— Чего ты трясешься, дура? — с напускной свирепостью обратился командир воздушного лайнера Левон Ашотович к стюардессе Жанне. Он всегда считал, что женские выкрутасы лучше всего ликвидируются жесткими мерами. — Первый раз, что ли?

— Так их же целый салон. Вы выйдите, посмотрите.

— Видел уже. Ну и что? Они, во-первых, в наручниках, а во-вторых — под конвоем.

— Я боюсь, — немотивированно заявила Жанна. — Меня трясет. И вообще, у меня уже две недели задержки. Меня тошнит.

Левон Ашотович яростно выдохнул воздух. К воцарившемуся в воздушном флоте бардаку он не то чтобы привык — это было решительно невозможно, — но притерпелся. Частично. То, что в Иркутске пьяная в лоскуты наземная служба даже не подошла к самолету, а на подлете к Мирному выяснилось, что шасси никак не желает занимать нужную позицию, из-за чего посадка произошла не совсем гладко, — это бывает. Скандальная десятипудовая тетка, упрятавшая в складках необъятного живота расстегнутый ремень безопасности, мотыльком выпорхнувшая из кресла при экстренном торможении и разворотившая в полете полсалона, — тоже случается, хотя и не так часто. Слава Богу, что обошлось сломанной рукой. Недельное ожидание заправки из-за нехватки керосина и неперечисления средств, кем-то в очередной раз украденных, — вещь вполне привычная, хотя иногда и порождающая горестное изумление перед лицом алчности человеческой. Хроническое отсутствие бортпитания — черт с ним, потерпят, не баре, хотя с таким контингентом пассажиров могут возникнуть трудности. Но стюардессу, вступающую в пререкания с командиром и периодически угрожающую ему внеплановой беременностью, терпеть было никак нельзя. И сделать с ней ничего нельзя. Совершенно безвыходная ситуация. Левон Ашотович закрыл глаза, досчитал до десяти, пошарил в кармане, вытащил теплый зеленоватый лимон и сказал:

— На-ка вот. Пожуй там у себя. И не психуй. Я минут через сколько-то выйду в салон. Посмотрю, что там.

Обычных пассажиров в этот раз было немного — человек десять, не сезон. Настоящий бум, когда самолеты будут брать штурмом, сидеть друг у друга на голове и на полу в проходе, начнется не раньше чем месяца через два-три. Так что обстановка была бы вполне курортная, если бы не два десятка пассажиров необычных. Конечно же, конвоируемых заключенных приходилось перевозить и раньше, на доследование или на пересмотр дела. Но в таком количестве — никогда. Уже одно это наводило на нехорошие мысли, так что Жанну вполне можно было понять. Не иначе, как все они члены одной банды, наверняка особо опасной, потому что в Кандыме сявок не держат. А ну как они сейчас перемигнутся и поставят конвойных на ножи, дело вовсе даже нехитрое, потому что непонятно, кто кого конвоирует, — ежели к каждому конвойному прикованы наручниками по два зэка, что им стоит его дружно придавить, а потом уже двинуть к кабине пилота с интересными требованиями.

В Афганистан Левону Ашотовичу совсем не хотелось.

Он, конечно же, не мог знать, что в Афганистане его пассажирам делать нечего. У них было серьезное дело в Иркутске.

Прогрессивная и совершенно естественная для любого цивилизованного общества идея Адриана насчет создания компании, акции которой будут обмениваться исключительно на колчаковские бумажки, была принята лично Кондратом, а затем и всей верхушкой зоны прямо-таки на «ура». Полковник Таранец срочно собрал весь контингент на плацу, куда вывезли завернутого в тулуп Кондрата. Тот шепотом произнес небольшую речь, которую Семен Огонек громогласно довел до сведения собравшихся, и затих, наблюдая за происходящим. А Адриан начал отвечать на вопросы аудитории.

Вопросы крутились вокруг одного и того же. Почем бумажки? Несколько десятков миллионов долларов. Понятно. Отдай нам, милый человек, эти несколько десятков миллионов, мы тебе вернем бумажки и — счастливого пути. Не отдам. А это еще почему? Не веришь нашему воровскому слову? Да как вам сказать. Все равно у меня таких денег нет. Чтобы они появились, бумажки надо все собрать в одном месте, отвезти в Штаты и уже там в банке получить деньги. Ишь ты какой! Умник! Давай-ка мы их сами продадим этому банку. А? Сами не продадите. Банк их не покупает. Он просто на них смотрит, потом уничтожает, потом выдает деньги. Для этого все бумаги надо собрать в одном месте. Без этого никак. А если вот так? И вот так тоже не получится. А вот так? И так не получится.

Когда все вдоволь наорались, вперед вышел лысый Коновалов.

— Понятно, короче, — сказал он солидным голосом. — Только не до конца. Мы, значит, бумажки собираем обратно. Ты нам взамен другие бумажки отдаешь. Как? Облигации?

— Акции.

— Один хрен. Потом ты едешь в Штаты, колчаковские бумажки на доллары менять. Так?

— Да. Так.

— А можно так, чтобы ты эти свои акции-облигации на доллары поменял, а наши бумажки до той поры у нас остались? Вернешься с бабками, мы тебе за милую душу их отдадим. А?

— Нет. Так нельзя.

Коновалов закручинился, и тут вперед вырвался неистовый вождь Софрон.

— Трудовой народ, многократно обманутый и ограбленный, — засипел он сорванным голосом, — никак не может согласиться с этой коварной и незаконной затеей наймитов капитализма и сионистских кругов реакционной общественности. Мы требуем восстановления социалистической законности. Защиты прав трудящихся! Возврата к ленинским нормам!

Он митинговал долго. Толпа обмякла.

— Заткнись, гражданин Софронов, — вклинился Огонек, выслушавший очередное указание. — Заткнись и замолкни. Если ты можешь что по делу сказать, говори, только быстро, а то никакой возможности тебя слушать больше нету. Давай предложи что-нибудь — и поехали дальше. Караул, между прочим, устал. — Он кивнул в сторону зябнущих конвойных.

— Требуем, — неожиданно прорезавшимся звонким голосом произнес Софрон и вытянул из кармана ватника грязный листок бумаги. — С учетом особенностей текущего момента и трагических событий, приведших к кровопролитию, за которыми последовал беззаконный передел и захват народного достояния, требуем. Первое. Принять к сведению предложение гражданина Америки Дица. Второе. Создать народное акционерное общество, имея в виду последующий сбор колчаковских купюр и их обмен на американские доллары США в духе гласности и социальной справедливости. Третье. Выразить недоверие реакционному и продажному руководству зоны и провести все мероприятия под контролем вольных властей с непременной юридической экспертизой и нотариальным удостоверением.

— Ага, — произнес Зяма, глядя в темно-серое небо. — Разбежались прямо вольные власти. Сейчас они сюда поедут, с юридической экспертизой.

Но совершенно неожиданно фантастическое предложение Софрона получило поддержку собравшихся. Просто так обменивать хоть и непонятные, но явно чего-то стоящие колчаковские деньги на вовсе уж неизвестно что, никто не хотел. По-видимому, Кондрат почувствовал настроение, потому что поманил Зяму рукой и что-то прошептал на ухо.

— Будем решать вопрос, — казенным голосом объявил Зяма. — Расходитесь.

На следующий день Адриан, запертый во избежание неприятностей в санчасти, случайно подслушал беседу Дениса и полковника Таранца.

— Не могу я, понимаешь, нет? — орал Таранец под окном лазарета. — Не могу объект оголить! Вы бы еще сто человек надумали вывозить! Совсем, что ли? Слетай один. Ну, Софрона захвати с собой, чтобы не вонял тут. И то — четверых в конвой давать, а у меня народу с гулькин хрен, скоро уже впору будет офицеров на вышки ставить. Опять же — это сколько вертушек надо вызывать, чтобы всю вашу гоп-компанию в Мирный вывезти? Это же чертова прорва!

— Вертушки — не твое дело, — вежливо объяснял Денис. — Это я решу. Ты конвой дай.

— Нет у меня столько конвоя! — взвыл Таранец. — На одиннадцать зэков — сколько надо конвоя? Умеешь считать? Двадцать два человека надо конвоя. Да капитана Сучкова в сопровождение. Всего двадцать три. Если ты все можешь, из Мирного конвой затребуй. Им там все равно делать не хрена.

— Ты меня на горло не бери, — посоветовал Денис. — А то я сейчас в зоне скажу, что ты тут залупаешься, и кончатся наши с тобой разговоры. Мне, если честно, плевать, откуда конвой будет. Из Мирного, так из Мирного. Будем с мирненским начальством договариваться. Моральный кодекс коммунизма помнишь? Кто не работает — тот да не ест.

Таранец мгновенно сбавил тон.

— Да ладно тебе. Я ж тебя как человека прошу. Куда такую прорву тащить… Я ж по-людски. И ты давай по-людски.

— А если по-людски, то и нечего базарить. Сколько можешь дать?

— Четверых. Ну пять человек. От силы шесть.

— Дашь шестерых. Плюс Сучкова.

— А как же… У меня же инструкция…

— Подотрись.

Через три дня в небе над зоной засвистело. На плац перед курганом один за другим садились пятнистые вертолеты, разметая свежевыпавший снег. Трое близнецов в тулупах, белых бурках и мохнатых шапках побежали, пригибаясь, к кабинету Таранца. Чуть позже Адриан увидел в свете прожектора, как туда же под конвоем повели Веревкина.

Заинтригованный происходящим, Адриан зажал в углу старика Дица, пришедшего навестить, и начал допрашивать.

Старик доложил Адриану, что некоторое количество заключенных численностью около десяти человек, может, и поболе будет, встали на путь деятельного раскаяния в совершенных преступлениях и собственноручно написали заявления на имя начальника зоны, сознаваясь в доселе нераскрытых органами следствия правонарушениях, совершенных ими совместно и поврозь до помещения их в места лишения свободы и поныне остающихся нерасследованными. Искренне раскаиваясь в содеянном, а также желая максимально способствовать улучшению статистики раскрываемости, указанные правонарушители готовы подписать чистосердечные признания, максимально сотрудничать со следствием и понести любое наказание, которое назначит им суровый закон. Поэтому из Мирного прилетела специальная прокурорская бригада, которая как раз в это время занята оформлением документов для отправки зэков в Иркутск на предмет проведения дополнительного следствия.

От приземлившихся в Мирном вертолетов до стоящего под парами «Ила» раскаявшиеся зэки бежали парами, волоча за собой конвоиров, каждый из которых был прикован наручниками сразу к двум заключенным. Колонну замыкали Адриан, Денис и полковник Таранец. Адриан поместился в первом салоне, через проход от него сидели Веревкин и Софрон, обросший рыжей щетиной. Между ними поместился сопровождающий солдат конвойной службы. Веревкин перехватил взгляд Адриана, поднял левую руку в стальном браслете и громко сказал:

— Летят перелетные зэки. Слышал такую песню?

— Пойдешь!

— Не пойду!

— А я говорю — пойдешь!

— Не пойду! Сами идите.

— Пойдешь! — Левон Ашотович пытался перекричать доносящийся из салона мерный грохот — некормленные и потому оголодавшие зэки изо всех сил лупили захваченными с собой ложками о подлокотники кресел. — Воды им предложи! Больше все равно ничего нет. Пройдись по салону…

— Прошлась уже. Больше не пойду. Они смотрят. И руками хватают. Вот синяк уже.

Левон Ашотович оторвался от штурвала и ненавидяще посмотрел на Жанну.

— Ты сейчас же, — прошипел он, — выйдешь к пассажирам… Ты сейчас же выйдешь к этим долбаным пассажирам… Иначе я не знаю, что я сейчас с тобой сделаю. Или с собой. Или с этим долбаным самолетом. Убью, блядь! — неожиданно для себя самого взвизгнул он.

Жанна подскочила, будто уколотая, и пулей вылетела в салон. Трясущейся рукой Левон Ашотович забросил в рот сразу три таблетки валидола. Со лба на штурвал упала крупная капля пота. Он вытер ее рукавом. Потом вытер лоб. За спиной обнаружилось смутное шевеление воздуха. Левон Ашотович обернулся. Перед ним снова стояла белая, как полотно, Жанна.

— Он здесь, — пролепетала Жанна, с трудом удерживая слезы. — Я его узнала.

—Кто?

— Тот американец. Помните? Нью-йоркский рейс помните? Если он опять в туалет пойдет…

— Так что ты стоишь тут? Беги туда. Мне сейчас только чрезвычайной ситуации в воздухе не хватает. Остальное все уже в наличии.

Жанна покорно кивнула, попятилась к выходу в салон и вдруг просияла улыбкой:

— Милый… Знаешь… А у меня вроде только что началось…