Стихотворения (1942–1969)

Друнина Юлия

...«Добавлю еще, что помимо нелегкого жизненного опыта очень важно — не менее важно! — наличие художественного чутья, счастливого прозрения, позволяющих бесстрашно отсечь и отбросить все лишнее.

Каждый истинный художник приходит в искусство со своей „темой“, да что там темой — со своей жизнью, и только этим он и интересен, при условии, если его жизнь до боли интересна другим. Если она, выделяясь своей индивидуальностью, все-таки совпадает с великим множеством их жизней.

Поэтому стихи о войне разных поэтов не мешают друг другу, не повторяют друг друга, а может быть, лишь дополняют. А тут еще особая судьба — „шагаем и мы — девчата, похожие на парней“. Сандружинницы, санинструкторы, медицинские сестры. Вчерашние школьницы, выносящие раненых под огнем с поля боя. Всеобщее чувство и благодарности к ним и вины перед ними.

Вот о них, о их жизни и смерти на войне, о их судьбе после войны, а, проще говоря, о себе — лирические стихи Юлии Друниной.

Конечно, она пишет не только о войне. У нее есть стихи о любви, о природе. Она бывала и на Курилах, и в Братске, и в тундре, и в тайге, и на Урале, и в Полесье. У нее немало стихов о дорогом ее сердцу восточном Крыме. Разнообразные строки, навеянные заграничными поездками и впечатлениями. Но все эти, в том числе самые мирные, спокойные, стихи, словно озарены тем огнем — огнем скупого костра, сплющенной гильзы-коптилки, снарядного разрыва, прифронтового пожара. Никуда не деться от грозного отсвета»...

 

ЛИРИКА ЮЛИИ ДРУНИНОЙ

У меня в руках книжка стихов. Юлия Друнина. «В солдатской шинели». Издательство «Советский писатель». 1948 год. Это первая книга автора.

Книжечка маленькая, да и тираж всего 5000 экземпляров. А запомнилась, и крепко. Причина проста: как и в некоторых других первых книжках той поры, запечатлено время, встает судьба поколения.

Мой экземпляр — с дарственной авторской надписью. В ней шутливо говорится о солдатах «военно-лирических рот», а подпись гласит: «от сержантши запаса». Этой самоиронией автор пытается как бы смягчить высокую трагическую ноту книги.

Если бы теперешним взором проникнуть в тогдашний Литературный институт, мы были бы поражены открывшейся нам картиной. Среди примерно ста студентов, учившихся на всех пяти курсах, было несколько одноруких, несколько одноногих, один без обеих рук, другой без обеих ног. Был студент, потерявший в бою зрение. А уж просто раненых, контуженных, обмороженных — бессчетно. И еще были девушки, которых никто не призывал, которые сами пробились на фронт и прошли сквозь войну, — битые, стреляные. В числе их была и Друнина, — как все ее тогда называли — Юлька.

И ведь все это было в порядке вещей, воспринималось как обычное дело, это никого не удивляло, не умиляло. Ни о каких скидках, снисхождении — и мысли не было. Наоборот, в литературных делах и оценках все были по отношению к себе и друг к другу предельно требовательны и суровы. Не случайно Литературный институт тех времен дал немало всем известных ныне художников.

Тогда никто не говорил: «героическое поколение». Это стали говорить потом. Это уже потом поразились. Друнина написала через несколько лет после войны:

Возвратившись с фронта в сорок пятом, Я стеснялась стоптанных сапог И своей шинели перемятой, Пропыленной пылью всех дорог. Мне теперь уже и непонятно Почему так мучили меня На руках пороховые пятна Да следы железа и огня…

«Стеснялась!» Действительно, почему? Другая нацеленность была, другие задачи. Не вспоминать о войне требовалось, а идти вперед. «Не ласкайте нас званьем: „Участник войны!“» — просил Михаил Луконин.

Лишь через много лет она напишет:

Я принесла домой с фронтов России Веселое презрение к тряпью — Как норковую шубку, я носила Шинельку обгоревшую свою. Пусть на локтях топорщились заплаты, Пусть сапоги протерлись — не беда! Такой нарядной и такой богатой Я позже не бывала никогда…

Вот как это трансформировалось, отложилось. Пример чрезвычайно характерный.

Вообще осмысление с годами, с десятилетьями, того, что произошло, свойственно Друниной. И если в войну она записала о себе:

Я ушла из детства В грязную теплушку, В эшелон пехоты, В санитарный взвод,

то через много лет она, как бы и со стороны, скажет о девушках своего поколения:

Какие удивительные лица Военкоматы видели тогда!.. Все шли и шли они — Из средней школы, С филфаков, Из МЭИ и из МАИ — Цвет юности, Элита комсомола, Тургеневские девушки мои!

У каждого настоящего поэта обязательно есть стихи, представляющие его наиболее полно, наилучшим образом, — как бы его визитная карточка. Они, как правило, и наиболее известны. У Друниной тоже есть такие стихотворения, и даже не одно. «Качается рожь несжатая», «Зинка». И конечно, — «Я только раз видала рукопашный». О последнем из них мне хочется привести свидетельство автора:

«В конце сентября дивизия оказалась в кольце… Двадцать три человека вырвались из окружения и ушли в дремучие можайские леса. Про судьбу других не знаю…

Через три года, на госпитальной койке я напишу длинное вялое стихотворение о том, как происходил этот прорыв. Начиналось оно так:

FB2Library.Elements.Poem.PoemItem

И еще пятьдесят строк. В окончательном варианте я оставила лишь четыре:

FB2Library.Elements.Poem.PoemItem

Это я к тому, какой ценой приходится порой платить за четыре строчки…»

Добавлю еще, что помимо этой жестокой цены, нелегкого жизненного опыта очень важно — не менее важно! — наличие художественного чутья, счастливого прозрения, позволяющих бесстрашно отсечь и отбросить все лишнее. К сожалению, не всегда это удается.

Ну, и конечно, каждый истинный художник приходит в искусство со своей «темой», да что там темой — со своей жизнью, и только этим он и интересен, при условии, если его жизнь до боли интересна другим. Если она, выделяясь своей индивидуальностью, все-таки совпадает с великим множеством их жизней.

Поэтому стихи о войне разных поэтов не мешают друг другу, не повторяют друг друга, а может быть, лишь дополняют. А тут еще особая судьба — «шагаем и мы — девчата, похожие на парней». Сандружинницы, санинструкторы, медицинские сестры. Вчерашние школьницы, выносящие раненых под огнем с поля боя. Всеобщее чувство и благодарности к ним и вины перед ними.

Вот о них, о их жизни и смерти на войне, о их судьбе после войны, а, проще говоря, о себе — лирические стихи Юлии Друниной.

Конечно, она пишет не только о войне. У нее есть стихи о любви, о природе. Она бывала и на Курилах, и в Братске, и в тундре, и в тайге, и на Урале, и в Полесье. У нее немало стихов о дорогом ее сердцу восточном Крыме. Разнообразные строки, навеянные заграничными поездками и впечатлениями. Но все эти, в том числе самые мирные, спокойные, стихи, словно озарены тем огнем — огнем скупого костра, сплющенной гильзы-коптилки, снарядного разрыва, прифронтового пожара. Никуда не деться от грозного отсвета.

У Александра Твардовского сказано:

Есть два разряда путешествий: Один — пускаться с места вдаль, Другой — сидеть себе на месте, Листать обратно календарь.

Далее он говорит о возможности «их сочетать». Но Друнина не только листает «обратно календарь», она словно постоянно находится и здесь, и там, в своей ранней молодости.

Я порою себя ощущаю связной Между теми, кто жив И кто отнят войной.

Это одно из главных ее ощущений. И еще:

Самых лучших взяла война.

Здесь чисто человеческое обоснование ее лирики, объяснение, почему и для чего она, собственно, пишет.

Причем речь идет о сверстниках, взятых войной не только в военные четыре года, но и потом, о тех, кого догнала война через десятилетья. Это прежде всего стихи памяти Сергея Орлова.

Друнина как бы постоянно повернута, нацелена, настроена на грозную давнюю волну, она словно радистка, страшащаяся сквозь звуки и шорохи жизни пропустить, не расслышать важное сообщение от своих, из фронтовой полосы своей молодости.

Временами у нее возникает острая потребность хоть ненадолго забыть о войне, необходимость краткой передышки.

Она пишет:

О заботах, об утрате Позабудем хоть на час. Все печали позабудем В ликовании весны. Мы ведь люди, мы ведь люди — Мы для счастья рождены!

Но это действительно ненадолго. И опять —

…повсюду клубится за нами, Поколеньям другим не видна — Как мираж, как проклятье, как знамя — Мировая вторая война…

К слову, о других поколениях. Друнина не противопоставляет свою молодость теперешней. Взгляд ее на нынешних восемнадцатилетних полон понимания и добра. Человечны, жалостливы по-женски стихи о своих сверстницах, о невестах, чьи женихи остались на войне.

Но основное у Юлии Друниной — это ее фронтовая лирика, написанная и тогда и теперь. Она полна зримыми деталями военного быта. Одно из ранних стихотворений так и называется «Солдатские будни». Или вот — «Ванька — взводный». Для всех, кто побывал на войне, целый образ в отблеске времени встает за этим названием. С безоглядной отвагой написаны стихи «Баня». В стихотворении «Бинты», казалось бы, только сугубо профессиональные подробности. Но —

Не нужно рвать приросшие бинты, Когда их можно снять почти без боли… Я это поняла, поймешь и ты… Как жалко, что науке доброты Нельзя по книжкам научиться в школе!

Наука доброты! — вот что должны прежде всего постичь и медицинские сестры, и поэты.

И она говорит в другом месте:

Я мальчиков этих жалела, Как могут лишь сестры жалеть.

Вот ее движущая сила. А может быть, это ей по должности было положено? Высокая должность — коли так.

И Друнина пишет и пишет о своих сестрах по фронту, о наших сестрах, об их поразительной судьбе.

На носилках, около сарая, На краю отбитого села, Санитарка шепчет, умирая: — Я еще, ребята, не жила…

Так же, как еще не жили погибающие молоденькие солдаты. Короткая, ослепительной яркости вспышка — вся их жизнь. Бесчисленное множество этих вспышек, слившись, превратились в Вечный огонь. Это общая память о всех.

Но Друнина говорит еще и о могиле «Неизвестной санитарки», «Неизвестной медсестры», которая существует лишь в благодарной солдатской памяти. Эти строки имеют еще и второй или, напротив, первый точный смысл: для раненого вынесшая его сестра, как правило, остается неизвестной. В этом глубокое бескорыстие их женского подвига.

Официальной могилы «Неизвестной медсестры» не существует, но Юлия Друнина стремится воспеть, возвеличить своих подруг в стихах, еще и еще раз напомнить о них, о их чудовищно трудной и бесконечно прекрасной судьбе. О тех, к кому, как и к самому автору, могут быть обращены строки:

Никогда не была ты солдаткой, Потому что солдатом была.

Такова лирика Юлии Друниной.

Константин Ваншенкин

 

«Я порою себя ощущаю связной…»

Я порою себя ощущаю связной Между теми, кто жив И кто отнят войной. И хотя пятилетки бегут Торопясь, Все тесней эта связь, Все прочней эта связь. Я — связная. Пусть грохот сражения стих: Донесеньем из боя Остался мой стих — Из котлов окружений, Пропастей поражений И с великих плацдармов Победных сражений. Я — связная. Бреду в партизанском лесу, От живых Донесенье погибшим несу: «Нет, ничто не забыто, Нет, никто не забыт, Даже тот, Кто в безвестной могиле лежит».

1978

 

СОРОКОВЫЕ

 

«Я только раз видала рукопашный…»

Я только раз видала рукопашный. Раз — наяву и сотни раз во сне. Кто говорит, что на войне не страшно, Тот ничего не знает о войне.

1943

 

«Я ушла из детства…»

Я ушла из детства В грязную теплушку, В эшелон пехоты, В санитарный взвод. Дальние разрывы Слушал и не слушал Ко всему привыкший Сорок первый год. Я пришла из школы В блиндажи сырые. От Прекрасной Дамы — В «мать» и «перемать». Потому что имя Ближе, чем                     «Россия», Не могла сыскать.

1942

 

«Качается рожь несжатая…»

Качается рожь несжатая. Шагают бойцы по ней. Шагаем и мы — девчата, Похожие на парней. Нет, это горят не хаты — То юность моя в огне… Идут по войне девчата, Похожие на парней.

1942

 

«Трубы. Пепел еще горячий…»

Трубы. Пепел еще горячий. Как изранена Беларусь… Милый, что ж ты глаза не прячешь? — С ними встретиться я боюсь. Спрячь глаза. А я сердце спрячу. И про нежность свою забудь. Трубы. Пепел еще горячий. По горячему пеплу путь.

1943

 

«Ждала тебя. И верила. И знала…»

Ждала тебя.                     И верила.                                     И знала: Мне нужно верить, чтобы пережить Бои,        походы,                      вечную усталость, Ознобные могилы-блиндажи. Пережила.                   И встреча под Полтавой. Окопный май. Солдатский неуют. В уставах незаписанное право На поцелуй,                     на пять моих минут. Минуту счастья делим на двоих, Пусть — артналет, Пусть смерть от нас —                                     на волос. Разрыв!              А рядом —                                нежность глаз твоих И ласковый                     срывающийся голос. Минуту счастья делим на двоих…

1943

 

«Целовались. Плакали и пели…»

Целовались. Плакали И пели. Шли в штыки. И прямо на бегу Девочка в заштопанной шинели Разбросала руки на снегу. Мама! Мама! Я дошла до цели… Но в степи, на волжском берегу, Девочка в заштопанной шинели Разбросала руки на снегу.

1944

 

КОМБАТ

Когда, забыв присягу, повернули В бою два автоматчика назад, Догнали их две маленькие пули — Всегда стрелял без промаха комбат. Упали парни, ткнувшись в землю грудью. А он, шатаясь, побежал вперед. За этих двух его лишь тот осудит, Кто никогда не шел на пулемет. Потом в землянке полкового штаба, Бумаги молча взяв у старшины, Писал комбат двум бедным русским бабам, Что… смертью храбрых пали их сыны. И сотни раз письмо читала людям В глухой деревне плачущая мать. За эту ложь комбата кто осудит? Никто его не смеет осуждать!

1944

 

«Контур леса выступает резче…»

Контур леса выступает резче, Вечереет. Начало свежеть. Запевает девушка-разведчик, Чтобы не темнело в блиндаже. Милый! Может, песня виновата В том, что я сегодня не усну?.. Словно в песне, Мне приказ — на запад, А тебе — в другую сторону. За траншеей — вечер деревенский. Звезды и ракеты над рекой… Я грущу сегодня очень женской, Очень несолдатскою тоской.

1944

 

«В глазах — углы твоих упрямых скул…»

В глазах — углы твоих упрямых скул. Наш батальон стоит под Терийоки. Где ты воюешь, на каком снегу? Дробит виски артиллерийский гул, Балтийский ветер обжигает щеки. Где ты воюешь, на каком снегу? Перед собой отчитываюсь строже: Тот, кто узнал окопную тоску, Суровым сердцем изменить не может. Тот, кто узнал окопную тоску…

1944

 

«Приходит мокрая заря…»

Приходит мокрая заря В клубящемся дыму. Крадется медленный снаряд К окопу моему. Смотрю в усталое лицо. Опять — железный вой. Ты заслонил мои глаза Обветренной рукой. И даже в криках и в дыму, Под ливнем и огнем В окопе тесно одному, Но хорошо вдвоем.

1944

 

ЗИНКА

Памяти однополчанки — Героя Советского Союза Зины Самсоновой

I

Мы легли у разбитой ели, Ждем, когда же начнет светлеть. Под шинелью вдвоем теплее На продрогшей, гнилой земле. — Знаешь, Юлька, я — против грусти, Но сегодня она — не в счет. Дома, в яблочном захолустье, Мама, мамка моя живет. У тебя есть друзья, любимый, У меня — лишь она одна. Пахнет в хате квашней и дымом, За порогом бурлит весна. Старой кажется:                             каждый кустик Беспокойную дочку ждет… Знаешь, Юлька, я — против грусти, Но сегодня она — не в счет. Отогрелись мы еле-еле. Вдруг — нежданный приказ:                                            «Вперед!» Снова рядом в сырой шинели Светлокосый солдат идет.

II

С каждым днем становилось горше. Шли без митингов и знамен. В окруженье попал под Оршей Наш потрепанный батальон. Зинка нас повела в атаку, Мы пробились по черной ржи, По воронкам и буеракам, Через смертные рубежи. Мы не ждали посмертной славы, Мы хотели со славой жить. …Почему же в бинтах кровавых Светлокосый солдат лежит? Ее тело своей шинелью Укрывала я, зубы сжав. Белорусские ветры пели О рязанских глухих садах.

III

…Знаешь, Зинка, я — против грусти, Но сегодня она — не в счет. Где-то в яблочном захолустье Мама, мамка твоя живет. У меня есть друзья, любимый. У нее ты была одна. Пахнет в хате квашней и дымом, За порогом стоит весна. И старушка в цветастом платье У иконы свечу зажгла. …Я не знаю, как написать ей, Чтоб тебя она не ждала.

1944

 

ШТРАФНОЙ БАТАЛЬОН

Дышит в лицо                         молдаванский вечер Хмелем осенних трав. Дробно,               как будто цыганские плечи, Гибкий дрожит состав. Мечется степь —                             узорный, Желто-зеленый плат. Пляшут,                поют платформы, Пляшет,                поет штрафбат. Бледный майор                           расправляет плечи: — Хлопцы,                    пропьем Свой последний вечер! — Вечер.            Дорожный щемящий вечер. Глух паровозный крик. Красное небо летит навстречу — Поезд идет                    в тупик…

1944

 

«Я смотрю глазами озорными…»

Я смотрю глазами озорными, Хоть вокруг огонь и бездорожье. В жаркий ветер брошенное имя Долго спутник позабыть не сможет. А потом, с послушными другими, Будет он насмешливым и строгим, Потому что слишком звонко имя Девушки с дымящейся дороги.

1944

 

ПОСЛЕ ГОСПИТАЛЯ

От простора хмелея снова, Мну в руках вещевой мешок И пишу на клочках листовок Где-то найденным карандашом. Обжигает веселой плетью Острый ветер степных дорог. Я хочу, чтобы этот ветер Мой любимый услышать мог. Чтоб он понял,                          за что люблю я Свою молодость фронтовую.

1944

 

«Ко мне в окоп…»

Ко мне в окоп Сквозь минные разрывы Незваной гостьей Забрела любовь. Не знала я, Что можно стать счастливой У дымных сталинградских берегов. Мои неповторимые рассветы! Крутой разгон мальчишеских дорог!.. Опять горит обветренное лето, Опять осколки падают у ног. По-сталинградски падают осколки, А я одна, наедине с судьбой. Порою Вислу называю Волгой, Но никого не спутаю с тобой!

1944

 

«Кто-то бредит…»

Кто-то бредит. Кто-то злобно стонет. Кто-то очень, очень мало жил. На мои замерзшие ладони Голову товарищ положил. Так спокойны пыльные ресницы. А вокруг — нерусские края. Спи, земляк. Пускай тебе приснится Город наш и девушка твоя. Может быть, в землянке, После боя, На колени теплые ее Прилегло усталой головою Счастье беспокойное мое…

1944

 

«Только что пришла с передовой…»

Только что пришла с передовой, Мокрая, замерзшая и злая, А в землянке нету никого, И дымится печка, затухая. Так устала — руки не поднять, Не до дров, — согреюсь под шинелью, Прилегла, но слышу, что опять По окопам нашим бьют шрапнелью. Из землянки выбегаю в ночь, А навстречу мне рванулось пламя, Мне навстречу — те, кому помочь Я должна спокойными руками. И за то, что снова до утра Смерть ползти со мною будет рядом. Мимоходом: — Молодец, сестра! — Крикнут мне товарищи в награду. Да еще сияющий комбат Руки мне протянет после боя: — Старшина, родная, как я рад, Что опять осталась ты живою!

1944

 

В ОККУПАЦИИ

Замело окопы и воронки. Мерзнет полумертвый городок. Бледные, усталые эстонки Закрывают двери на замок. За дверями — неуютный вечер. В этот вечер плохо одному… Оплывают медленные свечи, Потолок уходит в полутьму. Ты на скатерть голову уронишь, И в графине задрожит вода… В маленькой измученной Эстонии Заметает снегом провода.

1944

 

«Снова крик часового: — Воздух!..»

Снова крик часового:                                  — Воздух! — Деловитый, усталый крик. Кто-то вяло взглянул на звезды И опять головой поник. Я готовлю бинты и вату, Но ребят не тревожу зря. …Жизнь, спасибо, что так богата И сурова твоя заря!

1944

 

«Мы идем с переднего края…»

Мы идем                 с переднего края. Утонула в грязи весна. Мама,            где ты,                        моя родная? Измотала меня война. На дорогах,                     в гнилой воде Захлебнулись конские пасти. Только что мне                           до лошадей, До звериного                        их несчастья?..

1944

 

9 МАЯ

Идет комбайн по танковому следу, Берлинцы стоя слушают наш гимн И слово долгожданное                                       «Победа» Вдруг с именем сливается твоим. Угрюмый муж в улыбке хорошеет. По-девичьи растеряна жена. За три весны, оставленных в траншеях, Заплатит нам четвертая весна.

1945

 

В ШКОЛЕ

Тот же двор, Та же дверь. Те же стены. Так же дети бегут гуртом. Та же самая «тетя Лена» Суетится возле пальто. В класс вошла. За ту парту села, Где училась я десять лет. На доске написала мелом: «X + Y = Z». …Школьным вечером, Хмурым летом, Бросив книги и карандаш, Встала девочка с парты этой И шагнула в сырой блиндаж.

1945

 

«Я хочу забыть вас, полковчане…»

Я хочу забыть вас, полковчане, Но на это не хватает сил, Потому что мешковатый парень Сердцем амбразуру заслонил. Потому что полковое знамя Раненая девушка несла, Скромная толстушка из Рязани, Из совсем обычного села. Все забыть, И только слушать песни, И бродить часами на ветру, Где же мой застенчивый ровесник, Наш немногословный политрук? Я хочу забыть свою пехоту. Я забыть пехоту не могу. Беларусь. Горящие болота, Мертвые шинели на снегу.

1945

 

«Московская грохочущая осень…»

Московская                     грохочущая осень, Скупые слезы беженцев босых. Свидание, назначенное в восемь. Осколками разбитые часы… Военкоматы.                       Очередь у двери. На тротуарах — тонкий слой золы. Была победа —                          как далекий берег: Не всякому до берега доплыть. Не всякому. А Родина надела Защитную                 тяжелую шинель. К нам в эфир сегодня залетело: — «Дранг нах Остен! Шнель, зольдатен, шнель!..» — «Шнель!» Москва встает на баррикады. — «Шнель!» Горит над Химками рассвет. — «Шнель!» Идут рабочие отряды По Волоколамскому шоссе. На Тверском бульваре —                                         партизаны. Подмосковье. Выстрелы в ночи. И моя ровесница Татьяна В этот час под пыткою молчит… Была победа —                          как далекий берег. Не всякому до берега доплыть… Военкоматы.                       Очередь у двери. На тротуарах — тонкий слой золы. В московскую                         грохочущую осень Пошли мы по солдатскому пути. Свидание, назначенное в восемь, На три весны                        пришлось перенести…

1945

 

«Из окружения в пургу…»

Из окружения                         в пургу Мы шли по Беларуси. Сухарь в растопленном снегу, Конечно, очень вкусен. Но если только сухари Дают пять дней подряд, То это, что ни говори… — Эй, шире шаг, солдат! Какой январь! Как ветер лих! Как мал сухарь, Что на двоих! Семнадцать суток шли мы так, И не отстала                       ни на шаг Я от ребят. А если падала без сил, Ты поднимал и говорил: — Эх ты,                 солдат! Какой январь! Как ветер лих! Как мал сухарь, Что на двоих! Мне очень трудно быть одной. Над умной книгою                                 порой Я в мир, Зовущийся войной, Ныряю с головой. И снова              ледяной поход, И снова              окруженный взвод                                              бредет                                                          вперед. Я вижу очерк волевой Тех губ,               что повторяли:                                         «твой» Мне в счастье и в беде. Притихший лес в тылу врага И обожженные снега… А за окном —                         московский день, Обычный день.

1945

 

«После тревоги, ночью…»

После тревоги,                          ночью, Крепок тяжелый сон. После тревоги,                          ночью, Занервничал телефон. Подхожу:                   «Товарищ,                                      срочно С вещами                  в райком». Иду в предрассветном тумане. Долго ль собраться мне — Билет комсомольский                                       в кармане. Дорожный мешок                                на спине. В райкоме                   взволнованно Сказал секретарь: — Комсомольцы                              мобилизованы На фронт. —                        Январь, Снегами заметенный. Промерзших голосов прибой: — Э-ше-лон                       за э-ше-ло-ном, Э-ше-лон                  за                      э-ше-ло-ном В бой! Все пройдет. О многом — забудешь. Но об этом — никогда: Баррикады.                    Суровые люди. Осажденные города. Не гудок, а беда кричит. Словно в песне, встают заводы. Москвичи.                   Москвичи.                                      Москвичи. Молодежь сорок первого года. Над убитыми ветер ахал У дымящегося села. По чужим громыхающим шляхам Комсомольская рота шла. Мой ровесник солдат!                                       Оглянись! Только двое дошли до Буга… Где ж теперь, вы,                               ребята, Влюбленные в жизнь И конечно, немного друг в друга?!

1945

 

ПЕСНЯ УЗНИКА

А небо над Оршею сине — Сквозь прутья решеток видать… Прощай, дорогая Россия, Прощай, ненаглядная мать! Пройтись бы по улицам Орши, Пройтись бы единственный раз!.. Нет мысли больнее и горше, Чем та, что не вспомнят о нас. О тех, кто сражался в подполье, О тех, кто не встретит зарю… И все же за трудную долю «Спасибо!» тебе говорю. Тебе, дорогая Россия, Тебе, ненаглядная мать!.. А небо над Родиной сине — Сквозь прутья далеко видать.

1945

 

«Через щель маскировки утро…»

Через щель маскировки                                          утро Заглянуло в продрогший дом. Грею руки над газом,                                      будто Над походным костром. И опять —                    сторона глухая, Партизанский лесной уют. А на улице —                          тишь такая, Словно бой через пять минут.

1945

 

СТИХИ О СЧАСТЬЕ

 

I

За окошком веселится снег. Ты сидишь, спокойно напевая… Не могу забыть я о войне И все чаще, чаще вспоминаю, Как грохочет черная земля, Как встают пылающие зори. Может, к счастью не привыкла я Или счастью не хватает горя?

II

Мы с тобою — искренние люди. Что ж, сознайся:                             разошлись пути. Нам от ветра                       собственною грудью Захотелось счастье защитить. Только разве это в нашей власти? Разве ты не понимаешь сам, Как непрочно комнатное счастье, Наглухо закрытое ветрам?

1945

 

«Я боюсь просыпаться ночью…»

Я боюсь просыпаться ночью, Не уснешь до утра потом. Будешь слушать, как мыши точат Одряхлевший, холодный дом. Будешь слушать, как ветер вьюжит, Голосит про окопный край… Отчего же такая стужа, Словно кто-то не верит в май? Словно я перестала верить, Что в одну из весенних дат Неожиданно охнут двери И, бледнея, войдет солдат.

1945

 

«Я — горожанка…»

Я — горожанка. Я росла, не зная, Как тонет в реках Медленный закат. Росистой ночью, Свежей ночью мая Не выбегала я в цветущий сад. Я не бродила По туристским тропам Над морем В ослепительном краю: В семнадцать лет, Кочуя по окопам, Я увидала Родину свою.

1945

 

«Над твоей Прибалтикой туманы…»

Над твоей Прибалтикой туманы. Снежный ветер над моей Москвой. Не дотянешься до губ желанных, Не растреплешь волосы рукой. С головою зарываюсь в книги, Под глазами темные круги. На вечерних тротуарах Риги Слышу одинокие шаги. Вижу я балтийские туманы. Видишь ты метели над Москвой. Не дотянешься до губ желанных, Не растреплешь волосы рукой…

1945

 

«Русский вечер…»

Русский вечер. Дымчатые дали. Ржавые осколки на траве. Веет древней гордою печалью От развалин скорбных деревень. Кажется, летает над деревней Пепел чингисханской старины… Но моей девчонке семидневной Снятся удивительные сны. Снится, что пожары затухают, Оживает обожженный лес. Улыбнулось,                        сморщилось,                                               вздыхает Маленькое чудо из чудес.

1946

 

О ДАЛЬНЕМ ВОСТОКЕ

Мне при слове                           «Восток» Вспоминаются снова Ветер, Голые сопки кругом. Вспоминаю ребят из полка                                       штурмового И рокочущий аэродром. Эти дни отгорели Тревожной ракетой, Но ничто не сотрет Их след — Потому что В одно Армейское лето Вырастаешь На много лет.

1946

 

ПОЗОВИ МЕНЯ!

Позови меня! Я все заброшу. Январем горячим, молодым Заметет тяжелая пороша Легкие следы. Свежие пушистые поляны. Губы. Тяжесть ослабевших рук. Даже сосны,                      от метели пьяные, Закружились с нами на ветру. На моих губах снежинки тают. Ноги разъезжаются на льду. Бойкий ветер, тучи разметая, Покачнул веселую звезду. Хорошо,                 что звезды покачнулись, Хорошо               по жизни пронести Счастье,                не затронутое пулей, Верность,                  не забытую в пути.

1946

 

НАД КАРТОЙ

Я люблю большие расстоянья, Я должна увидеть наяву Севера холодное сиянье, Южных океанов синеву. Над Дальневосточною тайгою Дремлют сопки в отблесках зари, Там крадутся тигры к водопою, К мутноватым водам Уссури. Пусть я этих тигров не видала, — В памяти надолго сберегу Молчаливого Дерсу Узала, Злобно шелестящую тайгу. А в Карпатах — сосны в белых шубах, Улеглась задорная метель, Там шагают с песней лесорубы, Молодая дружная артель. Топоры блестят на солнце зимнем, И поет упрямая пила, Осыпается мохнатый иней, Убегает белка из дупла. …Черноморье. Волны бьют о скалы, Горы в фиолетовом дыму… Кажется, давно ль я отдыхала В пионерском лагере в Крыму? Кажется, военные дороги Лишь вчера из детства увели. Я хочу руками листья трогать, Муравейник палкой шевелить. Я люблю большие расстоянья, Я должна увидеть наяву Севера холодное сиянье, Южных океанов синеву. Над Москвой шумит походный ветер, Он зовет в далекие края. Кто сказал, что нет чудес на свете? Ты чудесна, Родина моя!

1946

 

«Пахнет свежей землей, известкой…»

Пахнет свежей землей, известкой. Деловито скрипят леса. Вновь ремесленников-подростков Слышу ломкие голоса. Увидав паренька на крыше, Помахаю рукой ему: Это детство навстречу вышло Поколению моему.

1946

 

ВЕСЕННЕЕ

Люди дрожат от стужи Северной злой весной, А мне показались лужи Небом на мостовой. Я расплескала небо. Волны бегут гурьбой. Если ты здесь не был, Мы побываем с тобой. Мы побываем всюду: Кто уцелел в огне, Знает,            что жизнь —                                   чудо, Молодость —                          чудо вдвойне.

1946

 

ДРУГУ

Стиснуты зубы плотно. Сведены брови круто. Жесток упрямый волос Над невеселым лбом. Весь ты какой-то новый, Сумрачный, неуютный, Словно большой, добротный, Но необжитый дом. Прячешь глаза в ресницы, Пристальный взгляд заметив… С ласковою усмешкой Думаю я не раз: «Кто же тебя полюбит, Кто же в тебя вселится, Кто же огонь засветит В окнах широких глаз?»

1946

 

«Не знаю, где я нежности училась…»

Не знаю, где я нежности училась, — Об этом не расспрашивай меня. Растут в степи солдатские могилы, Идет в шинели молодость моя. В моих глазах — обугленные трубы. Пожары полыхают на Руси. И снова              нецелованные губы Израненный парнишка закусил. Нет!        Мы с тобой узнали не по сводкам Большого отступления страду. Опять в огонь рванулись самоходки, Я на броню вскочила на ходу. А вечером                   над братскою могилой С опущенной стояла головой… Не знаю, где я нежности училась, — Быть может, на дороге фронтовой…

1946

 

«Много лет об одном думать…»

Много лет об одном думать, Много лет не смогу забыть Белорусский рассвет угрюмый, Уцелевший угол избы — Наш привал после ночи похода. Через трупы бегут ручьи. На опушке, металлом изглоданной, Обгоревший танкист кричит. Тарахтит веселая кухня, И ворчит «комсомольский бог»: — Вот, мол, ноги совсем опухли, Вот, мол, даже не снять сапог… Гасли звезды. Села горели. Выли ветры мокрой весны. Под простреленными шинелями Беспокойные снились сны… На порогах шинели сбросив, Мы вернулись к домам своим От окопных холодных весен, От окопных горячих зим. Но среди городского шума, Мой товарищ, нельзя забыть Белорусский рассвет угрюмый, Уцелевший угол избы.

1947

 

«Худенькой нескладной недотрогой…»

Худенькой нескладной недотрогой Я пришла в окопные края, И была застенчивой и строгой Полковая молодость моя. На дорогах родины осенней Нас с тобой связали навсегда Судорожные петли окружений, Отданные с кровью города. Если ж я солгу тебе по-женски, Грубо и беспомощно солгу, Лишь напомни зарево Смоленска, Лишь напомни ночи на снегу.

1947

 

«В замерзающем парке…»

В замерзающем парке Было лето когда-то… Почему же когда-то? Быть может, вчера. Ляжет снег на газоны, Городской, сероватый, На хрустящих деревьях Побелеет кора. Уходя, оглянусь На веселую арку — Невеселое право Последних минут. Так кончается юность Замерзающим парком, Так на смену приходит Житейский уют. Только я никогда Не привыкну к уюту, Не по сердцу мне Комнатная любовь, Я хочу, чтобы ветер Мне волосы путал, Чтобы в ноздри врывался Дым походных костров. Чтоб водой обжигаться У случайных колодцев, Исступленным Захлебываться дождем, Потому что тогда лишь Ко мне вернется То, что юностью Мы зовем.

1947

 

ВЕТЕР С ФРОНТА

В сорок первом                            на полустанках Я встречала юность мою. Жизнь неслась                          полковой тачанкой, Жизнь пылала,                           как танк в бою. Я узнала мир                        не из книги, И когда оглянулась назад — Вижу, как мы прощались                                            в Риге, Чтобы встретиться                                  у Карпат. Потому,                где б теперь                                     ты ни был, Всюду — кровные земляки: Под одним                   почерневшим                                           небом Мы выскребывали котелки. На привалах одних —                                       мерзли, Было жарко                     в одних боях, Фронтовой горьковатый воздух, Привкус пороха на губах! Если ж             вновь                       на спокойном рассвете Будет прерван наш чуткий сон, Если         снова                   ударит ветер В паруса боевых знамен, Не смогу я остаться                                   дома, В нашей комнатке голубой, У знакомых дверей райкома Нам прощаться опять с тобой. Глухо вымолвив:                               «До свиданья!», К автомату плечом припасть, Пусть проглатывает расстоянья Бесконечной дороги пасть. Пусть            опять                      кочевать по свету… Пусть ударит со всех сторон Фронтовой горьковатый ветер В паруса полковых знамен!

1947

 

МАТЬ

Волосы, зачесанные гладко, Да глаза с неяркой синевой. Сделала война тебя солдаткой, А потом солдатскою вдовой. В тридцать лет оставшись одинокой, Ты любить другого не смогла. Оттого, наверное, До срока Красотою женской отцвела. Для кого Глазам искриться синим? Кто Румянец на щеках зажжет? …В день рожденья у студента-сына Расшумелся молодой народ. Нет, не ты — Девчонка с сыном рядом. От него ей глаз не оторвать. И, случайно встретясь с нею взглядом, Все поняв, Помолодела мать.

1948

 

«Возвратившись с фронта в сорок пятом…»

Возвратившись с фронта в сорок пятом, Я стеснялась стоптанных сапог И своей шинели перемятой, Пропыленной пылью всех дорог. Мне теперь уже и непонятно, Почему так мучили меня На руках пороховые пятна Да следы железа и огня…

1948

 

«Все случилось ознобной осенью…»

Все случилось Ознобной осенью. Листья корчились под ногой. Я его для другого бросила, Может, бросит меня другой… Запах осени, Запах плесени, Несмолкающие дожди… Знаешь, дочка, Совсем невесело От разлюбленных уходить…

1948

 

«Дочка, знаешь ли ты, как мы строили доты?..»

Дочка, знаешь ли ты, Как мы строили доты? Это было в начале войны, Давно. Самый лучший и строгий комсорг — Работа Нас спаяла в одно. Мы валились с ног, Но, шатаясь, вставали. Ничего, что в огне голова. Впереди фронтовые дымились дали. За плечами была Москва. Только молодость Не испугаешь бомбежкой! И, бывало, в часы, Когда небо горит, Мы, забыв про усталость, С охрипшей гармошкой Распевали до самой зари. Эти ночи без сна, Эти дни трудовые, Эту дружбу Забыть нельзя! …Смотрит дочка, Расширив глаза живые, И завидует вам, друзья, Вам, Простые ребята из комсомола, Молодежь фронтовой Москвы. Пусть растет моя дочка Такой же веселой И такой же бесстрашной, Как вы! А придется — Сама на нее надену Гимнастерку, И в правом святом бою Повторит медсестра — Комсомолка Лена — Фронтовую юность мою.

1949

 

ПЯТИДЕСЯТЫЕ

 

ТЫ — РЯДОМ

Ты — рядом, и все прекрасно: И дождь, и холодный ветер. Спасибо тебе, мой ясный, За то, что ты есть на свете. Спасибо за эти губы, Спасибо за руки эти. Спасибо тебе, мой любый, За то, что ты есть на свете. Ты — рядом, а ведь могли бы Друг друга совсем не встретить… Единственный мой, спасибо За то, что ты есть на свете!

1959

 

ДОЧЕРИ

Скажи мне, детство, Разве не вчера Гуляла я в пальтишке до колена? А нынче дети нашего двора Меня зовут с почтеньем «мама Лены». И я иду, храня серьезный вид, С внушительною папкою под мышкой, А детство рядом быстро семенит, Похрустывая крепкой кочерыжкой.

1950

 

«Я немного романтик…»

Я немного романтик. Я упрямо мечтала, Чтоб была наша жизнь, Словно трудный полет, Чтоб все время — дороги, Чтоб все время — вокзалы, Чтоб работы — невпроворот. Я, быть может, за то И тебя полюбила, Что в глазах твоих умных Навек Отразилась та дерзость, Та спокойная сила, Без которых Ничто человек. Сколько было у нас По ночам разговоров Про бескрайние ночи Полярной зимы, Про сибирские реки, Про Алтайские горы И про те города, Что построим мы. Города, города В буйном солнечном свете! Я мечтаю о вас, Вы мне снитесь во сне: На зеленых проспектах Веселые дети, Лишь читавшие о войне. Мой родной, где граница Между сказкой и былью? Ты со мной, И я верю в любую мечту. Мне недаром любовь наша Кажется крыльями, Поднимающими в высоту.

1950

 

«Веет чем-то родным и древним…»

Веет чем-то родным и древним От просторов моей земли. В снежном море плывут деревни, Словно дальние корабли. По тропинке шагая узкой, Повторяю — который раз! — «Хорошо, что с душою русской И на русской земле родилась!»

1952

 

ПИОНЕР

Заботы остались на дымном вокзале. Нам ветер весенний желает удачи. Прощайте, мои подмосковные дали, Лесные платформы, веселые дачи! Старушка качает седой головою И крестится по привычке, Когда мимо окон с космическим воем. Проносятся электрички, И внуку бормочет:                                 — Вот страсти-то, милый! А внук-пионер улыбается:                                              — Что ты! Ему по душе эта скорость и сила, Ветров исступление, чувство полета. И верю я — этот парнишка в веснушках, С вихрами в дорожной колючей пыли, Будет водить по морям безвоздушным Ракетные корабли.

1952

 

«— Рысью марш! — рванулись с места кони…»

— Рысью марш! — Рванулись с места кони. Вот летит карьером наш отряд. — Ну, а все же юность не догонишь! — Звонко мне подковы говорят. Всех обходит школьница-девчонка, Ветер треплет озорную прядь. Мне подковы повторяют звонко: «Все напрасно Юность догонять!» Не догнать? В седло врастаю крепче, Хлыст и шпоры — мокрому коню. И кричу в степной бескрайний вечер: — Догоню! Ей-богу, догоню!

1952

 

КАТЕРИНА

Шли купцы животами вперед, В кабаках матерились длинно. В тот ничем неприметный год Обвенчалась ты, Катерина. Мать крестилась сухой рукой, Робко вздрагивали ресницы. Ты в кого уродилась такой — Большеглазой да тонколицей? Ты в кого уродилась, скажи, С этим сердцем, большим и чутким? Как ты сможешь с Кабанихой жить, Слушать пьяного мужа шутки? Муж кудлатой трясет головой: Мол, конечно, бывают краше, Но «карактером» ничего — Больно тихая, как монашка. — Знаем тихие омута! — На невестку свекровь шипела. В низких горницах — духота, Были б крылья — так улетела. А любовь? Разве это любовь? Здесь и любят наполовину… Днем и ночью грызет свекровь Безответную Катерину. Взгляды сплетниц-купчих остры. Все ж ты вырвалась на свободу: По преданию, с той горы Катерина бросилась в воду… Я всегда эту гору найду, Отыщу ее склон зеленый: Летом в сорок втором году Там держали мы оборону.

1952

 

В БОЛЬНИЦЕ

Я помню запах камфары в палате И Таниного сына тихий плач. Со мной стояла девушка в халате — Наталья Юрьевна,                              Наташа,                                             врач. Она сказала:                       — Все, —                                         и отвернулась… А Тане шел лишь двадцать пятый год. Она умела песни петь под пулями, Когда в атаку поднимался взвод. Всегда терять товарища нам горько, Но кажется вдвойне нелепой смерть, Когда она не тронет в гимнастерке Затем, чтоб дать в постели умереть. Наш врач Наташа Всех больных моложе. Хоть не пришлось бывать ей на войне, Невольно думалось — Такая может, Как и Татьяна, песни петь в огне. Или привить себе чуму, коль надо. Или отдать больному кровь свою. Порой вставала перед ней преграда Не легче, чем у воина в бою. И в каждое свободное мгновенье — Она в дежурку — и за микроскоп. Уверенные, точные движенья, Над линзою склоненный умный лоб. Наташа знала — Не дается скоро Победа никому и никогда, Но смерть возьмем мы приступом                                                       упорным, Как вражеские брали города.

1952

 

«Вот по нехоженым тропам…»

Вот по нехоженым тропам Через поля, Без дороги, Мчит меня вдаль Галопом Досармовский конь тонконогий. Ветер встречает гулом — Знойный ветер июля. Птица над ухом мелькнула Иль просвистела пуля? Пахнет полынью Или Порохом снова тянет? Может, в том облаке пыли Скрылись однополчане…

1952

 

ОДНОПОЛЧАНКЕ

Эти руки привыкли К любой работе — Мыть полы, Рыть окопы, стирать. Им пять лет приходилось В стрелковой роте Под огнем солдат бинтовать. Эти руки зимой Не боялись стужи, Не горели они в огне, А теперь В окружении светлых кружев Очень хрупкими кажутся мне. Ты выходишь с сынишкой Из детского сада, Как подросток, тонка, легка. Но я знаю — Все выдержит, если надо, Эта маленькая рука.

1952

 

«Я ушла от тебя…»

Я ушла от тебя… Пышут улицы жаром. От слепящего солнца Прищурив глаза, Я шагаю одна По нагретым тротуарам… Комсомольская площадь, Казанский вокзал. Я билеты взяла, Задержалась у касс на минутку — Все ж не так одиноко В толпе, в папиросном дыму. Молодой офицер Бросил вслед осторожную шутку За веселое слово Спасибо ему. А старушка с котенком И бесчисленными узлами Вдруг спросила, Не плохо ли мне, Отчего я бледна… Смотрит женщина вслед Понимающими глазами — Прямо в сердце мое Взглядом дружеским Смотрит она. Понимает она — Утешенье сейчас не поможет И в сторонке стоит, Машинально платок теребя… Улыбнуться бы мне Этим людям хорошим. Я ушла от тебя. Как мне жить без тебя?..

1952

 

СТУДЕНТКЕ

Давно ли навстречу буре В грохот, огонь и дым Шла ты на быстром аллюре С эскадроном своим? Давно ли земля горела Под легким копытом коня? Сколько ты хлопцев смелых Вынесла из огня? Давно ли казалось странным, Что где-то на свете тишь? …Теперь с пареньком румяным За партою ты сидишь…

1952

 

«В час, когда багровые закаты…»

В час, когда багровые закаты Освещают неба синеву, В битвах побывавшие солдаты Любят по-особому Москву. Подметает дворник тротуары. На бульварах шумно и пестро. Улыбаются, встречаясь, пары Под часами или у метро. И в улыбке этих губ счастливых, В полыханье этих юных глаз Всюду наше русское:                                      — Спасибо Вам, солдатам, защитившим нас!

1952

 

«В почерневшей степи Приднепровья…»

В почерневшей степи Приднепровья, Где сады умирали В орудийном огне, Наградил меня бог Настоящей любовью, Ведь бывало и так На войне. В почерневшей степи Приднепровья, Где сады умирали И дымился металл, На бегу, Захлебнувшись кровью, Мой любимый Упал… Нас война приучила К утратам и крови. Я живу не одна В своем мирном дому. Отчего же ты снишься мне, Степь Приднепровья, И сады в орудийном дыму?..

1952

 

ЛЮБИМОМУ

Мне б хотелось встретиться с тобою В ранней юности — на поле боя, Потому что средь огня и дыма Стала б я тебе необходима. Чтобы мог в окопе ты согреться, Отдала б тебе свое я сердце. Сердцем я тебя бы заслоняла От осколков рваного металла… Если бы я встретилась с тобою В ранней юности — на поле боя!..

1952

 

ДВА ВЕЧЕРА

Мы стояли у Москвы-реки, Теплый ветер платьем шелестел. Почему-то вдруг из-под руки На меня ты странно посмотрел — Так порою на чужих глядят. Посмотрел и — улыбнулся мне: — Ну какой же из тебя Солдат? Как была ты, право, На войне? Неужель спала ты на снегу, Автомат пристроив в головах? Я тебя Представить не могу В стоптанных солдатских сапогах!.. Я же вечер вспомнила другой: Минометы били, Падал снег. И сказал мне тихо Дорогой, На тебя похожий человек: — Вот лежим и мерзнем на снегу Будто и не жили в городах… Я тебя представить не могу В туфлях на высоких каблуках…

1952

 

«Любят солдаты песню…»

Любят солдаты песню, — Легче на марше с ней. А ну, запевай, ровесник, Песню военных дней. Был ты в полку запевалой, Лучшим из запевал. И я подпою, пожалуй, Хоть голоса бог не дал. Вместе споем, ровесник, Песню военных дней. Любят солдаты песню, — Легче на марше с ней.

1952

 

«„Мессершмитт“ над окопом кружит…»

«Мессершмитт» над окопом кружит Низко так — Хоть коснись штыком… Беззаветной солдатской дружбой Я сдружилась в боях с полком. Формировки, Походы, Сраженья, Как положено на войне… Поздней осенью В окруженье Изменило мужество мне. На повязке — алые пятна. У костра меня бьет озноб. Я сквозь зубы сказала: — Понятно, Положенье — Хоть пулю в лоб. Что ж, товарищи, Отвоевались… Хватит! Больше идти не могу!.. И такая, такая усталость, Так уютно на первом снегу, Что казалось мне: Будь что будет, Ни за что не открою глаз!.. Но у линии фронта орудья Загремели опять в тот час. Наша рота пошла в наступленье, Все сметал орудийный шквал. И седой командир отделенья Меня на руки бережно взял. Плащ-палатка, как черные крылья, Развевалась за ним на ходу. Но рванувшись, Глухо, С усильем, Я сказала: — Сама дойду!

1952

 

МЫ В ОДНОМ ПОЛКУ СЛУЖИЛИ

Мы в одном полку служили: Ты сержантом, Я солдатом. Много лет С тобой дружили, Был ты мне Названым братом. Дружбы ласковая сила… Вы давно прошли, Те годы. — Приезжай, товарищ милый, Покажу тебе Свой город. И приехал ты С женою… Как тебя хотелось встретить! Или, может, не со мною Под огнем Ты полз в кювете? Или под одной шинелью Мы не мерзли на привалах? Ложкою одной не ели? (Я свою всегда теряла.) Иль порой мою винтовку Ты не чистил После боя? …Почему же Так неловко Вдруг мы встретились С тобою?.. Ты, С жены снимая шубу, Все молчал. И я молчала… Почему же Эти губы Раньше я не замечала? …В жизни мне везло, пожалуй Все как будто Шло как надо. Только Счастье прозевала, А оно ведь было Рядом.

1952

 

НА ИППОДРОМЕ

Он взял барьер, но не сдержал коня — Упал, ударившись о землю грудью… Над ним стояли, голову склоня, Испуганные люди. Сползала струйка крови по виску… Живые плакали, а мертвый был спокоен. Он встретил смерть свою на всем скаку, И умер он, как умирает воин. Не плачьте! Разве лучше умереть От хвори или старости — в постели? Нет, я бы так хотела встретить смерть — На всем скаку, у цели!

1952

 

В МАНЕЖЕ

Смотрит с улыбкой тренер, Как, пряча невольный страх, Ловит ногою стремя Девушка в сапогах. Это не так-то просто — Впервые сидеть на коне… Худенький смелый подросток, Что ты напомнил мне? …Хмурые сальские степи, Вдали — деревень костры, Разрывы — лишь ветер треплет Волосы медсестры. Это не так-то просто — Впервые быть на войне… Худенький смелый подросток Гордо сидит на коне. Пусть пальцы еще в чернилах, Пускай сапоги велики: Такими и мы приходили В боевые полки. За то, чтоб остался спокойным Девочки этой взгляд, Старшие сестры-воины В братских могилах спят. Спите, подруги… Над вами Знамена шумят в вышине, А в карауле у знамени — Девочка на коне.

1953

 

«Пахнет бор уходящим летом…»

Пахнет бор уходящим летом, Даже кружится голова. Вьется дым над Тоболом. Где ты, Мой далекий город Москва? Здесь повсюду овец отары, Стаи птиц на речном берегу. Только снятся мне тротуары В потемневшем московском снегу. И от этого некуда деться — Ведь в разлуке любовь больней… По-особому бьется сердце В пестроте городских огней. Хорошо на этой полянке, Голубика зовет — сорви! Только все же я — горожанка. Город! Ты у меня в крови.

1953

 

«А ведь это было в самом деле…»

А ведь это было в самом деле, Не во сне, не в мыслях — наяву: Я дружила с парнем из Марселя, Докерами посланным в Москву. У меня в стране друзей немало, Преданных, проверенных, родных. Отчего же незаметно стала Эта дружба крепче остальных? Помнишь, как по улицам и скверам Мы бродили ночи напролет? Говорили то о франтирерах, То про русский сорок первый год. И про то, что ты уедешь скоро В дорогие горькие края. И вставал в тумане южный город, И звала нас Франция твоя. А теперь тебя со мною нету. И уже не будет никогда, Словно нас на разные планеты Развезли ракетопоезда…

1953

 

«Город мой осыпан снежной пылью…»

Город мой осыпан снежной пылью. В медленном кружении снегов День и ночь плывут автомобили Возле тротуарных берегов. Новый сквер, снегами заметенный, Пушкин с непокрытой головой. Улыбаясь, смотрит на влюбленных Пожилой суровый постовой. А они идут неторопливо… Хорошо, что в городе у нас Столько ясных,                           преданных,                                              красивых, Столько улыбающихся глаз!

1953

 

ДОМОЙ

Свищет ветер поезду вдогонку. Подмосковье. Сосны с двух сторон. За связистку, смелую девчонку, Пьет кавалерийский эскадрон. И глаза солдат немного пьяны, Разговор по-фронтовому прост… Чуть пригубив толстый край стакана, Отвечает девушка на тост: — Что ж, за дружбу! Жалко расставаться. Может, наша юность позади… И друзья сидят, не шевелятся, И молчат медали на груди. Ты запомни этот вечер теплый, Сосны, сосны, сосны с двух сторон, И пылинки на оконных стеклах, И родной притихший эскадрон.

1953

 

НА ВОКЗАЛЕ

В Москве на вокзале, как положено, Каждый спешит куда-то. Идешь ты среди суеты дорожной Уверенным шагом солдата. Вдыхаешь вокзальный воздух горький… «Граждане, выход направо!» Сердце ударило в гимнастерку, В орден Славы. Московская серенькая погода, С плащами под мышками люди. Четыре года, Четыре года Гадала ты, как это будет. Вот она, вот Комсомольская площадь, Московское небо, Московские тучи. Все оказалось немного проще, Все оказалось намного лучше!

1953

 

ПЕСНЯ

За Доном-рекой полыхают зарницы, Шумят на ветру ковыли, И медленно кружатся черные птицы В степной неподвижной дали. Спокойно молчат вековые курганы, Тревожно на вражьих постах. Ползут партизаны, Ползут партизаны, Гранаты сжимая в руках. Товарищ, родной, это было давно ли Забыть нам об этом нельзя: Где нынче бушует бескрайное поле, Вчера умирали друзья.

1953

 

«Ни я, ни ты не любим громких слов…»

Ни я, ни ты Не любим громких слов. И нежных слов У нас не так-то много. Скажу я на прощанье: «Будь здоров!..» Ответишь ты: «Счастливая дорога!..» И вот уже Вокзал плывет назад, И вот уже Плывут вперед вагоны. В последний раз Сливаются глаза — Два близких цвета: Синий и зеленый…

1953

 

«Заброшен в угол волейбольный мяч…»

Заброшен в угол волейбольный мяч — Не до игры: И холодно. И сыро. Мои соседи уезжают с дач, Торопятся на зимние квартиры. Буксуют дюжие грузовики. До хрипоты ругаются шоферы. Надев резиновые сапоги, Я ухожу в осенние просторы. Прозрачный лес И пустота полей. Овраги. Мокрые вороны. Ветер… Что говорить — Есть виды веселей, Но ничего роднее Нет на свете.

1953

 

«То ли вьюга проходит бором…»

То ли вьюга проходит бором, То ли это прибой гремит. Запах снега И запах моря — Что-то общее их роднит. В этом запахе остром — Свежесть, Привкус соли, Дымок костров, И вагонных сцеплений скрежет, И морских пароходов зов. Посчастливилось мне Немало Побродить по родной стране. В океане меня качало, Снегом путь заметало мне. И в крови у меня Навеки Океана остался гуд… …Снова рвутся на волю реки И в дорогу меня зовут. Но, задумавшись, У порога Я стою и стою одна: Что теперь для меня Дорога, Коль к тебе не ведет она?

1953

 

«Да, сердце часто ошибалось…»

Да, сердце часто ошибалось. Но все ж не поселилась в нем Та осторожность, Та усталость, Что равнодушьем мы зовем. Все хочет знать, Все хочет видеть, Все остается молодым. И я на сердце не в обиде, Хоть нету мне покоя с ним.

1953

 

НА ПЕРЕВОЗЕ

Под трехтонкой гнется трап скрипящий, Грустно блеют овцы на возу. Раскрасневшийся парнишка тащит Упирающуюся козу. Спит разморенная зноем Волга. Дремлет курица, Разинув клюв. Сонно утка смотрит из кошелки, Горделиво шею изогнув. За кормою закипела пена. Ржание встревоженных коней… Пахнет хлебом, Яблоками, Сеном, Пахнет летом Родины моей.

1953

 

ЗИМА

Ломкий иней на хвойных лапах, Да пронзительный снежный запах. Да лукавая лошаденка, Что по насту топочет звонко. А навстречу лошадке гладкой Скачут-скачут кусты вприсядку. Смотрит низкое солнце тускло, Веет сказкой дорожной русской, Словно я за жар-птицей еду, А не в ближний колхоз «Победу».

1953

 

В ДОРОГЕ

Нет, Русской песне На подмостках тесно — Она звучит Душевней и смелей На лунной речке, На опушке леса И в тишине Заснеженных полей. Она седым дружинником слагалась — В ней звон кольчуги И орлиный клик. А может быть, Чтоб побороть усталость, В глухой ночи Ее сложил ямщик. Эх, песня, песня! Зимнее раздолье! Бескрайные, Бездонные снега… Товарищ! Друг! Споем с тобою, что ли, Про то, Как Русь Ходила на врага, Как раненые лошади Храпели Иль как вставали Танки на дыбы. …Летят березки. Проплывают ели. Неторопливо пятятся дубы. И ты глядишь вокруг Счастливым взглядом, Раскрыв свой полушубок на груди, И сердцу Больше ничего не надо — Была бы лишь Дорога впереди!

1953

 

В СТЕПИ

Слегка коснуться стремени И быстро Взлететь В свое скрипучее седло! Пускай подковы Высекают искры, Пусть позади Останется село. В степь! На простор! Да, день, как нужно, начат. Румянец щеки обжигает мне. И я не горожанка, А степнячка, Прожившая полжизни на коне. В степную даль Смотрю из-под ладони, Прищурив заблестевшие глаза Не половецкие ли Скачут кони, Не хриплые ли Слышу голоса? И я, Хлестнув коня Случайной веткой, Лечу, Привстав на стременах, Вперед. То, видно, Кровь моих далеких предков Меня зовет. И слышу — Запевают казачата, Коней стреножив Около реки, Про то, Как в битву Генерал Доватор Водил кавалерийские полки.

1953

 

СТАРЫЙ ДОТ

Он стоит над заливом Разрушенный, хмурый. Вдаль невидящим взглядом Глядят амбразуры. Вдаль глядят амбразуры, И кажется доту — Вновь матросы идут На огонь пулемета. Вновь идут, Бескозырки надвинуты низко. Все спокойно. Застыли кусты тамариска. Надрываясь, Свистят в тамариске цикады. Вдаль глядят амбразуры Невидящим взглядом. Парень с девушкой К доту приходят под вечер — Он для них только место Условленной встречи…

1953

 

«Сквозь тапочки жжется…»

Сквозь тапочки жжется Асфальт раскаленный. Прохожие скрыться От зноя спешат. При выкладке полной, Насквозь пропыленный, Шагает по солнцу Курсантов отряд. Когда-то нас тоже «Гоняли» что надо. Как вспомню, Казарма… Война… Да, был нечувствителен К девичьим взглядам Могущественный старшина. Военная школа! Военная школа! Досрочный наш выпуск На фронт. Врученный на марше Билет комсомола. Грохочущий горизонт. Военное лето! Военное лето! Суровое, как солдат… Навстречу мне, В новую форму одетый, Шагает курсантов отряд.

1953

 

«Упал и замер паренек…»

Упал и замер паренек На стыке фронтовых дорог. Насыпал молча холм над ним Однополчанин-побратим. А мимо шла и шла война, Опять сровняла холм она… Но сердцем ты не позабыл Святых затерянных могил, Где без нашивок и наград Твои товарищи лежат.

1953

 

«Сколько силы в обыденном слове „милый“!..»

Сколько силы В обыденном слове «милый»! Как звучало оно на войне!.. Не красавцев Война нас любить научила — Угловатых суровых парней. Тех, которые, мало заботясь о славе, Были первыми в каждом бою. Знали мы — Тот, кто друга в беде не оставит, Тот любовь не растопчет свою.

1953

 

«Если ты меня обидеть можешь…»

Если ты меня обидеть можешь, А потом спокойным сном уснуть, Значит стала наша близость Ложью И прокралось равнодушье в грудь. Это значит, Что тобой забыто То, о чем забыть я не могу Тонут, Тонут конские копыта В мокром неслежавшемся снегу. Мы с тобою Первый раз в разведке, Нам с тобой — По восемнадцать лет. Пуля сбила хлопья снега с ветки, В темном воздухе оставив след. …Вновь снежинки надо мною кружат, Тихо оседая на висках. Ставшая большой любовью дружба Умирает На моих глазах… Сколько раз от смерти уносили Мы с тобою раненых в бою — Неужели мы теперь не в силе От беды Спасти любовь свою?

1953

 

СНЕГА, СНЕГА…

Все замело Дремучими снегами. Снега, снега — Куда ни бросишь взгляд… Давно ль Скрипели вы Под сапогами Чужих солдат? Порой не верится, Что это было, А не привиделось В тяжелом сне… Лишь у обочин Братские могилы Напоминают о войне. Снега, снега… Проходят тучи низко, И кажется: Одна из них вот-вот Гранитного Коснется обелиска И хлопьями На землю упадет.

1953

 

В РАЙКОМЕ

Неле Ничкало

Сегодня               в райкоме сказали мне:                                                      «Просим Отдать             комсомольский билет…» Ну что же,                   все правильно —                                               мне двадцать восемь, Уже двадцать восемь лет. Ну что ж, я всегда подчинялась Уставу, Ну что ж,                  возражений нет. А грустно…                      Все это понятно, право… Возьми,               секретарь,                                 билет. …Ты знал меня                           дерзкой,                                          упрямой,                                                          веселой. Веснушки.                   Насмешливый взгляд. Простая девчонка                                из средней школы, Одна из обычных девчат. До срока                окончились школьные годы. Ты слышишь?                         Орудья гремят. Я стала              бойцом комсомольского взвода, Одним из обычных солдат. Билет пронесла я                              сквозь ночь отступленья, По ужасу минных полей. Мне в сердце смотрел,                                       чуть прищурившись,                                                                          Ленин, И сердце стучало смелей. Всегда             согревать мое сердце будет Внимательный ленинский взгляд. Поэтому                сердце года не остудят, Хоть быстро они летят. Я вижу,              как входит в райком комсомола, Дыхание затая, Простая девчонка                               из средней школы — Вечная юность моя.

1953

 

РАЗГОВОР С СЕРДЦЕМ

Осыпая лепестками крыши, Зацвели миндаль и алыча. В полдень                  стайки смуглых ребятишек Вылетают к морю                               щебеча. Слышишь,                   сердце,                                чистый голос горна Это детство новое поет. Наше детство                        оборвалось                                            в черный Сорок первый год. Это было летом,                             на рассвете… Сердце,              сердце,                           позабудь скорей Вой сирены,                      взрывы,                                   дымный ветер, Слезы поседевших матерей. Отвечает сердце мне                                     сурово: «Нет,           об этом                        позабыть нельзя!» Гневно              сердце отвечает:                                          «Снова Нашим детям бомбами грозят. И опять               встают виденьем черным Капониры,                   доты,                             блиндажи…» Сердце              в грудь мою стучит упорно: «Много ли ты сделала,                                        скажи, Для того                чтоб вновь не раскололось Небо над ребячьей головой, Чтоб не превратился                                    горна голос В нарастающий сирены вой?»

1953

 

«Я, признаться, сберечь не сумела шинели…»

Я, признаться, сберечь Не сумела шинели — На пальто перешили Служивую мне: Было трудное время… К тому же хотели Мы скорее Забыть о войне. Я пальто из шинели Давно износила, Подарила я дочке С пилотки звезду, Но коль сердце мое Тебе нужно, Россия, Ты возьми его, Как в сорок первом году!

1953

 

ГРОЗА

Словно небо надо мной И над тобою раскололось, Словно взмыли эскадрильи По тревоге боевой. Но и в громовых раскатах Слышу твой спокойный голос. Мы идем грозе навстречу С непокрытой головой. Вот опять столкнулись тучи, Хлещет ливень исступленно, Но уже на черном небе Вижу остров голубой. Солнце вырвалось из плена. Хорошо дышать озоном! Хорошо, что снова солнце На пути у нас с тобой!

1954

 

В ЗАПОВЕДНИКЕ

Лес пахнёт прогретою корою, Прыгнет белка с елки на сосну. Сразу тишина сердца настроит На одну короткую волну. Вздрогнем, если вдруг взметнется птица Или лось протрубит вдалеке. А устанем — можно уместиться Вместе на каком-нибудь пеньке. Вот в траве запуталась клубника, Рядом — целый выводок маслят …Вероятно, так же было тихо В этой чаще сотни лет назад. Незаметно подползает темень, Замигала первая звезда. Все легко сказать в такое время, Даже то, о чем молчишь года. И тебе немного грустно станет В городе, Когда припомнишь ты Этот вечер, это обаянье Первобытной русской красоты.

1954

 

АЭРОДРОМ

Вот рассвет — дождливый, поздний, робкий. Необычно тих аэродром. Вечным ветром выжженные сопки Широко раскинулись кругом.