Она была непростительно бестактна. Она же знала, что Барни хочет поехать в Лондон вместе с Натали, но не догадывалась, что это из-за того, что он боится ее потерять. Из того, что она видела своими глазами, ей показалось, что все обстоит как раз наоборот, но, видимо, она ошибалась. Ведь многое, как говорится, оказывается не таким, каким кажется, так бывает сплошь и рядом, и Сайан впервые почувствовала к Барни Холлизу приступ настоящей жалости. Но все равно она спросила:

— Но если ты не можешь доверять ей, когда тебя нет рядом, какая же это тогда любовь? — Вопрос прозвучал настолько наивно, что Барни невольно улыбнулся:

— Скажем так — в большом городе много разных соблазнов.

— И что?

— А то. Не будь такой ханжой. Откуда ты знаешь, что не поддалась бы на эти соблазны? Ты сама можешь сказать положа руку на сердце, что устояла бы?

Теперь уже в глазах его не было мрачности, а в голосе — ни капли злости, там была привычная ей насмешка, как будто он жалел, что раскис и признался в своих опасениях насчет Натали, а теперь пытался сгладить это, дразня Сайан.

Он был очень привлекательным мужчиной и знал это. Он мог преодолеть любое сопротивление, и Сайан оцепенела, вдруг с ужасом осознав, что, если он сейчас прижмет ее к себе и поцелует, она может лопнуть, как стручок гороха в середине лета.

Она вывернулась из его объятий и сказала таким же насмешливым голосом:

— Нечего испытывать на мне свои чары, и не надо мне рассказывать, что ты станешь терзаться муками из-за Натали или кого-нибудь еще. Как долго обычно длятся твои великие страсти?

Она надеялась, что его великая страсть тоже долго не продлится, потому что чертовски трудно искренне любить кого-то и в то же время не доверять этому человеку. Но ведь он тоже мог ошибаться. Натали Вендер, конечно, актриса, но она ясно давала понять, насколько глубоко она прониклась к Барни Холлизу.

— Сайан Роуэн, — сказал он, — ты циничная девчонка.

— Циничная, и к тому же ханжа, — торжественно, в тон ему, ответила она. — На этом и договоримся. А теперь я пойду сообщу семье, что им придется здесь терпеть тебя еще неизвестно сколько.

Лэнгли еще не вернулся. Эмили по-прежнему возилась на кухне, разрезая сандвичи на маленькие треугольники и строя из них пирамиду.

— Все в порядке, он никуда не едет, — сказала Сайан.

Эмили пришлось сесть, чтобы оправиться от потрясения.

— Какое облегчение, — произнесла она, — какое облегчение. Как тебе это удалось?

Сайан не стала приписывать себе чужие лавры:

— Я тут ни при чем, он решил не ехать еще до того, как я открыла рот.

Эмили все еще не могла прийти в себя, и Сайан приняла эстафету и продолжила вырезание треугольников. Хотел он этого или нет, но Барни Холлиз составлял большую часть жизни Эмили. Лэнгли был для нее благословением и утешением, а Барни был отщепенцем, паршивой овцой в семье, и за него у нее всегда болело сердце.

Пока Сайан укладывала кусочки на верх пирамиды, Эмили вспоминала всю свою жизнь с братьями Холлиз и, когда Сайан повернулась к ней от стола, закончила:

— Ты знаешь, может, это даже к лучшему, что случилась эта авария, а то Барни вообще забыл бы, что у него есть брат.

— Ну, остается надеяться, что теперь он не будет об этом забывать, — сказала Сайан, и Эмили усердно закивала в знак согласия.

— Куда отнести сандвичи? — спросила Сайан.

— В гостиную, — сказала Эмили. — Просто подумала, что они захотят перекусить и выпить чашку чаю перед дорогой.

Дверь в гостиную была открыта, и Сайан, направляясь туда из гостиной, услышала голос Натали: видимо, Барни уже сообщил ей новость, и Натали сказала довольно оптимистичным тоном:

— Во всяком случае, я не буду там волноваться из-за тебя. Слава богу, здесь нет ни одной девушки, на которую ты мог бы положить глаз.

Ее ясный, чистый актерский голос звучал очень отчетливо, так что, когда Сайан подошла к двери, Натали поняла, что Сайан ее слышала. Натали раскрыла рот, скорчила смешную гримаску, и Сайан засмеялась. Она не хотела дать им понять, как неловко себя чувствовала. Она поставила гору сандвичей на маленький круглый столик и сказала:

— Но ты еще не видела Нелли. Нелл — тайная страсть Барни.

Она сказала это в шутку, но лицо Натали сразу изменилось, и она повернулась к Барни, прищурив глаза:

— Кто это — Нелл?

— Местная легенда, — сказал он. — Здесь когда-то ночевала Нелл Гвин.

— Здесь?

— В деревне. Через дорогу.

Натали расхохоталась:

— Ты с ума сошел, — сказала она и протянула руку, чтобы взъерошить ему волосы.

— Пойду принесу чай, — сказала Сайан.

Лэнгли вернулся, как раз когда они наливали воду в чайник. Он не застал доктора Мюррея — тот был на вызове. Когда Эмили сказала, что Барни передумал, Лэнгли испытал — и это было видно — такое же облегчение, как она сама, когда ей сказала об этом Сайан.

Они все помахали Натали на прощанье, стоя на мостовой перед салоном. Прощание было коротким, но очень милым. Натали поблагодарила Эмили, сказала Лэнгли и Сайан, как она была рада с ними познакомиться, и посмотрела на Барни сияющими глазами, которые сказали о ее чувствах больше, чем слова.

Красная машина набрала скорость, Барни вернулся в салон и прошел оттуда в дом. Эмили пошла за ним. Сайан и Лэнгли задержались на мгновение, и Лэнгли сказал:

— Спасибо тебе, что убедила его остаться.

— Но это не я. Я же тебе сказала: он сам понял, что ему нельзя ехать.

Тем не менее Лэнгли смотрел на нее с благодарностью:

— У Барни многого не хватает в жизни — у него нет настоящего дома, нет корней.

— Зато у него есть Натали. По-моему, она вполне хороша в качестве утешительного приза.

Лэнгли улыбнулся и покачал головой:

— Есть так много других вещей, гораздо более важных, чем просто физическая красота. — Он, наверное, и сам понял, когда уже произнес эти слова, что это не самый приятный комплимент, потому что сразу же поправился: — А ты тоже очень красивая.

— Да, конечно, — весело согласилась она. — Из-за меня на главной улице постоянно случаются заторы. — Ею почему-то овладело невероятно легкомысленное настроение, и, когда Лэнгли удивился ее ответу, она с раскаянием сказала: — Прости, я не хотела над тобой смеяться. Я знаю, что не так красива, как эта Натали Вендер и прочие. Ну конечно, я это знаю, и, конечно, это не имеет никакого значения.

Ну, не так уж и никакого! Было бы неплохо выглядеть как Натали, но, с другой стороны, хорошо было бы иметь крылья. Но все как-то обходятся без них.

— Пойдем сходим куда-нибудь, — сказала она, подумав, что Барни сейчас захочется какое-то время побыть одному.

— Конечно, куда ты хочешь сходить?

— На Денистонский утес. — Она его еще не видела, но знала, что он находится неподалеку.

Утес стоял на излучине реки, нависая над зеленым дерном, и, видимо, там недавно побывали отдыхающие, которые оставили после себя мусор. Но все равно там было красиво. Они поставили машину и пошли вниз к реке. Солнце садилось в туман, окрашенный в нежные розовые и голубые тона, вокруг было очень тихо.

Потом они зашли в местный паб и выпили по коктейлю, поговорили о завтрашнем аукционе и о тех вещах, за которые Лэнгли стоит там бороться. Потом они поехали назад. Сайан не предложила ему зайти, было уже поздно, и она устала.

На своем этаже она увидела еле заметную полоску света под плохо пригнанной дверью складской комнаты.

Обычно Джордж и Фиона не заходили сюда так поздно в воскресенье вечером, так что это наверняка был Барни. Она открыла дверь. Барни сидел под окном, а на столе горела лампа.

— Ты работаешь? — спросила она.

— А ты что думаешь, я тут спиритический сеанс провожу?

Он сидел в луче света, вокруг лежали глубокие тени. Сайан закрыла за собой дверь и двинулась к арке в свою комнату:

— Если Нелл появится, крикни мне. Мне нужно с ней поболтать.

— Если Нелл придет, — ответил он, — я никого не стану звать.

Она засмеялась, отодвигая в сторону занавеску и ступая в свою комнату, и в этот момент он спросил:

— Ты не возражаешь, если я здесь еще недолго побуду?

— Да нет, почему же? — спросила она. — Ты ведь сейчас весь в себе, да?

Сайан была рада, что он работает. Это означало, что он не сидит и не печалится о Натали и если он наработается до изнеможения, то вернется домой и будет крепко спать. Сейчас для Барни работа была лучшим лекарством.

Сайан скинула туфли и села на диван, поджав под себя ноги. Потом она положила голову на подушку и стала слушать стук машинки. Она сонно думала о завтрашнем дне, о том, что ей нужно будет завтра сделать. Вдруг она вспомнила Денистонский утес, мягкие пушистые облака на закате и невольно провалилась в сон.

Она проснулась и поняла, что проспала около часа. Потянувшись, она снова услышала стук машинки» посмотрела на часы и увидела, что было уже за полночь. Если он намеревался работать всю ночь, это было, конечно, его дело, но надо предложить ему хотя бы что-нибудь выпить.

Она отодвинула занавеску и вошла в складскую комнату. Она шла босиком, бесшумно, и он был так поглощен своей работой, что не заметил ее, пока она не встала перед ним в свете лампы. Он посмотрел на нее и улыбнулся.

— Привет, Нелл, — произнес он.

— Остаешься на ночь?

— Это приглашение?

— Нет, и не мечтай. Но если ты будешь дальше работать, то могу принести тебе кофе или еще чего-нибудь. Как?

Он посмотрел на часы и присвистнул:

— Спасибо, что сказала, сейчас ухожу.

— Если из-за меня, то не стоит, мне машинка спать не мешает, но вот доктор Мюррей велел тебе рано ложиться спать.

— Ты права, — сказал Барни. — Спокойной ночи.

Он встал и нажал кнопочку на лампе, и теперь свет шел только из комнаты Сайан. Этого было достаточно, чтобы пробраться между ящиками и упаковками, и Барни благополучно дошел до двери, ни разу не споткнувшись. На пороге он повернулся к ней:

— Спокойной ночи, Нелл.

— Спокойной ночи, — отозвалась из темноты Сайан низким, хрипловатым, чувственным голосом…

— Доброе утро, — сказал Лэнгли с некоторым холодком в голосе на следующее утро, когда она вошла на кухню салона с письмами в руке. Барни не было, а Эмили была. Все казалось таким, как всегда, и Сайан пристально посмотрела на Лэнгли, не понимая, показалось ей это или нет.

Она пришла в свое обычное время, но он уже закончил завтрак, и, пока она смотрела на него, допил кофе, взял почту и сказал:

— Я буду в студии, мне нужно позвонить.

— Хорошо. — Она села на свое обычное место, подождала, пока за ним закроется дверь, и потом спросила Эмили: — Что с ним такое? Что-нибудь случилось?

— Ничего я не знаю, — затравленно ответила Эмили.

Сайан налила себе чашку кофе и намазала маслом кусочек тоста, потом взяла все это и пошла в студию. Лэнгли вскрывал письма, сидя перед машинкой, Сайан поставила свою тарелку и сказала:

— Я просто ума не приложу, что такое могло случиться, почему вы с Эмили оба не в настроении. Что происходит?

Он как раз разрывал очередной конверт. Он вытащил оттуда письмо и, нахмурившись, стал читать, потом взглянул на Сайан и резко выпалил:

— Ты выйдешь за меня замуж?

Она ожидала услышать все, что угодно, но только не это. Она чуть не уронила чашку с кофе, которую все еще держала в руке, и спросила:

— А почему ты делаешь мне предложение именно сейчас?

Лэнгли встал. Вид у него был самый что ни на есть разнесчастный.

— Все не так, да? — сказал он. — И время, и вообще все. Почему я не спросил тебя об этом вчера, когда мы были на Денистонском утесе?

Да, там обстановка была куда романтичней.

— Не знаю, — ответила Сайан. — А почему ты вчера не спросил? И зачем было так торопиться с этим сегодня? Что такого произошло от вчерашнего вечера до сегодняшнего утра?

— Какой же я дурак, не следовало этого так делать. Я не хотел. Я хотел сделать тебе предложение, но не так скомканно, как вышло.

— Так что же произошло со вчерашнего вечера до сегодняшнего утра?

— Барни…

— Да? — Она говорила очень тихо. Ей казалось, что у Барни Холлиза достаточно своих неприятностей на этом фронте, чтобы лезть еще и в чужие дела. Если у них с Лэнгли состоялся мужской разговор и Барни начистоту решил ему выложить, что Сайан умирает от любви к Лэнгли, то она, прости господи, просто пойдет и убьет его! — Что Барни тебе сказал?

— Он вернулся домой только за полночь. Я думал, что он был дома. А когда он пришел, я спросил его, где он был все это время. И он сказал мне, что работал в складской комнате, в лавке.

— Так оно и было.

— Значит, он был там, когда ты пошла в свою комнату?

— Да.

— Ждал тебя?

Она начала смеяться, но потом передумала:

— Нет.

— Но ты с ним говорила?

— Мы с ним обменялись, наверное, полудюжиной слов.

— Но он был там, и довольно долго.

— Не у меня в комнате.

— В соседней. Между ними даже нет двери.

Она подумала, что это должно ей даже льстить. Это ясно доказывало предположение Барни о том, что немного ревности поможет Лэнгли проснуться. Она должна быть благодарна Барни, что тот не остался работать на всю ночь. Если Лэнгли был так серьезно озабочен тем, что Барни вернулся после полуночи, то кто знает, что случилось бы, если бы Барни явился домой на рассвете.

Все это было безумием. Она чувствовала, что ее распирает от смеха, но знала, что если улыбнется, то не удержится от того, чтобы хихикнуть, а у нее было такое предчувствие, что Лэнгли, пожалуй, не найдет во всем этом ничего забавного.

— Помнишь Натали? — спросила она. — Барни к ней очень расположен, я думаю, он в нее серьезно влюблен.

— Барни ни в кого не влюблен. Он никогда ни в кого не влюблялся и никогда никого не полюбит. Он вообще не знает, что такое любовь.

Она никогда не слышала, чтобы Лэнгли говорил с такой горечью. Он выглядел уставшим, почти старым, и она нежно проговорила:

— Может быть, он этого просто не показывает, но я точно знаю, что он любит тебя и Эмили.

— По-своему — возможно. Барни всегда удавалось заставить людей любить себя, он даже особо не прикладывал к этому усилий, и потому ему было на это наплевать. Он мой брат, я могу сделать для него все, что угодно, но я знаю, каким он может быть черствым и бессердечным.

У нее не было никаких сомнений, что Лэнгли знал, о чем говорил. Он подошел к окну и стоял там, слегка сгорбившись, глядя на широкий двор.

— Вчера вечером я попросил его держаться от тебя подальше, и он рассмеялся.

Сайан и сама сейчас чуть не рассмеялась. Но она понимала, что Лэнгли наверняка провел бессонную ночь в самых мрачных размышлениях и ему так нужно было утешение, он так хотел развеять страхи, что Барни вообще-то мог и не смеяться, а все толком объяснить. Она сказала:

— Потому что это просто глупости, он наверняка подумал, что ты шутишь.

— Когда ты будешь носить мое кольцо, он поймет, что это была не шутка.

— Так вот почему ты так поспешно сделал мне предложение — чтобы спасти меня от Барни?

— Нет! — Он резко повернулся к ней от окна.

Естественно, он сделал ей предложение, потому что он ее любит, но причина, по которой он сделал его так торопливо, состояла в том, что он хочет уберечь ее от посягательств Барни, и это было чересчур благородно. Она посмотрела на него и почувствовала, как всю ее наполняет нежность к нему, ей захотелось обнять его и успокоить. Ему нужно было утешение, он был такой чувствительный, такой ранимый.

В салоне зазвенел звонок.

— Черт возьми, — в бешенстве прошипел Лэнгли. — Сайан, так выйдешь ты за меня или нет?

— Может быть, когда ты попросишь меня в следующий раз.

— А сколько тебе нужно времени, чтобы подумать?

Ей нужно было не столько время, сколько другая обстановка. Она чувствовала, что поступает правильно, желая, чтобы момент, когда Лэнгли попросит ее руки, был результатом их взаимного порыва, а не вчерашней ссоры с Барни.

Она улыбнулась и положила руку на плечо Лэнгли:

— Мы еще раз съездим на Денистонский утес. — Это было обещание. — Пойду посмотрю, кто там так рвется. Обычно у нас не бывает таких нетерпеливых покупателей.

И она поспешила к входной двери, думая тем временем, почему она не согласилась сразу, ведь совершенно не важно, что подтолкнуло его сделать предложение. Барни сказал бы, что она поступила как дурочка, и Фиона с ним согласилась бы, да так сказал бы любой, так что лучше пока об этом помолчать. Это был очень приятный секрет. Лэнгли только что попросил ее выйти за него замуж и скоро еще раз попросит, и она скажет «да», и тогда они расскажут об этом всему миру.

Она открыла дверь, и девушка, стоявшая на пороге, сказала:

— Яйца, утиные яйца, Эмили просила принести.

В руках она держала маленькую корзинку, и рядом с ней у обочины стояла разбитая колымага. Девушка была полненькая, симпатичная, с забавным желанием угодить, как у щенка.

— Привет, — сказала Сайан. — Извините, что дверь еще закрыта, прошу вас, входите.

Филлис Баркер вошла в магазин. Почти всю свою одежду она покупала у Фионы, и Сайан уже несколько раз встречалась с ней в мастерской. Между девушками каждый раз возникала некоторая напряженность, потому что когда-то, еще в школе, Филлис была безумно влюблена в Лэнгли и теперь, три года спустя, после четырех дружков, она все еще завидовала всякому, кто имел счастье работать вместе с Лэнгли.

Когда Лэнгли дал объявление о том, что открылась вакансия ассистента в магазине, Филлис даже слегка размечталась, но там было ясно оговорено условие — знание машинописи и стенографии, а вся наука, которой ее обучали, — это помогать матери на ферме. И она знала, что, если она подаст заявку на это место, над ней начнет потешаться половина деревни, ее друг и родители будут в ярости, а работу она все равно не получит. Она считала, что Сайан очень повезло и что жизнь в целом несправедлива.

Филлис без умолку болтала, пока они шли через помещение салона, — о погоде, размере утиных яиц, и, когда в дверях студии показался Лэнгли, ее и без того тонкий голос стал еще более высоким.

— А, привет, — удивленно сказала она, словно он был последним человеком, которого можно было увидеть в его собственном магазине. Она вытянула вперед корзиночку с утиными яйцами и объяснила: — Эмили попросила мою мать принести ей яиц.

Лэнгли улыбнулся ей и поблагодарил, и щеки девушки порозовели.

— Эмили на кухне. Найдете?

— О да, конечно, — сказала Филлис. — Я знаю, как пройти.

Лэнгли открыл ей дверь в вестибюль, и она робко улыбнулась ему. Сайан тоже улыбнулась, как только дверь за ней захлопнулась, и сказала:

— А представь, если бы я была ревнивой…

— Что? — произнес Лэнгли. — Ревновать к этому ребенку?

— Она совсем не ребенок, — возразила Сайан. — Еще несколько лет — и кто знает…

Лэнгли засмеялся. Он пошел обратно в студию собирать свой портфель и сказал:

— Там в почте сама все разберешь, ничего сложного нет. Я вернусь, как только смогу.

Аукцион должен был продлиться целый день, но те вещи, которые он намеревался приобрести, скорее всего, выставят еще до обеда.

— Удачи, — сказала Сайан.

Она села за машинку и написала ответы на те письма, которые требовали незамедлительного отклика, сделала пометки там, где это требовалось, и положила в картотеку один список и пару каталогов. В студию заглянула Филлис. Ее разочарование из-за того, что она не увидела там Лэнгли, было таким неприкрытым, что Сайан сказала:

— К сожалению, он уехал на аукцион.

— Лэнгли? — спросила Филлис, покраснев, потом зашла и огляделась. Она увидела «Денистонский утес» и встала перед картиной. — Как же замечательно, правда? — проговорила она, посмотрев на Сайан.

— Да, просто великолепно.

— Тебе нравится здесь работать?

— Очень нравится.

Филлис глубоко вздохнула. Вчера она поссорилась со своим приятелем, и сегодня, когда мать сказала за завтраком: «Надо не забыть послать Эмили Паркинсон несколько утиных яиц», Филлис вызвалась: «Я отнесу их. Я все равно иду в деревню».

Сейчас Сайан посмотрела на нее и с ужасом увидела, как глаза Филлис наполняются слезами. Одна слезинка скатилась вниз по щеке, круглой и крепкой, и Сайан вскочила на ноги:

— Ну, ну, успокойся, что бы ни случилось, наверняка ничего страшного.

— Я знаю, — сказала Филлис.

Она ненавидела свои слезы. Она ненавидела то, как она краснела, то, что она совершенно не умела скрывать свои чувства. Она взглянула на эту девушку, Сайан, — спокойную и собранную. Говорили, что Лэнгли ей более чем симпатизирует, и даже Барни приглашал ее в ресторан, и такой стыд, что эта девушка видит, как Филлис плачет. Слезы градом покатились у нее из глаз. Она крепко зажмурилась, чтобы скрыть слезы за ресницами, но не смогла и вслепую, не найдя своего носового платка, вытерла глаза тыльной стороной руки и заявила, что жизнь ужасна.

— Иногда бывает, — согласилась Сайан.

— Я вчера поссорилась с Гордоном, — сказала Филлис. Гордон Вайкэс, как говорили Эмили и Фиона, собирался жениться на ней весной.

— О, Филлис, мне очень жаль.

— Все равно бы ничего не получилось, но ощущение ужасное, знаешь?

Сайан знала. В шкафчике стояла бутылка бренди. Она щедро плеснула в стакан и подала его Филлис, которая выпучила на него глаза:

— Я же за рулем.

— А ты выпей и иди пешком.

Филлис хихикнула и сама себе удивилась.

— Давай, — подстегивала ее Сайан, и Филлис с отчаянной решимостью подняла стакан и сделала большой глоток. Затем она подождала секунд пять и объявила, что чувствует себя лучше.

— Хорошо, — ответила Сайан. Она села на один из заново обтянутых стульев и сказала: — Мне лучше сейчас не пить, покупатели могут заметить запах. А ты допивай, а потом я принесу тебе кофе.

— Спасибо. Я не должна была заходить к вам, но у меня было такое ужасное настроение, а Лэнгли такой добрый. Мне так захотелось сразу же с ним поговорить. Я ведь когда-то была ужасно в него влюблена — о, несколько лет назад. Конечно, я вела себя по-идиотски, и он, естественно, на меня внимания не обращал, просто относился ко мне по-дружески, но мне всегда казалось, что он такой внимательный, так меня понимает, с ним всегда можно поговорить.

— Он сегодня еще вернется после обеда.

Филлис отпила еще бренди и сказала:

— Конечно, не надо было так делать, а то он подумает, что я навязываюсь.

Сайан на самом деле не знала, что должен был делать Лэнгли в такой ситуации. Так как Филлис все равно решила, что замуж за Гордона выходить не стоило, она не станет слушать советов, как с ним примириться. И если она пришла сюда в надежде, что Лэнгли, всегда такой чуткий и понимающий, по ее словам, на этот раз сможет предложить ей нечто большее, чем дружбу, то лучше было бы ей сообщить напрямик: «Полчаса назад он просил меня выйти за него замуж». Только это сообщение может привести Филлис в такое состояние, что понадобится вся бутылка бренди, и еще «скорая помощь» в придачу.

Зазвенел звонок, Сайан сказала:

— Я на минуту, — и вышла в магазин обслуживать покупателя.

Но это был не покупатель, это был Барни, и она посмотрела на него с нескрываемой неприязнью.

— Я хочу с тобой поговорить, — заявил он.

— Что случилось? — Она оглянулась через плечо и посмотрела на дверь студии. — Нет, подожди, у меня там сидит Филлис Баркер. Она поссорилась со своим женихом и хотела рассказать об этом Лэнгли. — Барни радостно усмехнулся, и Сайан резко добавила: — И ничего смешного. Я не знаю, что с ней делать.

— Если это ее машина стоит у входа, мы можем отослать ее домой.

— Нет, прямо сейчас не можем. Я только что дала ей бренди.

— Да, ты любишь все усложнять, — покачал головой Барни.

— Она была в расстроенных чувствах, — сердито ответила Сайан. — Ей нужно было выпить, а уж если говорить об осложнениях, прошу тебя, перестань притворяться перед Лэнгли, что имеешь на меня виды. Вчера ночью он был серьезно встревожен.

— Ах вот как? — со счастливым видом спросил Барни. — Думаю, это мое послеполуночное возвращение его добило. Знаешь, в полуночи есть что-то мистическое. Каким-то образом мысль о том, что мы с тобой вместе оказались на верхнем этаже дома Макдейда после двенадцати ночи, имела для Лэнгли какое-то необъяснимое значение. Но все равно, — он усмехнулся, — главное, что это сработало. Он с каждой минутой делается все большим собственником.

…Да, собственником, причем таким, что он смог сказать: «Я хочу, чтобы ты была моей женой, я хочу, чтобы ты всегда была со мной». Но пока это не стоит говорить Барни… Сайан решительно проговорила:

— Ты слышишь, что я сказала, — прекрати. Больше не хочу быть марионеткой в твоей пьесе. — И прибавила, чтобы ему мало не показалось: — Если ты на самом деле считаешь, что можешь улаживать любые дела в реальной жизни, а не только в своих сценариях, то позаботься сначала о себе и Натали.

Это был вполне обоснованный выпад с ее стороны, но он какое-то время просто стоял и мигал, как будто его охватила непереносимая боль. Затем он рассмеялся:

— Да, но ведь труднее дергать за ниточки на расстоянии.

— Если тебе интересно мое мнение — никуда она от тебя не денется. По-моему, стоит тебе только свистнуть — и Натали прибежит как миленькая.

Из студии вышла Филлис, и Барни поднял в приветствии здоровую руку:

— Привет, Филлис. Ты с каждым разом, как я тебя вижу, становишься все прелестнее.

— Правда? — Она тоскливо улыбнулась. — Ах, если бы так! Знаете, я думаю, мне лучше пойти домой, за машиной потом кого-нибудь пришлю.

— Хорошо, — сказала Сайан.

Филлис шла осторожно, по пути прицениваясь взглядом к разным безделушкам в магазине. Выйдя на улицу, она помахала им рукой через витрину, и Барни спросил:

— А сколько бренди ты ей дала?

— Мне кажется, двойную порцию, а это было лучшее бренди Лэнгли. То, которым он отмечает самые удачные сделки. Знаешь, она все-таки принесла Эмили утиные яйца.

— Надеюсь, Лэнгли сочтет утиные яйца достойной ценой за свое первоклассное пойло, — заметил Барни. — Кстати, я пришел тебе сказать, что есть заказчики на твою тетку, похожую на скалу.

— Что? Кто-то хочет купить эту штуку?

— Так мне только что сказал Джосс Эннерман. Он сегодня приедет сюда, хочет с тобой поговорить. У него галерея, он выставляет там самых известных из ныне живущих художников.

Когда Барни назвал сумму, Сайан воскликнула:

— Нет! Этого не может быть!

— Ему и голова тоже понравилась, но она моя. Ты мне официально преподнесла ее в дар.

— Боже, какое везение! Я еще ничего своего не продавала, ну, кроме миниатюр, конечно.

Разумеется, это был просто подарок судьбы, но зато какой грандиозный!

— А что скажет на это Лэнгли? — спросила Сайан, уже с наслаждением предвкушая его удивление и удовольствие.

— Не думаю, что он расщедрится на обильные поздравления, — ответил Барни.

— Что ты имеешь в виду?

— Это искусство не в его вкусе. Я думаю, у него сложится впечатление, что тебе переплачивают.

— Ну, так оно наверняка и есть. Но вряд ли это повторится, так что дай мне хотя бы порадоваться этому.

Пожилые мужчина и женщина заглядывали в окошко, и похоже было, что они могли стать первыми сегодняшними покупателями. Сайан стала с надеждой следить за ними и улыбнулась, как только они вошли в дверь. И они сделали покупку. Сайан завернула в бумагу красиво вставленную в рамочку вышивку со словами «Дом там, где сердце» и подтвердила, что это прекрасный подарок на новоселье. Когда пара садилась в свою машину, Барни спросил:

— Они что, собираются повесить этот маленький шедевр кому-нибудь на стенку?

— А почему нет? Может быть, это банально, даже сентиментально, но, по-моему, все равно очень даже мило.

— Это очень по-викториански. Очень трогательно.

— Я для тебя тоже найду такую же вышивку — «Мой дом там, где я вешаю шляпу».

— Я не ношу шляп, — сказал Барни.

Ей очень хотелось, чтобы позвонил Лэнгли. Она хотела рассказать ему про продажу своей поделки, потому что была уверена, что ему это будет приятно. А сегодня вечером, после встречи с этим Джоссом Эннерманом, может быть, они с Лэнгли пойдут отпразднуют это где-нибудь. Тогда он сможет еще раз сделать ей предложение, и она скажет ему «да».

Между тем, находясь в праздничном настроении, она подумала, что неплохо было бы пририсовать еще несколько пятен коню-качалке. Она начала открывать банку с розовой краской, и Барни сказал:

— Да, пока не забыл — не продавай его.

Он говорил про коня, и Сайан поняла, что Барни хочет купить его для Натали.

— Прости, но он уже продан.

— А кто его купил? — Он уже, видимо, собирался позвонить новым владельцам и сказать, что все произошло по недоразумению и продавщица в салоне не знала, что конь уже продан другому человеку.

— Я, — ответила Сайан. Ей тоже хотелось иметь этого коня с самого начала, как только она его увидела, и теперь, когда фантастическая удача позволила ей прибавить денег к своим микроскопическим накоплениям, она могла себе это позволить. Она взмолилась: — Пожалуйста, ну пожалуйста, купи Натали что-нибудь другое.

Она обошла коня, дотронулась до широко расставленных глаз и раздутых ноздрей. Мастер, вырезавший морду коня, сделал ее красивой и гордой, и Сайан погладила его нежными, жадными пальцами.

— Я все время откладывала, не рисовала ему остальные пятна, потому что знала, что, как только Лэнгли выставит его на витрину, его сразу же купят, а теперь у меня будут деньги, и я могу его купить. Для Натали ведь он всего лишь прихоть, разве не так? А для меня он уже как старый друг.

Она вцепилась пальцами в длинную шелковистую черную гриву коня, как будто ожидала, что Барни тут же на месте отнимет его у нее и отправит в Лондон без дальнейших пререканий.

— Успокойся, — сказал Барни. — Он твой. Перестань ворчать, как собака на кость. Я нисколько не сомневаюсь, что мы подберем для Натали что-нибудь еще.

— Да, конечно, подберем, Лэнгли найдет тебе другую детскую качалку. — Как это ни абсурдно, но она почувствовала невероятное облегчение, и, стремясь как можно скорей унести свою добычу в укромное место, пока он не передумал, сказала: — А как только Лэнгли вернется, мы его отнесем ко мне, я дорисую ему пятна дома. У меня теперь будет с кем поговорить после полуночи.

Барни погладил его гладкую раскрашенную шею, которую искусный мастер украсил красивыми выпуклыми мышцами, и произнес:

— После полуночи у него, наверное, вырастают крылья. Так что ты сможешь летать над крышами домов.

— Принести тебе с неба звезду?

— Да, и это будет самое малое, что вы с ним можете сделать. — Он похлопал коня по холке. — Пойду скажу Джорджу, что скоро у него в доме появится лошадь.

Он оставил Сайан в радостном настроении, и она благосклонно принимала покупателей и телефонные звонки вплоть до обеда. Заходили еще двое посетителей, трое звонили по телефону, и она со всеми разговаривала очень мягко. Она была счастлива. Лэнгли признался, что любит ее, и просил ее руки. И хотя это была совершеннейшая мелочь по сравнению со всем остальным, покупка коня была самым большим подарком за всю ее жизнь. У нее никогда не было денег на легкомысленные траты, и она не была из тех девушек, как, например, Натали Вендер, которым покупают и дарят коней-качалок, орхидеи или кольца с изумрудами.

Она ждала, пока вернется Лэнгли, и, когда он вошел, кинулась ему навстречу. Уже почти подошло время обеденного перерыва, так что она закрыла дверь в магазин на защелку и спросила:

— Как все прошло?

Голос у него был не такой ликующий, как ее чувства.

— Да так, не слишком хорошо. Все было очень дорого.

— Ты что-нибудь купил?

— Кое-что из фарфора, но не то, на чем можно сделать состояние. Так, в общем пустая трата времени.

Она просунула руку ему под локоть:

— Кстати, о состояниях. Возможно, я смогу тебе кое-чем помочь. — Она засмеялась. — Со мной случилась ужасно странная вещь. Помнишь ту голову, которую я слепила?

Ему пришлось какое-то время подумать, прежде чем он вспомнил. Потом он сказал:

— Да, помню.

— Ну, потом я еще кое-что слепила, фигурку женщины, а Барни сказал, что он обожжет ее в печи для меня, а один его друг взял и купил ее. Джосс Эннерман.

Уголки рта у Лэнгли поползли вниз. Она назвала ему цену, и он сказал:

— Вот это да, очень хорошо, просто замечательно. Ты мне не говорила, что сделала еще одну фигуру.

— Да я и сама не придавала этому никакого значения. Я просто…

— Но Барни ты ее показала.

— Ну, просто потому, что он оказался поблизости. Он… — Но настроение уже было испорчено. Она просто хотела, чтобы Лэнгли вместе с ней посмеялся над этим, а вместо этого он опять принялся за все эти беспочвенные сцены ревности.

Он нетерпеливо перебил ее:

— Хорошо, итак, Барни продал твою поделку. Отлично, но только не думай, что сможешь рассчитывать на него и в дальнейшем, если ты намереваешься заняться ваянием в коммерческих целях.

Такого она от него не ожидала. Она резко сказала:

— Не буду, но с его стороны это было очень мило. Все-таки ему пришлось немного напрячься, и я ему за это благодарна.

— Ну естественно, — кивнул Лэнгли. — Почему же нет? Если Барни смог сплавить твою работу самому Джоссу Эннерману, то, считай, ты уже на полпути к успеху. — Он постоял мгновение, потом, видимо, передумал и вместо того, чтобы открыть дверь, направился в студию.

Сайан сначала не хотела идти за ним. Он не обрадовался ее новости, но что он от нее ожидал, ради всего святого? Что она откажется от денег, что ли? Пообещает впредь больше ничего не лепить без его разрешения и одобрения? Из-за того, что она так ждала его, чтобы поделиться своей новостью, теперь его реакция показалась ей тем более убийственной. Вся ее радость тут же испарилась. Когда Лэнгли позвал ее из студии, она все еще колебалась, стоя в салоне. Ей совершенно не хотелось, чтобы ее отчитывали, словно они с Барни участвовали в каком-то позорном тайном сговоре, намеренно не принимая в него Лэнгли.

Когда она все же вошла, Лэнгли сказал:

— Прости. Конечно, я очень рад за тебя, это очень хорошая новость. Но у меня был такой неприятный день, и, когда ты мне рассказала, — он улыбнулся с горькой иронией, — мне показалось, что опять началась старая история про белого бычка. Все, чего касается Барни, получается легко и быстро. Ты слепила фигурку из глины, Барни без труда продал ее, причем за такие деньги, которые я не выручил бы, даже если бы устроил здесь целую выставку.

Сайан быстро подошла к нему, готовая его утешить:

— Ну какая разница, кто ее продал?

— Вот что я тебе скажу. — Лэнгли положил руки ей на плечи и прижал к себе. — Это то, о чем я все время пытаюсь забыть, но тебе я хочу рассказать.

Она стояла не двигаясь. Она даже не поднимала голову, чтобы он не видел ее лица. Он хрипло сказал:

— Мой отец перед смертью тяжело болел, и, когда пришел его конец, мы знали об этом заранее. Сделать уже ничего было нельзя. Его срочно повезли в больницу, но он знал, что это конец. Я позвонил Барни и сказал, что отец умирает. Был вечер субботы. Отец дожил до утра воскресенья, и каждый раз, когда он приходил в сознание, он звал Барни. Он так и не перестал его звать. Барни приехал, но опоздал на пару часов. Он мог бы приехать на девять часов раньше, но отложил поездку до утра; он думал, что даже смерть будет его дожидаться.

В ту ночь Лэнгли, видимо, почти ненавидел своего брата. Теперь ненависти к нему не было, но обида осталась, он не простил ему этого.

Сайан осмелилась вымолвить:

— Может быть, он просто не осознавал, насколько отец был болен…

— Он все знал, — коротко сказал Лэнгли. — Я ему сказал. — Он прикрыл глаза ладонью. — Я рассказал тебе это сейчас только для того, чтобы ты поняла, что на Барни нельзя положиться ни в чем. Да, он щедрый, но до поры до времени, пока не произойдет ничего серьезного. А как только ты перейдешь черту, ответ будет один: нет.

— Я запомню, — сказала она и подумала, что нельзя представить себе смерти более ужасной, чем когда на смертном одре ты зовешь кого-то, кто был тебе дороже всего на свете, а он так и не приходит.