Луку похоронили на участке, который семья Феликоне приобрела на изрядно разросшемся викторианском кладбище под названием «Аркадская Долина», расположенном неподалеку от их дома в Уотерсфорде. Примерно в двенадцати милях на восток от него находится маленький прибрежный городок, где мы оба выросли. Уотерсфорд славится своим университетом, собором и изделиями из стекла. Производимые здесь бокалы из бело-розового марблита раньше ценились очень высоко, но лет сто назад залежи угля, который питал печи стеклодувов, истощились и все заводы закрылись. Анжела и Маурицио жили в шикарном особняке на две семьи с видом на залив, который располагался в одном из наиболее престижных и дорогих пригородов. Ведущая к их дому улица была обсажена старыми липами, мощные корни которых, вздыбливая асфальт, прорывались наружу. Изначально Уотерсфорд был основан на холме в излучине реки, и небольшая часть старого города, отгороженная уцелевшим участком массивной крепостной стены, сохранилась до сих пор. Она представляет собой лабиринт невероятно крутых и узких улочек, соединенных каменными лестницами с истертыми от времени ступенями. Большая же часть города застроена впечатляющими георгианскими и викторианскими особняками, выстроившимися вдоль реки. Государственные учреждения, университет, школы и основные торговые пассажи разместились в неоклассических зданиях из песчаника с устремленными вверх элегантными фасадами. Кроме того, как в каждом уважающем себя городе, здесь были фонтаны и церкви, кованые ограды и многочисленные памятники выдающимся горожанам. Во время Второй мировой войны городу не удалось избежать разрушений, и на освободившихся местах выросли кирпичные и бетонные сооружения, которые, к сожалению, переживут старые постройки. Среди них и уродливый торговый центр, который облюбовали местные наркоманы, и кегельбан, и парковка, и бывший ночной клуб «Ромео и Джульетта», в котором теперь разместилось казино. Этот деловой и торгово-развлекательный район был ступицей колеса, от которой многочисленными спицами расходились бульвары и улицы жилых районов, застроенные виллами, особняками и многоквартирными домами, сдаваемыми в аренду. По мере того как развивалось стеклодувное производство, росло и население Уотерсфорда. Очень скоро скромных кладбищ при церквах стало не хватать, и тогда для преодоления неумолимо надвигающегося кризиса на высоком противоположном берегу было выделено место для «Аркадской Долины». Ландшафтные дизайнеры хорошо поработали над планировкой кладбища. Создавалось впечатление, что с этого возвышения мертвые смотрят на живых, отделенных от них извилистой лентой реки.

Если бы Луке предоставили право выбора, он наверняка предпочел бы тихую кремацию и поминки сродни шумной и веселой попойке, подобной тем, на которых мы любили бывать в нашем лондонском пабе «Бау Бель». Но скорбь его родителей была настолько глубокой и неподдельной, что у меня язык не повернулся даже заикнуться о чем-либо подобном. Они хотели, чтобы их сын был похоронен со всеми должными почестями в «Аркадской Долине», и я смирилась с их решением. Это было наименьшим из того, что я могла для них сделать после всего того, через что им пришлось пройти по моей вине. Тогда мне казалось, что место последнего упокоения Луки не имеет для меня никакого значения.

Но это было не так.

К середине февраля мои тоска и депрессия обрели вид маленькой черной собачки, которая облюбовала себе место на моем плече. Конечно, мне доводилось слышать о подобных созданиях, но я впервые столкнулась с одним из них. Моя черная собачка была отнюдь не злобной. Скорее, это был верный и преданный товарищ, ни на секунду не оставляющий меня и не позволяющий забыть о своем несчастье. Черная собака тоски всегда была со мной. Я постоянно ощущала на плече ее давящую тяжесть, которая пригибала меня к земле, вынуждая спотыкаться на ходу, передвигаться, понурив голову и не поднимая глаз. Она сидела на моей подушке, когда я просыпалась, и сворачивалась клубочком на груди, когда я засыпала. В те редкие моменты, когда мне все же удавалось забыть о том, что произошло, собака оказывалась гут как тут, и я чувствовала ее горячее дыхание на своей щеке. Я понимала, что рано или поздно мне обязательно придется запастись метафорическими камнями или палкой и избавиться от нее, но на данном этапе ее компания была настолько желанной, что я даже начала с ней разговаривать. Лишь она понимала всю глубину моей тоски и одиночества, лишь она ощущала всепоглощающую силу моего страха. Мне казалось, что эта собака послана мне свыше, чтобы хоть как-то заполнить огромную, как Вселенная, пропасть, которую оставил после себя Лука.

В марте я начала просматривать соответствующие разделы национальных газет в поисках вакансий в Уотерсфорде, но специалисту по связям с общественностью найти работу не так-то легко. Разослав с десяток писем и поместив несчетное количество объявлений в Интернете, я наконец договорилась о собеседовании в пиар-компании, которая специализировалась на видах досуга, и отправилась в Уотерсфорд. Решительный отказ в глазах директоров я прочитала еще до того, как они встали, чтобы пожать мою холодную и дрожащую руку. Возможно, они учуяли запах перегара после выпитого мною накануне джина.

Необходимо было разработать какой-то другой план.

После похорон мать Луки, Анжела, время от времени продолжала звонить мне. Она пыталась разговаривать со мной заботливым и ласковым тоном, как будто ей действительно было до меня какое-то дело. Думаю, она поступала так в память о сыне. Мы обе знали, что менее всего ею двигала любовь ко мне.

При жизни Луки мы всегда соблюдали вежливую дистанцию, и на семейных мероприятиях были неизменно взаимно приветливы, а когда Анжела звонила по телефону и я снимала трубку, наши беседы были коротки и традиционно корректны. Она присылала мне поздравительные открытки ко дню рождения, пусть и без подписи «с любовью», а я, в свою очередь, тоже никогда не забывала поздравить ее по случаю именин, хотя нарочно выбирала вычурные, цветистые карточки со стихами, прекрасно зная, что она предпочла бы какую-нибудь неброскую, со вкусом написанную акварель. Это была моя маленькая месть за все те бесчисленные мелкие унижения, которые мне приходилось терпеть от нее в течение многих лет.

Казалось, Лука никогда ничего не замечал, но я-то всегда понимала, насколько лучше она относится к остальным своим невесткам, особенно к Натали. Если я все всегда делала не так, то Натали была непогрешима. С каждым годом она становилась все больше похожей на Анжелу, что сближало этих двух женщин сильнее и сильнее. Кровное родство между ними было очень дальним, но теперь никто бы не усомнился в том, что у них есть общие гены. У них были одинаковые ценности, верования и предрассудки. Им нравилась одна и та же музыка, они не любили одни и те же телевизионные передачи и были единодушны в своем мнении о том, что я не способна произнести что-либо, представляющее хоть какой-то интерес. Разумеется, я прекрасно понимала, чем вызвано такое отношение, но от этого мне было не легче. Не так-то просто долгие годы выносить равнодушие и ледяную вежливость на общесемейных мероприятиях и мириться с вечным статусом паршивой овцы.

В довершение всего, после тех испытаний, через которые пришлось пройти из-за меня этому семейству, я еще и не родила им долгожданных внуков. Бриджет, Натали и жена Карло, Шейла, рожали, как положено, безо всяких трудностей и проблем. Анжела, которая сама была многодетной матерью, считала зачатие чем-то само собой разумеющимся и естественным.

— По-прежнему никаких хороших новостей для нас, Оливия? — спрашивала она всякий раз, когда мы приезжали в гости. Лука утверждал, что таким образом она всего лишь проявляет интерес к нашей с ним жизни. Мне же это казалось проявлением вопиющей бестактности. Я уверена, что отсутствие у нас детей Анжела рассматривала как лишнее подтверждение того, что я недостаточно люблю ее сына. На самом же деле мы с Лукой очень хотели иметь детей и в течение многих лет делали все от нас зависящее. Но существовали определенные физиологические проблемы. Мои физиологические проблемы. Лука хотел рассказать об этом матери, но я считала, что это не ее дело. Ко всем многочисленным унижениям я не собиралась прибавлять еще и то, что моя интимная жизнь и дефекты детородной функции станут предметом обсуждения в ресторане Анжелы. Поэтому я делала вид, что слишком занята для того, чтобы думать о детях, и слишком люблю радости жизни, чтобы добровольно отказываться от них. Анжела презрительно хмыкала, качала головой и рассматривала эту «эгоистичность» как еще один пример, иллюстрирующий мой ужасный характер. Мне было все равно. Ведь в отличие от Анжелы я прекрасно знала, что это неправда.

При жизни Луки Анжела была моей Немезидой. Ей нравилось унижать меня в большом и в малом, особенно перед Натали. Теперь, когда мы обе пережили страшную потерю, все несколько изменилось. Мы стали более деликатны по отношению друг к другу. Я ценила проявления ее заботы, которые казались мне почти искренними. Даже несмотря на то что после традиционного обмена вопросами о здоровье и разговоре о погоде в соответствующих районах страны нам было тяжело найти какую-либо тему для беседы, она все равно продолжала мне звонить.

Думаю, увидев, во что я превратилась после смерти Луки, Анжела наконец поверила, что я все-таки любила ее сына. И теперь именно этого она не могла мне простить.

Мое сообщение о том, что я намереваюсь вернуться в Уотерсфорд, неприятно удивило Анжелу. Чувствовалось, что она далеко не в восторге от этой идеи. От изумления у нее даже перехватило дыхание, и лишь после продолжительной неловкой паузы Анжела наконец сказала:

— Оливия, я уверена, что Лука не хотел бы, чтобы ты куда-то переезжала.

Я нервно крутила пальцами телефонный провод.

— Анжела, я должна это сделать. Мне просто необходимо хотя бы некоторое время побыть ближе к нему.

— То есть ты не собираешься остаться здесь навсегда?

— Нет. По крайней мере, пока я этого не планирую.

— Ну и на том спасибо.

Я сделала вид, что не заметила этой реплики.

— Так какие у тебя планы? — продолжала Анжела.

— У меня, собственно, нет никаких планов.

Анжела попыталась зайти с другой стороны:

— Ты действительно думаешь, что это разумно — отказаться от привычного образа жизни? От дома, работы, друзей…

— Моей жизнью был Лука. Все остальное не имеет для меня никакого значения. Единственное, что мне необходимо сейчас, — это находиться в Уотерсфорде, поближе к нему.

— А как же Линетт? Ей наверняка хочется, чтобы ты жила в Лондоне.

— С Линетт мы уже все обсудили, — солгала я. Сестре о предстоящем переезде я пока ничего не говорила. — Она считает, что это хорошая идея.

— Ну что ж, понятно. А своей матери ты сказала?

— Я сообщу ей мой новый адрес.

Я живо представила себе, как Анжела глубоко вздыхает, постукивая ручкой по бухгалтерской книге и мысленно примиряясь с неизбежным. Как бы ни неприятна ей была мысль о моем переезде в Уотерсфорд, она не собиралась отговаривать меня. Вместо этого Анжела решила взять контроль над ситуацией в свои руки.

— Что ж, Оливия, раз ты так решила, мы с Маурицио будем, конечно, рады, если ты приедешь в Уотерсфорд и погостишь у нас несколько дней.

Я была готова к такому повороту.

— Нет, Анжела, спасибо за приглашение, но лучше я сниму квартиру.

Анжела снова вздохнула. Эту привычку она позаимствовала у своего мужа и с годами настолько усовершенствовала, что ее вздохи могли передавать целую гамму чувств и эмоций. Последний вздох демонстрировал разочарование с оттенком раздраженности.

— Ладно. Только когда найдешь жилье, сообщи мне. Чтобы мы, в случае чего, могли позаботиться о тебе.

Я пообещала, хотя в глубине души понимала, что меньше всего на свете мне хочется, чтобы бдительное око моей свекрови следило за каждым моим шагом.