как в кафе-мороженом. — Он сильнее надавил острием ножа на щеку женщины, у самого носа. Она пыталась отклониться, но за спиной была стена. Иза почувствовала, как нож проткнул кожу и кровь потекла по губе.

— Ради Бога, Мо, сумасшедший ублюдок. Не в моем заведении!

— Это просто небольшое предупреждение, девочка! В следующий раз я не буду джентльменом, а сыграю по австралийским правилам. Понятно?

— Вы все очень ясно изложили, — прошептала Изидора.

— Довольно, Мо, — умолял хозяин. — Нам не нужны осложнения.

— Не ной, я просто хотел убедиться, что они меня правильно поняли.

Спектакль был таким впечатляющим, что привлек к себе внимание всех посетителей, даже бандита, стоявшего на стреме у входа. Потому-то он и не заметил, как они подъехали с потушенными фарами со стороны Хай-стрит. Прежде чем кто-нибудь успел двинуться с места, в кафе оказалось вдвое больше народу. В одном углу началась драка. Раздался визг. На пол летели стулья, посуда, слышались проклятия. Хозяин спрятался на полу за стойкой, его жена визгливо сыпала проклятиями, понося весь свет, посетителей и яростнее всех — своего мужа. Забыв об Изе, австралиец повернулся, и тут же свалился от мощного удара в пах. Нога в тяжелом ботинке наступила на руку с ножом, Мо извивался, не зная, какую часть тела прикрыть свободной рукой.

Ее прижали к стене, а Дэнни рывком подняли и припечатали лицом к стойке, так, что он чуть не задохнулся. И только увидев, что на него собираются надеть наручники, Дэнни понял, что происходит.

— Мы журналисты, — простонал он. — Мое удостоверение в бумажнике. В заднем кармане.

Его не отпустили, но стали более вежливыми, обшарили карманы, ища бумажник, и дважды проверили, нет ли там оружия. Поднос с горой погнутых грязных ножей, вилок и ложек сбросили на пол, чаша для рождественских подношений оказалась там же.

— Есть, Сардж! — Один из полицейских нашел редакционное удостоверение. — Дэниел Блэкхарт, «Уэссекская хроника».

— Никогда не слышал о такой газете, — рявкнул тот в ответ, но все-таки кивнул, и Дэниела отпустили.

— И леди тоже, — Дэниел едва мог говорить.

— Не очень-то она похожа на журналистку. И на леди тоже, — пробормотал Сардж, изучая Изу.

— Надеюсь, я выгляжу, как настоящая шлюха, — ответила Иза. — Вы только что испортили мою «легенду».

— Кажется, вам было не до игры, когда мы появились, мисс, — пошутил Сардж, кивая на распростертого на полу Мо. — Вот, вытритесь. — Он протянул ей носовой платок.

— Благодарю. Вы вовремя приехали.

— Это не случайность, — ответил полицейский. — Эту облаву Отряд по борьбе с наркотиками планировал около трех месяцев. Мы понятия не имели, что придется выручать дамочку из затруднительного положения.

— Мы, циники из средств массовой информации, не верим в совпадения.

— Поверьте на этот раз. Если бы мы знали, что эти ублюдки мутузят здесь журналистов, может, и отложили бы свой визит еще на три месяца, учитывая, как вы с нами обращаетесь.

— О'кей, я верю в совпадения. — Иза робко улыбнулась, все еще не придя в себя. Сардж ей понравился. Ей хотелось обнять его, расцеловать или разразиться слезами. И она улыбнулась.

— Мне нужно знать, кто вы такая, мисс. Покажите ваше удостоверение личности. Кроме того, я обязан снять показания.

Улыбка Изы погасла. Полиция. Британские власти. Все ее старания в аэропорту насмарку.

— Это ваше, мисс? — Один из полицейских подобрал ее сумку с пола.

— Благодарю вас, офицер. Позвольте показать вам мое удостоверение.

Изидора надеялась, что полицейские не заметили, с какой поспешностью она выхватила у него свою сумку, вспомнив, что там лежит. Но выбора у нее не было.

— Изидора Дин. Я иностранный корреспондент «Уорлд Кэйбл ньюз» из Вашингтона.

— А я узнал вас, — вступил в разговор другой полицейский. — У меня кабельное телевидение, — добавил он с энтузиазмом.

— Восполняет нехватку общения, — съязвил Сардж.

Он взял из рук Изы паспорт.

— Подождите здесь, пока мы все проверим, если не возражаете, мисс Дин. Один из наших людей снимет с вас показания.

— Конечно, сержант. Но… — Она потрогала рану на щеке. — Нельзя ли нам глотнуть свежего воздуха? Не каждый день я переодеваюсь шлюхой и на меня нападают в наркопритоне.

— Конечно. Коллинз позаботится о вас. Сардж, конечно, намекал на то, что Коллинз не упустит их из виду, пока все не прояснится. Иза и Дэнни прислонились к капоту полицейской машины, не обращая внимания на влажный декабрьский ветер, а Коллинз сел на водительское место, оставив дверцу приоткрытой.

— Деверье узнает об этом, Дэниел, — тихо сказала она.

— Каким образом? Он считает, что ты улетела.

— Подумай сам. Что бы ты сделал на его месте, с его возможностями? Постарался бы немедленно получить информацию о моем возвращении в страну или о том, например, что я воспользовалась кредитной карточкой у Теско. — Она прикусила губу. — Он узнает, что мы в Лондоне. Поймет почему. И доберется до Полетт раньше, чем мы.

— Нам лучше убраться отсюда, — согласился Дэниел.

— Если они заглянут в мою сумку, все будет кончено. Нас никогда не отпустят.

— Что там?

— Помимо пары тысяч фунтов наличными — что уже трудно объяснить, — мое грязное белье и личный незарегистрированный номер телефона министра обороны. Что тут скажешь?

— Лучше не пытаться.

— Я боюсь.

— Ты не представляешь себе, что будет, как только они пропустят мое имя через компьютер.

— Что ты имеешь в виду?

— Не так я хотел рассказать тебе обо всем, Иза, но ты должна знать. — Даже во тьме зимнего вечера, в тусклом свете уличных фонарей, на лице Дэниела проступило былое страдание.

— Я наркоман. Я не прикасался к героину почти год, но наверняка остался в черном списке. Я же говорил тебе, на скорлупе старины Хампти много трещин.

Иза молчала, потрясенная. Потом судорожно вздохнула.

— Проклятье! Мне следовало самой догадаться. Ты слишком уверенно вел себя здесь. И о Полетт все понимал.

— Ты разочарована?

— Только в себе, Дэниел. Мне следовало спросить, я должна была больше знать о тебе.

— Я чист, Иза. Поправляюсь. Со мной все будет о'кей.

— А что, есть проблемы?

— Конечно. Особенно теперь, когда я встретил тебя. — Изидора видела, что он действительно говорит правду.

— Оказаться на улице с односторонним движением — не самое лучшее, что может случиться с выздоравливающим наркоманом. Снова болит все тело. Дьявол сидит у тебя на плече, вспоминаешь, что такое жить одним днем.

— Ты привел меня сюда не случайно?

— Я довольно хорошо знаю это место. Правда, был не слишком уверен, что сумею все сделать как надо. Это все равно что курить в ванне с бензином. Но у меня хорошо получилось, так ведь? — Дэниел как будто в одну минуту постарел на сто лет. Иза молила Бога, чтобы виноват был мертвенный свет фонарей.

— И все это ты сделал ради меня?

— Нет, не только. Я должен был испытать себя. Во что-то снова поверить. От наркотиков прячешься, потому что они сильнее тебя. Ненавидишь себя, свою слабость. Потом наступает момент, и ты чувствуешь, что можешь противостоять этому, если веришь во что-то, что сильнее наркотиков. — Он устало провел рукой по волосам. — Я так давно не испытывал к себе ничего, кроме отвращения. Но сегодня… полагаю, справился прекрасно.

— Ты сделал только одну ошибку, Дэниел.

— Какую?

— Когда сказал, что на нашей улице одностороннее движение.

Изидора обняла Дэниела и поцеловала его. Не как друг, а как страстно влюбленная женщина. Они стояли обнявшись, а агенты втаскивали Мо в фургон, он сопротивлялся, свирепо брыкаясь, они били его и ломали ему пальцы, один из полицейских пытался схватить его за ноги, и Коллинз решил ему помочь. Дэниел решил воспользоваться моментом.

— Нам надо выбираться, — прошептал он Изидоре.

— Ты собираешься сыграть роль человека, не дающего интервью? Я правильно поняла?

— Иза, это пьеса для нас обоих.

И они нырнули в рождественскую толпу на Хай-стрит, прежде чем Коллинз заметил их исчезновение.

Они перешли на шаг, наслаждаясь воздухом и свободой на темных улицах. Они прошли две мили на север, не обращая внимания на мелкий дождик, асфальт блестел, ноги у них промокли. Оба чувствовали себя измученными, выпотрошенными столкновением в кафе, они спешили, их гнали вперед неизвестность и тяжкое прошлое. Маски сорваны, и Деверье скоро узнает, что они в Лондоне. У них оставалось мало времени.

На Эндевер-роуд было пять питейных заведений, четыре паба и одна старая винная лавка. Они нашли то, что искали, в «Трафальгарской битве», мрачном викторианском помещении со стенами, обитыми Темными панелями и оцинкованной стойкой бара, с лепными украшениями, закрашенными несколькими слоями краски. Свет исходил от игровых автоматов, загораживавших вход в туалет, и экрана телевизора, висевшего над стойкой. В подобных заведениях на все закрывают глаза, а посетители предпочитают, чтобы их не замечали.

— Боже, какая грязь! — воскликнула Иза. — Кажется, здесь ни разу не убирались со времен Трафальгарской битвы. Вы уверены, что выиграли ее?

— Англичане выиграли сражение, — запальчиво поправил он ее. — Думаю, французы умирали со смеху, узнав, что Нельсон был одноглазый и однорукий.

— Здесь как-то не очень хочется смеяться. Так что мы делаем?

— Ты садишься и осматриваешься, а я возьму нам выпить, как настоящий джентльмен.

Иза взглянула на себя в зеркало, и у нее перехватило дыхание, так ужасно она выглядела. Темные круги под глазами от усталости, волосы завились от дождя, лицо бледное, косметика напоминает грим на лице трупа. Царапина на щеке подсохла, стала ярко-красной. Она совсем забыла, что должна изображать шлюху, хотя сейчас, может, и играть бы не пришлось.

Дэниел вернулся со стаканом коки и бокалом отвратительного белого вина, руки его так сильно дрожали, что он чуть все не расплескал.

— Ты в порядке? — озабоченно спросила Иза.

— Лучше не бывает, — ответил он, тяжело опускаясь на стул. — Попытались всучить мне дозу, пока я стоял у стойки. Совсем как в старые времена. И мне хотелось сказать да, Иза. — Он попытался отхлебнуть из стакана, но только расплескал коку по грязному столу. — Внутренний голос говорит мне, кричит, напоминает, как это хорошо. Небольшая доза не повредит. Ты справишься, Дэнни, без проблем. Подонок держал в руке маленький пакетик. И мне так хотелось! — Он стукнул стаканом по столу так, что тот едва не разбился.

— Мне казалось, ты преодолел это.

— Это преодолеть нельзя, Иза. Это тебе не корь. Оно всегда с тобой, предлагает легкое решение всех проблем, защиту от себя и нашего гнилого мира. Слишком поздно обнаруживаешь, что сам лег в гроб. Я не могу вернуться туда, Иза, на верную смерть.

— Тогда позволь мне помочь тебе. Дэниел чуть расслабился.

— Ты уже помогла. Ты дала мне кое-что посильнее наркотиков. Только, пожалуйста, не отворачивайся от меня.

— Никогда.

Изидора хотела поцеловать Дэнни, но он отодвинулся от нее.

— Иза, сутенер не бывает нежным со своими девушками. — Ему удалось улыбнуться. — Приму приглашение в другой раз.

— По первому требованию.

Изидоре показалось, что ему стало легче, дьявол оставил его в покое.

Они оглядывали бар, высматривая в дыму тех, кто собирался остаться здесь на всю ночь. Были здесь старички, пережившие свое время, на этих табуретах они просидели большую часть своей жизни и наверняка помнили лучшие времена этого паба, когда медные ручки блестели, дело процветало и «Трафальгар» не напоминал поле боя наутро после битвы.

Были тут и другие посетители, моложе, одетые в майки с лозунгами протеста и безвкусные яркие кричащие штаны. Грязные космы, вытравленные перекисью, вся одежда мятая, сильно поношенная, болтающаяся на болезненно худых телах. Кольца и цепи были в ушах, на пальцах, в носу, а у некоторых были проткнуты и губы. Все казалось чрезмерным. Украшения оскверняли людей, они как будто приносили себя в жертву. Этим детям не нравился окружающий их мир; еще меньше нравились они себе сами.

Дверь бара открылась, жалобно скрипнув несмазанными петлями, впустив человека в длинном, до лодыжек, кожаном пальто и широкополой шляпе. Тщательно подстриженные седеющие бакенбарды, в кривых почерневших зубах — тонкая сигара. Он остался у двери, внимательно всматриваясь в лица посетителей. С табурета поднялся молодой человек, они пожали друг другу руки и исчезли за автоматами, явно отправившись в туалет.

Дэниел кивнул им вслед.

— Через шестьдесят секунд один из них выйдет и уберется отсюда. Другой останется колоться там, в сортире.

Иза чувствовала себя отвратительно.

— Который из них дилер?

— Кто знает? Может, оба, покупают для себя, продают другим, чтобы иметь возможность опять купить. Чаще всего так и бывает. Тот, кто выйдет первым, сегодня толкает.

Как и предсказывал Дэниел, первым вышел человек в кожаном пальто. Он ушел и многие даже не заметили, что он вообще приходил. Через пять минут появился и молодой человек, он шел медленно, расслабленно, по пути здороваясь с приятелями. Следующие полчаса он просидел молча, потом ожил и включился в жизнь бара.

— Вот наш человек, — пробормотал Дэниел.

— О ком ты?

— Тот, кто может найти для нас Полетт.

— Я думала, мы спросим бармена.

— Можем попробовать, но скорее всего он не знает, а если и знает, то не захочет сказать или предупредит Полетт, прежде чем мы до нее доберемся. — Он покачал головой. — Слишком большой риск.

— А тот парень в военной рубашке, он как будто в коме, он разве не опасен? — спросила Иза скептическим тоном.

— Он наркоман, ему нужны деньги. Чтобы заработать их, он не задумываясь продаст свою бабку людоедам. А уж Полетт продаст за здорово живешь.

— Или Бэллу, — прошептала она.

— Когда мне нужны были бабки, я продавал все. Иза отвела взгляд от молодого человека и взглянула на Дэниела. Он явно пытался ей что-то объяснить.

— Не будь слишком строга к Полетт, Иза. Это бессмысленно. Попытайся понять. Когда у тебя ломка, становишься способен на все. Умирает совесть, отсутствует всякий контроль. Ничего не можешь с собой поделать.

— И способен продавать детей? — ужаснулась Иза.

— Я продавал все, чем владел, Иза. Все, что мог украсть. Боевые медали моего отца. Несколько семейных реликвий, которые так старалась сохранить моя мать. Воровал у брата. Даже торговал своим телом.

— Ты… что?

— Ты не ослышалась. Как сделала ты вчера вечером.

— Это совсем другое дело!

— Конечно, другое. И ты продалась всего один раз. А я поступал так много, очень много раз.

Изидора дрожала, она была не в состоянии взглянуть на Дэнни, и он это понял.

— Ты должна была знать. Я не хочу скрывать от тебя правду.

— Ты дошел и до этого? — прошептала она. Блэкхарт печально кивнул. Он видел, в каком замешательстве Изидора. Прошла, казалось, вечность, прежде чем она заговорила, и внезапно Дэнни почувствовал себя беззащитным испуганным ребенком. Он хотел бы сейчас вернуться в свою скорлупу защититься… Губы Изы шевелились, но она не могла выдавить из себя ни слова.

— Как страшно! — прошептала она наконец. — И ты рискнул снова. Ради меня? Ради Бэллы?

— Ради себя. Видишь ли, я надеюсь, что ты окажешься самым сильнодействующим лекарством в мире.

— Когда мы доберемся до дома, Дэнни Блэкхарт, если тебе еще потребуется лечение. — Улыбка осветила лицо Изидоры, она призывно взглянула на него через стакан.

— Вы, работающие женщины, все одинаковы.

Она протянула к нему руку, но момент был упущен: внимание Дэнни привлек молодой человек, вставший с места и собиравшийся заказать еще порцию выпивки.

— Пора приниматься за работу, — мрачно пробормотал Дэниел, готовясь последовать за ним.

— Нет, — отрезала Иза. — Сейчас моя очередь, Дэниел. Хватит с тебя на сегодня бензиновых ванн.

Он попытался было возразить, но Иза вскочила и ринулась к стойке. Она протиснулась к парню, намеренно задев грудью его руку.

— Привет, малыш, — кивнула она.

Тот удивленно оглянулся, взглянул на нее и равнодушно отвернулся.

— Извини, сестричка. Не со мной… — ответил он на чудовищном кокни.

— Ты не понял. Я не продаю, а покупаю. Его интерес немедленно вернулся.

— Что тебе? Таблетки? Травку? А может, что покрепче?

— Гораздо крепче. Информация. И я готова заплатить.

Любопытство уступило место подозрительности.

— Ты не?..

— Неужели я похожа на легаша, черт возьми? Странное же у тебя представление о женщинах в форме!

— Какого рода информацию? Сколько дашь за нее?

— Я ищу девушку по имени Полетт. Она тут недавно была, возможно, даже в этой пивной.

— Зачем тебе?..

— А вот это тебя совершенно не касается.

— Никогда не слыхал о такой.

— А о пятидесяти фунтах? — Иза вытащила свернутую банкноту из-под ремешка часов. Внимание наркомана сосредоточилось на деньгах. — Ну, как поживает твоя память?

— Я… слышал это имя. Приходила сюда как-то, может, раза два. Но я не видел ее уже пару дней.

Полетт. Здесь. Его слова впивались в мозг Изы, как осколки стекла. Она почувствовала, что у нее останавливается дыхание, банкнота в руке задрожала.

— Знаешь, где она живет?

— Нет.

О Господи!

— Но я могу узнать, — поспешно добавил он.

— Мне надо найти ее так, чтобы она ничего не заподозрила. Тихо. Очень тихо.

— Не хочешь ее спугнуть. Твои проблемы. Сделаем…

Очень аккуратно Иза разорвала пятидесятифунтовую банкноту на две части. Одну она зажала в кулаке, другую положила на липкую стойку. Покрытая пятнами верхняя губа наркомана яростно задрожала, как у зверя при виде корма.

— Получишь вторую половину, если сможешь достать адрес. Завтра в полдень. Здесь.

Он положил свою ладонь на ее руку.

— И свидание? — насмешливо спросил он.

— Единственное, что ты можешь получить задарма, это горькое сожаление о том, что просрал пятьдесят монет, которые могли достаться тебе самым легким в мире способом!

— Глупая сучка!

Иза убрала руку, и парень схватил половинку купюры.

— Завтра в полдень. — Она протянула руку и больно ущипнула его за щеку. — И, знаешь что? Ты мне нравишься. От тебя так пахнет… Скажи мне, где я смогу найти ее завтра, и получишь еще пятьдесят.

— Идет, — разочарованно вздохнул он. — Да и кому нужна такая старая шлюха, как ты? Даже даром!

Они не вернулись в свой отель, не стали и рисковать, пытаясь переночевать в другом, ведь Деверье и его ищейки наверняка уже идут по их следу. Она ускользала от него слишком часто, вряд ли ей выпадет еще один шанс. Все равно заснуть ни он, ни она не смогут, слишком велико возбуждение, слишком растревожены оба воспоминаниями, сомнениями и страхами.

Иза и Дэнни укрылись в открытом всю ночь кафе, где под голыми лампочками, в облаке пара готовящейся жирной пищи пили кофе, ели суп и наблюдали, как хозяин заведения, серб с мутным взором, без зазрения совести поливал посетителей, которых по тем или иным причинам считал недостойными находиться в его жалкой харчевне. Время от времени вспыхивали ссоры и нежелательных гостей выкидывали за дверь, причем Треснувшее стекло свидетельствовало о том, что хозяину частенько отвечали не только бранью. Стекло было небрежно заклеено полосками бумаги, похожими на рождественскую звезду. Но, по крайней мере, здесь было тепло. Изе понравился капустный суп «чорба».

— Как это началось?

Они разговаривали уже несколько часов, словно показывая друг другу альбомы своих семейных фотографий и позволяя прикоснуться к воспоминаниям, из которых и складывается жизнь человека.

— Это была моя первая неделя в университете. Я купил «нортон», 500 кубических сантиметров, хромированный зверь. Мне хотелось устроить себе праздник. Нравиться девушкам. Я был чертовски удачлив в те первые семь дней. — Дэнни озорно улыбнулся. — До тех пор, пока не прозевал поворот, очаровывая Анну. Она изучала искусство. Мотоцикл просто обмотался вокруг клена, так что его пришлось списать, а меня склеили через какое-то время. Потребовалось несколько попыток, прежде чем нога срослась правильно, и следующие два года я провел на болеутоляющих.

Из-за стойки раздался вопль: еще одного гостя, укрывавшегося от холода ночи, вышвырнули в темноту…

— Я был так горд, когда наконец бросил костыли и таблетки, — продолжал Дэниел, — но, когда эйфория прошла, я понял, что-то со мной не так. Чего-то мне все время не хватало, чего-то существенного, и я не мог понять, чего именно. Я все перепробовал — новый «нортон», лыжи, парашютный спорт. Безудержный секс. Но грызущая пустота внутри не отступала. Подружка дала мне несколько таблеток, чтобы я успокоился перед экзаменами, и тогда я все понял.

Он обхватил себя руками, как будто защищаясь от тяжких воспоминаний.

— Конечно, я мог справиться с этим, ведь так? Я не был виноват в несчастном случае, я не был наркоманом. Даже когда я миновал стадию «колес» и порошка, но еще не «сел на иглу», мог остановиться в любой момент. Но сначала надо было хорошо сдать выпускные экзамены, потом я искал работу, потом начались личные разочарования и ссоры с окружающими. Тело говорило мне, что решение всех проблем — героин. Он делал сложный мир таким простым. Все, кого я знал, нюхали или кололись. Нормальные люди не захотели бы терпеть мою грубость и вранье. Так все и тянулось.

— Ну и?..

— Кажется, я был тогда в Сэлфорде. Продал все, что у меня было, практически стал сутенером. В одно прекрасное утро я проснулся — а может, это был вечер — и увидел, что моя подруга исчезла. Я ужасно себя чувствовал, а денег на дозу не было.

Остальное Изидора понимала без слов.

— Вот таким я был, Иза. Во мне ничего не осталось, кроме наркотиков. А потом счастливый случай спас мне жизнь, — продолжал Дэнни. — Я вернулся, чтобы увидеться с матерью. Даже в своем тогдашнем состоянии я сохранил остатки стыда и несколько месяцев избегал встреч с ней. После того как я стащил боевые медали отца, она вышвырнула меня вон, сказав, что не желает меня видеть под своей крышей, пока я «разбираюсь с собой», так она выразилась. Я пришел к ней на кофе и соврал, что покончил с наркотиками. Пока мать была на кухне, я стащил деньги и колье, которое мой отец подарил ей. Не слишком дорогое, но это была единственная оставшаяся от него вещь.

— Так в чем же тебе повезло?

— Мама вызвала полицию. Когда какой-то доброхот попытался замять дело, мать устроила скандал и настояла на том, чтобы меня арестовали и заперли.

— Твоя мать? Сама заставила арестовать сына? Наверное, дошла до крайней степени отчаяния.

— Моя мать любила меня больше, чем я мог себе это представить. Она видела, что я убиваю себя, знала, что, если не заставить меня взглянуть в лицо правде, очень скоро ее вызовут в полицию и скажут, что нашли меня в какой-нибудь канаве, дохлого, со шприцем в руке.

В этот момент в голосе Дэнни зазвенела страсть, как будто под пеплом вспыхнул новый огонь.

— Ночью она навестила меня в камере и молча слушала, как я воплю и буйствую. Как могла моя собственная мать запереть меня? Я орал. Из-за нескольких фунтов, которые я обязательно вернул бы ей! Это была, конечно, привычная ложь. И тогда она сказала мне, что умирает от рака, ей осталось жить несколько месяцев, и она не желает, чтобы я умер раньше нее. Что, если я еще раз приму наркотик, она никогда больше не скажет мне ни единого слова, потому что слишком любит меня, чтобы участвовать в моем самоубийстве. Впервые в жизни я чувствовал себя уничтоженным.

Дэниел заглянул в глаза Изидоре. Казалось, он сражается с прежними демонами, лицо его горело, голос превратился в хриплый шепот. И внезапно Иза увидела на этом измученном лице гордость.

— Впервые за несколько месяцев что-то, кроме героина, проникло в мой мозг. К тому времени, когда мама умерла — это случилось три месяца спустя, — я стоял рядом с братом и остальными членами семьи у ее могилы и мог достойно с ней попрощаться. Мама хотела, чтобы именно я прочел молитву на ее похоронах. Это была черт знает что за женщина!

— Мне бы хотелось с ней познакомиться.

— Пожалуй, ты ее знаешь. Вы очень похожи. Не довольствуешься половиной, не оглядываешься назад. Ты очень напоминаешь мне мою мать, Иза.

Она прикусила губу, не зная, что ответить.

— Хотя, конечно, у меня никогда не было желания сорвать с нее платье и уложить в постель.

— Полагаю, это весьма существенная разница между нами.

Они провели остаток ночи, разговаривая, пытаясь справиться с растущим напряжением. Но это была попытка с негодными средствами. Когда рассвет осветил зимнее небо, они поняли, что не в силах больше оставаться на месте. Воздух в кафе стал удушливым, кофеин перестал действовать, и они вышли на улицу, где зимний воздух обжег их ледяным дыханием.

Они нашли общественный туалет и освежились. Иза наконец смыла размазанную косметику и долго всматривалась в свое отражение в зеркале над раковиной, видя Бэллу, ее лицо, глаза, облик… Она протянула руку, чтобы дотронуться, удержать дочь, но образ растаял. У Изидоры чуть не остановилось сердце. Неужели это все, что осталось от ее ребенка? Она начала яростно умываться холодной водой, чтобы никто не подумал, будто она плакала.

К десяти они были на Эндевер-роуд, не в состоянии сдержать свое нетерпение. Ночь унесла с собой сырость и дождь, оставив легкий мороз и ясное небо с небольшими облаками, сквозь которые пробивалось солнце. Даже зимой жизнь на Эндевер-роуд вершилась на тротуаре и в темных подворотнях: кто-то кого-то оскорблял, машины и фургоны перегораживали движение, дети не спеша тащились из школы домой, хулиганя по мелочи, матери выгуливали детей, черные, белые, желтые иммигранты наполняли воздух разноязыким гомоном.

Вонь выхлопных газов смешивалась с запахами рыбных прилавков, ароматом восточной кухни и свежего хлеба.

Лондонские задворки.

Мужчина средних лет в костюме-тройке и старых ботинках поскользнулся и с сильным шотландским акцентом попытался выяснить, почему какие-то «они» не могут должным образом выговаривать эти чертовы согласные. Восстание гордого шотландца против засилья англичан в устье Темзы. Не плавильный котел, а чайник, шипящий и плюющийся кипятком. В конце улицы, как архитектурный восклицательный знак, торчало высотное здание — «Башня Победы», этакое инородное тело из чужого мира. Коричневая бетонная крепость, взметнувшая в небо свои двадцать восемь этажей, закрыв при этом свет всей округе. Вещь в себе, дом, где жили сотни лондонцев, памятник дерзким планам архитекторов 60-х, который их дети наверняка скоро снесут.

В двенадцать Дэнни и Иза были в «Трафальгаре».

Парень опоздал, он выглядел обеспокоенным. Он тяжело дышал, а Иза внезапно почувствовала, что ей не хватает воздуха.

— Мне двойное виски, — потребовал он.

Изидора кивнула бармену.

— И две сотни фунтов.

Она была готова к шантажу.

— И не надейся. — Иза сделала вид, что уходит.

— За адрес, где ты можешь найти ее прямо сейчас.

Иза остановилась и, обернувшись, посмотрела ему прямо в глаза, пытаясь разглядеть там хоть тень искренности. Напрасно.

— Хорошо.

— Деньги на бочку.

Иза извлекла из сумки разорванную бумажку, потом еще три пятидесятифунтовых банкноты, медленно положила их на стойку и демонстративно разорвала банкноты пополам.

— Что за?..

— Моя страховка — на случай если ты просто презренный вымогатель, — ответила она.

— Ты мне чертовски не нравишься, — выдохнул он.

— Зато деньги тебе нравятся. — Она подтолкнула к нему три половинки. — И ты захочешь получить вторую половину.

Он схватил деньги, посмотрел на нее и понял, что блеф не удался, игра проиграна. Взяв со стойки стакан с виски, он выпил его одним глотком и утопил в нем свою агрессивность. Потом вдруг захохотал.

— Адрес, — потребовала Иза, внезапно почувствовав смертельный страх.

В ответ раздался грубый смех.

Она хотела быть стойкой, должна была выстоять, но чувствовала, что тает, как восковая кукла в адском пламени. Ее уверенность испарилась, она уже дрожала, и он не мог этого не замечать.

Губы в мерзких болячках продолжали издеваться.

— Где она? — Иза помахала банкнотами.

— На ебесах, — насмешливо выплюнул он.

— Где?

— Ебеса. На ебесах. С буквы «н».

— Небеса. Ты имеешь в виду на небесах? Она умерла? — Колени у Изы подогнулись.

Он хихикнул, губы его кривились в ухмылке.

— Нет, не умерла, глупая ты корова. По крайней мере, пока. Она на ебесах. Там, куда люди отправляются поцеловать ангельскую задницу. Наверху, в облаках. Посмотри в это чертово окно. Туда, — указал он пальцем с обломанным ногтем. — В «Башне Победы». Иначе большинству из нас к чертову «небу» не подобраться.

— Она там? Но где именно?

Он скривился, пристально глядя на половинки в руке Изы. Она бросила две из них на стойку.

— В здании, должно быть, сотни три квартир. Которая?

Он разгладил смятые половинки купюр.

— Двадцать пятый этаж. Еще одна половинка.

— Какая квартира?

Улыбка исчезла с его лица.

— Послушай, я не знаю. Клянусь, она правда там, но квартиры я не знаю. Ты сказала, чтобы я не слишком напирал. На каждом чертовом этаже всего десять дверей, ты уж сама разберешься! — Он нервно щелкнул себя по зубам. — Если не получу третью половинку, подниму такой крик, что ты не успеешь даже начать расспросы.

Кинув ему банкноту, Иза уже бежала к двери.