Трубачи трубят тревогу

Дубинский Илья Владимирович

Сабли червонных казаков

 

 

Под Перекопом

Что можно сказать о самочувствии человека, ждущего казни?

На войне каждый, сражаясь и поражая насмерть врага, сам постоянно рискует. Смерть здесь подстерегает на каждом шагу. Но на фронте она бывает разной: может быть славной и прекрасной, как песня, может быть и совсем другой... Меня ожидала именно другая, бесславная.

В бою мне не раз приходилось смотреть смерти в глаза. А тут, сознаюсь, стало страшно. Лучше бы встретиться с ней в чистом поле, сидя верхом на коне. А каково же принять ее от своих? От товарищей и друзей, с которыми делил и радость и горе, и первое испытание судьбы и первый удар врага, и последнее слово утешения и последний глоток пресной воды?

Теперь, спустя много лет, вспоминаю, что надежд на спасение было очень мало. Нет, не в силу тяжести моей вины, а в силу тяжести обстановки тех значительных и суровых дней. На того, кто объявил мне суровое решение, я даже обидеться не имел права. Солдат Революции обязан подчиняться всем ее законам: и добрым, и жестоким.

В эпоху коренной ломки всего старого, в пылу ожесточеннейшей борьбы тот, кого обвиняли в нарушении долга, не мог рассчитывать на снисхождение.

Находясь под стражей в сельской клуне и ежеминутно ожидая вызова, я думал о своей судьбе. Вспомнились пушкинские слова. «Заутра казнь. Но без боязни он мыслит об ужасной казни...» Может, это так и было. Но Кочубей уже сгибался под тяжестью десятилетий. Это не двадцать один год!

И может, это уже было малодушием, но в те страшные минуты я очень жалел, почему накануне, 14 апреля 1920 года, когда из-за Перекопского вала выполз английский танк, пулеметная очередь врангелевца вывела из строя нашего командира, а не сразила меня — комиссара полка.

Но что же в конце концов случилось? Чем я провинился? Откуда навалилась беда?

* * *

Под Перекоп весной 1920 года в 13-ю Отдельную кавалерийскую бригаду, состоявшую из Орловского и Алатырского полков, прибыл 1-й Московский конный полк. После этого Орловский объединили с Алатырским, которым командовал Демичев — в прошлом наборщик из города Карачева. Комиссаром новой, объединенной части назначили меня — бывшего комиссара Орловского полка.

Подпрапорщик царской кавалерии Михаил Афанасьевич Демичев, впоследствии командир 1-го конного корпуса червонного казачества, начал службу в Красной Армии в должности взводного командира. Крепкого телосложения, с вечно насупленными бровями, из-под которых блестели умные серые глаза, он был человеком дела, а не красивых слов. Отеческим отношением к людям и скромной, непоказной отвагой Демичев завоевал крепкую привязанность подчиненных.

В походах бывший подпрапорщик не расставался с кожаной курткой, высокими, почти охотничьими сапогами, шоферскими перчатками-крагами и с вечно дымящейся трубкой.

Незадолго до слияния полков алатырцы совершили героический подвиг, вызвав своим бесстрашием восхищение всех войск Перекопского фронта. Глубокой ночью, пройдя по замерзшему Сивашу, они налетели на мыс Тюп-Джанкой, захватили позиции вражеской береговой артиллерии и разгромили Керчь-Еникальский полк.

Красные конники порубили немало беляков, подорвали орудия и вернулись в Строгановку с 40 трофейными пулеметами и 750 пленными.

За Тюп-Джанкой полк был награжден Знаменем ВЦИК, а многие алатырцы вместе с их командиром Демичевым и комиссаром Генде-Ротте — орденами Красного Знамени. Ходил на Тюп-Джанкой и молодой краском Николай Логинов.

С Демичевым мы проработали недолго. Я заболел сыпняком. Моему ординарцу Сливе, отвезшему меня в Асканию-Нову, в дивизионный лазарет, не понравилось там: в Аскании из десяти больных лишь один выздоравливал. Слива повез меня обратно в Ново-Дмитровку.

Молодой организм, неустанные заботы Сливы и старушки квартирохозяйки помогли мне справиться с тяжелым недугом. Как только вернулись силы, я снова сел на коня.

Вскоре начались ожесточенные бои под Перекопом. 14 апреля на штурм Турецкого вала двинулась 42-я стрелковая дивизия Нестеровича, латышская — Калнина, 3-я — Козицкого, 8-я червонно-казачья — Примакова и 13-я отдельная кавалерийская бригада — Микулина.

Бесстрашные латыши, наступая во весь рост, сломили сопротивление офицерских полков генерала Слащева и первыми ворвались в Перекоп. Там они оставались недолго. Врангелевское командование бросило в контратаку горскую конницу Улагая, кубанцев Шкуро и донцев Морозова, а также конногвардейский полк, состоявший из немецких колонистов Таврии. Вместе с конницей обрушились на латышских стрелков белогвардейские самолеты, французские броневики и английские танки. Латышам пришлось отойти.

Червонные казаки Примакова и полки из бригады Микулина отбили все атаки белой кавалерии. Они и сами не раз бросались на врангелевцев, вынудив их уйти за Турецкий вал. Но этот успех дался нелегко. В широкой степи за Преображенкой осталось много наших людей, сраженных клинками белогвардейцев.

Объединенный Алатырский полк с рассвета до поздних сумерек, пока не утихла эта памятная битва 14 апреля 1920 года, под огнем вражеских самолетов и танков удерживал упиравшийся в Сиваш левый, восточный участок Перекопского фронта.

В тот день наш полк, потеряв до четверти своего состава убитыми и ранеными, не пал духом, не дрогнул даже тогда, когда вышел из строя его командир Демичев.

На ночь нас отвели в Перво-Константиновку. Еще по дороге в село комбриг Владимир Микулин и наш новый военком бригады Альберт Генде спросили меня, кто бы мог вместо раненого Демичева возглавить полк. Я назвал Ивана Самойлова, краскома, командира сабельного эскадрона, бывшего череповецкого пастуха.

— А мы с комиссаром полагаем, что лучше всех справится с полком Шротас, — сказал Микулин.

Я категорически возразил против этой кандидатуры. Пий Казимирович Шротас, уроженец города Вильно, которого бойцы в шутку называли «Пий сто десятый», командир пулеметного эскадрона, человек, знавший свое дело, не трусливый, с холодной головой, но и с холодным сердцем, был слишком флегматичен, чтобы возглавить кавалерийский полк.

— Назначим Шротаса, — настаивал комбриг, — он все же бывший офицер, у него больше опыта.

— Пусть командует Пий Казимирович, — поддержал Микулина комиссар, — а потом видно будет.

На 15 апреля в 6.00 намечалась повторная атака Перекопа, но нам с новым командиром полка Пием сто десятым не пришлось в ней участвовать...

Ночью в Перво-Константиновке Шротас, усадив против себя адъютанта, продиктовал ему приказ, назначив время подъема в 5.00. После тяжелого боя люди очень устали, и я высказал опасение, что из-за позднего подъема полк вовремя не соберется. Шротас успокоил меня, заявив, что он лично объедет подразделения и все будет в порядке.

Перед рассветом все штабные работники разъехались по эскадронам, чтобы поторопить их с выступлением, но в 5.30 утра, когда мы должны были уже двигаться к Перекопу, полк находился еще в селе. К нашему штабу на громоздком «бенце» подкатил начальник 42-й дивизии Нестерович. Ему оперативно подчинялась наша 13-я бригада. Не желая никого слушать, начдив заявил: 

— За опоздание полка — расстрел.

Сам сказочной отваги, Нестерович слыл как человек, скорый на расправу. Так что, очутившись в «бенце» начдива, мы поняли, что тут не до шуток.

Весь день мы со Шротасом провели в расположении штаба 42-й дивизии, не обмолвившись ни единым словом. За стеной цвели вишни, чирикали воробьи, звала к жизни ароматная таврическая весна. «Там, под Перекопом, — думал я, — твои боевые товарищи штурмуют укрепления белогвардейцев, а ты ждешь суровой расплаты за интеллигентскую деликатность. Надо было настойчивей разговаривать с новым командиром».

И в то же время горечь моих, как мне казалось, незаслуженных переживаний облегчалась каким-то недобрым, злорадным чувством: «А все же я был прав, когда давал отвод Пию сто десятому».

Нестерович был не только начдивом, которому подчинялась 13-я бригада, но и начальником Перекопского боевого участка. Высшая власть! Человек волевой и решительный не станет попусту бросаться словами. И все же у нас теплилась надежда. Ведь судьи перед вынесением приговора будут разбираться в обстоятельствах дела. Расстреливают врагов и то не всегда и не всех. А мы со Шротасом не шпионы, не мародеры, не белогвардейцы. За нашими плечами немало атак, десятки боев, тяжелые походы. И это известно, если не Нестеровичу, то нашим друзьям и товарищам, командиру и комиссару бригады. Разве их не волнует наша участь? Нет, не может этого быть!

Поздно ночью 15 апреля, после тягостного двадцатичасового ожидания, нас доставили в штаб боевого участка. Там в накуренном помещении уже собрался «полевой суд». Он состоял из Нестеровича, Микулина, Генде.

Лишь мы переступили порог, Нестерович оглушил нас раскатистым басом:

— О! Явились орлы! Скажите спасибо вот им, — указал он зажатым в руке циркулем на членов суда, — иначе подсек бы я вам крылья. Для примера, конечно...

Да, я не ошибся в старших товарищах. Микулин, воспитанный в интеллигентной передовой семье, располагал к себе мужественным благородством. Ему претила любая несправедливость. Комиссар, лодзинский пролетарий,  коммунист с 1905 года, бывший царский артиллерист-фейерверкер Альберт Генде, душа нашей бригады, тоже был не из тех, кто равнодушно проходит мимо беды товарища.

— Лошадь на четырех ногах и та спотыкается, — подбадривая нас улыбкой, сказал Микулин. — За промах бьют, но не убивают, товарищ начдив. Таким гвардейцам место на коне, а не под конем...

— К тому же Алатырский полк поработал сегодня на славу, — добавил Генде. — И полк, и его командир Самойлов...

Тут комиссар многозначительно посмотрел на меня. Казалось, его взгляд выражал раскаяние: мол, вот же, не вняв совету, поставили во главе полка не того, кого следовало...

Нестерович, взмахнув повелительно циркулем, услал стражу. Вмиг стало легче дышать.

— Прощаю вас, — сказал грозный начдив. — Но пример все же нужен. Властью начальника боеучастка я вас разжаловал... Еще будут бои на Перекопе. Вот и искупайте свою вину...

Еще сильнее чувствуешь, как хороша жизнь, когда, хоть и ненадолго, столкнешься носом к носу с угрозой смерти. Есть все же правда, хорошая, светлая правда на нашей земле! Есть хорошие люди, есть настоящие товарищи! А главное, если и придется отдать жизнь, то по крайней мере с оружием в руках, в борьбе за правое дело, в схватке с врагом.

* * *

В качестве рядового я попал в Московский кавалерийский полк, в 3-й эскадрон Дмитрия Швеца. Лихой рубака, он сразу же после подъема, уладив эскадронные дела, принимался точить клинок и брить голову. «Мои предки — сечевики, — заявлял Швец у походного точила, — а у запорожца сабля должна быть острой и лоб голый».

Председатель коммунистической ячейки нашего эскадрона Георгий Сазыкин, рабочий Невского завода, участвовал в штурме Зимнего дворца. Худенький, с приятным умным лицом, черноглазый, он пользовался всеобщей любовью. На отдыхе он созывал партийцев и каждому давал отдельное задание. Себе брал самое сложное. В эскадроне все время чувствовалось влияние коммунистов, В бою они первыми бросались в атаку на врага.

Сазыкин участвовал во всех боях червонного казачества, куда после влился Московский полк. Ходил он в проскуровский, тарнопольский, стрыйский рейды. Одним из первых в августе 1920 года прорвался в город Стрый через мосты, оборонявшиеся белопольской пехотой. С пулеметчиком Семеном Богдановым освободил заключенных из стрыйской тюрьмы. Впоследствии Георгий Павлович Сазыкин был комиссаром 3-го червонно-казачьего полка.

В мае под Перекопом наступило затишье. В новой части меня, как и других рядовых бойцов, наряжали для патрулирования Черноморского побережья.

Командование войск Перекопского участка, занятое подготовкой штурма вражеских укреплений, ослабило наблюдение за своим побережьем. Этим воспользовались белогвардейцы. 15 апреля, как раз в тот день, когда мы со Шротасом жестоко поплатились за свою неопытность, они в Хорлах высадили десант во главе с генералом Витковским. В полках Витковского под ружьем стояли офицеры-золотопогонники, сынки помещиков и капиталистов. Взводами командовали капитаны, а ротами — полковники.

Захватив кусок твердой земли, офицерский десант отбросил слабые части береговой обороны и нанес удар пехотной бригаде Германовича. Витковский нацеливался на тылы перекопской группы войск и на позиции советской тяжелой артиллерии.

Вот тут-то и была поднята по тревоге червонно-казачья дивизия Примакова. Штаб-трубачи вихрем носились по улицам Строгановки, Владимировки, Перво-Константиновки, Чаплинки — по всему охваченному тревогой побережью.

В то утро горнисты дивизии, среди которых были и безусые подростки, и седоголовые ветераны (один из этих славных стариканов, усач Рудый, в прошлом состоял штаб-трубачом при Николае Николаевиче, царском дядюшке,), не трубили ни бодрого «Подъема», «и лирической «Седловки», ни строгого «Сбора».

В то утро на просторах Таврической степи трубачи трубили лишь одну мелодию — сигнал «Тревога»:

Та-та-та-та, та-та-та-та...

Тревогу трубят,

Скорей седлай коня,

Но без суеты,

Оружье оправь,

Себя осмотри,

Тихо на сборное место коня веди,

Стой смирно и приказа жди...

Полкам червонных казаков не пришлось тогда ни долго оставаться на сборном месте, ни долго ждать приказа. Послушные сигналам трубы, под командой своего молодого начдива, будоража степную тишину гулким Топотом копыт, понеслись они с севера на юг, к Преображенке — фальцфейновской вотчине, и дальше — к Хорлам.

Когда начдив Примаков вел своих всадников навстречу белогвардейскому десанту, над степью звучали лишь два сигнала, хорошо усвоенные не только бесстрашными кавалеристами, но и их лошадьми. Это был сигнал галопа:

Всадники, двигайте ваших коней

В поле галопом резвей...

и сигнал карьера:

Скачи, лети стрелой!

Атакованный червонными казаками сначала в чистом поле, а затем на Преображенском кладбище, десант генерала Витковского понес большие потери, и лишь ценой огромных усилий ему удалось прорваться к своим в Перекоп.

В том страшном бою хорошо поработали лихие пушкари из батареи Сергея Лозовского. 

В этот день, сраженный осколком снаряда, погиб командир 4-го червоннл-казачьего полка Илья Гончаренко. Другим осколком был ранен комиссар бригады Савва Макарович Иванина, тот самый, который в 1906 году взбунтовал заключенных козелецкой тюрьмы.

После 15 апреля командование, опасаясь повторных вылазок белогвардейцев, усилило наблюдение за морскими подступами к нашему расположению. Днем и ночью конные патрули контролировали участок побережья от Хорлов до Скадовска. Всю ночь мы, патрульные, следуя глухими прибрежными тропками, наблюдали за морем, а вернувшись на рассвете в эскадрон, чистили и кормили коней, после чего до вечера спали.

В конце мая бригада Микулина вошла в состав 8-й червонно-казачьей дивизии. Алатырский полк стал пятым, а Московский — шестым червонно-казачьим полком. Вернулся в строй Демичев. Разжалованный Пий сто десятый получил снова пулеметный эскадрон.

 

Внук крепостного

С Виталием Марковичем Примаковым — «железным рыцарем», как называли его в своих песнях слепые лирники Украины, пришлось мне тесно общаться и во время гражданской войны, и довольно часто после нее. Раскрывая в беседах с нами революционное прошлое, он умел быстро овладевать всеобщим вниманием.

К сожалению, не все, услышанное от Примакова и от его школьных товарищей, не все из прежних записей, не все, чему был свидетелем я в годы гражданской войны, и не все, чему были свидетелями мои боевые друзья, вошло в эту хронику. Она включает в себя лишь самое главное.

— Вспоминаю своего батька, — говорил как-то Примаков, — он был народный учитель. Беззаветный труженик. А ведь мечтал и из меня сделать учителя. Не то что мать. Она гордилась мной — бунтарем. В юности, в грозную эпоху «Буревестника», крепкой опорой были друзья-подпольщики, но в борьбе я всегда чувствовал любящее сердце матери. А отец? Отец был благородный человек, но уж очень боялся потерять то, чего достиг с величайшим трудом... В одном был прав батько: я из обыкновенных самый обыкновенный. 

Примаков тут же рассказал об одной беседе между его родителями. Варвара Николаевна, мать Виталия Марковича, заговорила однажды с мужем о старшем сыне:

— Мне почему-то кажется, что наш Виталий особенный.

— Любой матери кажется, что ее дитя — гений, — сердито ответил отец. — Забыла, в какое время живем? Из особенных выходят или те, кто вешают, или те, кого вешают. Выбрось это из головы и ему не засоряй мозги. Напротив, внушай ему, что он из обыкновенных самый обыкновенный. Надо думать об одном: как бы поставить детей на ноги. И тихо дожить век в Шуманах. Кончит Виталий учение, а там, может, займет мое место учителя. Чем плохо для внука крепостного мужика?

Но внук крепостного не стал учителем в Шуманах. В решающие дни борьбы за новую жизнь партия, впитавшая в себя из народа самое преданное, самое талантливое, самое передовое, поставила двадцатилетнего Виталия Примакова во главе боевой конницы Советской Украины.

Нелегким, тернистым был его путь. Отчетливо рисуются мне картины беспокойной юности — с его слов и со слов тех, кто близко знал этого замечательного человека. Часто вспоминал он укромную усадьбу, притаившуюся на тенистой Северянской улице Чернигова, ставшую его вторым домом. Хозяин этой усадьбы пользовался особым «расположением» полицейских — возле нее всегда маячила фигура агента-»топтуна», не спускавшего глаз с маленького дома.

Вот и сам хозяин — «опасный сочинитель» Михаил Михайлович Коцюбинский. Обычно задумчивый, угрюмый, он оживал в кругу детворы. Молодежь так и льнула к этому дому.

Михаил Михайлович усталый вернулся как-то с прогулки. Усевшись на веранде в окружении детей, носовым  платком вытер вспотевший лоб. Провел пальцами по пышным, аккуратно расчесанным темным усам.

Ежегодные поездки к Средиземному морю не поправили здоровья писателя. Но его неодолимо тянуло в далекую сторону. Взаимное влечение, которое почувствовали друг к другу при первом же знакомстве Михаил Коцюбинский и поселившийся на острове Капри Алексей Пешков, росло и крепло с каждой встречей.

О чем-то оживленно споря, к веранде приблизились старший сын писателя Юрий и его друг Виталий Примаков.

Не по годам вытянувшийся, голубоглазый, как и мать, Юрий тонким станом походил на отца. Виталий, моложе Юрия на год, был значительно ниже его. Но сызмальства втянутый в физический труд, выросший на селе, Виталий выгодно отличался от своего товарища ладным телосложением. Крепыш, с широкими плечами и развитой грудью, не дававший спуску гимназическим верзилам — любителям притеснять малышей, он пользовался заслуженной симпатией всего класса.

Юноши, оборвав спор, поднялись на веранду, поздоровались с Михаилом Михайловичем.

— Здоровеньки булы, хлопци! Как успехи, бравые мушкетеры? — справившись с одышкой, спросил Михаил Михайлович. — Небось опять досадили наставникам, хранящим юность вашу?

— Да, сегодня педелям было жарко! — с плохо скрываемой радостью выпалил Юрий.

С малых лет юноша привык видеть в отце старшего друга, к которому можно в любое время прийти и со всеми печалями, и со всеми радостями.

— А что случилось, Юрко? — поинтересовался Коцюбинский, пристально всматриваясь в задорное лицо сына.

— Крамола, татко, крамола! И где? На стенах актового зала!

— Прокламация? — с тревогой и радостью в голосе спросил писатель. — Что, опять «долой царя»?

— Нет, только несколько строк — «Буря! Скоро грянет буря!»

А Виталий, чуть волнуясь, с горячностью продекламировал:

— «Это смелый Буревестник гордо реет между молний над ревущим гневно морем; то кричит пророк победы: — Пусть сильнее грянет буря!..»

— Вот и все! — поправив форменную рубаху и чуть передвинув вверх лакированный гимназический ремень, сказал Юрий. — О царе ни слова. А переполоху!

Скрипнула дверь, и на веранде с мензуркой в руках появилась Оксана. Широкоплечая, плотная, в коричневой юбке и кофточке из теплой шотландки, с вьющимися каштановыми волосами, она, чем-то озабоченная, казалась старше своих тринадцати лет. Тепло улыбнувшись отцу, Оксана заставила его выпить лекарство. Тряхнув локонами, ушла в дом.

Из раскрытых окон вдруг полились нежные звуки рояля. Оксана, приготовив уроки, села за инструмент, тот самый, клавишей которого не раз касались пальцы талантливого музыканта, друга писателя, Николая Витальевича Лысенко. Какой-то мягкой певучестью и лирической теплотой веяло от задушевных звуков романса Шопена. Юному Виталию казалось, что вместе с мелодией песни звучат в вечернем воздухе и ее слова: «Если б я солнышком на небе сияла...»

— Потрясли сегодня старшеклассников, — возобновил Юрий прерванный разговор, — и с особым пристрастием Семена Туровского, Ивана Варлыгу, Николая Григоренко.

— Их таскали к Еленевскому и к Зимину, — подтвердил Виталий. — Директор и инспектор — эта пара вороных — поработали сегодня на славу!

— Что ж, — задумчиво улыбнулся Михаил Михайлович, — наша молодежь видит знамение времени не в «Ключах счастья», Вербицкой, не в «Санине» Арцыбашева, а в «Буревестнике». Расчудесно!

Это было в 1911 году, когда писатели-декаденты и писатели-ренегаты, рисуя бесцельность и гибельность всякой борьбы, продолжали звать молодежь от служения «сомнительным богам идей» к служению «осязаемому божеству чувственной любви».

За своего первенца Михаил Михайлович был спокоен. Его не пугала мысль о том, что дети, пренебрегши родительским воспитанием, вырастут эгоистами, себялюбцами, для которых собственное благополучие может стать дороже гражданского долга. И он, и мать Юрия — Вера Иустиновна, оба занятые большим общественным делом, внимательно следили за развитием детей, пристально изучали и их наклонности, и их друзей. Родители радовались тому, что с первого класса гимназии Юрий искал товарищей не среди избалованных сынков черниговской знати. Он тянулся к серьезным, вдумчивым мальчикам.

Юрий и его ближайший друг Виталий недолго увлекались Жюлем Верном и Вальтером Скоттом. Отдав юношескую дань этим авторам, они рано стали интересоваться книгами о восстаниях Спартака, Гарибальди, Емельяна Пугачева. В тринадцать лет они прочли почти всего Пушкина, Шевченко, Гоголя, Тургенева.

Как и вся передовая молодежь того времени, Юрий и Виталий почитали писателя-бунтаря Максима Горького. Оба хранили широко распространенный литографический снимок автора «Буревестника» — аскетически худого, с волевым блеском умных глаз, с низко падающими длинными волосами, в гладкой косоворотке, подпоясанной витым шнурком.

И Юрий, и его друзья радовались вместе с Оксаной, когда она получила с острова Капри фотокарточку писателя с автографом. В какой-то степени отцовское дарование перешло к дочери. Оксана сама начала писать рассказы, стихи. Автор «Буревестника», ознакомившись с творчеством старшей дочери Коцюбинского, прислал ей на память одну из своих книг, а также дорогой подарок — ожерелье из дымчатых, темно-сиреневых аметистов.

— Таскали к начальству и нас — подростков, — сорвав золотисто-багровый листок дикого винограда, продолжал Юрий. — Меня, Виталия и наших друзей. Учинили допрос похлеще, чем по делу Добычина...

— Что ж им нужно было от вас, юнцов? — с негодованием в голосе спросил Михаил Михайлович.

— Зинин стучал кулаком по столу: «Знаем, откуда ползет зараза, этот дух «Буревестника»!» Забыл, дьявол, как Добычин накрыл его шинелью в раздевалке...

— Сегодня этот педель, Зинин, все тюфяки вспорет в интернате, — возбужденно сказал Виталий.

— Вот, дети мои, — промолвил Коцюбинский. — На долю нашего поколения выпали очень серьезные испытания. Но вас ждут еще более значительные события. 

Наступает время решающих бурь и великих потрясений...

Юрий и Виталий, усевшись на ступеньки крылечка, тесно прильнули друг к другу. Это была не первая задушевная, от сердца к сердцу, беседа, которую вел писатель со старшим сыном и его другом. Затишье, наступившее после бурного 1905 года, было непрочным, предгрозовым. Михаил Михайлович с тревогой думал об испытаниях, ожидавших молодежь.

Борьба за дело народа, которая не угасала ни на миг, ждала борцов и вожаков, и их на смену «павшим, в борьбе уставшим» должно было выдвинуть юное, подрастающее поколение.

Обостренное чутье художника среди множества людей находит единицы — наиболее интересные и яркие натуры... Писатель — знаток душ — видит невидимое... Сквозь морщины старика распознает нежное личико ребенка, розовые щеки юноши, мужественное лицо зрелого человека — все то, что предшествовало густым старческим складкам. И наоборот, мысленно дорисовывает будущее ребенка.

Своенравный мальчик, явившийся в Чернигов из глухого села, заинтересовал Михаила Михайловича многими качествами: пытливым умом, мягкой улыбкой, пристрастием к чтению, настойчивостью, чувством собственного достоинства и при всем этом еще задиристым нравом. Не предугадывал ли Коцюбинский, наблюдая за Виталием, насыщенный драматизмом его героический жизненный путь? Нередко же бывает так: чем ярче судьба даровитых людей, тем сильнее она обрушивается на них своей драматичностью.

Еще свежи были в памяти людей грозные события 1905 года. Вспышки народного гнева — эти зарницы грядущей грозы — возникали и в самых глухих уголках царской России. Герои Коцюбинского, теперь уже не на страницах «Фата-Моргана», а на суровой арене жизни, вооружившись косами, вилами и топорами, двинулись на штурм дворянских гнезд.

Дети из таких семей, как семья Коцюбинских, росли в атмосфере революционной романтики. Из разговоров старших, из рассказов сверстников юноши узнавали многое. Приезжавшие на каникулы молодые большевики, студенты-питерцы, рассказывали о той борьбе, которую вел рабочий класс России.

Много было разговоров о ссыльном большевике Владимире Селюке. Он и питерские студенты Короткий, Гриневич, Присядько создали в Чернигове несколько революционных кружков.

Гимназисты через соучеников-провинциалов узнавали и другое — о разгуле карателей в Конотопе, Клинцах, Шостке, Глухове и в других городах и селах. Женя Журавлев, ровесник Юрия, поведал своим товарищам о том, что творилось в селах и деревнях его родной Козелецщины. Слушая захватывающий рассказ о бесстрашии девятнадцатилетнего революционера Саввы Иванины, молодежь, увлекавшаяся романтикой народных восстаний, понимала, что не перевелись еще на Украине последователи Устина Кармелюка.

В один из февральских дней 1906 года, в день казни большой группы осужденных, по указанию революционного подполья была устроена обструкция во всех тюрьмах Черниговщины. В одиночке козелецкого острога содержался участник вооруженного восстания Савва Иванина, высокого роста и богатырского сложения молодой человек.

Арестанты, по условному сигналу Иванины, разобрав нары, забаррикадировались в камерах. Вышибли окна и, раскидав печи, забросали надзирателей кирпичами. Полиция, вызванная в тюрьму, не в силах была что-либо сделать. Прискакали драгуны. Пьяные, пустив в ход шашки, они штурмом брали одну баррикаду за другой. Ворвавшись в камеру к Иванине, каратели не могли с ним справиться. Руки молодого бунтаря, вцепившиеся в косяки двери, словно примерзли к ним.

Драгунский унтер прикладом нанес Иванине удар сзади. Спустя полчаса, когда Савва пришел в себя, он уже ничего не видел и не слышал. Зрение вернулось к нему не сразу — через полтора месяца, а слух — через два. Закованного в кандалы Иванину, будущего комиссара одной из бригад червонного казачества, под конвоем увезли в иркутский централ.

Евгений Петрович Журавлев, сын козелецкого народного учителя, ставший впоследствии начальником войсковой разведки червонного казачества, в Отечественную войну — командарм, генерал-лейтенант, и сейчас с большой теплотой вспоминает о встречах с Коцюбинским. Писатель часто беседовал с гимназистами. Возвращаясь с занятий, она шумной гурьбой появлялись в сквере (против городской ратуши), в котором любил гулять Михаил Михайлович.

— Царю нужны верные слуги, — говорил писатель, обращаясь к юношам. — Но, вопреки воле начальства, гимназии воспитывают и слуг народа. И они, эти слуги народа, обязаны знать больше, чем слуги царя. К чему я это говорю? К тому, чтоб напомнить вам, что ваша пора — это пора учебы... Знаем мы о ваших тайных кружках. Знаем, что каждый из его членов вызубрил назубок гневные речи Демосфена и Сен-Жюста. Знаем, что ваши юные сердца, жаждущие подвигов, полны стремления «глаголом жечь сердца людей». Но всему свое время. Придет и для вас святая пора борьбы... Она не за горами... В одном я уверен, дети мои, — вам не придется повторять: «Суждены нам благие порывы, а свершить ничего не дано»...

Слова Коцюбинского оказались пророческими. Пройдет каких-нибудь семь лет, и один из юношей по воле партии станет главнокомандующим советских войск Украины, а другой — строителем и вожаком ее боевой конницы — червонного казачества.

— Отец, а что ты скажешь о генерале Раевском? Под Бородином кто повел в огонь своих мальчиков? — Юрий с укором в больших голубых глазах посмотрел на отца. — А ты? Ты жалеешь нас?

— Что ж, Юрко, генералу Раевскому честь и хвала! Не зря его славил и Пушкин. Но мы пока не на поле боя. Голубь не вытолкнет из гнезда птенцов с неокрепшими крылышками. Жизнь — это непрерывный поток. Сейчас пора одних, а спустя немного подхватят эстафету другие.

Но молодость не любит ждать. Виталий с головой ушел в «бунтарское дело». Оно надолго разлучило его с милой усадьбой Коцюбинских, с Оксаной, чьей дружбой он дорожил.

В 1913 году Юрий, Виталий, Ахий Шильман, Алексей Стецкий, Валя Шаевич, Лазарь Аронштам, Валерий Имшенецкий и другие товарищи создали революционный кружок, примкнувший через год к социал-демократам.

Началась война 1914 года. Черниговское революционное подполье, связанное с Петроградом и Киевом, широко развернуло пропаганду против нее. Жандармы арестовали гимназистов Семена Туровского, Михаила Зюку, Михаила Бунина, Наума Горбовца, когда те расклеивали антивоенные листовки. Арестованных выслали в Вятку.

Но семена, брошенные подпольщиками, дали всходы: черниговский гарнизон глухо бурлил. Жандармы, неистовствуя, схватили на улице Виталия Примакова. При обыске на квартире Муринсона, где проживал Виталий, были найдены революционные листовки. 14 февраля 1915 года многие молодые черниговские социал-демократы очутились под стражей. Случайно избежал ареста лишь Юрий Коцюбинский, заболевший тифом.

В мае Виталия Примакова, Марка Темкина, Анюту Гольденберг увезли в Киев, на суд.

Большая группа черниговской молодежи провожала арестованных в Киев и даже сумела пробраться в зал заседания суда. Была там и Варвара Николаевна.

Молодой Виталий смело бросил в лицо царским судьям: «Да, мы распространяли листовки, но не считаем себя виновными. Мы это ставим себе в честь и в заслугу перед народом».

Измученная Варвара Николаевна и страшилась за судьбу сына, и в то же время гордились им. Жандармы, пытаясь играть на ее материнских чувствах, предложили ей уговорить Виталия отречься от революционных убеждений, признать вину и принести публичное раскаяние. Обещали за это смягчить приговор. Юный Виталий, к радости матери и всех друзей, с презрением отверг гнусное предложение царских охранников.

А потом пошли одна за другой царские, тюрьмы. Их Виталий прошел, закованный в одни кандалы с Марком Темкиным. Голодовки, одиночки, карцеры, встречи со старыми революционерами еще больше закалили молодого социал-демократа, большевика. Тюрьма не сломила его. Напротив, как и для многих молодых революционеров того грозного времени, она явилась лучшей школой жизни, университетом классовой борьбы.

Сибирь неласково встретила Виталия. Тяжелая работа у богатой чалдонки за угол и кусок хлеба, а затем у кузнеца в холодном помещении подорвала здоровье. Он заболел тифом. После больницы абанские ссыльные помогли Примакову устроиться на работу в волостном правлении. В Абане же, с первыми известиями о свержении царя, Виталий, возглавив группу ссыльных товарищей, разоружил полицию.

Долг гражданина свободной, страны влечет его к деятельности, долг партийца зовет к борьбе. Он едет в Киев. Там он тянется к перу, не подозревая того, что истинным его призванием явится казачий клинок. В Киеве сбывается давняя мечта юноши: он становится журналистом. Но ненадолго. После гражданской войны Примаков напишет много статей и очерков, выпустит книги о пережитом: «Митька Кудряш», «Записки лейтенанта Аллена», «Афганистан в огне». И все же в историю своего народа он войдет не как писатель, а как талантливый самородок-полководец.

В это бурное лето, прошедшее в острых столкновениях с меньшевиками, эсерами, анархистами, юному большевику весьма пригодились занятия в ученическом кружке красноречия. Пригодился и подготовленный им еще в 1911 году реферат «Речи Цицерона в защиту республики».

В книге «Год борьбы» Евгения Бош, вспоминая схватки с меньшевиками в 1917–1918 годах, пишет, что выступления Примакова производили впечатление разорвавшейся бомбы.

А Евгения Богдановна Бош хорошо знала Примакова, встречалась с ним в большевистском подполье. Вместе с другими членами первого Советского правительства Украины 25 декабря 1917 года Бош подписала Постановление о создании червонного казачества. В 1918 году она редактировала газету червонных казаков «К оружию», командовала отрядами Красной гвардии. Первый полк червонных казаков носил имя этой выдающейся большевички.

Бош отмечает в своей книге, что по силе сокрушающей логики, убедительности доводов, едкой иронии речи пылкого Примакова считались шедевром ораторского искусства. Вот почему, когда во всей широте встал вопрос о завоевании армейских масс, партия послала хорошо зарекомендовавшего себя пропагандиста рядовым в 13-й запасной полк.

Многие и сейчас помнят острые словесные поединки между речистыми добродиями-самостийниками из Центральной рады и рассудительным ленинцем Примаковым. Радовцы соблазняли солдат нарядными жупанами, бульбовскими шароварами, пестрыми шлыками гайдамацких папах и жирным казацким приварком. Примаков же рассказывал о санкюлотах, голодных и разутых тружениках Франции, которые колотили сытых и хорошо вооруженных буржуа. Он говорил о Степане Разине, Устине Кармелюке. Призывая солдат под знамена Ленина, он им откровенно рисовал все лишения и трудности, которые ждали их на первых порах.

И солдатская масса, отвернувшись от опереточных жупанов Петлюры, проголосовала за ленинский путь. 13-й полк избрал солдата Примакова делегатом на II съезд Советов.

В Питере в решающие дни Октября делегатам пришлось голосовать не только мандатами, но и оружием. Контрреволюция пыталась штыком навязать свою волю восставшему народу. Участник штурма Зимнего дворца, двадцатилетний Примаков, возглавил отряд красногвардейцев Речкинского паровозного завода. На подступах к Пулковским высотам красногвардейцы разгромили один из отрядов мятежного генерала Краснова.

Яков Михайлович Свердлов после победы Октябрьской революции направляет Юрия Коцюбинского, Виталия Примакова и еще ряд делегатов-украинцев в Харьков. Здесь еще предстоит жестокая борьба. В гарнизоне имеются части, поддерживающие Центральную раду.

Большевики хорошо знали высказывание Энгельса о том, что наступят времена, когда «армия королей превратится в армию народа». Выполняя задание партии, Примаков и писатель Иван Кулик, опираясь на сознательную часть солдат, поднимают восстание во 2-м запасном петлюровском полку. Из отколовшихся от Петлюры бойцов и харьковских рабочих Примаков 25 декабря 1917 года создает боевой отряд, впоследствии выросший в Первый конный корпус червонного казачества.

Первое боевое крещение червонные казаки получили 6 января 1918 года под Полтавой. Вместе с харьковскими красногвардейцами и полтавскими рабочими-железнодорожниками они разбили гайдамацкие отряды «вольного казачества».

Много замаскировавшихся петлюровцев оставалось в городе, и на его улицах не сразу установился должный порядок. С юных лет помня, с каким уважением произносилось в доме Коцюбинских имя Короленко, Виталий сразу же после освобождения Полтавы выделил специальный пост для охраны дома писателя.

Из Полтавы третий примаковский курень (батальон) двигается на Кременчуг. Второй курень остается в городе для несения гарнизонной службы, первый, сев на захваченных гайдамацких коней, получил задачу идти вместе с другими отрядами на Киев.

Крупные силы «вольного казачества» Петлюры были разбиты под Крутами, но в Киеве желтоблакитники прочно оседлали днепровские переправы. Несколько атак, предпринятых Муравьевым, не дали никакого результата. Вместо Муравьева главкомом был назначен Юрий Коцюбинский. Вот тогда Примаков предложил смелый до дерзости план действий, давший блестящий результат.

Примаков ночью повел отряд конников в тыл гайдамакам. Днепр не совсем еще застыл, и несколько кавалеристов с лошадьми пошли под лед. Выбрался отряд на берег у Пущи-Водицы. Отсюда червонные казаки двинулись на Куреневку и Подол, где к ним присоединились отступившие из города красногвардейцы. С рассветом Примаков нагрянул на тылы гайдамаков, оборонявших переправы через Днепр. А удар красногвардейцев со стороны Дарницы по переправам довершил разгром желтоблакитников, удравших вместе с Центральной радой из Киева.

Бои и организационные хлопоты отнимают много времени у молодого конника. Но он знает, чего от него требует партия. Он изучает рейды американской кавалерии во время гражданской войны Севера против Юга, увлекается книгами о походах Богдана Хмельницкого, о партизанских налетах Платова, Дениса Давыдова, изматывавших наполеоновские войска...

Помещики и кулаки приветствовали оккупантов, а народ Украины с первых же дней начал готовиться к кровавой борьбе с захватчиками и их прихвостнями. Под руководством большевиков создавались партизанские отряды на оккупированной территории. Тысячи тружеников Украины уходили в нейтральную зону и здесь, пользуясь поддержкой Ленина, поддержкой русских братьев, накапливали силы для решающей схватки.

Во главе повстанческих отрядов — вооруженной силы восставшей Украины — стали большевики Ю. Коцюбинский, В. Затонский, А. Бубнов, В. Примаков, Н. Щорс, В. Боженко, Н. Крапивянский.

В нейтральной зоне, на этой узкой полосе земли, отделявшей советскую территорию от районов, захваченных немецкими оккупантами, на помощь Примакову пришли черниговские друзья по революционному подполью — Семен Туровский, Михаил Зюка, Ахий Шильман. А жена Примакова — Оксана Коцюбинская — перевязывает раны червонным казакам, читает им газеты и, выполняя задание повстанческого штаба, везет партийные директивы на оккупированную Украину.

В Шуманах немецкие каратели и их гетманские прихлебатели крепко притесняли родителей Примакова. Отца Виталия Марка Григорьевича жестоко выпороли. Распространяли слухи, что Виталий Примаков командует не воинским отрядом, а бандой грабителей. Варвара Николаевна не верила этой клевете и, как могла, разуверяла других. Но вот с паспортом Хорошиловой — учительницы соседнего села — она с большими трудностями пробирается в нейтральную зону.

Здесь, в партизанском лагере, мать напомнила сыну о своем давнем разговоре с Марком Григорьевичем. Она знала, через какие трудности шел ее муж, сын крепостного, к учительству. Понимала, как он ценил достигнутое. Понимала, почему он, не желая замечать особенностей сына, мечтал увидеть и его в куцем учительском вицмундирчике. А разве ее Виталий не педагог, не учит народ? Только муж своими уроками ведет людей к свету и к знаниям, а Виталий ради этого света и этих знаний горячим ленинским словом зовет их к священной борьбе. Что ни день — то митинг!

Тяжело ныло сердце и за мужа, истерзанного плетьми оккупантов и гайдамаков в отместку за Виталия. Но она одобряла путь, избранный сыном. И что там домашние борщи, шумановские пампушки в чесночном соку, которые она готовила для Виталия и его боевых товарищей! Теперь Варвара Николаевна, многосемейная мать, уважаемая учительша из Шуманов, сама включилась в борьбу.

Волнующие рассказы матери партизанского командира о народных страданиях, об издевательствах иноземцев и «хлеборобов-собственников» — помещиков и кулаков — еще больше закалили волю бойцов червонного казачества к борьбе.

Пройдет двенадцать лет, и Варвара Николаевна, осуществляя то, за что боролся ее старший сын с царскими судьями в здании киевских присутственных мест, с оккупантами в лесах нейтральной зоны, с деникинцами под Орлом, возглавит в Шуманах борьбу за создание первого колхоза. Народ единодушно назовет его славным именем «Червонный казак».

В декабре 1918 года червонные казаки под командованием Примакова, действуя совместно со 2-й Советской Украинской дивизией, освобождают Харьков, Полтаву, Кременчуг, а весной 1919 года совершают знаменитые рейды на Старо-Константинов, Изяславль, Острог.

«Тяжка, неравна была борьба наших красных отрядов с немецкими корпусами, — пишет Антонов-Овсеенко.  — Вы честно, доблестно держались в этой борьбе, товарищи червонные казаки! Вы продолжали эту борьбу и тогда, когда многие в унынии сложили оружие...»

В течение августа и сентября 1919 года Примаков с бригадой червонных казаков удерживает Чернигов, блокированный деникинскими войсками.

Не раз, и под Перекопом, и на полях Галиции, мне приходилось наблюдать Примакова в бою — бесстрашного и рассудительного, спокойного в самой сложной обстановке.

Осенью 1919 года Деникин рвался к Москве. По указанию В. И. Ленина для отпора белогвардейцам была создана Ударная группа. В нее вошли латышские стрелки, червонные казаки и бригада Павлова. Месяц длились ожесточеннейшие бои на полях Орловщины.

В штаб Ударной группы явились командарм Иероним Уборевич и член Реввоенсовета Серго Орджоникидзе. Примаков горячо доказывал:

— Готовя народ к революции, мы говорили, что самодержавие прогнило насквозь. А сейчас мы удираем от тех же царских генералов. В пятнадцатом году я с трудом доставал у солдат черниговского гарнизона винтовку, обойму патронов. Теперь у нас оружейные заводы в Туле, Сестрорецке, Ижевске. В пятом году восстали лишь Красная Пресня и киевские саперы, сейчас с нами весь трудовой народ. В восемнадцатом году у нас были небольшие отрядики, а теперь на одном лишь Южном фронте семь армий. Я убежден, что мы сильнее врага и кулаком и духом. Наши казаки горят ненавистью к белякам. Так в чем же дело? Значит, мы сами делаем не то, что надо. Пустите меня в деникинские тылы. Латыши прорвут фронт. Я в этом не сомневаюсь. Что? Сложная обстановка? У врага много конницы? Зима, стужа, буран? Это то, что надо! Чем сложнее обстановка, тем больше шансов на успех. Пусть дрожат беляки! Мы их будем глушить слухами по нервам, а клинками по башке. Мы лишим их связи, управления. А неизвестность будет бить по врагу похлеще наших клинков...

Орджоникидзе, писавший позже В. И. Ленину, что «червонные казаки действуют выше всякой похвалы», с интересом слушал пылкую речь молодого кавалериста. План Примакова был одобрен...

Одно дело драться с крепким врагом на фронте, другое — двинуться зимой в его тылы. Всему штабу: начальнику Семену Туровскому, его помощникам — Журавлеву, Медянскому, Рубинову, Шильману пришлось крепко поработать. Планы планами, а выполнять их людям. Вместе с комиссаром дивизии Евгением Петровским Примаков ускакал в полки. Завязались душевные беседы. Молодой начдив говорил казакам и о Москве, которой угрожала страшная опасность, и о Туле, снабжавшей войска оружием... И вдруг вспомнил «Левшу» писателя Лескова. Рассказал о нем бойцам:

— Царь спросил, пользовались ли тульские мастера микроскопом, когда подковывали английскую блоху. Левша ответил: «Мы люди бедные и по бедности своей мелкоскопом не пользовались. Но у наших мастеров и так глаз пристрелямши»... Вот, товарищи, — сказал в заключение начдив, — мы тоже люди бедные, с оружием у нас не густо, но у нас и так глаз пристрелямши... Не дадим спуску сволочам...

2 ноября латыши прорвали фронт. За 37 часов, в стужу и буран, червонные казаки углубились в расположение врага на 120 километров. 6 ноября захватили в тылу деникинцев Фатеж и Поныри. Враг под натиском стрелковых дивизий с фронта откатился на 100 километров к югу.

Командование, воздавая должное отваге полков Примакова, снова двинуло его дивизию в рейд. 15 ноября 1919 года червонные казаки, разгромив тылы врага, захватили Льгов и пять деникинских бронепоездов на станции. Один из них, «Генерал Дроздов», приказом командования армии был переименован в «Червонный казак».

Стрелковые дивизии 13-й и 14-й армий, воспользовавшись результатами льговского рейда Примакова и ударами конницы Буденного по Касторной, отбросили врага еще дальше на юг и вышли на линию Курск — Воронеж.

Позже червонные казаки вместе с латышами, разгромив под Мерефой конницу Деникина, помогли войскам 14-й армии освободить Харьков.

Золотыми буквами вписаны в историю гражданской войны осуществленные под руководством большевика Примакова четырнадцать рейдов червонных казаков по тылам Деникина, пилсудчиков и гайдамаков.

Военные успехи, боевые удачи, выпавшие на долю молодого Примакова, могли бы вскружить голову и более зрелому человеку. Но этого не случилось. В рядах червонного казачества, не утихая ни на миг, все время звучал голос коммунистов-рабочих, сплачивавших казаков вокруг партии Ленина. Ленинские комиссары учили их, что «никто не даст нам избавленья — ни бог, ни царь и ни герой». Избавление — это они знали прекрасно — может быть завоевано самим народом, сплоченной массой, руководимой большевистской партией, осуществляющей ленинские идеи. А партия уже выдвигала вожаков масс.

Да и весь жизненный путь Примакова — подпольные кружки, ленинские идеи, суровая школа царской тюрьмы, грозный и человечный дух «Буревестника» — все это гарантировало от атаманщины, от великого греха ницшеанства, делящего людей на обыкновенных смертных и на сверхчеловеков.

С большой теплотой пишут ветераны о боевом вожаке червонного казачества.

«Я знал его горячую любовь к добру, — вспоминает Прохор Маслак из села Омбыш, — любовь ко всему прекрасному и высокому, его ненависть ко всякой пошлости и произволу. Нельзя ли начать собирать средства среди червонных казаков для сооружения памятника Виталию Марковичу Примакову? Это был бы памятник от народа, а Виталий Маркович такой памятник заслужил».

Было в Красной Армии много кавалерийских бригад, прочно вошедших в историю. И среди них по заслугам: первое место принадлежит кавбригаде Котовского. В годы гражданской войны действовали две конные армии, но народ не без оснований больше всего помнит Первую Конную армию Буденного. Советская конница насчитывала несколько боевых корпусов, но, выделяясь среди прочих героическими подвигами и особенно классическими операциями во вражеском тылу — рейдами, в историю по достоинству войдет Первый Конный корпус червонного казачества Примакова.

 

«Синий кирасир»

Червонное казачество, пополненное бригадой Микулина и добровольцами с Украины, в районе Чаплинки усердно занималось боевой подготовкой. Однажды комиссар дивизии Евгений Петровский собрал в чаплинской школе партийный актив. Отправляясь в политотдел с большой группой коммунистов, Генде велел ехать и мне.

Гремя шашками, мы ввалились в класс. Старые бойцы дивизии потеснились, дали место на партах новым товарищам, с которыми еще неделю назад вместе крошили и слащевскую пехоту, и конницу Улагая.

Открыл собрание Петровский. Среднего роста, худенький, голубоглазый, с прядью золотистых волос, выбивавшихся из-под серой папахи, он какое-то время не мог справиться со своим смущением. Ведь многие из подчиненных комиссаров — Генде, Рекстин, Гавриш — были почти вдвое старше двадцатилетнего военкомдива.

О Евгении Петровском я много слышал от его брата Николая, политработника 42-й дивизии, с которым летом 1919 года мы отправлялись на деникинский фронт.

Евгений рос в семье учителя в селе Бабица, на Холмщине. Вместе со старшим братом Сергеем еще в Люблине он деятельно работал в революционных кружках. Коммунист с 1917 года, студент Евгений, служащий черниговского земства, в 1918 году возглавил губернский повстанческий комитет. В октябре был приговорен оккупантами к восьми годам каторги. В декабре освобожден из тюрьмы партизанами. В январе 1919 года его избрали в губком партии, а в августе назначили комиссаром червонного казачества.

— Товарищи, — начал речь военкомдив, — тревожные вести идут с Украины. Обнаглевший пан Пилсудский и его лакей — добродий Петлюра захватили Киев. Но не пановать интервентам и а Украине. Ей на помощь, позову Ленина, идут уже русские браты. По решению Москвы пойдем вызволять Украину и мы, червонные казаки...

Гул одобрения вспыхнул во всех уголках просторного класса. Работники подива, бесшумно скользя по проходам,  клали перед нами свежеотпечатанные номера газеты «Червонный казак» с броскими аншлагами: «На польскую шляхту!», «Сто сот болячек гаду Петлюре!», «Даешь Киев!».

Петровский говорил горячо и долго. Наставлял коммунистов, как объяснять казакам цель предстоящего похода. Отметил особенность новой обстановки — возможность вспышки шовинистических и националистических настроений. Подчеркивал, что предстоит война не с польским народом, а с польской шляхтой. Требовал блюсти честь красноармейца: по отдельному бойцу население Западной Украины будет судить о всей Красной Армии. Напоминал, что поход потребует от коммунистов большого труда и умения лавировать в сложнейших условиях.

Мы знали, что недолговечный успех Пилсудского был обеспечен ударами многочисленных петлюровских банд, разбойничавших в тылу Красной Армии.

Петровский, поборов смущение, уже твердым голосом признанного партийного вожака требовал, чтобы коммунисты во время движения на новый фронт, работая не покладая рук, исподволь готовили победу.

— Густой гребень, — говорил он, — и гонит нечисть с головы, и приводит в порядок шевелюру. Наша дивизия, продвигаясь гребнем на широком фронте, обязана разгромить интервентов, ликвидировать петлюровскую нечисть, подбодрить друзей, просветить околпаченных и укрепить терроризированные бандами местные органы Советской власти. И про буквари помните. Чтоб к концу похода каждый боец мог прочитать газету и нацарапать письмо. Сами с начдивом проверим...

После него выступил закаленный в революционных боях польский пролетарий комиссар Альберт Генде. Высокого роста, плечистый, энергично жестикулируя, он страстной, насыщенной юмором речью захватил всех нас.

— В газетах иногда пишут: «Бей панов!» Вот тут [30]Что он делает?
как бы нам не перебрать. А почему? Потому что у нас, в Польше, всяк голоштан и тот пан! Очень просто попасть впросак. Мы можем оттолкнуть от себя тех, кого идем освобождать. Шовинисты, соглашатели, ксендзы подымут вой: «Давил нас царь, идут давить и большевики». Давайте лучше говорить так: «Бей польскую шляхту!» Так будет вернее. А бить ее надо. Она у меня вот где сидит. — Генде провел рукой по затылку. — Ходила шляхта разодетая в шелка, бархаты. Кто их ткал? Мой дед, отец, я! Сами носили ошмотья, жили впроголодь. У шляхты — это надо помнить крепко — два оружия. Под копытами она хватается за лесть, в седле — за месть. Не завидую тому, кто забудет о бдительности. Опасен и хвастливый шляхтич, но бойтесь больше всего тихого, угодливого, льстивого панка. А особенно — паненок! И все же верю: наше червонное казачество задаст гонорливой шляхте жару. Носом своим чувствую...

Эти слова вызвали дружный смех всей аудитории. Действительно, нос у военкомбрига был выдающийся. Как говорят: на двоих рос — одному достался. Огромный, с крупными ноздрями, он казался высеченным из; цельного куска гранита. Ходил даже среди бойцов такой анекдот. Однажды в хату, где завтракал Генде, влетел ординарец. Впопыхах крикнул: «Тикаем, беляки под носом!» Генде, продолжая трапезничать, невозмутимо ответил: «Смотря под каким носом. Если под моим, то я еще успею прикончить яичницу и запить ее молоком!»

После собрания Генде, беседовавший у классной доски с Петровским, подозвал меня. Я подошел. Комиссар дивизии, протянув мне руку, сказал:

— Принимайте шестой полк.

Удивленный, я не знал, что ответить. А потом напомнил:

— Я ведь разжалованный...

— Знаю, — ответил военкомдив. — Теперь ваша бригада подчиняется не Нестеровичу, а Примакову. А потом, — он улыбнулся, — за одного битого двух небитых дают... И помните слова нашего начдива: до боя комиссар действует словом, в бою — клинком...

— Этого девиза и мы придерживаемся, — ответил за меня Генде.

С 6-м полком мне не пришлось долго знакомиться.

Полуторамесячная служба в качестве рядового помогла мне хорошо узнать и его бойцов, и его командиров.

Командовал этой частью Красков, бывший унтер-офицер «его императорского величества полка синих кирасиров». Рослый, осанистый, с невыразительным крупным лицом, он отличался тем, что очень много говорил. Это он считал своей основной командирской обязанностью. Ни в какое сравнение он не шел с энергичным, волевым Демичевым. И вот с этим человеком, с «синим кирасиром» Красковым, мне предстояло готовить 6-й полк к новому походу.

С Кавказа форсированным маршем двинулась на Украину Первая Конная армия С. М. Буденного. Начали готовиться к трудному походу и мы, червонные казаки. Под Перекоп, нам на смену, стали прибывать первые эшелоны крепких сибирских и уральских дивизий.

Целый месяц занял наш марш из-под Перекопа на новый фронт. Шесть полков стремительной конницы и хорошо слаженный артиллерийский дивизион двигались семью разными дорогами к одному общему пункту — к Хмельнику.

Первую колонну, состоявшую из самых старых, самых закаленных бойцов червонного казачества, вел бахмутский шахтер Василий Гаврилович Федоренко.

Пантелеймон Потапенко возглавлял колонну 2-го полка. Он прошел трудный путь от бойца до командира части. Революция освободила его из царской каторги. Отец и товарищ каждому бойцу, он дорожил именем червонного казака и сурово взыскивал с каждого, кто пренебрегал железными законами воинской службы. Не давал он пощады лодырям, трусам, барахольщикам. А вообще с людьми был добр. По пути полк непрестанно рос. Потапенко охотно принимал всех, кто хотел бороться с врагами молодой Республики.

Подкручивая большие рыжие усы, Потапенко, непревзойденный мастер простой солдатской шутки, и на походе, и на стоянке, и во время боя всегда находился среди казаков. Лучшую сотню полка возглавлял родной брат Пантелеймона Романовича, а крепкий как дуб их отец держал в умелых руках хозяйство части. Боевую основу этой лучшей в дивизии единицы составляли добровольцы из села Барвенково, Харьковской области, — родины Пантелеймона Потапенко. 

3-й полк вел Иван Хвистецкий. Царские казармы, а потом и окопы первой мировой войны не вытравили из него духа домбровского пролетария. Не служивший никогда прежде в кавалерии, он не раз водил свой полк в атаки против деникинской конницы.

Хвистецкий думал медленно, но крепко. Не зря штабники называли его в шутку «Фабий Кунктатор» — по имени медлительного римского полководца — и при этом шутили: «Пока Иван Фортунатович отдает приказ на атаку, у его бойцов вырастают бороды». Как старательный хозяин, Хвистецкий берег людей, конский состав и только по приказу свыше неохотно подавал команду «Рысью». 3-му полку давали те задания, которые требовали систематического, упорного, методического натиска.

Во главе четвертой колонны шел антипод Хвистецкого — отчаянный Степан Новиков. Он имел горячее сердце и горячую голову. Его боевой задор заражал всех кавалеристов полка. Новиков, на стройном коне, с кривой шашкой, под Перекопом выезжал на единоборство с всадниками Врангеля. Смелый наскок, отважная атака, кавалерийский «ва-банк» — такие задачи обычно решал 4-й полк.

Колонны 5-го и 6-го полкой следовали на запад, предводимые Демичевым и Красковым.

Пушки червонных казаков — седьмую колонну дивизии — вел Михаил Зюка, земляк начдива, вернувшийся из царской ссылки в 1917 году. Во время январского восстания 1918 года против Центральной рады он командовал батареей киевских железнодорожников.

Пушками, отбитыми у немецких оккупантов и у деникинцев, Михаил Осипович укомплектовал артиллерийский дивизион. В самые горячие минуты на батареях не умолкало слово большевика Зюки. Его излюбленной командой была: «Коммунары, огонь!» И сейчас ветераны тепло вспоминают Михаила Зюку — бесстрашного начальника артиллерии червонного казачества.

Два полка составляли бригаду. Во главе 1-й бригады стоял смелый кавалерист из московских рабочих Петр Петрович Григорьев; 2-й командовал бывший царский офицер Сметанников; 3-ю возглавлял Владимир Микулин.

Более трех тысяч одних сабель вел из-под Перекопа командир червонных казаков Виталий Примаков. Чтобы сплотить вокруг партии Ленина и повести в бой за молодую Советскую республику рабочего Харьковского паровозного завода, металлиста киевского «Арсенала», незаможника из Решетиловки и Кобеляк, батрака из Люботина и Мерефы, ново-московского и келибердянского середняка, шапочника из Волчанска и закройщика из Лубен, штаб-ротмистра из Москвы и Питера — надо было быть большевиком Примаковым.

После тяжелых, изнурительных боев под Перекопом люди, двигаясь на новый фронт, хорошо отдохнули, окрепли. Но не отдыхали в пути коммунисты и политические работники. В селах Таврии, Херсонщины, Подолии они организовывали перевыборы органов Советской власти, звали под наши знамена добровольцев, вылавливали недобитых самостийников и петлюровских атаманов, неустанно поднимали боевой дух кавалеристов, готовя их к схватке с коварной шляхтой.

Во время первой половины дневного перехода, вплоть до привала на обед, в колоннах распоряжались учителя. Комиссар дивизии говорил еще раньше: «Помните про буквари!» А их, этих самых букварей, — по одному на сотню, и то не на каждую. Да и что проку в них? Печатали их еще для церковноприходских школ. На первых страницах было то, что годилось и для неграмотных казаков: «па-па, ма-ма», а дальше шло такое, что не хотелось и читать: «Без бога ни до порога», «Бог на небе, царь на земле», «За богом молитва, за царем служба не пропадут».

И стал наш полковой учитель Александр Трофимов сам выпускать буквари. Текст писал крупно на обрывках картона и в тройке всадников вешал их на спину среднему. Задняя шеренга, заглядывая в эти своеобразные партитуры, выводила в голос: «За Со-ве-ты, впе-ред!», «Да-ешь шлях-ту!», «Серп и мо-лот по-бе-дят го-лод».

За время марша полки политически еще больше закалились, а количественно выросли вдвое. 6-й полк (бывший 1-й Московский), состоявший из добровольцев — москвичей, рязанцев и туляков, пришедших в армию в 1919 году по зову партии «Пролетарий, на коня!», — насчитывал уже в своих рядах добрую половину украинцев, но его бойцов по-прежнему называли москвичами. Из числа добровольцев вместо раненного под Перекопом  Сливы поступил ко мне в ординарцы каховчанин Семен Очерет.

Утром он был зачислен, принял лошадей и, отпросившись на часок домой, к обеду вернулся. Рослый детина со смуглым тонким лицом вошел в штабную хату уже с карабином за спиной и с шашкой у пояса. Поставил на скамейку довольно вместительную посудину — плетеную сулею. Накинул на ее горловину снятый с левой руки огромный, с румяной корочкой, крендель. Новичок небрежным взмахом руки взбил смолистый, в мелких кудряшках чуб, торчавший из-под широкополой крестьянской шляпы — брыля.

— Эй ты, крендель, откудова ты такой взялся?. — смерив насмешливым взглядом добровольца с головы до ног, спросил дежуривший при штабе вестовой.

Очерет, сверх ожидания, ничуть не смутился. Сдвинул набекрень брыль.

— Оттудова, откудова все берутся! — добродушно улыбаясь, ответил каховчанин.

— И эта роскошь — твой брыль — оттудова же? — наседал вестовой.

— Зачем? Для меня — это семечки. Хотишь — и тебе откаблучу. Я сам из Маячки, а батрачил у французского колониста в Брытанах, тут рядом, под самой Каховкой. Все Брытаны в моих брылях ходют.

— Ишь ты какой шустрый! — продолжал насмешник. — Ты лучше с полной срочнотой заведи себе казацкую папаху. Вот как моя. А то в два счета засмеют хлопцы...

— Бонжур вам! Я такой, что и сам спуску не дам! — храбрился Очерет.

— Ты, может, и кренделя самостоятельно печешь? А что у тебя там в посудине, керосин? Пятки мазать? Это казаку без надобности!

Красков, молча следивший за словесной перестрелкой, встал, снял с бутыли крендель, вынул затычку, нагнулся, потянул носом, а затем, торжественно подняв вверх посудину, обратился к новичку:

— Ничего себе керосин! Ты, парень, закрой глаза, а я раскрою рот...

— Так я же это винцо нарочно выпросил для начальства у дядюшки Анри — моего хозяина. Угощайтесь! Доброе винцо, «бургундия», выстоялось. И крендель... 

Наш адъютант, возглавлявший штаб полка, знал существовавшие на сей счет строгости. Покосился на бутыль.

— Вы, конечно, шутите, товарищ комполка, — остановил он Краскова и повернулся к Очерету. — Тащи, казак, эту штуковину в санчасть. Скажешь — для раненых.

Несколько разочарованный, Очерет, бросив на прощание: «Адью вам!», ушел. За ним увязался казак-насмешник. И хотя новичок и плеснул ему по дороге в кружку из заветной бутыли, все же он продолжал над ним подшучивать. К каховчанину прочно пристало прозвище Крендель.

Вскоре Очерет обзавелся настоящей смушковой папахой. Брыль он напялил на голову коня. «От солнечного стука», — объяснял он. А бойцы, посмеиваясь, говорили: «Молодец, Крендель! Знает, чем уберечь коня от шрапнели!»

Оставив позади Днепр, мы остановились на ночевку в Сивириновке — большом, зажиточном селе. Местная интеллигенция в общественном саду устроила для полка спектакль. Каким-то путем Красков раздобыл самогону. Выпив, начал куражиться. Еле-еле удалось его утихомирить.

С нарастающей тревогой следил я за командиром полка. Многое, очень многое настораживало в его поведении.

Обеспечение людей и лошадей на марше требовало заботы и предприимчивости, но Красков отсылал всех хозяйственников и тыловиков к своим помощникам. Значит, — так представлялось мне вначале — командир стремится освободить себя для более важного, более необходимого — для боевого руководства полком.

Двигаясь в тыловой полосе, располагаясь на привал и ночлег, мы строго соблюдали требования устава: высылали разведку, наблюдение, наряжали походные и сторожевые заставы, полевые караулы, секреты, дозоры. Помнили о бандах, да и служба всегда есть служба. Но наш «синий кирасир» отстранялся от всего. Однажды заговорил я с ним об этом. А он, простецки ухмыляясь, неожиданным ответом ошарашил меня:

— Я не из тех, кто глушит почин. А за что идет жалованье помощнику, адъютанту? Пусть практикуются. 

Может, завтра им командовать полком. Война! Понимаешь, комиссар?

Казалось, человек прав. Во время бригадных учений под Чаплинкой Красков проявил себя неплохим строевиком. Знал устав, команды, сигналы. Идейно — это был наш человек. Не белая кость, хоть во хмелю и карабкался в сыновья губернатора. Труженик! Не из тех, за кем комиссары следят с наганом в руке. С этой стороны, вспомнил я слова Петровского, он не нуждался в замене. Но для того чтобы в бою взять от полка все для победы малой кровью, этого еще мало.

Скрипач часами пилит смычком ради десяти минут игры перед публикой. Бой, особенно кавалерийский, это те же десять минут, ради которых командир обязан «пилить» неделями, месяцами, годами.

Я спрашивал Швеца, Сазыкина, других, как себя вел в прежних боях Красков. Они сказали, что Гаркуша, которого весной сменил Красков, был орел-командир, а вот этого в бою им видеть еще не пришлось.

«Что ж, — думал я, — посмотрим, как покажет себя наш «синий кирасир» во время тех «десяти минут», которых будет больше чем достаточно там, куда так стремительно двигалась дивизия червонного казачества».

Под Хмельником командующий 14-й армией И. П. Уборевич и член Реввоенсовета М. Л. Рухимович делали смотр нашей дивизии.

На новом фронте мы встретились со стойкими легионерами, которые укрепились на реке Случь. Несколько дней наша дивизия безуспешно пыталась прорвать расположение пилсудчиков, чтоб потом обрушиться на их глубокие тылы. 3-я бригада Микулина развернулась перед Терешполем. Демичеву с пятым полком удалось ворваться в село, изрубить батальон интервентов.

Если бы 6-м полком командовал не Красков, то, возможно, и мы успели бы кое-что сделать. Сунувшись два — три раза вперед, мы напоролись на проволочные заграждения и потеряли несколько лошадей Под Терешполем пулей в висок сразило и моего коня.

У Синявы командир полка Степан Новиков и многие его казаки в конном строю бросились на позиции интервентов. Расстрелянные в упор пилсудчиками, они повисли на проволочных заграждениях. Примаков, горюя о бессмысленных потерях, говорил командирам: 

— Жаль людей, жаль храбреца Новикова. Кто же это в конном строю идет напролом? Раньше были шапкозакидатели, им под стать шашкозасекатели. Революция вложила нам в руки клинок, а природа еще раньше снабдила нас мозгами. Шевелить надо ими, и покрепче. Не нахрапом брать, а умом. Лишь по той дорожке легко пройдет клинок, которую ты ему протопчешь соображением... Чего хочет враг? Встретить тебя там, где он силен. А ты ищи его слабые места. Бей по ним, в сильных местах он сам дрогнет. А потом добивай...

Но не был Примаков и догматиком... Вот он стоит на командном пункте под Мессиоровкой вместе с командармом Уборевичем. Атака не удалась: ни пехоты 47-й дивизии, ни двух конных бригад... Уборевич, нервничая, протирает носовым платком стекла пенсне. Армия уже много дней топчется на месте. Вся надежда была на дивизию Примакова, которая рвалась в тыл интервентам. И не прорвалась...

— Плюнем на Синявский участок, — убеждал Примаков командарма. — Двинем к Комаровцам. Пусть там железная дорога и бронепоезд «От можа до можа» . А вы подтяните к Комаровцам не один, а все ваши бронепоезда. Что? Там наиболее стойкие полки врага — познанчики? Но в их тылу партизаны. На фронте — мои земляки, черниговцы, крепкая шестидесятая дивизия. Нам лишь бы прорваться. Повторим Фатеж, Льгов. Тогда нам крепко помог орловский мужик, а знаете, как подольские хлеборобы лютуют против захватчиков, против непрошеной шляхты?

Уборевич не первый день знал отважного и рассудительного вожака червонных казаков. Он внял его просьбам.

Открыла нам дорогу на запад у станции Комаровцы боевая 60-я дивизия. Ей помогали три бронепоезда и партизаны. Вот тогда-то мы, смяв по пути не один батальон пилсудчиков, вышли на глубокие тылы 6-й армии генерала графа Ромера.

5 июля 1920 года начдив Виталий Примаков с двумя бригадами громил базы противника в Черном Острове. В этот же день, задолго до рассвета, наша третья бригада ворвалась в город Проскуров. Там со всеми армейскими  тылами располагался штаб 6-й армии белополяков.

5-й полк Демичева штурмовал железнодорожный район, а наш, 6-й, брал город.

Во время ожесточенной борьбы за окраины Проскурова, когда каждую минуту надо было быть начеку, бразды правления выпали из нетвердых рук Краскова. Боевые и инициативные сотники, не дожидаясь указаний свыше, сами выбирали объекты атаки. Одна сотня устремилась на еврейское кладбище, оборонявшееся познанскими стрелками Пилсудского. Другая, заметив на дворе белогородских казарм пленных красноармейцев, устремилась туда.

А сотня Семена Салькова на подступах к городу со стороны Гречан смяла заслон легионеров, усиленный батареей полевых пушек. За этот подвиг Сальков был награжден высшей боевой наградой того времени — орденом Красного Знамени.

Третья сотня во главе с гололобым рубакой Швецом кинулась в центр города, к зданию бывшего реального училища, где размещался штаб армии Ромера. Швец — энергичный и лихой кавалерийский командир — способен был увлечь всадников на любую, даже безумную атаку.

Сотня Швеца, разгромив внезапным налетом штаб интервентов, вынуждена была уходить к своим. Опомнившиеся белополяки бросили на выручку штаба две бронемашины. Червонные казаки, обстреливаемые пулеметами сзади, неслись карьером по пустынным улицам Проскурова. Впереди находился узенький пешеходный мостик, переброшенный через полотно железной дороги. За нею, в белогородских казармах, уже хозяйничали наши люди. Но вот тут-то, преграждая к ним путь, в лоб сотне ударил шквал пулеметного огня. Красков, приняв своих за петлюровцев, приказал командиру пулеметной сотни Шротасу открыть огонь. И Пий сто десятый постарался. Потеряв несколько лошадей, Швец все же оторвался от неприятельских бронемашин и, угрожая издали Шротасу клинком, заставил его прекратить стрельбу.

Начали собираться сотни. Всадники, возбужденные скачкой, удачным набегом, строились на мостовой возле казармы. Впереди, без шапки — он ее потерял в ночной суматохе, — показался Красков. И вдруг из задних рядов донесся лихой, пронзительный свист. Следом засвистали все кавалеристы. Засвистали, заулюлюкали и бойцы сабельных сотен и пулеметчики на всех шестнадцати боевых тачанках части. Лихой двупалый свист перемежался озорными и негодующими выкриками: «Сапожник!», «Мазила!», «Козолуп!».

Революционная, сознательная дисциплина в добровольческих полках Примакова была строгой. История червонного казачества — этого славного и самого старого формирования украинской советской кавалерии — отмечает успешную борьбу коммунистов с партизанским своеволием. Но иногда среди бойцов нет-нет да и появлялись вспышки партизанщины.

«Синий кирасир», с низко опущенной головой, остановился там, где его застало мощное негодование полка. Он не смел приблизиться к строю. Первые же «десять минут», к которым так долго готовится каждый командир, оказались ему не по плечу.

К нам на рослом горячем коне приблизился командир бригады Микулин. Он обратился к «синему кирасиру», строго взглянув на его непокрытую голову:

— Товарищ Красков, я вас снимаю. Полком будет командовать ваш комиссар.

Время было горячее — рейд! Начдив Примаков громил захватчиков в Черном Острове, и здесь, в Проскурове, комбриг Микулин был для нас наивысшим начальником.

И вот мне, комиссару, не имевшему командирского опыта, в очень сложной рейдовой обстановке пришлось стать во главе 6-го червонно-казачьего полка.

Его крепкая партийная организация состояла из рабочих — москвичей, питерцев, харьковчан, туляков. Коммунисты, с которыми я успел крепко сдружиться, поддержали меня. Они словом и делом помогали мне во всем.

Георгия Сазыкина, смелого бойца и вдумчивого партийного вожака, я хорошо узнал еще в те дни, когда попал в 6-й полк рядовым. Назову еще одного председателя сотенной партийной ячейки — Отто Штейна. Он пришел в наш полк вместе с другими кавалеристами расформированной эстонской дивизии. Ее воины, став под знамена червонного казачества, в боях под Перекопом и в последующих схватках с интервентами показали себя с самой лучшей стороны. И в первых рядах всегда шли партийцы.

Задолго до проскуровского рейда, на длинном марше от Перекопа к Хмельнику, и комиссар дивизии Евгений Петровский, и начдив Примаков неоднократно предлагали мне перейти на строевую работу, но я опасался брать на себя такую ответственность. В Проскурове же, когда мы находились в отрыве от основных сил дивизии и более опытного кандидата на полк нельзя было заполучить, возглавить часть пришлось мне.

Во время действий в тылу противника Красков не мог никуда выехать. Устроившись на пулеметной тачанке, он следовал вместе с полком.

Спустя два дня под Михеринцами бригаду отрезали и атаковали отступавшие с фронта к Збручу разъяренные легионеры. С близкой дистанции они обрушились на нас огнем нескольких батарей.

Передо мной, молодым и неопытным командиром, сразу возникло много сложнейших задач. Мы уже пять дней находились в рейде. Кони и люди выбились из сил, боеприпасы иссякли. Но я был полон веры в своего основного помощника — партийную организацию полка. Не оставлял меня без поддержки и деловых советов комбриг Владимир Иосифович Микулия.

Из михеринецкого котла, где церковь и все хаты деревушки пылали, подожженные неприятельскими снарядами, наш полк вышел с небольшими потерями.

После Михеринцев наша дивизия решительным движением на северо-восток отвлекла на себя ударную группу пилсудчиков. Генерал Ромер пытался из района Старо-Константинова бить по Шепетовке в тыл Первой Конной армии Буденного. 14-я армия Уборевича, перейдя в стремительное наступление, отбросила захватчиков от берегов Случа к Збручу. Вскоре червонные казаки соединились с частями, наступавшими с фронта. В их авангарде шли всадники из бригады Котовского.

В походах и боях я внимательно наблюдал за действиями Примакова. Да, его не причислишь ни к лихим рубакам, ни к «шашкозасекателям». Это был диалектически мыслящий полководец испытанной ленинской школы. Страна высоко оценила дела молодого начдива. За проскуровский рейд, способствовавший успешным действиям двух армий — 14-й и Первой Конной, Виталий Примаков был награжден вторым орденом Красного Знамени.

Красков, насупленный, в помятой фуражке с чужой головы, ни с кем не разговаривал. Он отправлялся в тыл. Бойцы, освиставшие в Проскурове «синего кирасира», прощаясь с ним, сочувственно жали ему руку. До чего же отходчиво сердце простого человека! Мы расстались с Красковым навсегда.

 

«Золотой кирасир»

Пилсудчики, усиленные прибывшими с Салоникского фронта французскими частями генерала Франше Д'Эспере, окопались на Збруче. После проскуровского рейда, сорвавшего все оперативные расчеты генерала Ромера, одетые в голубые французские мундиры легионеры научились уважать советскую конницу. По эту сторону Збруча в рядах пилсудчиков часто слышалось: «Панове, до лясу». А там, за надежными укрытиями, воздвигнутыми вейгановскими инженерами, жолнеры пана Пилсудского смеялись сами над собой: «Пей, пан, млеко, червонный казак далеко». Об этом простодушно рассказывали нам пленные.

Прежде чем выйти на просторы Галиции и появиться у сказочных отрогов Карпат, конным полкам Примакова вместе с отважной 60-й дивизией предстояло немало работы здесь, у бывшей государственной границы, на подступах к Збручу. И я понял, что мне, малоопытному командиру, не справиться с непосильной нагрузкой.

И вот из 1-го полка, сдав его Владимиру Примакову, младшему брату начдива, прибыл к нам после моих настойчивых просьб новый командир.

Это было в селе Маначин, недалеко от Збруча. На всю жизнь запомнился мне этот день. Командир сотни Швец, с расстегнутым воротом, наклонившись над точилом, обрабатывал и без того острое лезвие кривого клинка.

Высокого роста, красивый, подтянутый всадник в красных гусарских штанах, неожиданно появившийся в Маначине, слез с коня. Разгладив пышные золотистые усы, кавалерист взял из рук Швеца клинок. Поднес его к точилу раз, другой, третий. Сделав шаг в сторону, рассек клинком толстый шест, торчавший в плетеной ограде усадьбы.

Восхищенный Швец выпалил:

— Вот это здорово! Вы кто? Бывший точильщик?

Чуть улыбнувшись, всадник в красных штанах ответил:

— У нас в Бахмуте что ни шахтер, то слесарь. А теперь я ваш командир — Федоренко Василий Гаврилович.

Спустя два часа под Войтовцами, в бою с белопольскими уланами, с обнаженным клинком в руке пал смертью героя наш славный боевой товарищ сотник Дмитрий Швец.

Вспоминается беседа, которую однажды вел с ним наш начдив. Было это в районе Перекопа, сразу после вхождения 13-й кавбригады в червонное казачество.

В Перво-Константиновке, на площади возле школы, Швец, отточив шашку, обратился к одному из бойцов, читавшему поблизости печатный листок:

— Отхвати, товарищ, клаптик газеты... нечем обтереть клинок.

— Ось таке скажете, — возразил казак, — щоб я та зiпсував газету, зроду цього не було та не буде.

Проезжавший поблизости во главе небольшой кавалькады Примаков, услышав реплику, остановил коня.

— Товарищ командир, — обратился Примаков к сотнику. — Мы чтим язык Пушкина, Толстого, Ленина, но с каждым бойцом, если только это возможно, надо разговаривать на его родном языке.

— А может, я его не знаю? — возразил Швец.

— Думаю, что знаете, — улыбнулся начдив. — Вы ведь сотник Швец, это первое, нет, это второе, а первое — вы сказали «клаптик» и слово «газета» произносите мягко, по-нашему. Значит, вы земляк. За эту самую «газету» мой учитель Дебагорий Мокриевич ставил мне вместо четверки тройку, а случалось, что вместо тройки двоечку вкатывал...

— За это самое он и мне сбавлял балл, — подтвердил начальник разведки дивизии Евгений Петрович Журавлев.

— А мне за то, что я недостаточно четко произносил букву «эр», — сохраняя серьезное выражение лица, сказал начальник штаба дивизии Семен Туровский. 

— Что ж, вы угадали, товарищ начдив, — расплывшись в улыбке, ответил Швец. — Я из Лозовой, ваше замечание учту...

— Это не замечание, а товарищеский совет. Мы не чураемся нашего братства по крови. Это придает нам большую силу. Но помните, на этом братстве строится вся политика наших врагов. Мы же основное значение придаем другому братству — великому братству по духу, братству пролетарскому, социалистическому, ленинскому. Побеждали и побеждать будем мы только с ним.

А комиссар дивизии Евгений Петровский добавил:

— И особенно на новом фронте. Пусть каждый казак знает, что мы будем воевать не против поляков-тружеников, а против польской шляхты. С нами идут друзья-поляки, наши братья по духу: лодзинский ткач Генде-Ротте, домбровский шахтер Иван Хвистецкий, сотник Добровольский и много, много других. Крупнейшие деятели нашей партии — Феликс Дзержинский, Юлиан Мархлевский, Феликс Кон... Для работы среди солдат белопольской армии в нашу дивизию специально едет товарищ Болеслав Берут.

— Мне вспомнился вдруг Тарас Бульба, — продолжал после комиссара Примаков. — Помните, товарищи, его речь к казакам под стенами Дубно. А он здорово тогда сказал, почти как коммунист, — «Породниться родством по душе, а не по крови может один только человек».

...Слава о Федоренко, «желтом кирасире», бывшем унтер-офицере «лейб-гвардии кирасирского ее императорского величества полка», как о дельном, боевом и очень храбром командире гремела по всей дивизии. «Кого-кого, а уж его не освищут», — думал я, любуясь в бою под Войтовцами его гвардейской выправкой и невозмутимым спокойствием. Он не бросался, как Красков, в случайные атаки во главе каждой сотни, каждого взвода, оставляя без руководства весь полк. Не отпуская от себя вестовых, Федоренко облюбовывал какую-нибудь возвышенность, откуда он мог наблюдать за всем полем боя. Ординарцы то и дело летели с его приказами к сотням. Ни неудачи отдельных атак, ни разрывы снарядов, обдававших его дождем земли, ни свист пуль не омрачали его строгого, словно высеченного из мрамора, мужественного лица. Но в нужный момент, когда сотни дерзкими  наскоками расшатывали стойкость врага, «желтый кирасир», собрав полк в кулак, обнажив клинок и пришпорив рослого темно-гнедого тракена, возглавлял атаку...

Наши люди сразу же почувствовали, что в часть пришел настоящий командир. Одним словом, мы вместо «синего» получили не «желтого», а настоящего золотого кирасира!

Однако старые навыки давали о себе знать. Кавалеристы, привыкшие и по серьезным вопросам, и по пустякам обращаться к комиссару, и теперь обходили командира. Федоренко хмурил густые брови и даже неохотно разговаривал со мной.

Я решил созвать партийное собрание с повесткой дня: «Красная Армия и трудящиеся Польши». Комиссар дивизии Петровский, вызвав меня, сказал:

— Мы вам дали прекрасного командира. Федоренко несколько дней назад принят в партию. Ваша и всех коммунистов задача — сделать из него хорошего партийца.

Перед собранием, оставшись с Федоренко, я попросил его рассказать о себе, о прошлой жизни. Разгладив пышные пшеничные усы, он саркастически улыбнулся:

— Что, комиссар, строишь мне экзамент? Ты у своей мамы в животе горошинкой сидел, когда я бонбы прятал.

— В двенадцать лет?

— Не в двенадцать, а в четырнадцать. Это надо понимать.

— Понимаю, Василий Гаврилович, биография у вас — дай бог каждому.

— Ты, видать, комиссар, из шустрых, а спектактеля из меня не строй. Может, твои хлопцы и меня хочут выжить? Так знай — я не Красков. Меня с охотой любой полк встренет.

Как мог, я заверил командира в искренности и доброжелательности моих намерений. Рассказал о себе. Выслушав меня со вниманием, Василий Гаврилович и сам заговорил. Мне понравилось, что на первый план он выдвигал не себя, а своих товарищей по борьбе за Советскую власть на Бахмутщине. А я слышал: в Бахмуте в 1917 году он играл не последнюю роль. 

На партийном собрании в президиум выбрали Федоренко. В прениях приняли участие Жора Сазыкин, Отто Штейн, слесарь-москвич Жуков, недавно вернувшийся из Москвы, куда он возил подарок от червонных казаков — вагон муки. Выступавшие горячо говорили о том, что коммунисты должны укреплять среди бойцов авторитет нового командира.

Наблюдая за Федоренко, я видел, как постепенно оттаивает его суровое лицо. После собрания он протянул мне свою сильную руку:

— Будем работать дружно, комиссар. Постараемся, чтобы наш шестой полк, последний по номеру, стал первым по делу.

Мы, как это было принято тогда, закончили собрание пением «Интернационала», и это не было только данью традиции. Торжественные слова международного гимна пролетариев звучали как клятва.

В штабе Василий Гаврилович, необычно оживленный, весь под впечатлением партийного собрания, сказал мне полушепотом:

— А я, товарищ комиссар, думал, что ты выжить меня хочешь.

— За что же, Василий Гаврилович?

— Как за что? За то, что пришлось отдать полк...

Мы зажили с «желтым кирасиром» душа в душу. Старше меня лет на пятнадцать, Федоренко относился ко мне по-братски. В походах я пересказывал ему содержание «Коммунистического манифеста», знакомил с географией, историей. Стараясь не задеть самолюбия командира, добился того, что он начал следить за своей речью. Он уже говорил «спектакль» вместо «спектактель», «они хотят», а не «они хочут», «бинокль», но не «биноктель».

Теперь я мог полностью окунуться в политическую работу. Надо было совместно с коммунистами полка подготовить бойцов к переходу за кордон, к действиям  в совершенно новой среде и в незнакомых условиях, к встрече с закабаленными братьями Западной Украины, к строительству ревкомов там, за Збручем, и к приему новых бойцов, стремившихся оттуда, из-за кордона, под наши революционные знамена.

С Федоренко, деля и радости побед, и горечь поражений, провели мы всю кампанию 1920 года, не считая того небольшого отрезка времени, когда в связи с ранением Романа Гурина я недолго замещал его на посту комиссара второй бригады при комбриге Владимире Микулине.

Под умелым водительством «желтого кирасира» 6-й полк отличился в боях у Волочиска в июле 1920 года, брал Збараж, атаковал Чертову гору под Рогатином, крошил легионеров под Шумлянами, проскочил через три моста в город Стрый и овладел им. В особенно трудных условиях полк прорвался через орды черношлычников у Волочиска в октябре 1920 года. В этом бою пропал без вести мой ординарец Семен Очерет.

...Во время боев под Рогатином 5-й полк, теперь уже под командованием Самойлова, получил задачу овладеть Чертовой горой. Несколько конных и пеших атак против пилсудчиков, оседлавших похожую на сахарную голову высоту, не увенчались успехом.

Наш полк, правда с большими усилиями, захватил соседнюю возвышенность, фланкировавшую Чертову гору. Федоренко, наблюдая в бинокль за действиями соседа, нервно кусал свои пшеничные усы. Это с ним случалось редко.

— Глянь, комиссар, — хриплым после атаки голосом сказал Василий Гаврилович. — Самойлов прется на рожон. Пусть только убьют мою Троянду, он мне, жучкин сын, ответит головой...

Троянда была больным местом Федоренко. Эту золотистой масти кровную кобылу из конюшен генерала Ромера захватил 6-й полк и передал Федоренко как подарок за бои под Збаражем. Но новый наш комбриг Демичев, потребовав трофейную лошадь якобы для начдива, отдал ее Самойлову. Такая несправедливость возмутила даже очень выдержанного и дисциплинированного «желтого кирасира». Если бы не глубокое уважение к Примакову и не привязанность к «москвичам», Федоренко при его самолюбии вряд ли стал бы служить под началом своего обидчика.

— Пожалуй, Самойлову надо помочь, — сказал я. — Если мы ударим отсюда, пилсудчики не усидят на Чертовой горе.

— Нехай сам Демичев помогает своему любимчику, — сердито ответил «желтый кирасир», еще энергичнее Жуя ус. — Я свое выполнил. Тебе что, комиссар, не жалко людей?

— Что шестого, что пятого полка — люди одни, советские. Мне всех жаль. Но на жалости много не навоюешь...

Федоренко слез с рослого темно-гнедого Грома, ни в чем не уступавшего Троянде.

Бойцы называли командирова коня по-своему. Они переделали его кличку в «Гром и Молния». Была на это основательная причина. Полноценный по всем статьям тракен, отличавшийся волохатой шерстью, имел один существенный порок. Стоило всаднику чуть податься вперед, как Гром мгновенно взмахом головы наносил такой удар по лбу седока, что у того из глаз сыпались искры.

Федоренко, став спиной к Чертовой горе, закурил. И все же время от времени косился назад, вслушиваясь в звуки горячего боя. Так прошла минута, другая.

Не докурив папиросы, Василий Гаврилович сердито отбросил ее в кусты бересклета. Сунул ногу в стремя и спустя миг опустился в седло. Решение было принято: выручать Самойлова! Уже готовясь скакать в атаку, обнаженным клинком подавая сигнал сотням, Федоренко обернулся ко мне и выпалил одним духом:

— Ладно, двинулись. Но Троянды, комиссар, я им вовек не прощу.

Полк, послушный немым сигналам командира, с развернутым знаменем двинулся в шквальную атаку.

Это роскошное, с густым золотом бахромы, бархатное знамя, олицетворяя революционную и воинскую честь полка, не раз решало исход боя. Храня дорогую святыню — дар московских пролетариев, бойцы нашей части с достоинством прошли с ним славный ратный путь от Орла к Перекопу, от Перекопа к отрогам Карпат. 

На алом полотнище знамени, которое преподнесли нам москвичи, они вышили перефразированные Марксовы слова: «Берегись, буржуазия, твои могильщики идут!»

После Чертовой горы «проблема Троянды» была улажена. Самойлов в этот день завладел скакуном атамана черношлычников, и это стало возможным благодаря атаке 6-го полка. Троянда по распоряжению комбрига вновь перешла к прежнему хозяину.

Очень довольный, Федоренко, не затрудняя коновода, сам перебросил английское седло с хребта Грома на спину золотистой кобылы.

— Знаешь, комиссар, — подтягивая потуже подпругу, ликующим голосом сказал Василий Гаврилович, — все-таки не захотел обидеть меня Демичев. Гром будет у меня для похода, а для атак нет лучше этой Троянды.

— Зачем ему вас обижать? — ответил я. — Он рабочий человек. Только стоял не в забое, как вы, а возле наборной кассы. И Самойлов из пастухов...

— Вот в старой армии, — опустившись в седло, продолжал Федоренко, — и то меня не обижали. А было за что, по правде сказать...

Обычно малоразговорчивый, а теперь, после удачной атаки и возвращения драгоценной Троянды, благодушно настроенный, командир не прочь был кое-что рассказать о себе. Но тут выдвинулась из Рогатина свежая колонна «улан малиновых». Она обрушилась на фланг дивизии и порубила отчаянно отбивавшегося командира славных разведчиков Сергея Глота. Затем пошла в атаку на 6-й полк. Федоренко, так и не рассказав о старых прегрешениях, обнажил клинок и повел «москвичей» на улан Пилсудского.

 

Последний плацдарм

Шел октябрь 1920 года. Пан Пилсудский после «чуда на Висле», позволившего ему с помощью французского генерала Вейгана, французских пушек и американских долларов выиграть варшавское сражение, поторопился в Станислав. Здесь, в ставке Петлюры, он заявил, что польская армия за Збруч не пойдет, но окажет необходимую помощь союзнику и вассалу.

Тогда же в Рахны Лесовые, возле Жмеринки, где стоял 6-й полк, явился ободранный и голодный Семен Очерет. Из его рассказов мы узнали, что в бою под Волочиском, посланный с приказанием к резервной сотне и спешенный гайдамацкой пулей, он был схвачен черношлычниками 4-го Киевского конного полка, неожиданно выскочившими из густого тальника. Выдав себя за мобилизованного и прикидываясь слабоумным, каховчанин тут же изъявил согласие поступить в гайдамаки, считая, что только это даст ему возможность вернуться к своим. Его, как «придурковатого», послали ездовым в обоз.

Очерет пришел не с пустыми руками... За месяц пребывания у петлюровцев он успел разузнать многое. В Станиславе довелось ему видеть пана Пилсудского с Петлюрой. Они ехали к вокзалу в одном автомобиле. Долго слушал Очерета изучавший настроения желтоблакитников комиссар Петровский. Вырвавшийся из неволи казак заинтересовал и оперативных работников штаба.

Каховчанин, побывав недолго в лапах петлюровцев, сильно сдал в теле, но был веселым и оживленным. Две ямочки на щеках и одна на круглом подбородке, несмотря на грозный чуб, торчавший из-под общипанной папахи, придавали миловидное выражение смуглому, заметно осунувшемуся лицу Очерета. Вокруг него — героя дня — с утра до вечера толпились любопытные.

— Понимаете, хлопцы, — повествовал вошедший в азарт боец, — есть у них хорунжий Максюк, так они его понимают за знахаря. Гадает он по руке, на картах, на пшеничных зернах, на черных и белых бобах. Худой — настоящий шкелет, длинноносый, чубатый, мохнатые брови, глаза как у змеи — похож на самого черта, что путал коваля Вакулу.

— Знахарь, а не распознал, куда ты оглоблями смотришь! — заметил «желтый кирасир».

— Так я, товарищ комполка, бывало, как встрену его, руку за пазуху — и давай креститься... Пособляет от нечистой силы... 

— Эх ты, темнота, — укорял Очерета москвич Жуков. — Возле комиссара огинаешься, а черт знает во что веришь. Сказано — Крендель!

— Бонжур вам! — Казак низко склонил голову. — Товарищ Жук, любопытственно, как бы ты зажужжал в той самой каше? Крестился я не ради того, чтобы остаться у петлюровцев, а чтобы попасть обратно до своих.

— Вот ты расскажи командиру, как к вам приезжал адъютант Петлюры, — обратился к Очерету небольшого роста, коренастый сотник Брынза.

— Что ж, — сдвинув шапку на затылок, охотно продолжал Очерет, — моя хата хоть и с краю, а я все знаю. Хвамилия того адъютанта не абы какая — Кандыба. Это вам не муха пискнула, а бык чхнул. Является он к Максюку и спрашивает: «Пан хорунжий, чи не скажете, как пойдут дальше дела нашего пана головного атамана?» А Максюк подкинул вот так на долоне жменьку бобов, зажмурил змеиные очи и чешет вовсю: «Пан полковник, чую я голоса Гонты и Зализняка. Они читают вот этот стишок: «Вас ждуть, що знову ви прийдете у рiднi села i мiста...» Тут Кандыба растянул хайло до ушей и отвечает: «Да, не сегодня-завтра загудят башни наших панцерныков «Черноморца» и «Кармелюка». Не знаю, чи хватит большевицким голодранцам награбленного сала мазать пятки...» А Максюк весь побелел как снег и кроет далее: «Именно, ждет нашего атамана большая победа, но пусть опасается чертовой дюжины, значит, тринадцатого дня...» Тут Кандыба как рассмеется: «Эх ты, пан хорунжий, как придет тринадцатый день, вы будете поить коней из Днепра, а пан головной переступит порог святой Софии. Сам Богдан со своего каменного жеребца в Киеве скажет нам: «Здоровеньки булы, козаки моi чубатi!..»

— Пусть сунутся холуи Пилсудского, мы им поснесем куркульские башки вместе с их вшивыми оселедцами! — выпалил Брынза и, обнажив наполовину клинок, со злостью вновь вогнал его в ножны. Потом обратился к земляку Очерету: — А скажи, хлопче, через что они тебя не посекли, во всяком случае, не шлепнули?

— Хотишь знать, товарищ сотник, так поначалу сам думал — адью! Как сшибла сволота с коня, сразу обшарила. Искали перво-наперво партийное касательство. Ну, а нашли... хрестик. Совестился братвы, хоронил в кармане.  Сразу куркульские морды помягчали, но до пояса все же оголили, чертяки. А тот хорунжий Максюк насквозь так и штрыкает глазюками: «Ну, босва, если только меченый, если только найду звездочку, якорь, хочь даже бабское сердце, хочь другое там паскудство, тогда все... Я с тобой поступлю аккуратней, чем бог. Бог тебя рассек надвое снизу вверх, а я тебя рассеку надвое сверху вниз...» Тут я давай реготать, точно как Яшка-дуга. Это в нашей Маячке есть такой дурачок. Думаю: этим смехом я вас, сволота, обкаблучу. Говорю: «От боговой секачки у меня появились ноги, а от вашей, пан хорунжий, что будет?» А он вылупил буркала, огрел меня плетью и давай крыть вдоль и поперек густым материком: «От моего, — отвечает, — будет говядина для кобелей...» Потом, хлопцы, — продолжал Очерет, — все еще зависимо от духа движения. Отступай петлюровцы, как всегда, — зарубили бы как пить дать. А то аккурат выпала им удача — наступали. Погнали меня в штаб. Там, конечно, пошли допросы, как, что и через почему. Манежили долго. Один поиграл моим крестиком, говорит: «Доброволец? У Примака, — напирает он, — только такие!» Отвечаю: «Да, ваша правда, много и таких, а я призванный по строгому закону государственности. Года подошли — и все». Один лысоватый добродий усмехнулся ехидно: «И дошел аж до самых Карпат!» Отвечаю: «Какая ни есть на свете гора, а наш брат-вояка на ней обязательно побывает. Дед ходил на Балканы, отец остался на турецких горах, а мой жеребий — Карпаты. От судьбы не откаблучишься...» А хорунжий Максюк: «Ты, босва, не моделюй. По закону государственности, говоришь! Твой год и мы требовали, а где ты? У красных!» Тогда я отвечаю: «Послухайте, пан хорунжий, что я вам скажу. Пошли мы с хозяином на зайцев. Залегли на меже. Смотрим — вот он, косой! Мой хозяин, колонист из Брытанов, из заграничной, на два ствола, как лупанет — мимо. Мотанул и я из ветходревнего дробовика — самый раз! Косой только и пискнул. Побежали к нему. А хозяин: «Я первый увидел косого». Отвечаю: «Не зевай, Хома, на то ярмарка. Бонжур вам! Зайца, говорю, лупят не взглядом, а зарядом». И вам скажу — не зевай, Хома...» Рассказываю и все по-яшкиному — «ха-ха-ха, хи-хи-хи». «Красные вот не зевали, и попал я к ним». Тогда Максюк нагнулся к старшому,  какому-то сотнику, и шипит на ухо, а я все подхватываю: «Не пойму, чи он моделюет, чи взаправду трохи пришибленный. На это можно надеяться — у него коняка и та форсоватая — в брыле...» Сотник махнул рукой: «Идем брать Украину. А с кем? В обоз его!» Вот, хлопцы, таким макаром и выкаблучилась моя планида не быть посеченному, а попасть до Петлюры в кучера... Про остальную линию моих похождений вы уже знаете....

То, что принес из вражеского стана Очерет, подтверждало сведения, ранее собранные штабом, — 11 ноября Петлюра собирается перейти в наступление.

До начала кампании его армия занимала небольшую территорию между Днестром и Бугом. Этот последний плацдарм украинских буржуазных националистов простирался на 150 километров по фронту и на столько же в глубину. Здесь, на этом квадрате, разместилась вся «самостийная республика» — ее правительство, ее генеральный штаб, ее армия. Сами министры шутили: «Всенька наша держава — вiд Летичiва до Сiняви». Население куцей державы стонало от поборов и мобилизаций. Вербовщики хватали людей, подводы, лошадей.

С помощью пана Пилсудского, самостийники сумели собрать и двинуть на фронт 40 тысяч солдат. Петлюровцы рассчитывали быстро покончить с поредевшими после летней кампании советскими силами и, опираясь на банды Волынца, Заболотного, Соколовского, в несколько дней захватить огромную территорию до Днепра и столицу Украины — Киев. Графы и князья Потоцкие, Сангушки, Браницкие уже назначали управителей сахарных, винокуренных заводов Правобережья.

Меч вассала принадлежит его хозяину. Чего польская шляхта не смогла сделать с помощью французского, английского и американского оружия, она решила добиться, пустив в ход желтоблакитные банды. Но завоеватели опять просчитались. Героические дивизии 14-й армии ждали только сигнала, чтобы расправиться с панскими наймитами. К тому времени и червонное казачество развернулось уже в конный корпус. Кроме старых полков, в его состав вошли 17-я кавалерийская дивизия и Отдельная башкирская бригада. Башкир привел Александр Горбатов, а 17-ю дивизию возглавил наш комбриг Владимир Микулин. 

10 ноября, опередив противника на сутки, 8-я червонно-казачья дивизия (шесть полков) под командованием нового начдива Михаила Демйчева, несмотря на отчаянное сопротивление гайдамаков, на реке Мурафе прорвала фронт 3-й «железной дивизии» и выдвинулась передовыми частями в район Вендичан. Одновременно бригада Г. И. Котовского (два полка) и 45-я дивизия И. Э. Якира (девять полков), форсировав Мурафу южнее, вышли к Шендеровке.

В первый же день Могилев-Подольской операции южная группа генерал-хорунжего Удовиченко оказалась отрезанной от своих сил. Более 2000 петлюровцев попало в плен.

В Шаргороде пехотинцы из резерва «железной дивизии» — мобилизованные селяне, в свитках и высоких бараньих шапках, — как это и предсказывал Очерет, завидя наших бойцов, не сопротивляясь, бросили оружие. Они приветствовали казаков Примакова радостным криком: «Хай живе Червона армия!»

Невысокого роста петлюровец с рябым лицом, довольный тем, что для него так быстро закончилась война, под звуки бубна отплясывая трепака, напевал популярную в то время частушку:

Ось Днiстро, а ось i! Буг,

Ось i пашнi, ось i луг,

Хочешь сiеш, хочешь спиш,

А Петлюрi вiддай книш...

Ободренный доброжелательными улыбками червонных казаков, о которых петлюровские старшины рассказывали всякие ужасы, рябой, указав пальцем на крышу поповского дома, многозначительно подмигнул сотнику Брынзе. Тот понял намек. Направившись с группой бойцов к дому попа, захватил на чердаке большую группу петлюровских офицеров.

Далеко не воинственного вида гайдамак, усиленно жестикулируя, бойко рассказывал окружавшим его казакам:

— Так вот она, какая рахуба получилась. На той неделе под Новой Ушицей слушали мы пана Петлюру, а сегодня, может, услышим самого пана товарища Затонского. Что говорил головной атаман — известно, а что скажет нарком Затонский — бог его знает... 

— Небось, — оборвал оратора подошедший Брынза, — пан Петлюра обещал за неделю разбить большевиков?

— Эге, — усмехнулся пленный и, возвысив сотника в чине, продолжал: — Вы угадали, пан товарищ полковник. В Новой Ушице Петлюра как будто говорил нам, воякам, а больше старался подмастить того мусью Льоле — французского полковника. Он его постоянно таскает за собой. «Хлопцы, — сказал Петлюра, — с богом, вперед... Ждет нас древний Киев... Будем наступать, как Наполеон... Ну, а если где и выпадет обороняться, то будем держаться, как генерал Петэн под Верденом...» — Пленный, сняв папаху, провел рукой по стриженой голове. — А вы с утра как стукнули по нашей «железной дивизии» под Мурафой, так ее осколки полетели аж до самых Вендичад... Петлюра похваляется французам — «Европа с нами». А вояки ропщут: «Знаемо, чого Европi треба... нашого хлiба и нашого сала...»

Ночью какой-то доброжелатель сообщил Очерету, что скрывавшиеся на чердаке петлюровцы имели при себе мешок с ценным добром. Предприимчивый каховчанин отправился в указанное место. И действительно, там он обнаружил какой-то чувал.

Взвалив неожиданную добычу на спину, Очерет начал спускаться по крутой лестнице. Но тут лопнула завязка и высыпавшиеся из чувала орехи с сухим треском загремели по ступенькам лаза... Кто-то из вестовых крикнул спросонок: «Засада!», другой бросил паническое слово — «пулеметы». Поднялась суматоха. В поисках затаившегося врага люди бросились на околицу местечка. Федоренко быстро навел порядок, но о случившемся стало известно в штабе корпуса, который располагался в этом же городке.

Спустя три дня, 13 ноября, в доме ялтушковского попа при свете керосиновой лампы Примаков инструктировал командиров. Почему-то вспомнил забавный случай в Шаргороде.

— Нашим людям сам черт не страшен, а орехов испугались. — Набив куцую трубочку табаком, командир корпуса задымил. — Ладно, виновник не стал таиться, враз сознался. Не терплю робких Кто боится своего командира, страшится и врага. А мы с Петровским уж  было хотели сдать его Порубаеву, председателю трибунала. Охотник за орехами оправдывался: мечтал, мол, угостить братву петлюровским гостинцем. Как не простить такого мечтателя?

— Мой казак, — сказал Федоренко. — Это тот, что вернулся от Петлюры. Кое-что принес ценное...

— И это пришлось учесть, — усмехнулся Виталий Маркович. — Ценных сведений теперь хоть отбавляй. Утром казаки Потапенка перехватили двух черношлычников из конного полка Палия. Везли оперативные документы. Сеня, доложи, пусть послушают товарищи, — обратился комкор к Туровскому.

Начальник штаба корпуса, сдвинув по привычке папаху на затылок и отмахиваясь от подкуривавшего его Дмитрия Хлоня — нового командира 2-й бригады, приступил к докладу.

— Вот секретный приказ номер сто девяносто три, — он зажал в руке пачку вражеских документов, — дан в Ермолинцах вчера, двенадцатого ноября. Петлюровский главком Омельянович-Павленко пишет, что его армия за последние три дня понесла тяжелые потери. Не забыл генерал-хорунжий и про нас. Вот тут сказано: «Решающее значение на исход боев в пользу врага имела восьмая конная дивизия»...

— Сущая правда! — перебил наштакора Демичев. — Под Вендичанами крепко досталось от нас Отдельной дикой дивизии и бригаде есаула Фролова! И Митя Хлонь гнал черношлычников аж до Могилева...

Туровский продолжал:

— После отступления в правой группе генерал-хорунжего Удовиченко остались 3-я «железная» и 1-я пулеметная дивизии. В среднюю группу генхора Тютюнника входят 4-я Киевская, 5-я Херсонская, 6-я Стрелецкая дивизии и бронепоезд «Черноморец», в левую генхора Базильского — 1-я Запорожская и флотский полуэкипаж. В резерве генхора Загродского — 2-я Волынская, русская дивизия генерала Бобошко, казачья есаула Яковлева, Отдельная дикая и бронепоезд «Кармелюк». Так вот, правой и средней группам приказано сдерживать 41-ю дивизию, 45-ю с бригадой Котовского, нашу 8-ю червонно-казачью. Левой группе вместе с резервом  ставится задача: решительным ударом разбить 60-ю, 17-ю дивизии и захватить Жмеринку, Винницу... Примаков, приблизившись к столу, накрытому расчерченной цветными карандашами картой, взял слово:

— Кого-кого, а червонное казачество петлюровцы знают и помнят давненько. Наше первое знакомство состоялось в январе восемнадцатого под Полтавой. Надо, чтобы предстоящая встреча с заклятым врагом Украины была для него последней. И так оно и будет! Не зря Омельянович-Павленко в своем приказе вспомнил о нас. Наши казаки и вы все, товарищи, работали отлично. С самого начала. И это лучший залог дальнейших успехов. Важен почин! А почин был на славу. И у нас, и у Якира, и у Котовского. Согласен со мной, товарищ комиссар? Я вижу, Евгений Иванович кивает головой, значит, согласен... Армия Петлюры должна была еще вчера по первым ее наметкам захватить Вапнярку — Винницу. А где она? В Новой Ушице — Баре! Чего хочет Петлюра? Он хочет прикрыться не только дивизиями Удовиченко и Тютюнника, но и всеми пятнадцатью притоками Днестра, а пять из них уже за нашей спиной. Смотрите вот сюда, товарищи. — Примаков начал водить коротким чубуком трубки по карте. — Конечно, при данной ситуации очень заманчиво двинуться на Проскуров — разгромить глубокие тылы противника. Но устоят ли наши дивизии жмеринского направления против такой силы — всей группы Базильского и резерва Загродского? Я решил ударить по флангу этого петлюровского сгустка. Вот отсюда прямо на Бар — Деражню. А потом махнем к Збручу. Жаль — распотрошили наш корпус. Было бы куда лучше навалиться всей массой. Шутка — две конные дивизии и бригада башкир! Да вот командарм Уборевич опасается за правый фланг. Двинул дивизию Микулина на Литин.

— Петлюра, — продолжал командир корпуса, — надеется еще на своего союзника — третью русскую армию генерала Перемыкина. Но, как говорится, не удержался за гриву — за хвост не удержишься! Наша задача — сорвать замысел врага и уничтожить его... Выступаем завтра, на рассвете.

— Теперь послушайте меня, — начал Петровский. — Берегите людей. Казаки рвутся в эти последние бои. Все мечтают покончить с войной, вернуться на заводы,  шахты, к земле. Нам очень нужна победа, но победа малой кровью. Что это значит? В рядах противника сильное брожение. Вы это знаете не хуже меня. Среди гайдамаков есть оголтелые, есть и одураченные. Эти — труженики спокон веку. Товарищ Генде, — обратился Петровский к новому комиссару 8-й дивизии, — и вы все комиссары, забрасывайте врага листовками. Особенно теми — со словами Тараса Шевченко: «Схаменiться, будьте люде...» (Опомнитесь, будьте людьми...) Засылайте агитаторов, и больше из учителей. Согласны со мной, товарищ комкор? — комиссар усмехнулся. — Вижу, Виталий Маркович кивает головой. Значит, согласен. Вспомним, чего добилась наша пропаганда под Перекопом. Весь Симферопольский полк перешел к нам. Сколько жизней и крови сбережено! С чего начало червонное казачество? С признавшего Советы батальона второго петлюровского полка. Разлагайте еще больше гайдамацкие ряды. Увещевайте околпаченных, крошите оголтелых. Вот и будет, товарищи, победа малой кровью. Победа, искусству которой нас учит Ленин...

...Не отдохнув после изнурительных боев в районе Шаргорода, Вендичан, Могилева, 8-я червонно-казачья дивизия, с которой следовал и штаб корпуса, по обледенелым дорогам двинулась двумя колоннами прямо на север.

15 ноября под Шелехово казаки 2-го полка захватили гайдамака со срочным пакетом. Черноморская бригада петлюровцев, теснимая Котовским, просила поддержки у подполковника Палия. Комполка Потапенко, использовав пленного в качестве проводника, внезапно обрушился на противника. Примаковцы, изрубив многих гайдамаков, захватили штаб бригады и 200 пленных.

16 ноября к западу от Бара произошло первое столкновение червонных казаков с союзником Петлюры — 3-й русской армией генерала Перемыкина. Белогвардейцы, с белыми нарукавными повязками, усиленные полками Оренбургским казачьим и 4-м Киевским подполковника Палия, дрались крепко. Но стоило их передовой части дрогнуть под натиском советских кавалеристов, как остальные начали сдаваться массами.

Бригада Котовского, воспользовавшись тем, что основные силы самостийников вели бои с пехотой 14-й армии и с корпусом Примакова в районе Деражня — Бар,  18 ноября заняла Проскуров. Петлюра вместе со своим «правительством» перекочевал в Волочиск.

Червонные казаки заняли Волковинцы. Сильная группа перемыкинцев, а также Запорожская и Волынская дивизии противника, выдвинувшиеся далеко к востоку, были разгромлены под Жмеринкой пехотой 14-й армии.

* * *

Петлюровская кавалерия — казачья дивизия Яковлева и дикая дивизия Омельяновича-Павленко (младшего), — присоединив к себе уцелевшие полки пехоты и 1-й пулеметной дивизии, начала отступать на запад. Три дня мы вели упорные бои с этой наиболее стойкой и подвижной группировкой петлюровцев.

20 ноября червонные казаки, уничтожив две запорожские пехотные бригады, заняли Черный Остров — один из последних оплотов противника. Петлюра, собрав остатки армии в районе Войтовцы — Писаревка, приказал генерал-хорунжему Удовиченко лечь костьми, но не допустить большевистской кавалерии к Збручу. Теперь уже «самостийная держава» занимала территорию в 20 километров по фронту и 20 в глубину.

21 ноября разыгрался жестокий бой западнее Писаревки. Желтоблакитники, атакованные полками 8-й червонно-казачьей дивизии, отчаянно сопротивлялись. Крепко держались куркули-гайдамаки из 3-го Чигиринского и 4-го Нежинского полков. Но в ходе боя 200 осетин из дивизии есаула Яковлева, выбросив белый флаг, сдались командиру 2-го полка Потапенко. Все полки Примакова, в том числе и наш, 6-й, мощной лавиной бросились в атаку на врага. Гайдамаки не выдержали. Генерал-хорунжий Удовиченко не выполнил приказа головного атамана — он и не лег костьми, и не удержал большевистской кавалерии.

Остатки петлюровской армии, ее цвет и краса — особая дикая и пулеметная дивизии, — хлынули на запад, поближе к Збручу.

 

С Котовским на Волочиск

14-я армия стремительно теснила войско самостийников к Збручу — тогдашней границе двух миров.

Под Писаревкой командир корпуса Примаков приказал Федоренко, нашему командиру полка:

— Выдели дивизион. Пусть скачет на Волочиск.

— Что, в помощь Котовскому? — покручивая пышный ус, спросил «желтый кирасир».

— И в помощь, конечно. Но не только... — с каким-то лукавством ответил Примаков. — Во всяком случае, пусть хлопцы постараются опередить на Збруче и гайдамаков, и Котовского.

— Что-то я не пойму, товарищ комкор.

— Кто нанес первый удар вильному козацтву Петлюры в восемнадцатом году? Червонные казаки! Они нанесут ему и последний удар под Волочиском! Теперь, надеюсь, понял, Василий Гаврилович?

Федоренко выделил в отряд две лучшие сабельные согни и пулеметные тачанки на самых крепких лошадях. Заметив старание комполка, Примаков спросил:

— Что, сам поедешь?

— Зачем? — Федоренко прищурил глаза. — Поведет отряд комиссар, если он этого хочет. Нехай и ему будет прахтика! Мне и тут работа, считаю, найдется!

— Конечно, — согласился комкор. — Но тебе не будет обидно? Смотри, Василий Гаврилович!

— Какая там еще обида, Виталий Маркович? Что я, что комиссар — это все шестой полк!

Примаков, не слезая с коня, объяснил в нескольких словах задачу казакам и, когда мы через поле, усеянное гайдамацкими трупами, тронулись рысью на запад, напутствовал бойцов:

— Не подкачайте, хлопцы, в Волочиске!

В ответ дивизион дружно запел популярную в червонном казачестве песню:

Шаблi ще у нас блищать,

I рушницi новi,

I ми ворога рубать

Хочь зараз готовi.

Я не раз замечал, что одно лишь появление на поле боя Примакова зажигало бойцов.

Требуя от подчиненных решительных действий, он и сам, занимая уже высокий пост комкора, подавал пример личной отваги, как это было в сабельной схватке с фроловской конницей под Вендичанами. У Фролова была целая бригада. Примаков повел в атаку один полк и одержал победу.

После первых же успехов под Озаринцами и Вендичанами слышались робкие голоса некоторых штабников: «Петлюру можно ликвидировать одними маневрами, выводя конные массы на его фланги и тылы».

Виталий Маркович решительно запротестовал:

— Есть кабинетные вояки, которые бойко чертят стрелы на карте. Сложнее обстоит дело на поле боя. Там надо сойтись с противником грудь с грудью. Хотя мы знаем, что и там кое-кто воюет по-воробьиному: клюнет и оглянется, клюнет и оглянется... — И после короткой паузы закончил: — Я буду проводить лишь такой маневр, который закончится сокрушительным ударом по скулам врага.

Вот эта целеустремленность и инициатива были всегда присущи операциям червонного казачества. Нам всем было известно основное требование комкора: во что бы то ни стало, любой ценой добиваться успеха в первом же бою. 

Внушая это командирам и комиссарам, Примаков добавлял:

— Поглубже вникайте в психологию бойца. На поле боя своя кровь пугает, вражья — воодушевляет...

Вспомнив эти советы комкора, я подумал: как сложится предстоящий бой в Волочиске?

...Громя по пути отдельные группы гайдамаков, наш отряд приближался к Збручу. Вдали показалась Фридриховка. На ее полях, вправо от шоссе, внушительное кавалерийское соединение с батареей пушек развертывалось фронтом на запад. Наш дивизион, не сбавляя рыси, продолжал движение. Какой-то крупный всадник, дав шпоры рослому коню, направился галопом наперерез нам. В этом кавалеристе нетрудно было узнать Котовского. Я перевел колонну на шаг.

— К-куда вы следуете? — чуть заикаясь, еще издалека строго спросил Котовский и круто осадил коня.

— На Волочиск, товарищ комбриг, — ответил я.

— К-как так на Волочиск? Это не ваша, а моя задача, — рассердился Котовский.

— Мы выполняем приказ...

Котовский несколько мгновений двигался молча. Потом сказал:

— Вас не виню. А Виталию вашему, видать, мало Могилева, Каменца, Деражни.

— Но и ваша бригада отбила у гайдамаков Проскуров, — ответил я.

— Что же, что отбила, а Волочиск приказано захватить мне.

— Мы вам мешать не будем, товарищ комбриг. Здесь вы старший начальник, и я готов выполнить любой ваш приказ.

— Вот как старший я вам приказываю вернуться в корпус. Волочиск возьмет моя бригада!

— А приказ? Я не вернусь.

После некоторого раздумья Котовский улыбнулся.

— На вашем месте, м-молодой человек, я поступил бы так же. Значит, вы решили твердо идти на Волочиск? А известно вам, какие там силы? — Комбриг, многозначительно кашлянув, бросил взгляд на нашу не столь уж грозную колонну.

— Знаю!

— А про бронепоезд знаете?

— Вот он!

В полукилометре от нас в глубокой железнодорожной выемке курсировал петлюровский бронепоезд «Кармелюк».

Я поднял руку, предупреждая дивизион о переходе на рысь.

— Ладно! — бросил примирительно Котовский и, обнажив клинок, подал им команду бригаде. Через несколько минут котовцы, свернувшись в походный порядок, двигались уже по правой половине шоссе голова в голову с дивизионом червонного казачества.

Обе колонны одновременно втянулись в Фридриховку. Настроение поднялось и у котовцев, и у червонных казаков. Бойцы этих лучших кавалерийских соединений с давних пор уважали друг друга.

Котовский, следуя впереди строя вместе с командирами полков Криворучко и Маштавой, рассказывал подробности недавнего боя за Проскуров.

День клонился к вечеру. Начало смеркаться. Мы приближались к западной окраине села. Навстречу нам со стороны Волочиска шел рысью разъезд черношлычников.

— Товарищи, в шашки! — скомандовал Котовский и дал шпоры коню.

За ним двинулись мы все — командиры частей и наши ординарцы. Петлюровцы, бросив пики, повернули назад. Они скрылись в облаках пыли. Со стороны Волочиска, в каком-нибудь километре, грянул артиллерийский залп. С воем высоко над нашими головами пролетели снаряды. Не нагнав черношлычников, мы повернули. Остановились на окраине Фридриховки.

Котовский, возбужденный скачкой, отдал короткий приказ:

— Моей бригаде ломать тыны справа, дивизиону червонных казаков — слева... Пройти огородами... И сразу же в атаку!

Пока гайдамаки безуспешно обстреливали дорогу, кавалеристы, принявшись с ожесточением за дело, уже через несколько минут, проскочив через крестьянские дворы и едва построившись для атаки, хлынули грозным валом к Волочиску — котовцы справа, а мы слева от шоссе.

Ни снаряды артиллерии, ни бешеная лихорадка «кольтов» так называемой пулеметной дивизии, ни огонь петлюровских юнаков (юнкеров) не смогли остановить кавалерийского смерча, обрушившегося на защитников последнего плацдарма самостийников.

«Кармелюк», застрявший в глубокой выемке, лишь грозился нам сердитыми вспышками паровозного дыма. Конечно, несколько смельчаков из команды «панцерныка», выбравшись из вагонов с двумя — тремя пулеметами на кромку откоса, могли бы причинить много бед. Но таких смельчаков на «Кармелюке» не нашлось.

В Волочиске началась паника. Петлюровские юнаки и офицеры с пистолетами в руках старались поддержать порядок на переправе, но обезумевшие гайдамаки, оглушенные яростным «ура» красной кавалерии, смяли их. Пешее и конное, в тачанках и экипажах, отборное войско Петлюры, ломая тонкий лед Збруча, бросилось под защиту иноземных штыков. Но не галушки и двухвершковое сало, не милые сердцу хутора и тихие сады ждали гайдамаков на чужбине...

Пан Пилсудский, допуская и плачевный исход авантюры, приготовил под Калишем и в Домбье обнесенные колючей проволокой лагеря с чечевичной похлебкой и тухлой кониной.

Один из петлюровских атаманов, командир разбитого Киевского конного полка Палий, высокий, плечистый, русоволосый детина, приблизившись к Збручу и потрясая кулачищами, кричал из-за реки:

— Чекайте, голодранцы, мы еще с вами встретимся!

Петлюровцы всегда отличались хвастовством. Я подумал: «Хвастайся, Палий. Теперь, когда тебя вытурили за кордон, больше ничего тебе и не остается». Но случилось так, что этот желтоблакитный верзила ровно через год все же вернулся на Украину.

Семен Очерет, осадив лошадь у самого берега, ответил атаману, чьим пленником он был несколько дней:

— Это тебе, пан Палий, не в кресле зубодера. Затули краще ротягу. Скажу вот что: после драки кулаками не машут. Видать, не намахался ты шаблюкою! Адью, пан добродий!

* * *

Итак, тринадцатого дня войны, которого опасался «знахарь» Максюк и на который надеялся пан полковник Кандыба, не было. Гайдамаки так и не увидели  Днепра и не услышали приветствия Богдана с высоты каменного жеребца: «Злоровеньки булы, козаки моi чубатi!» Война длилась всего двенадцать дней. Примаков оказался прав — для петлюровской армии ноябрьская встреча с советскими войсками была последней...

А на подступах к Волочиску желтоблакитное воинство под дружным натиском червонных казаков и котовцев не продержалось и часу.

Поздно вечером стрельба в городе не совсем еще утихла. Представители «нейтральной» соседней державы вызвали на переправу Котовского для дипломатических переговоров: случайно перелетевшая через Збруч пуля ранила какого-то пилсудчика.

Наш дивизион, не теряя времени, выдвинулся на юго-западную окраину города. Издали, со стороны железнодорожного моста, доносился частый перестук молотков. Пригнанные гайдамаками рабочие под наблюдением легионеров спешно перешивали колею с узкой на широкую. Значит, «Кармелюк» вот-вот ускользнет. Мы заторопились.

Пойму Збруча пересекала высокая насыпь. На ней-то мы и увидели вырисовывавшиеся на фоне пасмурного ноябрьского неба грозные контуры петлюровского «панцерныка». Это был наш старый знакомый. 20 июля 1920 года огнем доброго десятка стволов он тщетно старался остановить червонных казаков, устремившихся на Збараж.

Со своей грозной и весьма удачной позиции «Кармелюк», открыв огонь правым бортом, мог превратить в щепы город и нанести нашим войскам колоссальный урон. Но не зная обстановки, команда бронепоезда, очевидно, боялась поразить и своих.

Возможно, что в ожидании, пока путь будет готов, петлюровцы решили не обнаруживать себя. Наш дивизион развернулся на окраине Волочиска. На мой призыв: «Где наши охотники?» — первыми из строя выдвинулись коммунисты москвич Жуков и петроградец Сазыкин. За ними последовали другие. Всадники, обнажив клинки и разогнав лошадей по высохшей пойме, устремились с громкими криками «ура» на насыпь. До «Кармелюка» оставалось несколько метров. И вдруг ожили пулеметы врага. Вихрь пуль засвистел над нашими головами. Хотя и наступили сумерки, но конный строй  дивизиона представлял собой довольно крупную мишень для врага. Пришлось повернуть.

Под прикрытием огня нашего пулеметчика-виртуоза Семена Богданова мы спустились в низину. На выстрелы прискакал Котовский. За ним — эскадрон всадников.

— Что, х-хотели обштопать Котовского? — с иронией сказал Григорий Иванович и слез с коня, отдав его ординарцу. — Эх вы, горячая голова! Разве так берут бронепоезда? Молодой человек, молодой человек! — Котовский покачал головой. — Спешивайте ваших людей и спешивайтесь сами.

Очерет — мой добровольный советчик, забирая коня, добродушно, вполголоса ворчал:

— Видать, Котовский голова! И я вам казав, товарищ военком, верхи не достать нам того панцерныка...

Я выполнил приказ старшего и более опытного товарища. Котовский, спешив и своих всадников, построил их впритык к нашим людям. Обнажив клинок, стал впереди сводного отряда. Бросил мне вполголоса:

— Становитесь рядом со мной.

Уже стемнело. Пулеметы врага замолкли.

Спешенный отряд дружно устремился вперед. Стараясь не бряцать оружием, бойцы, следуя за командирами, под покровом темноты тихо взобрались на насыпь. У самой ее кромки Котовский во всю мощь легких гаркнул: «Ура!». Котовцы и червонные казаки, подхватив боевой клич, ринулись с шашками наголо к бронепоезду. Как-то растерянно затрещали пулеметы из двух-трех башен и сразу умолкли...

Оказалось, что команда «Кармелюка» под прикрытием ночи бросила поезд и ушла за кордон. В бронированных башнях оставалось лишь несколько оголтелых гайдамаков.

И вот Петлюра лишился последнего крохотного плацдарма, простиравшегося под колесами «Кармелюка». Знаменосец Котовского, взлетев верхом на насыпь, воткнул древко знамени у самого моста.

Котовский радостно воскликнул:

— Т-теперь можно сказать: полностью очищена советская земля от петлюровской сволочи!

Умолк грохот молотков. Путевики, не успев перешить колею, вслед за бежавшей командой бронепоезда убрались в Подволочиск. 

Покуда наши люди подсчитывали трофеи, мы с Котовским стояли на насыпи возле бригадного знамени.

— Одних пулеметов сотню штук бросили петлюровцы в Волочиске, — Котовский, сняв красную фуражку, вытирал платком лоб, — да шесть пушек попало в наши руки. На станции мои хлопцы охраняют три эшелона обмундирования, а мобилизованные Петлюрой мужики воевали в свитках.

— И мы отправили в дивизию, — сказал Брынза, — тридцать пулеметов и два орудия.

И вдруг комбриг ошарашил меня:

— Пороли вы, молодой человек, горячку с этой конной атакой, а видать, вы их крепко пугнули. Сдали они нам «панцернык» почти без сопротивления. И еще я вам скажу: хоть и сердит я на Виталия, а потребую, чтоб он вас представил к ордену Красного Знамени...

Какой-то боец с огромным узлом на спине соскочил с площадки бронированного вагона и направился мимо нас вниз. Котовский остановил его. Сорвал с плеч узел.

— Так это же петлюровское! — начал оправдываться боец.

— П-пусть петлюровское. Пойми, не для того Котовский сидел на царских каторгах, чтоб всякая сволочь марала его имя большевика. Еще раз увижу такое, — гневно сказал комбриг, — сдам в трибунал.

Мы спустились в низину. На окраине Волочиска в ожидании нового приказа собрался дивизион червонных казаков. Котовский, приблизившись к строю, обратился к кавалеристам:

— Спасибо, товарищи, за добрую службу. Молодцы, хлопцы!

— Служим трудовому народу! — дружно ответили бойцы.

Такова была моя встреча с Котовским 21 ноября 1920 года.

Дивизион, конвоируя пленных, ночью покинул Волочиск. Там расположилась бригада Котовского. 

На походе казак Жуков, достав из-за высокого обшлага измятый конверт, хвалился:

— Написал я в «Правду», как мы нынче доколачивали пана Петлюру. Возрадуются землячки!

Наши кавалеристы — добровольцы столицы — не теряли с ней связи. Жуков бережно хранил «Правду» за 6 июня 1920 года. В заметке «Казаки — Москве» сообщалось о подарке рабочим — вагоне белой муки, привезенной в столицу казаком Жуковым.

Прошло несколько дней. Мы все еще помнили бой под Волочиском. И вот к нам попала газетка самостийников «Вперед» от 27 ноября 1920 года. В ней писалось:

«...21 ноября разбитые армии Петлюры и Перемыкина кинулись через мост... Началась паника. Правительство в вагонах ждало паровоза. Петлюра из окна наблюдал за отходом. Огромное количество обозов и бронепоезд «Кармелюк», имевший 16 пушечных башен и несколько пулеметов, попали в руки большевикам...»

Да, петлюровцы были разгромлены. Лишь немногим удалось бежать за кордон.

Все части и соединения 14-й армии внесли свой вклад в достижение этой победы. Первый полк Владимира Примакова прорвал фронт черношлычников на Мурафе. Второй полк Потапенко истребил гайдамаков-черноморцев. Бригада Дмитрия Хлоня освободила Могилев. Пятый полк Самойлова порубил конную бригаду есаула Фролова.

В этой конной атаке славно поработали и боевые клинки комкора Примакова, начдива Демичева, комиссаров Петровского и Генде-Ротте, работников штаба корпуса Журавлева, Кушакова, Кузьмичева, Пилипенко, Рубинова, Чайкина, Смолярова, Столбового и связного при штабе корпуса казака 2-го полка Лидии Ливенцовой.

6-й полк Василия Федоренко уничтожил три батальона беляков из армии Перемыкина. Артиллеристы Михаила Зюки не отставали ни на шаг от кавалерии, поддерживая ее атаки.

Немало гайдамаков покрошили пушки самого юного командира батареи москвича Сергея Лозовского, отец которого был комиссаром знаменитой дивизии Киквидзе. 

Бригада Котовского ворвалась в Проскуров. Дивизия Микулина и башкирская бригада Горбатова гнали казачьи полки есаула Яковлева от Литина до Деражни. Стрелковые дивизии — 24, 45 и 60-я — добивали петлюровские части. Котовцы и червонные казаки, вырвавшись далеко вперед, к Волочиску, нанесли петлюровцам последний, завершающий удар.