Улахан Тойон рода Белого Коня был сильно расстроен. Практически взбешен. С каменным лицом приехал он из городского собрания, молча спешился, молча швырнул поводья конюшему, так же молча прошел он в свои покои, ни на кого не посмотрел, ни с кем не заговорил, только отходил плеткой подвернувшегося на его пути мелкого служку. А нечего ходить где попало, хорошо хоть насмерть не запорол.

Дворня хорошо все поняла, попряталась по углам. А Кривой Бэргэн, десятник личной стражи тойона, сказал конюшему: "Обидели хозяина, злой совсем". Это было новостью. Злой тойон — это нечто невообразимое. Может война скоро? Так если бы война, так тойон радовался бы. Значит, действительно обидели.

Юрюнг Тыгын, Светлый Тыгын, (для друзей — просто Тыгын) срывать зло на своих ближних не стал. Конечно же, отходить плеткой первого попавшегося лизоблюда было хорошим решением. Что-то их много развелось в городском доме.

Прошелся кругом по комнате, зажег светильники у домашней кумирни. Привычные действия немного успокоили его. Сел на свою любимую лакированную скамеечку и задумался. О том, как дальше жить.

Надо развеяться, съездить в свой родовой улус, отдохнуть. В родных краях и духи предков помогают. Надо уезжать из города, пока сгоряча не сделал непоправимого. Так, наверное.

Не откладывая надолго задуманное, Тойон вызвал десятника своей личной стражи, Кривого Бэргэна.

— Да, Светлый! — склонился в поклоне Бэргэн.

— Прикажи готовиться в дорогу. Послезавтра выезжаем к Урун-Хая. Пусть полусотни Мичила, Айдара, Бикташа и Талгата завтра проедут по пути и подготовят стоянки. Заодно посмотрят, чтобы не было лишних глаз. Со мной поедет Сайнара. Скажи конюхам, чтобы желтые кибитки не готовили. Поедем на простых. Пусть приготовят новые бунчуки, старые совсем истрепались.

— Хорошо, господин. Все сделаем.

Что же, решение принято и это немного успокоило Тыгына. "Что-то старый стал, тяжелый на подъем" — подумал про себя Тыгын, — "раньше было — оседлал коня и помчался. А сейчас? Пока караван соберут, пока кибитки наладят, пока родня соберет своё добро, пока погрузятся, пока тронутся — два дня пройдет. Вон, забегали, засобирались".

Раздражение не проходило. Казалось, злость вызывало всё: неторопливость дворни и прислужников, визгливый и шумный город, бестолковая родня, куда же от нее деться, и даже яркое солнце. И чего это сегодня взъярился? Не подобает тойону проявлять свои чувства на людях, а все-таки раздражение показал. Практически неуважение оказал родственникам. Надо будет завтра послать подарки. Хотя как… подарки — это оказать уважение, а напыщенному индюку, прости, Высокое Небо, какое может быть уважение? Но все равно, надо соблюсти обычай.

Тыгын вскочил и опять начал нервно ходить по комнате. Нет, ну ладно, этот один, а остальные? На кого стали похожи потомки стремительных завоевателей, покорившие все племена Степи? Большинство тойонов нынче сидели по своим улусам, в богатых дворцах, окружили себя прихлебателями, погрязли в роскоши и пуховых перинах с наложницами. Заросли салом, мало кто из них сейчас способен самостоятельно запрыгнуть на коня, а уж про то, чтобы ночевать в степи, подложив под голову седло, не могло быть и речи. Праздность — вот мать всех пороков, и этих пороков становилось всё больше и больше. Уже сыновья нынешних тойонов забыли, как седлать коня, о великих подвигах слышали только от акынов. Кражу десяти коней в соседнем улусе выдавали за доблесть, а кичились между собой, кто больше выпьет вина и огуляет девок. Тьфу. Но мало того, что араку продают почти открыто, так откуда-то появилась золотая пыль, которая дарует забвение и сладкие грезы и, люди говорили, что некоторые из сыновей ханов и беев балуются новой игрушкой.

Тойон Тыгын вздохнул и опять присел на скамеечку. Раньше все было проще. Боотуры были боотурами, а не ряжеными куклами на празднике Ысыах. Вот и сам Тыгын в молодости думал, что все решает доблесть и сила. И даже презирал своих дядьев. Один заперся в башне и стал считать звезды. Звездочет, значит. Недостойно для степняка.

Смотреть вдаль, за горизонт, может там остались ещё враги, которых надо покорить и ограбить. Вот занятие для настоящих мужчин. А он, ха-ха, звезды считает. И что-то молол насчет звезд, которые неправильные, которые как-то не так движутся. Что за чушь? Всем известно, что звезды — это золотые и серебряные гвозди, вбитые в небесную твердь, и двигаться никак не могут.

А второй дядя? Как последний нищий шатался по степи, на свои деньги нанимал олонхосутов, акынов и сказителей, слушал бредни выживших из ума стариков. А потом, совсем уже больной, приехал в свой дом и до самой смерти писал книгу. Он так и говорил: "Книгу". Хотел что-то втолковать племяннику про то, что в песнях и эпосах, что поют сказители, много непонятных мест. А что там непонятного? Боотуры древних времен косили врагов, как пшеницу, связывали в снопы и выбрасывали за край ойкумены, чтоб больше не досаждали добрым людям. А то, что акыны привирают слегка, так это от дармовой бузы, которой дядя щедро их поил. К примеру, где взять столько железа, будь ты хоть трижды злой дух, чтобы построить железный столб до небес или какой-то там железный дом на пятьдесят окон. Это все вранье. Правда только в том, что великие воины степи всех победили. Как жаль. Не с кем силой померяться, извели всех врагов боотуры, нам не оставили.

А теперь так тойон уже не думал. Видимо раскисли мозги от старости, разные мысли в голову лезут. Что враги — это не богатыри из других краев, а чиновники из управы, с сальными улыбочками вымогающие взятку. С каким удовольствием сегодня Тыгын врезал по зубам такому молодчику, чтобы тот думал, кому дерзить. И ведь вышиб ему зубы, а вот усмешку в глазах — нет. Это и взбесило сегодня Тыгына. Чиновники уже считают себя ровней Улахан Тойону Старшего рода, тогда как недостойны лизать ему сапоги. И сегодня впервые посетило Тыгына сомнение, а так ли хороши незыблемые законы, данные нам Отцом-основателем, может не столь совершенны они, если позволяют появляться на свет таким червякам, как этот чиновник.

А может быть враги — это те баи, которые дерут три шкуры со своих дехкан и пастухов, отчего возникают бунты и волнения? А потом Тойоны спешно посылают туда свои сотни, чтобы замирять бунтовщиков, а воевать против пастухов — не это ли позор для воина?

А может враги — те шустрые неприметные парни, которые тайком в Степь доставляют араку, дурман-траву и золотую пыль, отчего люди уподобляются свиньям или сходят с ума? Как воевать с такими врагами, если их днем-то не видно, а уж ночью и подавно?

Думать надо, много думать, однако.

Тойон Тыгын хлопнул в ладоши. Тут же в дверь заглянул служка.

— Чего прикажете?

— Вели подавать ужин — сказал Тыгын, — а ко мне позови госпожу Сайнару.

Внучка примчалась почти сразу, бросилась обнимать деда.

— Ой, деда, ты приехал, сказали злой, да? — защебетала девушка, — А чего ты злой? Мы поедем на войну, да? Всех накажем?

— Нет, внучка, не поедем мы на войну, мы поедем послезавтра к Урун-Хая, на наши аласы. Надо свой улус навестить, давно там не были.

— Ой, наконец-то, я уже устала в городе, тут такая тоска. И ещё, дед, почему тётка говорит, что мне скоро замуж? Я не хочу замуж! — притопнула ногой внучка, — И вообще, что ты ко мне приставил этих старушек? То — нельзя, это — нельзя, на лошади скакать — нельзя, из лука стрелять — нельзя, — внучка зашепелявила, передразнивая няньку, — девушке из Старшего рода не пристало скакать на коне!

Тыгын рассмеялся и сказал:

— Девушке из Старшего рода прилично всё, и если кто-то посмеет осуждать девушку из рода Белого Коня, тому девушка может отрубить голову. А нянек я тебе приставил потому, что девушке из Старшего рода неприлично ходить без нянек. А ещё ей неприлично что-то самой делать — для этого есть слуги. Пошли ужинать, балаболка.

— Я ничего сама не делала! Только Звездочку запрягла. А Звездочка не подпускает конюха, от него воняет. А можно я ему отрублю голову? Он плохо на меня смотрел!

— Если всем слугам рубить головы, так можно и без слуг остаться. Прикажу его выпороть, что бы лучше за лошадями смотрел, а не на свою госпожу, — ответил Тыгын, радуясь, что тема замужества заглохла.

Во дворе дома был накрыт дастархан, суетились повара. Слуга подал Тойону чорон с кумысом. Как и полагается, старик плеснул немного кумыса в очаг, духам огня, потом сел за дастархан и произнес: "Слава Высокому небу Тэнгри и Отцу-основателю", что было знаком начала ужина. Ужинали по-простому, без особенных разносолов.

Кумыс, к которому были изюм, орехи, сушеный творог и баурсаки. Сразу же на столе оказались казы, шужук, жал, жай, сурет-ет, карта, бауыр-куйрык, табананы и салат из редьки. Затем подали куырдак, за ним самсу. Это все запили кумысом, за которым вынесли охлажденную дыню с фруктовым сиропом.

Тойон громко рыгнул, показывая всем, что ужин закончен, народ засуетился, выбираясь из-за дастархана.

Ещё один день прошел не зря.

Утром, после легкого завтрака, Урюнг Тыгын вызвал своего верного десятника Кривого Бэргэна и сказал ему:

— Мне сегодня плохой сон был. Завтра выезжать, а неспокойно на душе. Я сегодня в городской Управе, говорить буду. Потом к Старухам пойду. Скажи Ильясу, пусть приготовит дары. И ещё. Мы поедем через земли Серой Лисы и Чёрного Медведя. Ты знаешь. Пусть Ильяс упакует для них какие-нибудь знаки уважения, но я не хочу их видеть. Ты отправил Мичила и остальных?

— Бикташ уже уехал, остальные нет.

— Тогда задержи их. Скажи, что до земель Серой Лисы мы пойдем дорогой Отца, да пребудет с ним слава. Потом караван пойдет дальше, а мы свернём в сторону от аулов. Так же пройдем по земле Чёрного Медведя. Пусть Талгат выезжает вперед, выберет дорогу, и разгонят всяких бродяг. Мичил и Айдар пойдут с караваном. И отправишь завтра Тойонам подарки, пусть скажут, что я спешу в Урун-Хая, и не могу почтить их своим присутствием. Всё, иди.

— Хорошо, господин. — Бэргэн поклонился и вышел из комнаты.

Первым делом надо проверить, как его родня собирается в дорогу. Тыгын прошел на женскую половину, где стоял гвалт, ругань и суета. И это всего-то две младшие жены и одна внучка. Хорошо, что старших жён оставил в улусе, иначе в дорогу не собрались бы никогда.

Тыгын поморщился, постоял, плюнул и пошел дальше. Однако, пройдя несколько шагов, вернулся. Он внезапно почувствовал желание. Зашёл к женщинам, взял за руку младшую жену, молодую и худенькую Дильбэр и повел в одну из спален. Не раздевая жену, задрал подол её халата и овладел ею. Она заплакала. "Опять плачет", — подумал Тыгын, — "надо будет подарить её кому-нибудь". Дильбэр он взял в жёны три луны назад, из одного из дальних наслегов, и она до сих пор не привыкла к жизни в городском доме Тыгына, и каждый раз тихо плакала, когда Тыгын входил к ней. Возможно, её обижали другие жены, но это никого не волновало. Тойон вышел во двор, и не заметил, как другая младшая жена, широкобедрая Айбану, закусила нижнюю губу и на глазах у нее блеснули слезы.

Тойон прошелся по двору, среди суеты нашел Ильяса, хранителя амбаров. Возле повозок тот раздавал указания, народ подбегал, убегал, что-то тащили, что-то паковали, увязывали тюки, работа кипела.

— Ильяс, тебе Бэргэн все сказал?

— Да, господин.

— Тогда вот что. Моих жён и родню погрузишь в кибитки и отправишь большим караваном по дороге. А я с Бэргэном и Сайнарой пойду другим путем. Приготовь все на вьюках, без кибиток. И найди мне двух девок покрасивее, в прислугу. Дашь со мной народу, сколько надо, самых верных выберешь. Ты останешься в городе.

— Слушаюсь, господин.

— Подарки Старухам отправишь, как будут готовы, сразу к Храму, пусть меня ждут. Я позже там буду.

— Слушаюсь, тойон.

Солнце уже показалось над вторым куполом храма Тэнгри, осветило двор Пора выезжать в управу, на малый муннях тойонов.

Тыгын прошел к конюшне. Здесь суеты не было. К Тыгыну подбежал конюший, склонился в поклоне, доложил, что все лошади здоровы. Тыгын с размаху ударил его камчой по спине, разодрав ватный халат. Конюший взвыл:

— В чем я провинился, о Пресветлый Тойон?

— В том, что конюхи распустились и предаются праздности. Вчера Сайнара-хотун жаловалась, что твои работники глазеют на неё с бесстыдством. Поэтому ты сейчас найдешь того наглеца и дашь ему пять плетей за то, что он пялился на неё, и ещё пять за то, что пока он глазел на госпожу, он не смотрел за конями! Отправишь его в дальний наслег, пусть собирает кизяк и любуется на коров. В следующий раз я прикажу выпороть не только всех конюхов, но и тебя! Иди, прикажи, пусть седлают Сокола.

Тыгын ещё раз несильно хлестнул его, показывая, что не сердится и прошел дальше в конюшню. Проверил на выбор трех лошадей, остался доволен. Конюший своё дело знает, но пороть всё равно надо. Стоит только недосмотреть, как погубят всех коней.

Сокол, любимый жеребец Тойона уже был осёдлан и стоял, перебирая стройными ногами. Тыгын вскочил на него, проехался по двору. Показал Бэргэну растопыренную ладонь и махнул рукой. Пятерка стражи сразу заняла место за Тыгыном и они выехали за ворота.

Тем временем внучка тойона раздала указания служанкам, что и как паковать, какие наряды брать, вышла на крыльцо дома, посмотреть на порку конюха — какое-никакое развлечение, в этой скукотище городской жизни. Нечасто дед порол слуг, посмотреть стоило. Тем более что пороли недоумка, который недавно пялился на нее, как на простую девку. Впрочем, ничего интересного не случилось. Сайнара же думала о другом. Завтра они поедут в степь. А урок никто не отменял, надо идти учить, иначе дед будет ругаться. А может и плёткой отходить. Строгий дед, но добрый.

Тойон прибыл на муннях, собрание тойонов, вовремя. Ещё даже не все собрались. В зале, украшенным бунчуками семи Старших родов, коврами и шёлковыми яркими занавесями, тойоны раз в шесть лун, как и завещал Отец-основатель, для того чтобы выслушать градоначальника и решить спорные вопросы. Присутствие на этих собраниях было необязательным. Есть вопросы — приезжай, нет вопросов — приезжай, выпьем кумыса и бузы, похвастаемся друг перед другом. Не хочешь приезжать — не приезжай, но на тебя могут посмотреть косо.

Прибыли только пять тойонов, ввалились в зал, громко и уважительно приветствуя друг друга, стали рассаживаться за круглым массивным столом, стоящим на низеньких резных ножках. Круглый стол — это тоже от Отца-основателя пошло, да пребудет с ним слава. Тойоны Старших родов равны между собой, и каждый из них ревностно следил за тем, чтобы никто не забрал себе влияния больше, чем другие.

Отец-основатель поделил Большую степь между семью Старшими родами и тремястами Нижними родами, определил каждому из родов где селиться, где пахать и сеять, а где пасти. И построил Отец основатель Золотой Город — Алтан Сарай, и велел раз в шестьдесят лун собирать Улахан Муннях — Большое Собрание тойонов Старших родов, чтобы они назначали управителя города, и не было в том городе власти тойонов — только власть градоначальника. И повелел Отец-основатель каждому из Старших родов построить город и править там, в своих пределах. Создал Он законы столь совершенные и справедливые, что вот уже целую вечность процветает Большая Степь, в довольстве и счастье живут её жители.

Главным сегодня был Манчаары, Улахан Тойон Старшего рода Серой Белки. Справа от него, как и положено, сел белый шаман, слева — чёрный шаман, но их слова не было, пока соблюдались заветы Отца-основателя. Сказал Манчаары:

— Во имя Тэнгри и Отца-основателя, да пребудет с ними вечная слава!

Слово говорил Алтанхан, нынешний градоначальник. Долго и витиевато приветствовал он уважаемых тойонов, нудно перечислял сколько поступило денег в казну, сколько и на что потратили и даже взопрел от усердия. Это было тойонам совершенно неинтересно, однако полагалось выслушать. Наконец Алтанхан замолчал.

Слово сказал Тыгын.

— Вчера я заходил в управу, уважаемый Алтанхан. И сегодня зашел, и был удивлен, что некоторые чиновники ещё живы. Однако мне кажется, что ты забываешь наставлять своих подчиненных и воспитывать их в почтении к старшим.

Алтанхан покрылся красными пятнами и проблеял, дескать, недосмотрел, исправлюсь. Другие тойоны возмущенно загудели: все уже знали про вчерашний случай в управе.

Тыгын продолжал, не слушая его:

— Ты забываешь, что некоторые градоправители после службы отправлялись не в загородный дом, на достойный и заслуженный отдых, а на кол. И скажи мне, уважаемый, почему в городе торгуют золотой пылью? Почему эти люди до сих пор не болтаются на виселице, вместе с начальником городской стражи?

Манчаары добавил:

— Алтанхан! Мои люди вчера видели, как из города уезжала семья одного уважаемого мастера. Ты не помнишь, кто это? И куда он поехал? Ты же знаешь, что городские кузнецы не могут покидать Алтан Сарай без приглашения тойонов Старших родов. Никто из нас кузнецов не приглашал. Мы хотим услышать объяснения.

— Ты, Алтанхан, в течении семи дней найдешь нового начальника городской стражи или мы будем собирать Большой Муннях. А ещё ты нам найдешь тех, кто разрешил выехать кузнецу и кто торгует золотой пылью, — добавил Алгый, Улахан Тойон Старшего рода Красного Стерха.

Градоначальник позеленел от ужаса и затрясся своими тремя подбородками и необъятным чревом.

Тойоны переглянулись и вышли из зала для того, чтобы в соседнем помещении сесть за дастархан и за пиалой ароматного кумыса продолжить беседы. Ну и пообедать заодно. Тойоны, хоть и не могли править в городе, но управа содержалась на их деньги, и они сделали так, чтобы чувствовать себя здесь непринужденно.

Во время обеда Тыгын объявил всем, что здоровье его пошатнулось и шум города плохо влияет на его сон. Разлитие желчи, как сказал лекарь, требует лечения на родных аласах тойона.

На обед, помимо традиционных блюд, подали, по просьбе Тыгына праздничный ет. Все присутствующие оценили широкий жест Тыгына и стали наперебой приглашать в свои улусы. Тыгыну все застольные приглашения были хорошо известны: стоит ли тащиться в улус к другому тойону, потратив на это три луны, чтобы выпить пиалу кумыса? Ну, разве только на соколиную охоту. А с теми родами, по чьим земли ему придется ехать, его род находился в плохих отношениях.

Постепенно от бузы у тойонов начали развязываться языки. Этот момент и нужен был Тыгыну. Он потихоньку начал расспрашивать остальных, почему на муннях не приехали тойоны родов Чёрного Медведя и Серой Лисы. Манчаары сказал:

— У Эллэя, говорят, среди черни объявились люди, которые возмущают дехкан.

— Что, бунтуют?

— Я не знаю, вроде не бунтуют. Но Харысхан уже волнуется.

— Да, как интересно, я поеду через эти места, послушаю, что люди говорят. А что это за история про мастера?

— Мастера стали пропадать, давно уже. Но никто внимания не обращал, мастера так себе были. А вчера мои люди увидели, как уста Мансур кочует. Всю родню взял и поехал. Пока узнали, что это кузнец из города, он уже на землях рода Серой Лисы был.

Тут и остальные тойоны начали говорить про разное, что в Степи бывает. Тойон слушал и мотал на ус. Совсем недавно был в степи, недавно кочевал, а новостей уже целый мешок. И говорили про овцу в дальнем наслеге, что принесла двухголового ягненка, и про кусок золота, размером с баранью голову, который нашли в горном ручье пастухи, и о том, что откололась часть неба, с грохотом и воем упала на землю и убила двух коров. В этом все крестьяне видели плохое предзнаменование и шаманы камлали три дня и три ночи, чтобы Тэнгри сменил гнев на милость. Потом искали дыру в небесах, не нашли. И ещё говорили, про то, что в некоторых аулах видели человека в желтых одеждах, который бился в падучей и выкрикивал странное: дескать, милость явит нам Высокое Небо Тэнгри, скоро прибудет сын Отца-основателя, и наступит золотое время. Человека за святотатство били камнями и выгоняли из аулов.

Тойоны в скором времени вовсе развеселились. Уже вызвали музыкантов и танцовщиц, веселье становилось всё громче. Тыгын попрощался со всеми и поехал со своей охраной к храму Старух, где его дожидались слуги с дарами. Тойон вчера ушел от разговора про замужество внучки, разозлился на свою сестру, которая много болтала языком. А без того, пока свое слово не скажут Старухи, никакого замужества не будет, поэтому Тыгын и волновался и не начинал никаких разговоров, боялся сглазить.

Бэргэн постучал в маленькую дверцу в стене, окружающей храм. Дверца со скрипом открылась, и первыми во двор храма зашли слуги с дарами. За ними зашел Тыгын, а после него — Бэргэн. Дары сложили во дворе. Старуха, которая их встретила, махнула рукой, и, не обращая внимания на подарки, молча поманила Тыгына за собой. Они прошли коридорами храма в келью к главной старухе.

— Я знаю, зачем ты пришел, Тыгын, — сказала главная, — внучке пора замуж собираться.

— Да, эбэ, — ответил тойон, — но мы не спешим.

— Хорошо, Тыгын, я пришлю к тебе человека, когда сёстры разберут сети. С каждым годом всё хуже и хуже. Скоро совсем не с кем будет вязать узлы. Да пребудет с тобой милость Тэнгри, иди к шаманам, проси, чтобы камлали. Старшим родам нужна свежая кровь.

Тойон поклонился Старухе и вышел. Ещё одно дело было сделано.

Тыгын отослал слуг домой, а сам отправился в храм Тэнгри. Смеркалось. Так незаметно прошел день. Старухи ничего не обещают, это плохо. Надо говорить с шаманами.

Храм Тэнгри, самое большое строение в городе, с которым не сравнится даже караван-сарай, поднимался своими полукруглыми куполами до небес, и располагался в восточной части Города, совсем недалеко от дома Тыгына.

Там его ждали. Тимэрхэн, самый старый из всех чёрных шаманов, уже не мог сидеть, он был стар настолько, что большей частью дремал или спал.

— Милость Тэнгри, почтеннейший Тимэрхэн! — поприветствовал Тыгын шамана.

— И тебе, уважаемый Тыгын, здоровья и благ, — прошелестел в ответ шаман, — что пришел? Разговор есть?

— Есть разговор. Старухи говорят, свежая кровь нужна, скоро нельзя будет сеть вязать. Боюсь, что для внучки жениха не найти.

— Нужно просить Отца-основателя, хорошо просить. Давно не откликался Отец, слишком давно. Жертву надо принести.

— Я принесу жертву, Тимэрхэн.

— Хорошо. Что ещё?

— Я страдаю от собственного несовершенства. Скажи мне, что такое инженер?

Старик встрепенулся:

— Откуда ты взял это слово? Тебе сон был или кто рассказал?

— Сон был.

Старик пожевал губами и сказал:

— Я тебе так скажу. Дела, которые были давно, превращались в тень и бродили по Большой Степи. Иногда такие тени попадали людям в голову, и они становились юродивыми, юлэр. Иногда не становились, и тогда шаманы могли растолковать сон, но заставляли человека молчать. Иногда люди не обращались к шаману за толкованием, а просто трепали языком, тогда другие люди их все равно называли юлэр. Тебе такой сон случился, молчи и никому не рассказывай, пока люди про тебя не подумали плохого, — старик помолчал, потом совсем тихо сказал, — тебе надо на своих аласах быть, я тебе дам двух шаманов, хороших шаманов, твой старый уже совсем, один не справится. Они камлать будут, там, где твой род стоит, духи предков будут благосклонны к тебе. Отца-основателя звать будут, ты жертву принесешь, может, откликнется он. Шаманы правду скажут, почему такие сны снятся. Иди. Я устал.

Тыгын попрощался со стариком и вышел во двор храма. Старик так ничего толком и не сказал.

— Едем домой, — скомандовал он своим нукерам, и они поскакали ночными улицами к дому.

К вечеру суета во дворе дома затихла. Тыгын спешился, бросил поводья парню, и вошел в дом. Навстречу уже семенил Ильяс.

— Как дела? — спросил Тыгын.

— Все собрано, Светлый Тойон, как ты велел.

— Вели подать мне еды. Выезжаем утром. Завтра придут шаманы, двое, разместишь их в обозе.

— Все исполню, тойон, — ответил Ильяс.

Широкобедрая Айбану в комнате сняла с тойона сапоги и омыла ноги, потом принесла легкий ужин — ойогос* из жеребятины и кумыс. Тыгын ел, а она стояла рядом и молчала.

— Иди, постели мне, — сказал он, наевшись. Айбану засияла.

Тыгын зажег огонь возле кумирни, постоял, подумал про свой сон. Однако что-то шаман утаивает, не хочет говорить. Может мне беда будет, а он боится сказать? Если же Тимэрхэн знает про времена, когда Отец-основатель был жив, то почему никто никогда про это не говорил? Может прав его дядя, когда пытался убедить племянника про непонятные песни акынов? Действительно, можно и дураком стать, если много думать, правду старики говорят. Надо все-таки прочитать, что он написал. Тыгын пошел к сундукам. Открыл один из них, порылся, достал свитки и упаковал их в мешок. Затем погасил огонь и отправился спать.