Алекс подумал, что его сердце сейчас просто остановится.

– Фиона…

Она твердо встретила его взгляд.

– Чаффи и Мейрид ушли к своему телескопу. Леди Би ретировалась в спальню. А мы с тобой… У нас есть возможность побыть наедине и заняться тем, чего хотим.

Переполненное страстью тело вновь ожило. Алекс отметил, что даже руки его слегка подрагивают.

– Ты уверена?

Фиона ничего не ответила, даже не кивнула, но этого и не требовалось – он все прочел в ее глазах. И это было не просто приглашение к близости. Голубые озера призывали и молили об утешении и прощении, жаждали полного сближения и забвения всего, что мешало.

Позже Алекс, сколько ни пытался, не мог вспомнить, как они шли наверх. Не смог бы он точно сказать ни кто из них решил, куда идти, ни кто сделал первый шаг в сторону дома. Запомнились какие-то обрывочные картинки. Например, он почему-то немного обиделся, когда она не захотела, чтобы он держал ее за руку. Вспоминалось, что по лестнице она поднималась первой, что быстро прошла мимо лакеев и дворецкого с таким видом, будто утомилась за день и торопится лечь в постель. Еще он помнил, как бешено стучало сердце, когда он шел за ней и на протяжении всего пути обдумывал, как приблизится к ней, постепенно разденет… Но все его мечтания обратились в прах в ту самую секунду, когда он переступил порог своей спальни и увидел ее возле камина.

Все было так, словно получило продолжение то, что они начали тогда, четыре года назад. Их губы соединились, руки пустились в лихорадочное путешествие по телам друг друга, одновременно лаская и снимая одежду, швыряя в беспорядке на пол. Они не говорили, слова были не нужны. Все, что нужно,  – чувствовать друг друга, слиться в единое целое, доказать каждый себе и друг другу, что более они не одиноки, что их поцелуи способны осушить слезы и развеять отчаяние, что им известна цена самоконтроля и независимости и понятна тщетность того и другого, а также что союз их сердец непреодолим и будет длиться вечно.

Алекс наслаждался и не мог насладиться Фионой: бархатом кожи и шелком волос, изгибом гладких бедер и стройностью ног, упругостью груди и округлостью ягодиц. Обхватив ладонями ее лицо, он с удовольствием ощущал, как ей хочется поскорее избавиться от одежды, а потом, отпустив ее, наблюдал, стараясь запомнить все до мелочей, как она освобождается от платья, ночной сорочки, как соскальзывают с ее ног добротные хлопковые чулки. Едва последний предмет одежды упал на пол, Алекс провел пальцами по обнаженной груди и, наклонившись, поцеловал, а затем слегка прикусил сразу набухший сосок. Фиона безвольно хихикнула, и он, взяв ее на руки, отнес на кровать.

Постель была мягкая, тишину в комнате нарушало лишь ленивое потрескивание огня в камине и невнятные звуки, которые издавали они сами, лаская друг друга. У Алекса сердце было переполнено нежностью, наслаждением и желанием обладания. Наконец-то она здесь, рядом! Такая нежная, такая хрупкая, что его собственное тело казалось ему слишком большим и грубым и он боялся причинить ей боль. И вместе с тем она сильная, такая сильная, что смогла спасти два сердца от отчаяния в трущобах Эдинбурга, смогла пережить там самое страшное и найти в себе силы вновь любоваться звездным небом.

Он не просто ласкал ее, он молился ей, как язычник, подпущенный к запретному божеству, боготворя ее тело и наслаждаясь каждой его частичкой. Он проводил языком по ее стройной шее от подбородка до ложбинки между грудями, все еще влажной и солоноватой от недавних слез, любовался изгибом ее плеч и грациозными движениями рук, длинными умными пальцами, которые будто что-то искали у него на груди и животе, порождая при каждом прикосновении целую бурю восторга.

Ее груди… Святый Боже! Мягкие бархатные подушечки с крупными сосками цвета весенней розы, которые превращались в тугие бутоны от прикосновений. Он накрывал их ладонью, поглаживал, нежно пощипывал кончиками пальцев, легонько прихватывал зубами, бутоны наливались соком и поднимались. Это было сказочным удовольствием – чувствовать, как ее груди увеличиваются под его ладонями, слышать частые-частые удары ее сердца, видеть, как она изгибается в ответ на его прикосновения. Неимоверно приятен был солоноватый вкус ее кожи, остававшийся на губах. Голова кружилась, и все вокруг исчезало, когда Фиона, запустив пальцы ему в волосы, притягивала к себе, покрывала лицо поцелуями и шептала не то слова любви, не то молитву.

Алекс почувствовал, что больше не может ждать, что должен войти в нее немедленно. Он не помнил, чтобы когда-то еще желал женщину столь сильно, так жаждал окончательного акта. Подчиняясь импульсу страсти, он раздвинул ей ноги, открыв доступ к покрытому вьющимися рыжими волосками треугольнику между бедрами, и провел по нему ладонью, постепенно погружая пальцы в теплую влажную зовущую плоть. Он понял, что умрет, если сейчас же не войдет в нее.

Из груди Фионы вырвался гортанный стон. Она готова. Собственно, была готова еще до того, как сняла одежду, и Алекс понимал это. Ему, конечно, хотелось продлить это последнее перед соитием мгновение, чтобы еще сильнее разжечь ее и сделать кульминационный момент более ярким и приятным для нее. Можно было еще немного понаслаждаться ее телом, каждая клеточка которого вздрагивала и, казалось, зажигалась от его прикосновений, но Алекс уже не мог. Он еще шире раздвинул коленями ей ноги и, нагнувшись, обхватил ладонями груди. Рот Фионы приоткрылся в беззвучном крике, она рванулась вперед, приподняв бедра, но он запечатал ей рот страстным поцелуем и подтянул ее ближе к себе. Это было счастливое мгновение. Она нужна ему. Он желал ее и знал, что она желает его.

Он вошел в нее… и вдруг, к своему ужасу, ощутил дрожащее препятствие. Он бы, наверное, еще мог найти силы остановиться. Мог бы, если бы она попыталась как-то сопротивляться, вырываться или кричать, но Фиона не сделала ничего подобного. Напротив, обвила его ногами и запустила пальцы в волосы, еще ближе притягивая к себе. Он продолжил. И она ответила, рванувшись к нему с такой же страстью, как и он. Их тела сплелись, и она так бурно отвечала на каждое его движение, что ни остановиться, ни замедлиться он бы уже не смог.

Ни о какой осторожности уже не могло быть и речи. Только не сейчас, когда он чувствовал, как она жаждет его. И он погружался в нее глубже, глубже и глубже. Кровать тряслась и билась о стенку. Голова Фионы была откинута назад. Глаза закрыты. Пальцы сжаты в кулаки. Ее великолепное тело двигалось в такт его движениям. Она что-то бессвязно шептала. Шепот становился громче и несколько раз чуть не переходил в стон, но Алекс не давал ему вырваться, запечатывая губами ей рот. Он не мог допустить, чтобы их услышали. Сейчас это было ни к чему. Рано.

А потом она вдруг оказалась на нем, сама впихнула его член в себя и принялась раскачиваться, приподниматься и опускаться, нагибаться и разгибаться. Алекс окончательно потерял контроль над собой и очнулся только от необыкновенно сладостного ощущения – его семя извергалось в нее. Он дрожал всем телом, пока длился этот восхитительный момент, а потом почти без сил упал ей на грудь, слушая, как стучит ее сердце. А потом они оба лежали, пытаясь восстановить дыхание, насытившиеся и утомленные, наблюдая за колебавшимися в комнате причудливыми тенями. Сколько прошло времени до тех пор, пока Алекс начал понимать, где находится и что произошло, не знали ни он, ни она. Наконец он приподнялся на локтях и, оглядевшись по сторонам, не то удивляясь, не то обвиняя, произнес:

– Ты была девственницей.

– Конечно,  – улыбнулась Фиона, глядя на него снизу вверх.

Она лежала томная и расслабленная. Губы слегка припухли. Медь волос рассыпалась по подушке. Сердце Алекса забилось быстрее, член вновь напрягся.

– Но как же ты могла сохранить девственность, работая в борделе?

Она ответила не сразу. Просто лежала и смотрела на него. В глубине ее голубых, похожих на озера глаз он увидел боль и в какой-то момент со страхом подумал, что Фиона сейчас уйдет. Выскользнув из-под него, Фиона встала с кровати и подняла свою сорочку.

– Ты имеешь в виду, как я могла оставаться девственницей, будучи шлюхой?

Алекс прыжком соскочил с кровати и обнял ее.

– Ты не шлюха!

Фиона поднялась на цыпочки, сделавшись одного с ним роста, и посмотрела ему прямо в глаза. Ее тело в сумрачном свете казалось алебастровым.

– Я-то знаю,  – наконец сказала она очень тихо. – Но не была уверена, что знаешь ты.

– Я же сказал еще тогда, когда мы впервые поцеловались, Фи. Если тебе и приходилось заниматься чем-то гадким, ты делала это не по своей воле. Но учитывая открывшиеся обстоятельства… чем ты там все-таки занималась?

Она печально улыбнулась. Ее тело сделалось напряженным и неподатливым, губы сомкнулись. Еще через пару секунд она осторожно отстранилась от него.

– Считала. У Бетти, тамошней бандерши, были прескверные отношения с цифрами. Вот один из друзей, живших по соседству со мной под мостом, и порекомендовал ей меня. Я начала там работать. Два раза в неделю. – Фиона пожала плечами. – Платила она хорошо. Но разве есть разница, занималась я там бухгалтерией или чем-то еще?

Алекс не стал обманывать и честно признался:

– Есть, потому что меня убивала сама мысль о том, что можно потерять невинность в столь раннем возрасте. Я пережил несколько страшных дней, пока размышлял, что могло заставить пойти на это такую девочку, какой была ты.

– Но ведь ты понимаешь, что работа в таком заведении не могла совершенно не коснуться меня,  – произнесла она, глядя в сторону. – Невозможно быть незаметной, и кое-кто, конечно, меня там видел.

– Кто-то с Калтон-Хилл?

На этот раз Фиона действительно удивилась.

– Ты имеешь в виду Джона Плейфера? Ох, нет! Он бы умер, если бы узнал, что могут возникнуть подобные подозрения. Он обучал нас с Мей астрономии. У него и его друзей был телескоп на Калтон-Хилл.

Алекс нахмурился:

– И их не удивляло, что две девочки ходили через весь город ночью, чтобы с его помощью поглазеть на звезды?

Фиона пожала плечами:

– Я платила одному из помощников хозяина лавки, в которой мы работали, чтобы он представлялся нашим братом. Те джентльмены думали, что мы приходим в сопровождении взрослого мужчины.

Алекс обнял ее и, притянув к себе, поцеловал в лоб спокойно и глубокомысленно – почти по-отечески.

– Прости меня,  – прошептал он, покрывая поцелуями ее лоб, щеки, подбородок, будто пытаясь спасти этим то важное, что понял. – Я больше никогда не стану делать поспешные выводы. Особенно в том, что касается тебя.

Она подняла голову и тоже поцеловала его, прижавшись к его груди.

– Значит, ничего не изменилось?

Алекс усмехнулся и притянул ее ближе.

– О нет, кое-что изменилось, и притом весьма серьезно.

Она хихикнула, прижимаясь к нему и игриво извиваясь.

– Да. Согласна. Вопрос в том, стоит ли обращать на это внимание…

– Безусловно,  – прошептал Алекс, уткнувшись носом ей в шею. – Но прежде всего, думаю, я должен уделить внимание тебе самой.

Он вдруг ощутил, что колени у нее подгибаются.

– Еще немного такого внимания, и я окончательно запутаюсь.

Алекс поднял ее на руки и вновь опустил на кровать.

– Что ж. Если честно, именно на это я и рассчитываю.

– Я тоже,  – прошептала она, призывно расставляя руки. – Все слишком усложнилось сейчас.

У Алекса мелькнула удивившая его мысль, что она и в самом деле не задумывается над тем, что произошло. Ведь после всего, что произошло, им придется пожениться. Но эта мысль быстро исчезла вслед за другими. Разговор об этом можно и отложить. До тех пор пока Фиона не задумается об этом. Или он сам.

Разбудила ее, конечно, Мей – со второго раза, а если точнее, практически с третьего. Открыв глаза, Фиона зажмурилась от солнечного света. Разбудил ее стук в дверь и голос сестры. Осознав, что лежит в собственной кровати, первым делом она приподняла одеяло посмотреть, в чем легла спать.

Ночная рубашка. Уже хорошо. Она начала вспоминать и чуть не рассмеялась вслух. То, что произошло этой ночью, всего лишь немного ее удивило. Ни сожалений, ни каких-либо надежд она на нее не возлагала, да это ее и не волновало. Если когда они занимались любовью в первый раз, это и казалось чем-то сверхъестественным, необычным, непозволительным, то во второй раз, а потом в третий… подобные мысли исчезли напрочь. Это было подлинное сладострастие. Это было незабываемо. Ее груди до сих пор наливались упругостью при воспоминаниях, кожу покалывало и жгло. В памяти всплывали моменты, ради которых можно было забыть все некие мелочи, понятные только ей, но именно они наполняли счастьем, увлекали, казались волшебными. Она вспомнила, как было щекотно, когда его подбородок терся о ее шею, вспомнила забавные завитки волос у него на груди, соблазнительную полоску поросли, начинавшуюся у пупка и спускавшуюся вниз, как бы специально указывая на то, что обещало сладость и удовлетворение. Ее пальцы все еще помнили изгибы его тела, на губах сохранился вкус бренди и табака – его вкус. А ее тело, которое раньше было просто рабочим инструментом, теперь превратилось в хранилище близости с ним. Оно все помнило, сладостно напоминало о нем и просило новой встречи.

Фиона вдруг поняла, что всегда знала, что так и будет. Уже много лет назад, когда он первый раз поцеловал ее, она знала. Но и тогда, и потом она испытывала чувство вины. Теперь это ощущение исчезло и на смену пришло ощущение радости, успокоения, воскрешения к новой жизни.

– Фи,  – прервал поток ее воспоминаний тревожный шепот Мей и стук ее кулачка по дверной раме.

Фиона села на кровати, продолжая с улыбкой вспоминать события прошлой ночи.

– Войди, Мей.

На фоне ее мыслей лицо сестры показалось особенно хмурым. Мей была полностью одета, будто и не ложилась. Она прошла вперед и, не дожидаясь приглашения, присела на кровать рядом с Фионой.

– Что случилось, моя сладкая? – спросила та, взяв ее руку в свою.

Мейрид ничего не ответила, только еще сильнее помрачнела. Это насторожило Фиону всерьез: обычно сестра сразу вываливала все свои беды, тем более если ей нужна была помощь. Она просто не умела хранить в голове то, что ее тревожило. Но сейчас Фионе пришлось ждать.

– Кое-что случилось, Фи.

– Что, любимая?

– Ну, Чаффи и я… мы…

Фиона не смогла сдержать улыбку, хотя ее сердце продолжало тревожно биться.

– О Мей, кажется, я знаю, к чему ты клонишь. Надеюсь, ты не забыла, о чем мы говорили, когда у тебя начались регулы?

Мейрид вскинула голову и сердито посмотрела на сестру.

– Конечно. Я помню всех, кто разговаривал со мной, и все, о чем мне говорили.

Фиона подумала, что это чистая правда.

– Однако я не до конца уверена, что ты тогда все поняла. Я имею в виду то, что касается отношений между мужчиной и женщиной.

Мей неожиданно озорно улыбнулась и стала похожа на хитрого маленького чертенка.

– Ты имеешь в виду соитие? Конечно же, я помню. Кто же такое забудет? Просто тогда я думала, что мне это никогда не понадобится.

У Фионы перехватило дыхание.

– А теперь?

– Ну, думаю, что понадобится. Скоро, насколько я представляю. Но это совсем не то, о чем я хотела тебе рассказать. Когда мы с Чаффи работали, мне понадобилось выйти по нужде, и я видела на улице Алекса. Он был сразу за садом. И что-то в этом было не так. Тот мужчина какой-то странный.

Внезапно Фиона почувствовала, что слова сестры заслуживают более серьезного внимания.

– Мужчина? Что за мужчина? Что в нем странного?

На эти вопросы Мей ответить не могла и только пожимала плечами, однако Фиона знала, что у сестры была несколько странная привычка судить о людях. Стоило ей увидеть человека, и она сразу решала для себя, плохой он или хороший. Наверное, существавала вероятность ошибки, но порой это помогало вовремя почувствовать опасность и избежать ее. Особенно эта черта пригодилась и развилась в то время, когда Мейрид пришлось жить без сестры. В общем, Фиона имела веские основания доверять ее ощущениям.

– Они еще там?

Мейрид кивнула:

– Думаю, ты сможешь услышать, о чем они говорят, из сада, а они тебя видеть не будут.

– Оставайся здесь, моя сладкая. Обещаешь? – спросила Фиона, а как только сестра кивнула, оделась и направилась к выходу. – Я скоро вернусь. Даю слово.

Сердце билось быстро-быстро, ладони стали влажными, и она тут же пожурила себя за это. Ведь после лучшей ночи в ее жизни счастье не может быть разрушено так быстро, верно?

У дома не было ни души. Никого она не увидела, сколько ни вглядывалась в темноту, и в саду, поэтому решила пройти вглубь и двинулась вдоль высоких подстриженных кустов, обозначавших границы усадьбы. Голоса она услышала примерно на полпути от южной границы, и один из них точно принадлежал Алексу. Он говорил тревожным шепотом, как говорят, когда не хотят, чтобы слышали посторонние:

– Не понимаю. Что вам еще надо?

– Но вы же получили записку,  – удивился его собеседник. – Что в ней сказано?

– Что я должен передать девушек. Но вам теперь известно, где они. Разве этого не достаточно? В конце концов, они ни в чем не виноваты.

– Мне были даны определенные инструкции. А виновны они или нет, вообще не имеет значения. Как сами понимаете, вы не в том положении, чтобы спорить. Вам предлагается выбор: либо вы передаете их, либо будут преданы огласке факты об изменнической деятельности вашего отца со всеми вытекающими последствиями.

У Фионы все внутри похолодело. Сердце пропустило удар и заколотилось как птица в клетке. Желудок скрутило спазмом, к горлу подступила тошнота. «Нет, Алекс! Пожалуйста, нет!»

Ей так хотелось услышать от Алекса, что он их никому не отдаст, что будет защищать, пусть и ценой жизни.

Но он ничего не сказал.

Ничего…

Фиона закрыла глаза и постаралась восстановить дыхание. Что ж, по крайней мере она узнала, что там, в темноте, был кто-то из тех, кто преследует семью Алекса. Поняла она и ужасную дилемму, с которой он столкнулся. Как может человек чести сделать выбор между отцом, которого любит всей душой, и женщиной, которую поклялся защищать? И она со всей ясностью поняла, что должна избавить его от необходимости выбирать.

Ей стало необыкновенно грустно. До этого момента она думала, что большей боли, чем принесло известие о смерти Йена, быть не может. Оказалось, что может.

Постояв еще с минуту, она сделала то, что делала всегда в трудные моменты: решительно повернулась и отбросила все сомнения. Ее мозг начал просчитывать варианты решения поставленной задачи, и, войдя в дом, она уже знала, что намерена предпринять.