Время летело в хлопотах по купле-продаже, но лично я в этих хлопотах почти не участвовала. Меня привозили-увозили, мне показывали и предлагали. Очнулась я в более чем приличной небольшой квартирке с хорошими деньгами на счету. Алчная энергия Вероники и деловитость Яны свернули горы и сделали невозможное возможным. Я прекрасно осознавала свою несостоятельность в таких делах, а потому занималась своими. Моим первым делом был дружок Кирюша.

Как ни прискорбно, но его поэтический зуд не проходил. Он рифмовал что попало и о чем попало. Сравнительная легкость сомнительной рифмовки подвигала его продолжать это великолепное занятие, пока я не посоветовала ему писать прозу.

– Кирюша, давай напишем просто историю.

– О чем?

– Ну какую-нибудь сказку.

– Это для маленьких.

– Хорошо, тогда напиши что-нибудь другое. Что тебе нравится из того, что ты прочел?

– «Дети подземелья»…

– А ты знаешь какую-нибудь подобную историю, которая происходила в наши дни? О чем там, по-твоему, идет речь?

– О нищих.

– А еще о чем?

– Ну не знаю…

– А как тебе мальчик, которой рассказывает эту историю? Ведь он не нищий… Какой это мальчик?

– Он смелый и героический!

– Кирюша, смелость и героизм тут не самое главное. Важнее другое.

– Что же тогда?

– Он ведь добрый и благородный, вот что. У него есть где жить и что есть, но он думает о тех, кому негде жить и нечего есть.

– Но я бы тоже, я тоже!

– Значит, тебе легко представить себя на его месте?

– Надо попробовать!

Я не знала, как именно Кирюша будет пробовать, а потому и не стала волноваться.

Однажды мы с Кирюшей возвращались из школы и проходили мимо небольшого пустыря, образовавшегося от нескольких снесенных зданий. Лишь с одной стороны пустырь был ограничен глухой стеной, в которой почти не было окон. В затишке у стены горел небольшой костерок; над ним висел котелок, где что-то варилось. Вокруг костра сидели три зашуганных мужичка и, как я успела заметить, сортировали окурки. К стенке была прислонена покореженная морда микроавтобуса, служившая мужичкам в качестве кухонной полки. На этой полке стояла баночка с солью, какой-то крупой, лежал прозрачный мешочек с капустными-листьями и еще с чем-то. Лица у мужичков были не очень чистые, изнуренные, но впечатления пропитости не производили. От взгляда на них меня пронзила такая боль, что я остановилась.

И вот тут-то распахнулось одно из окон почти глухой стены, и оттуда выглянул пролетарий в сиреневой майке, открывающей изработанные венозные руки. У него была тупая, агрессивная и не очень трезвая морда. Он завопил:

– Убирайтесь отсюда, засранцы! Весь город испакостили, от вас проходу нет! Убирайтесь, а то ментов вызову! Вот сволочи, работать не хотят!

Ни звука не донеслось от костерка…

Гегемон увидел нас с Кирюшей и обратился уже к нам:

– Что делают, что делают, посмотрите! Среди города костер развели! Общежитие тут устроили, подонки!

У меня заложило уши, будто на голову мне надели кастрюлю, а потом отдельно от меня раздался мой пронзительный, какой-то базарный голос:

– Мудак! Скоро тебе самому сюда переселяться! Ты что, не понял, к чему идет? Ты же нищая сволочь, ты только сейчас на рупь дороже!

– А ты-то, сука, много дороже? – ответил мне мужик.

– И я не дороже! Но я не трогаю людей, а Ты трогаешь!

Мужику нечего было ответить мне, и он как-то неуверенно закрыл окно.

И опять от костерка не долетело ни звука. Они не выказали мне горячей благодарности, а продолжали тихо перебирать свои окурки.

По дороге я заходила в булочную, и у меня были хлеб, сахар, печенье. Я подошла к ним, выгрузила все это из сумки, нашла две пачки сигарет и присоединила к остальному. Лишь один из них поднял на меня глаза, но тут я опустила свои.

Кирюша молчал до самого дома.

Эта история впоследствии будет иметь продолжение, потому я ее и рассказала.

Я давно поняла, что подопечных у меня двое: не только Кирюша, но и сама Яна. Да, она, конечно, умела делать то, чего я не умела, она ориентировалась в том, в чем я совершенно не ориентировалась.

Но ее так всерьез и глубоко интересовали вещи, которые для меня были совершенно элементарными.

Начать с того же Кирюши. Я, например, не встречала ребенка, которым можно было так легко управлять. А вот Яна управлять им не могла. Она платила мне за это, но мне нравилось, что платила не только деньгами, но и службой на пользу мне, без всяких денег. И как я могла в таком случае не думать о том, чтобы как-то послужить ей?

Удивительные вещи интересовали Яну. Я не сразу могла понять ее по той простой причине, что наши юность и молодость приходились на слишком разные времена.

– Что такое моя юность и молодость? Это сплошная любовь или, по крайней мере, сплошные претензии на любовь, иногда ничем не обоснованные.

.Из-за моего рано пробудившегося литературного дара многие считали нужным именно ко мне приставать с вопросами о долге, дружбе и любви. Они рассказывали мне длинные, нудные и полные амбиций истории. Чем уродливее и глупее была рассказчица, тем больше она требовала к себе внимания.

До сих пор меня тошнит даже от моды шестидесятых годов. Тошнит от этих обтягивающих костюмчиков, шпилек в метр высотой, от громадного начеса на башке, именуемого «Бабеттой», а в просторечии – «вшивым домиком». Что-то во всем этом было самопальное, ушитое, перелицованное и усредненное. А может, это говорит во мне ненависть к самодовольному и любвеобильному бабью, которое меня мучило?

А умела ли любить я сама? Да. Я была до смерти влюблена в Данилу. В прямом смысле до смерти, до болезни, до отчаяния. Что в этом было настоящего и что наработано по системе Станиславского? Знаю только, что разрушительная сила моей влюбленности не позволила мне тогда быть счастливой. Я слишком высоко подняла Данилу над собой. Создала такой идеальный образ, какой мог измыслить только графоман Виктор Аполлонович.

Даниле суждено было стать не только моей первой, но и последней любовью.

Он явился ко мне двенадцать лет назад. Помню, тогда мы с Гусаровым выясняли авторство романа «Львиная доля» и были очень заняты. Я не кинулась к Даниле в объятия, я сказала «нет», в глубине души надеясь, что он не поверит этому «нет».

Но лучше бы он поверил! Потому что ведь и впрямь нельзя войти дважды в одну и ту же реку, да еще с тем же самым человеком.

Я увидела совсем не того Данилу, которого знала в юности, или казалось, что знала. В моей юности он был для меня принцем. Когда Данила появился во второй раз, он принцем уже не был. В нем появились какие-то мещанские предрассудки, выражавшиеся прежде всего в страхе перед жизнью, особенно перед правдой. Он лакировал свою действительность и хотел, чтобы я лакировала свою. Его пугало мое возмущение жизнью и существующим порядком. Ему хотелось видеть меня процветающей писательницей, у которой только и дел, что ходить по приемам да ездить за границу (в его представлении, это была обычная писательская жизнь). Себя он подавал как процветающего ученого, обязанного быть «типичным интеллигентом». На самом деле за мной стояли жалкие, искореженные цензурой книжки, а за ним – всего лишь диссертация, которую в те времена защищали все кому не лень. Данила не мог быть ученым хотя бы потому, что не любил правду, боялся ее, был робок.

Он явно никогда не изменял жене и ко мне пришел с намерением жениться. Он считал, что сын поставлен на ноги и он имеет полное право. Только вот я так не считала. Дело даже не в том, что я пожалела жену Данилы, нет, она была мне чужой и несимпатичной. Я угадала ее по Даниле, и, как оказалось, правильно. Больше я пожалела самого Данилу, потому что рядом со мной он мог в конце концов лишиться своей благочинной маски и оказаться перед жизнью с голым лицом. А лицо-то было слабое и несостоятельное. Он не мог быть счастливым со мной.

Но я любила его такого, вот уж тут действительно любила, а потому сделала так, чтобы он ушел.

Пережить это оказалось трудно, и я очнулась в больнице, где врачи и санитары ходят со своим ключом в кармане, а больным непозволительно иметь даже маникюрных ножниц. Там меня отыскал литовский режиссер Альгис Жемайтис, взял за шкирку, посадил за работу и, таким образом, сильно потратившись на меня духовно, меня же за это и полюбил.

Мы поженились, когда Литва отделялась от России. Тогда все вопили, что братство народов было придумано коммунистами. Оно действительно было придумано коммунистами, но мы с Альгисом оказались теми людьми, которые в это поверили. Да и при чем тут братство народов, когда существует братство по крови? Не пылкая любовь связывала нас, а нечто гораздо большее. А может быть, постепенно просыпалась и пылкая любовь? Под конец мы уже не могли друг без друга, мы все делали вместе и скучали, когда кто-то из нас отлучался в булочную.

Это благодаря Альгису теперь в моем лице находят «следы былой красоты». И вот Альгиса больше нет, а я совсем недавно чуть не подохла с голоду.

И надо жить.

Яну интересовала любовь, о чем она постоянно меня пытала. Она, скорее всего, понимала секс и понимала выгоду, но той любви, которую она вычитала в моих книгах, не знала. Она заставляла меня рассказывать, как это приходит и как уходит.

Что это за любовная горячка, что за болезнь поражает людей?

Порой Яна устраивала мне прямо-таки допросы, и я думала даже, что она просто издевается. Но она не издевалась.

– Хорошее время у вас было! Можно было позволить себе роскошь любить!

– Яна! Да ведь любовь действительно роскошь! И сейчас мне ближе современная молодая женщина, которая понимает, что это роскошь!

А роскошь – это не для всех. В моем же поколении любая отмороженная халда претендовала на эту роскошь, стараясь сама на это не затратиться.

Мы называли любовью свои амбиции, секс, выгоду – все что угодно, только не любовь. А вы хотя бы не кричите о любви. На мой взгляд, вы смотритесь приличнее.

– А, бросьте, поколение проституток.

– Ну а мы были поколением дармовых проституток. Расслаблялись, когда нас насиловали, и делали вид, что так и надо.

– Но почему?

– Потому что институт брака, как и прочие институты в нашей стране, развалился. Все легко сходились и легко разводились. Религии нет – совесть молчит. Собственности нет – чувство выгоды молчит. Зачем сохранять брак, если можно уйти к даме, проживающей в соседней комнате в той же коммуналке? А уж разведенная женщина... один черт знает, на что она способна. Женщина должна жить в браке.

– Вот уж не думала, что вы так считаете.

– А ты разве иначе считаешь?

– Ну у меня другие причины. А вот почему вы?

– Да потому, что чем больше у женщины свободы, тем ее меньше. Если у разумной женщины есть семья – там она полная хозяйка, а вот если она предпочитает так называемую свободу – она игрушка в руках дурных собственных страстей и мужиков. Ты не согласна?

– Разве вы не видите, что согласна?

Я это видела. Уж Янины-то старания на семейной ниве трудно было не заметить, и, судя по ее расспросам о любви, не страстной любовью объяснялись эти старания.

И еще я заметила за ней одну странную для ее поколения, но очень понятную мне вещь. Дело в том, что мы часто смотрели с ней телевизор, и она Просто выходила из себя (как и я) от постоянных постельных изысков современного кинематографа.

Нет, она ничего не говорила, но как-то так опускала глаза, так в досаде кривила губу, что мне было ясно – ей до смерти противно смотреть это. И уж, разумеется, ночных эротических шоу никто в этом доме вообще не смотрел.

– Вот вы говорите, я красивая… – сказала мне как-то Яна. – Разве вы не видите, сколько их теперь, красивых? Да еще готовых на что угодно – показывать голый зад, трахаться перед камерой.

Стыдно быть красивой, если красота дается для этого. Вы присмотритесь – они ж не люди, они биороботы, сосиски в целлофане. Будь я мужиком, я бы ни на одну из таких не посмотрела.

И почему, сопоставив вместе Янины допросы о любви и отвращение к продажному сексу, я не сделала тогда выводов? Ведь это, было как дважды два, я даже допустила такую мысль, но тут же в негодовании отбросила.

Кирюшина учительница смотрела на меня испуганными глазами и мялась:

– Я даже не знаю, как начать…

– Что? Что такое? Да говорите же, я приму меры.

– Э-э-э... дело в том, что он стал очень хорошо учиться. Он не только безупречно делает уроки, при вас это неудивительно. Он прекрасно пишет контрольные, но…

– Но… Что?

– Э-э-э... донимаете, он дает списывать.

– Это естественно. Я тоже давала списывать.

– Но ведь не за деньги!

– А он – за деньги? За деньги?!

– Да. – Учительница потупилась и смущенно продолжала:

– Я не имею права напрягать вас и заставлять рассказывать об этом его родителям. Возьму этот труд на себя, хотя… Тут ко мне пришел папаша одной двоечницы и грозил мне пушкой…

Я заверила ее, что меня не расстреляют. Мы шли домой. Кирюша что-то бойко рассказывал, хотя видел, что я беседовала с учительницей, и мог догадаться, что она мне говорила.

– Кирюша, ты берешь деньги за то, что даешь списывать?

– Ну да, – легко согласился он. – Если они не хотят учиться, то пусть платят. Пятерка за домашнее задание, десятка за контрольную. Ну а тут я решил сразу два варианта и за второй, который был не мой, взял пятнаху…

– И... зачем тебе деньги?

– Я их подарил.

– Но кому?

– Да тем, которые живут на помойке. Я же один раз дал папины, а вы разорались, что я их не заработал. Вот я их и заработал. А эти неучи-козлы не обеднеют!

– Никогда не говори «козлы». Это очень опасное, бандитское слово. За него могут убить.

– Но все говорят. Да ладно, я не буду, если вы так хотите. Я буду лучше говорить «мудаки»!

– Еще не легче! И думать забудь!

– Но вы же говорите!

Вот так, схлопотала, госпожа гувернантка!

– Я больше не буду так говорить, а если скажу – ты можешь меня оштрафовать.

– Да ладно, чего там…

Вечером, сто раз проверив, уснул ли Кирюша, я вынесла свою тайну на кухню, где мы собрались поужинать.

– Ну что, опять его пороть? – воскликнула Яна.

Все-таки она удивительно не понимала того, что происходит с Кирюшей и что с ним надо делать.

– А я бы отпраздновала такое событие бутылкой шампанского!

– Ты считаешь, что это нормально? – вскинулся Виктор.

– Экспроприировать у экспроприаторов – придумал не Кирюша.

– Но брать деньги у своих товарищей! – произнесла с негодованием Яна.

– Они ему пока не товарищи, – успокоила ее я. – Если вы согласитесь, у меня есть план.

– Какой?

– – Пусть неуспевающие приходят к нам, а Кирюша с моей помощью их подтягивает. Так поступала моя учительница математики – нагружала меня двоечниками. Благодаря этому я до сих пор знаю математику.

– Но ведь это все опять ляжет на ваши плечи!

На мои плечи! За плечи меня и наняли. А вот когда подрастала моя дочка, то я и за бесплатно сделала из своего дома проходной двор, лишь бы дочь не ушла туда, где ей покажется уютнее. По-моему, это было элементарно.

Виктор с Яной больше не сопротивлялись и быстро приступили к обсуждению подробностей. Какой стол внести, какой вынести из Кирюшиной комнаты, куда присобачить еще одну лампу.

– Но ведь ему все равно потребуются деньги…

Он же... э-э-э... должен теперь тем более чувствовать... обязательства... э-э-э... перед этими людьми, – совершенно правильно предположил Виктор.

И вот тут мы уперлись рогом в стену. В конце концов я подумала, что если нам удастся наладить в доме своеобразную продленку, то, может, удастся и других детей с ежедневной сотней в кармане научить использовать свои деньги в мирных целях.

– Вы с ума сошли! – испугалась Яна. – Вы не знаете родителей этих детей! Им плевать, что ребенок обожрется шоколадом или даже обопьется шампанским, но если отдаст деньги бомжам…

Надо было искать другой выход. Предположим, я была права, потакая Кирюше в благих намерениях. Я считаю, что, пока есть возможность, детям надо помогать быть благородными. Жизнь всегда успеет растлить их. Я понимаю, почему Виктор был со мной согласен – он был идеалист. Но почему Яна не сказала мне, что сейчас растить доброго ребенка – полная глупость! Яна-то согласилась со мной с необыкновенной страстностью.

– Послушай, так что же получается: это уже не мы воспитываем Кирюшу, а он нас? – задал совершенно естественный вопрос Виктор.

– Да. При хорошем воспитании дело обстоит так.

– А я вот… Я никогда не воспитывал Мишу, я никогда не делал чего-то специально для него.

Мало того, он заботился обо мне больше, чем я о нем, – Виктор, наверное, впервые в жизни предположил, что он что-то делал не так, его самодовольная ограниченность дала трещину.

– Ну теперь у тебя есть время и деньги. Можно и о душе подумать.

– Да, да… – Он легко принял мои объяснения и с довольной улыбкой полез в холодильник за шампанским.

А с того времени у нас в доме появились тихонько направляемые учительницей Руслан Ухамбеков, Анжелика Свистунова и еще пара-тройка двоечников. Кирюша на глазах расцветал от своей значительности. Эта значительность не позволяла ему быть мелочным и вздорным по отношению к товарищам.

Плохо я как-то все это рассказываю – непоследовательно, отрывочно. О мирной и сытой жизни вообще рассказывать трудно. Я скорее сейчас, задним числом, отбираю факты и фактики, из-за которых я впоследствии встряла в опасную, непонятную мне игру. Но не буду предварять событий…

Что же еще такого заметного было? Что еще лило воду на мою мельницу?

Ах да, письма Стального…

Дело в том, что в сундучке со старыми письмами я не нашла писем Стального. Это было странно, потому что письма тех лет были в сохранности.

Письма друзей, подруг, бессчетные письма читателей. И только писем Стального не было.

Разговор по телефону, который я краем уха однажды слышала, явно имел отношение к этим письмам. Разговаривала Яна с покупательницей моей квартиры Вероникой. Я уже хорошо изучила их отношения и всегда знала, как именно Яна с ней говорит. Иногда увещевания были мягкие, разговор был похож на разговор хорошего педагога с второгодником, но порой Яна говорила железным тоном, будто мафиози с шестеркой. Вот так она говорила и в тот раз…

– Сейчас же принесешь мне эти письма. Я не знаю, что ты там для себя открыла, но это открытие можно было сделать раньше. Да? Как же, как же…

Уж не думаешь ли ты, что тут можно шантажировать? Да он и в силе потому, что все это знают.

А как, по-твоему, он выкарабкался наверх? Кончил финэк? Чтобы все было у меня, а уж я найду способ.

Тогда же вечером она спросила у меня:

– Вы были раньше знакомы со Стальным?

– Да. Очень давно.

– Он вам... писал?

– Да.

– А где письма?

– Пропали.

– Они не пропали. Их тиснула Вероника.

– Догадываюсь. И зачем?

– Зачем? – Яна усмехнулась. – А зачем она, если подарить ей упаковку с семью парами трусиков, все равно сопрет еще одни, старые? Помню, я часто пускала ее к себе в дом, а потом не досчитывалась какой-нибудь хренотени типа туши для ресниц или помады. А ведь для нее было так важно, чтобы я иногда давала ей крышу.

– Она приезжая?

– Да. Приехала поступать в институт, потому что хорошо училась в школе. В институт не поступила, но зато поняла, что в большом городе есть спрос на ее внешность. У себя она считалась последней уродиной.

– А разве не так?

– Ну я же вам говорила, что в ее уродстве есть такой душок, что мужики определенного сорта летят на нее, как мухи на мед.

– Она... проститутка?

– Ну это как раз не то, за что ее можно винить.

Она готовилась в старые девы, а тут такой успех.

Думаю, она делала это с удовольствием.

– А почему ты с ней... общаешься? Ведь мою Ирину ты рассмотрела сразу!

– Я не общаюсь, я дружу. А разве у вас не было случаев, когда на вас вдруг сваливалась какая-нибудь совсем безнадежная, жалкая, кошмарная баба? Вы помогли ей раз, другой, третий… И сами же ее за это полюбили. Вот сейчас у нее все в порядке – вышла замуж, имеет квартиру, машину, но думаете, она не нуждается в помощи? Да она в любую секунду может всего этого лишиться вместе с головой. А на всем свете у нее есть только я.

– Ты говорила, что она умна.

– По-своему. Но когда дело касается выгоды, она глупеет, может погнаться за мелким и потерять самое главное.

И тут я понимала Яну, потому что у меня самой были такие друзья-подруги. Они пожирали мое время и силы, ничем за это не платя. Умные, нормальные, благочинные мои подруги постоянно упрекали меня за это. Не думаю, что это была неразборчивость. Это, скорее, было неудовлетворенное материнское чувство, а может быть, обычное христианское сознание. Ну как быть нормальному, в меру счастливому человеку, если он видит кого-то, кто прется прямо под машину, а больше на улице никого нет?

Кстати, из тех же соображений я терпела, например, среди своих учеников Гнилову, которою выгнали все. Я даже сурово отчитывала способных ребят, которые едко издевались над ее писаниями, купившись на слишком жирную наживку. Никогда бы я не стала самоутверждаться за счет Гниловой или того же Виктора. Поразительно, что сейчас, подобрав меня, никому не нужную и голодную, выброшенную временем на свалку, Виктор тоже не стал самоутверждаться за мой счет. Но Виктор – особая статья. Что касается Гниловой…

– А твоя Вероника хоть что-нибудь для тебя сделала?

– У нее как-то не было возможности…

– Всегда есть возможность сделать другу пакость. Из мелкой-то выгоды! А иногда и просто так, а?

– Подождем – увидим. Но я не удивлюсь.

До чего же чувство жалости самоубийственно.

Однако Яна упрямо хотела, чтобы это чувство владело иногда и ее сыном.

Именно об этом было в старом письме Стального, которое я, разобрав возвращенные Вероникой письма, сочла ключевым.

"Привет, пацанка! Долго не отвечал тебе – сама знаешь, по какой причине. Я думаю, что ты не сама догадалась о печальной правде, которую я скрывал. Думаю, тебе все объяснил твой дружок Гусаров, за которым, как и за тобой, я слежу внимательным оком. Да, я нахожусь в зоне. И не в первый раз. Не буду со слезами на глазах рассказывать, как я попал сюда в первый раз. Это то же самое, как падшая женщина рассказывает о первом соблазнителе. Первый есть почти у всех женщин, но не все женщины становятся падшими. Пусть моя первая посадка будет на совести тех, кто не дал мне куска хлеба, а потом судил за то, что я сам взял этот хлеб. Я понял несправедливость жизни, но я не из тех, кто мирится с этой несправедливостью. Я понял, что больше никогда не буду голодным, а если меня вновь станут судить, то уж не за кусок хлеба.

Недавно у нас ушел на волю старик-поп, отволокший за веру семнадцать лет. Он часто называл меня легионером (не от римского слова «легион», а из библейского понятия «Имя мое – легион»).

Легионер в любое время найдет, за что воевать. Он может быть со знаком плюс и со знаком минус, но мирная жизнь ему не по плечу. Она труднее войны.

Всю сознательную жизнь я нахожусь в зоне и воюю здесь за справедливость. Многие хорошие люди благодаря мне остались целы и смогли вернуться на волю, где им и место. Но себя, боюсь, я погубил окончательно. Пацанка, это не слова. Я, в отличие от тебя, знаю, что Бог есть, но мне не суждено в него поверить. Ты небось думаешь, что Бога нет, но живешь по его законам. Я же придумал законы собственные, а это никому еще не сходило с рук.

Только в одном поверь мне – я никогда никого не убивал. Хотя, может быть, не очень препятствовал гибели тех, кому по моим законам нельзя жить. :

Я никогда не расскажу тебе подробностей зоны, и, надеюсь, никто никогда тебе их не расскажет.

Рассказывать – растлевать нормальных людей.

Колоться – так уж колоться до конца. Не думай, что я писал тебе одной. Я писал многим – артисткам, поэтессам, журналисткам. В этом был спорт: заинтересую или нет. Видимо, заинтересовал, потому что мне отвечали. А потом понимали, как и ты, кто я есть, и письма кончались. Нет, я на них не обижаюсь. Даже уважаю за чувство самосохранения и гордости невинного человека. Тебя я не уважаю, тебя я люблю. Ты по-настоящему невинна, если продолжаешь мне писать, хотя это может происходить всего лишь по причине молодости.

И дай Бог, и не дай Бог, если умудришься, против всех законов, сохраниться. Не дай тебе Бог продолжать действовать по первому порыву, который останется благородным. Помощь слабым, падким и нищим – прорва, в которую они будут стремиться стащить тебя за собой. Ничего не наживешь на этом – ни палат каменных, ни самоуважения. Грехотчаяния будет терзать тебя, потому что нет в доброте ни смысла, ни благодарности. Только ради Бога можно безнаказанно делать добро. Ради людей нельзя.

Но ты ведь никогда не думала о Боге?

Ладно, на эту тему достаточно, а поговорим-ка о том, о чем мы говорили в прошлый раз…"

Яна слушает внимательно, со все нарастающим удивлением.

– Это Стальной – о Боге? Ну да, это так модно!

– Модно? – Мне смешно. – Письмо шестьдесят восьмого года, а тогда это было последним, о чем бы мы подумали. Я даже не запомнила этого письма, настолько Бог был не в моде и далеко, видимо, тогда мне это показалось бессмыслицей.

Потом мы с полчаса выясняли, зачем Веронике были нужны эти письма. В них Стальной всего лишь размышляет о текущей литературе, философствует на темы морали и дает мне маленькие полезные советы. Конечно же, он любуется собой в роли старшего умного брата, манерничает, оригинальничает. Но нигде он не бьет на жалость, не просит и не обвиняет меня только за то, что я на воле. И еще он очень много предостерегает, хотя и не пытается запугать. Предостерегает от ночных улиц, случайных знакомств, любви с первого взгляда и дружбы как со слишком слабыми, так и слишком сильными людьми. Пусть другими словами, но он говорит то, что должны говорить учителя и родители. Советы его совершенно правильны и разумны, но я их не восприняла тогда. Слава Богу, что время было гораздо более мирным, чем сейчас, а потому я, при всей своей оголтелой невоспитанности, как-то проскочила свою безумную юность, умудрившись сохранить голову.

– Интересно, я как сейчас? Мог бы он сказать, что… – я размышляю вслух.

– Вы хотите знать, может ли он теперь сказать, что хотя бы никого не убивал? – ставит точки над "i" Яна.

– Мне страшно об этом думать. Может, сейчас, среди этих... утвердившихся людей, по-другому не бывает? Я ничего не знаю о теперешней жизни, об этих новых русских… Ну не дура же я, чтобы верить этим легендам и анекдотам о красных пиджаках и купеческой гульбе. Это мелкие бандюки и шестерки, а вот кто стоит за ними?

– Если вы думаете, что я знаю больше, то вы ошибаетесь.

– Давай думать. Ну обкомовские потаскухи, вроде Беатрисы. Под конец своей карьеры она продала на корню и завалила целое издательство. Пока писатели опомнились и выгнали ее – поезд ушел.

Ну комсомольцы-добровольцы что-то вовремя запродали, что-то купили. Криминальные авторитеты, вроде Стального. Если подумать, то все знакомые лица… А может, я старая дура и до скончания своих лет везде буду видеть коммунистов…

– И все же Стальной – самый симпатичный из этой банды, – задумчиво протянула Яна.

– Только ты прикинь, как ему пришлось утверждаться! Они тихо-мирно ограбили страну, а он грабил их. И не тихо-мирно. С риском для жизни, без надежды на снисхождение.

– А вам их жалко? Которые безнаказанны?

– Я бы предпочла, чтобы награбленное отобрало государство, а не Стальной.

– Ага, государство отберет и мирно поделит между своими государственными людьми, еще не нахапавшими.

Трогательная картина, когда две женщины занимаются новым переделом мира и собственности.

О чем бы ни говорили, какую бы проблему не решали, мы все время заходим в тупик и упираемся в политику. Хорошо еще, что не ссоримся. Дело в том, что при всей своей сытой жизни Яна, как и я, видит нищих, голодных и безработных. И это не только на словах. Она очень мало тратила на себя, а если положение обязывало содержать в порядке квартиру, машину и прочее, то всегда давала заработать на этом очень приличным людям. Ну, например, раз в неделю две женщины убирали огромную квартиру. Мало того, что Яна по-царски им платила, она всегда делала для них обед и находила еще что подарить.

Зато, в отличие от той же Вероники, шуб каждый день не меняла и бриллиантов не хотела.

– Подставляете, эта дура опять потребовала от Казбека изумрудов. Какой-то пройдоха внушил ей в ювелирном магазине, что изумруд – ее камень.

Да булыжник ей к лицу!

– А тебе-то что? Казбека жалко? Да кто он вообще такой, Казбек? Из бандитской группировки?

– Нет. Фруктовый перекупщик. Потомственный. Знаете, из тех, у кого в нужный момент оказались нужные деньги. У него еще дед был перекупщиком. Правда, боюсь, что сейчас бандюки его разглядели, потому что он остался один. Кажется, взяли под крышу.

– Как – один? А с кем он был?

– Он был в семье. А теперь семьи нет, потому что он женился на Веронике. Вы же знаете, что такое семья на Кавказе. И что такое, как это сказать… несанкционированный брак. Я была у Казбека с Вероникой, когда налетели его родственники. Вы не поверите: в бурках, с кинжалами на боку, вопили, орали, как грачи весной. Ужасно напугали, прокляли, но больше ничего не сделали. Зато потом у Казбека начались большие неприятности. Дела-то вроде пошли лучше, да вот навару стало меньше. А эта дура, из-за которой все случилось, ведет себя как содержанка. Сколько ее ни учили…

– А кто ее учил, Яна?

– Да я... да и вообще. Вы что, сами не знаете, чем жена отличается от содержанки? Она же стремится нахапать, живет так, будто завтра ее пнут ногой под зад. Все эти халявщицы-содержанки в результате и кончают тем, что их пинают. Они делают слишком большую ставку на секс или на любовь – да как бы они это ни называли! Они забывают, что мужчин иногда даже дети не остановят, особенно если дети плохие, заброшенные, неудачные… А они у содержанок всегда такие.

Ax, как точно и правильно она говорила. Моя дочь о таких вещах не знала. Впрочем, она об этом просто не задумывалась. А если уж говорить начистоту, то ведь и я не знала о таких проблемах. Содержанки… Новые, хорошо забытые старые времена?

Казбек не пнул Веронику ногой под зад. Не успел. Казбека убили. Замочили, как говорят теперь даже дети. Естественно, Яна бросилась на помощь своей подруге, которая, впрочем, была скорее ошарашена гибелью мужа, чем убита сама. Я наблюдала это собственными глазами, поскольку тоже взялась помочь с организацией поминок. Тем более что поминки происходили в моей бывшей квартире.

Моя старая квартира, в которой я была так счастлива когда-то, больше не существовала. Теперь это было нечто холодно-шикарное, в дворцовых обоях с золотом, с ванной из мрамора и унитазом из золота. Как можно было провернуть такой ремонт за какие-то два месяца – не знаю. Одних денег мало, нужна была шальная энергия.

Поминки были приличнее некуда. Со стороны Вероники были только Яна с Виктором и я, а друзья Казбека – рыночные джигиты – были сдержанны, трезвы и тихи. Сама Вероника вполне удовлетворительно справилась с ролью вдовы, зачастую сомнительной и проигрышной. Но она не рвала на себе волос, не висла на руках у поддерживающих, а если принять во внимание, что была одета в длинное черное платье и не выставляла напоказ окороков, то можно сказать, что даже я, например, наконец увидела в ней вполне симпатичную даму.

В ночь после поминок мы с Яной остались ночевать у Вероники, чтобы, во-первых, все помыть-убрать, а во-вторых, поддержать Веронику, хоть она не очень-то в этом нуждалась.

Для начала Вероника злобно посетовала на родственников Казбека, которые не откликнулись на ее зов приехать хотя бы на похороны. Она проклинала кавказские законы и обычаи, позабыв, что при жизни Казбека отсутствие его родичей ее очень даже устраивало. Далее пошли жалобы на милицию, которая, на ее взгляд, плевать хотела с высокой горки на чужое горе и поиски преступников. Буквально тут же, через запятую, она сообщила Яне, что никаких денег на счету Казбека не осталось.

– Вот ты меня ругала, что я брюлики и шубы от него требую, но хороша бы я была, если бы у меня и этого не осталось. Хорошо хоть квартиру купили, это уж тебе спасибо. Но квартиру я продам… – И Вероника нагло, не обращая внимания на мое присутствие, назвала цену, почти вдвое превышающую ту, за которую она квартиру купила. – Чего? Квартира шикарная. В центре, потолки высокие, кухня большая, комнаты большие, гараж рядом.

Я вспомнила, как, торгуясь, она кричала, что потолки низковаты, кухня маловата, а до метро идти целых семь минут. Понятно, что при торге это было дело обычное, но хоть бы сейчас молчала.

Меня поразила Яна, которая с какой-то странной дотошностью поддержала тему денег.

– Что значит – не осталось денег? – строго вопросила Яна.

– А то… Ни налички в сейфе, ни на счетах.

Я похороны на свои справила.

– Какие у тебя-то свои?

– А ты что, не отныкиваешь никогда?

– Ладно, проехали. Только как это нет денег?

Может, их и не было?

– Как же, не было… Да он за сто сорок тонн хотел квартиру купить и говорил, что еще больше останется. Ларьки у него опять же прекрасно работали, с колхозом договор чуть ли не миллион чистыми в день давал. И вдруг – денег нет, ларьки продал – и все втихаря от меня.

– Может, его шантажировали?

– Его-то? Уж не думаешь ли ты, что он кого-то там убил? Ну не-ет! Торгаш он был, торгаш! Не просто осторожный, а даже трусливый! Как все они, кавказские. Они только в кодле храбрые, а по одиночке... тьфу!

Что-то отвратительное, хуже ненависти, было в тоне Вероники по отношению к бедолаге Казбеку.

И я вдруг пронзительно пожалела это дитя гор.

Потерял родину, потерял родственников и остался с Вероникой, исчадием ада и порока, корыстной содержанкой. Конечно, вольно ж ему было нарушать законы своей родины, но все равно жалко.

Утром, когда мы с Яной ехали домой, она все продолжала о деньгах и о деньгах.

– Наверное, врет Вероника? Как думаете?

Вот тогда бы мне спросить, что у Яны на уме, но я вместо этого внутренне ее осудила и отмахнулась. А зря.

Разумеется, свой день рождения я отмечать не собиралась и была крайне поражена, когда утром в тот день меня поздравило все мое господское семейство. Также мне было сообщено, что вечером будет небольшой стол, на который они пригласили от моего лица Алю с Егором и Варьку. Я поняла, откуда ветер дует. Дело в том, что Яна завязала дружбу с Варькой, и, думаю, совсем не потому, что Варька хорошо шила. С обеих сторон в этой дружбе был оттенок обожания. Варька обожала Яну за красоту (все-таки художница) и за то, что Янин тон и повадки эту красоту не унижали. Яна же вообще благоговела перед людьми творческой специальности, да еще с умением в руках и головой на плечах.

– Прости, – сказал Виктор, – но тут Владимир Иванович позвонил и тоже... э-э... как бы напросился. Я как-то брякнул, что у тебя день рождения, совсем не думая, что он вдруг захочет прийти.

Я с ужасом подумала, что у Стального тоже могли где-то лежать в загашнике мои письма и он тоже мог их перечитать. А что я там писала в свои глупые до безобразия двадцать два – двадцать три! Но нет, трудно себе представить, что он выходит из тюрьмы с моими письмами в мешке. Да если бы и вышел с ними, то был ли у него дом, где он мог бы их потом оставить? Насколько я тогда поняла, ничего у него не было. Помню свою горечь и растерянность, когда после нашей первой встречи он камнем канул в темную, враждебную ему жизнь. А тогда (вот дуры-то девки!) я вообразила, что просто ему не понравилась. Как же, будет гордый человек, выброшенный временем и судьбой на свалку, навязываться в дружбу к сливкам общества в лице блестяще начинающей писательницы Горчаковой. Теперь-то я это понимаю.

Рано утром позвонила дочь и сообщила, что по случаю дня моего рождения зять выхлопотал командировку в Питер и приедет на каком-то безумно не скором поезде (зато билеты дешевле) поздним утром. Раз уж мне устроили праздник, я выторговала себе право приготовить праздничный ужин. За то последнее время, что мне пришлось лопать что попало и даже голодать, я стала как-то даже трепетно относиться к пище, тем более что с кончиной дефицита и при наличии денег можно было приготовить все, что душа пожелает. От Кирюши и детей-двоечников меня на этот день отстранили.

И вот я топталась у плиты, а телефон звонил, не переставая, и большая часть звонков предназначалась мне. Будь я пошлой дурой, я бы сказала, что вот, стоило мне подняться на ноги, как все обо мне вспомнили. Но я-то понимала, что в нищете и горе сама отгородилась от людей, приготовилась умирать. Даже если я подходила к телефону, то разговаривала так, что все терялись. Но большей частью просто не подходила. Один из друзей, не потерпевший краха во всем этом бардаке, пригласил меня, например, на презентацию своей книги, где должен был собраться весь Питер. А я не пошла. Для себя я объяснила это тем, что у меня нет целых колготок и не те туфли. На самом же деле отчаяние сделало меня трусливой. Встречаясь с людьми, я боялась, что меня невзначай заденут, унизят, а я этого уже не переживу, хотя всю жизнь до этого умела переживать и чужие ненависть, и зависть, и агрессию. В писательском мире никто не посмотрит, что ты женщина, лупят на равных.

Наконец позвонил с вокзала зять и спросил, как ему доехать. Я объяснила и стала ждать (дорога занимала не более получаса даже с поисками дома и квартиры). В положенное время раздался звонок в дверь, но это был не зять. Явился Женечка Свиридов. Он теперь по делам приходил не в издательство, а домой к Виктору. После того, что случилось на праздновании юбилея, встречаться с Нефедовым было ему ни к чему. Кстати, я так и не узнала настоящей причины или хотя бы внешнего повода нефедовского поведения в тот вечер. Где-то в подсознании имея в виду Варьку, я пригласила красивого-умного-неженатого Женечку на вечер.

Утро переходило в день, Яна уже собралась в школу за Кирюшей, а потом и вернулась из школы.

Игорька все не было.

– Может, надо куда-нибудь позвонить? Может, с ним что-то случилось? – попеременно обращались ко мне Виктор с Яной.

– Ну где тут за две остановки на метро можно так надолго потеряться?

– Это пошлые, мелкие людишки, вроде нас с вами, не потеряются, а Игорек – может. Мой зять – гений по этой части!

Игорек был на удивление рассеян, да еще близорук, а очков не носил. Вполне вероятно, что уехал не в ту сторону. Вначале спутал направление, потом задумался и не спохватился, что едет не туда.

– Меня только поражает, что он, при своей простоте, вечно берет интервью у бывших Штирлицев и даже может следить за хитросплетением шпионских интриг.

– Как – у Штирлицев? – округлила Яна глаза.

– Хобби у Игоря такое. Шпионов любит!

Спохватились, что нет хлеба. Послали Кирюшу в булочную, которая была в этом же доме. Через пять минут он ворвался в квартиру, запыхавшийся и испуганный:

– Там внизу, у батареи, какой-то дядька с рюкзаком стоит. Страшный такой, бородатый, а с него вода течет!

Слова «рюкзак» и «бородатый» подвигли меня спуститься по лестнице на первый этаж. И, конечно же, там стоял Игорек, прислонившись спиной к батарее. Стоял он в луже воды.

– Что ты тут делаешь? – строго спросила я.

– Не видишь – сохну.

– Где ты был, почему ты сохнешь? Опять не туда уехал?

– Какая-то ты все-таки неисправимая, теща!

Вечные подозрения, вечно не в ту сторону. Я просто решил проехать по Питеру наземным транспортом и выпал из автобуса.

– Но как – выпал? Как же можно выпасть?

– Рюкзак перетянул, вот как!

– Но зачем тебе на два дня рюкзак?

– Мало ли! – пожал он плечами.

Целый час мы все плясали вокруг Игоря, подавая шампуни и полотенца, отыскивая в Викторовом гардеробе сухую и чистую одежду. Потом он заснул в ванне – крепко, как будто умер, и мы все долго его будили. В общем, мой зять не ударил в грязь лицом и продемонстрировал все свои самые лучшие качества, приведя Виктора с Яной и Кирюшу в неимоверный восторг.

Потом явилась Варька с новым платьем для Яны (опять какая-то шибко важная презентация, хотя я заметила с Яниной стороны желание дать Варьке заработать). Начали мерить платье. Потом явились Аля с Игорем, вскоре за ними – Женечка, а потом уже и Стальной со своей Машкой.

В общем, «приходили к Мухе блошки, приносили ей сапожки». Сапожки не сапожки, но Стальной подарил целый ящик книг, и именно тех, о которых я мечтала. Всякие там детские энциклопедии, популярные научные издания для детей и так далее. Получилось, что Игорь не зря притащил свой боевой рюкзак. Я понимала, что подарок был неимоверно дорогим, но чувство деликатности нарушено все-таки не было. Конечно же, насчет подарка он советовался с Яной.

Дальше мои воспоминания об этом дне крайне раздерганы, потому что происходило много весьма важных событий, а я как хозяйка должна была любой ценой не допустить как скандала, так и скуки. Для начала я познакомила Алю со Стальным, хотя по его лицу было понятно, что можно и не знакомить – он узнал Алю сразу. В другом конце громадной гостиной Женечка Свиридов и Варька уже играли в гляделки. Яна вилась над Игорьком, считая, наверное, что он сам не в состоянии даже поесть.

Надутая Машка то косилась на мужа, явно увлеченного разговором с Алей, то на новое платье Яны.

Кирюша, воображая себя невидимкой, крутился вокруг стола и воровал бутерброды, не для себя, как я думаю. Были тосты, здравицы, комплименты и все, что положено в таких случаях.

К сожалению, критическая масса литераторов за столом вносила некий перекос во всеобщий разговор. Мы с Алей – старые боевые кони – еще куда ни шло, мы могли и о другом. Но Игорек, Женя Свиридов, свихнувшийся на литературе Виктор да и, что совсем удивительно, Стальной тему беседы менять не хотели. Получалось, конечно, кто в лес, кто по дрова.

Самым утонченно-образованным был Женечка, и только Виктор по глупости и Игорек по молодости могли делать вид, что способны поддерживать эту высоколобую беседу. В другое время Женечка не показал бы себя сполна, он был скромный мальчик, но Варькино присутствие его малость оглупило. В конце концов Варька же и положила конец уж слишком умным разговорам.

– Ой, как возвышенно и пряно! От ваших разговоров хочется ржавую гаечку пососать!

Сказано это было робким девическим голоском («посмотрите на меня, я у мамы дурочка»), но хохотали все от души. Стальной кинул на Варьку пронзительно-веселый взгляд, по которому я сразу поняла: он раскусил эту негодяйку, которая, может быть, одна из нас всех как раз могла поддержать Женечкины разговоры.

Настала пора выступать Виктору, и, надо признаться, он сказал все, что говорят обычно графоманы: кому дали премию, у кого какой тираж; народ не воспринимает действительно серьезную литератору; вокруг премий и стипендий творится черт те что.

Стальной свернул на Достоевского, это понятно, потому что тут совпали и судьба Стального, и мода "на Достоевского. Пошлостей он не говорил, не низводил Достоевского до своего уровня, любил за то, за что надо любить. Делал только одну маленькую ошибочку, о чем ему и сказала Аля:

– Знаете, Володя, все вы говорите так. Что касается духа Достоевского, действительно великого. Но вы... как бы это сказать... у меня такое чувство, что вы думаете, будто Достоевский пишет нашу голимую правду, реальность. А он ведь не реалист. Пророк, но не реалист. Он больше, чем реалист, но не реалист.

Разумеется, Виктор стал спорить, а Стальной надолго задумался.

– И Гоголь не реалист, и Толстой не реалист, и Диккенс не реалист. Это гении, которые создают свои миры, в той или иной степени похожие на наш мир, но это – не наш мир. Вот мы с Женькой, честные тетки, среди забот-хлопот еще способны написать нечто возниженное, близкое к жизни, потому что мы женщины и не гении.

– Но весь Запад читает Достоевского и знает Россию по Достоевскому! – загорячился Виктор.

– Потому и не знает. Никто нас не знает. Нас даже по Чехову трудно вычислить… – с улыбкой ответила Аля.

– Да... э-э… Чехов пошловат. – встрял Виктор.

– Это Чехов пошловат? – вдруг изумился Стальной.

– Виктор делает всеобщую ошибку нашего воспитания, – попыталась спустить на тормозах я. – У нас если кто пишет о пошлости, кто ее особенно ненавидит – сам пошляк. Вот и Чехов, и Зощенко…

Виктор замолчал, поперхнувшись. Мне стало ясно, что именно Зощенко-то он и хотел привести как еще один образчик пошлости. На лице у Виктора мелькнуло нечто, похожее на неуверенность в себе и своих мнениях. Да и разговор перешел к Але со Стальным. Они забурились в классику, и я сделала вывод, что если Стальной чего-то и не понимает, то понять все-таки может. Какая-то странная, требовательная, оголтелая любовь к литературе не как к излишеству, и как к хлебу насущному, проглядывала в его вопросах. (Уж не пишет ли он сам?!!) Виктор смотрел на него с удивлением: он считал Алю представительницей пошлого жанра – и не более того.

Впрочем, у меня нет намерения приводить здесь литературные дебаты, потому что увлеченно и со вкусом дебатами были заняты лишь двое, а ведь вокруг были еще люди, и каждый со своим. Ну начать с Варьки, которой явно понравился Женечка. Именно поэтому она преувеличенно внимательно выслушивала отчет Игорька о жене и детях.

Обиженного Виктора я переключила на себя. Егор развлекал Яну и Машку. Женечка отдался приставаниям Кирюши.

Зрело нечто. Это нечто была Машка. Вначале на лице у нее было написано некоторое недоверчивое, с ухмылочкой удивление. Как так! В ее присутствии родной муж вот уже битый час обсуждает не пойми что со старой селедкой. Несколько раз она в своей нелепой для данной компании мини-юбке всячески по-детски глупо выворачивала стройненькие, восхитительные ножки и приговаривала что-то похожее на «па-ап-сик». Но папсик отмахивался, не забывая ласково улыбнуться: дескать, сделай еще один куличик, деточка…

Потом она попыталась освободить от Кирюши Женечку Свиридова, но там вмешалась Яна, прекрасно понимавшая, что если Женечка и хочет быть освобожденным, то уж никак не Машкой. Варвара быстро просекла ситуацию и вместе с Игорьком присоединилась к Женечке с Кирюшей. Егор с Яной тоже поддержали молодежную компанию.

А вот Машку явно не устраивало общее веселье, потому что она оказалась как бы одна, без постоянного собеседника. Я уж не знала, что и делать: не было резона унижать девочку. И потом (это как-то чувствуется) Маша любила Стального, а не только ревновала. Я уже говорила, что внешне этот волчаpa был по-прежнему красив. К тому же его интересно было слушать, да и внимание к нему нас с Алей весьма могло подействовать на дурочку Машку.

Как это часто бывает, наступило внезапное короткое молчание, во время которого Стальной отметил новое Янино платье.

– Варька – хорошая портниха, – вложила Марья все презрение в слово «портниха».

Но и этого ей оказалось мало, она тоже решила произнести монолог.

– Ты, Варька, молись на нас. Да и вы, Евгения Ивановна, тоже.

– Почему это?

– Потому что пока мы будем богаты, вам тоже чего-нибудь от нас отломится. А что? Это справедливо! Есть богатые – есть обслуга…

Со страхом я посмотрела на Стального, но ни один мускул не дрогнул на его лице.

– Ты права, детка, – спокойно сказал он. – А если мы обеднеем и окажемся в... жопе с решетками, то они будут носить нам посылочки.

Общее изумление.

Разумеется, вечерок был скомкан. Все стали собираться по домам. Если б не спокойные, ироничные лица моих друзей, я бы разрыдалась. Но вместе мы продержались. Помню невнятное топтание в дверях, смущение, боль.

И опять я услышала о деньгах Вероники. От Яны, а не от Машки. Наверное, и Яна такая, с чего я представляю ее нормальным человеком.

Ночью ко мне пришел Игорек, посмотрел сочувствующими глазами, и вот тут я разрыдалась. Наверное, слишком громко, потому что тут же просочился и Кирюша.

– Не плачьте, я пишу для вас роман! Я уже начал!

– Тащи роман, – покорно согласился Игорек.

Роман

(неоконченный)

"…Однажды ночью я бежал стремглаф по какому-то страшному гетто. Черных там было больше, чем белых Но я не расист, я люблю черных. Я испугался только, что софсем заблудился.

И вот тут я увидел костерок, у которого сидели люди и варили свой обед…"

– Вот все, что я написал, но я буду писать дальше. Там у меня пойдут такие люди: и Валек, и Маруся, и дядя Том…

– На горшок и спать, – вошла Яна.

Кирюша перецеловал нас всех и был выдворен.

Яна крепко обняла меня и тихо-тихо шепнула:

– Я люблю вас. Я и правда вас люблю. Если со мной что случится, не верьте плохому. И не забываете Кирюшу.

Она встала и порывисто вышла. Я в последний раз видела ее живой.