Просыпаюсь около семи, ранним солнечным утром. Тишина. Через открытое окно в комнату тянутся ветви усыпанного цветами жасмина. Тяжелый запах цветов заполняет просторное помещение. За другим окном — высокое хлебное дерево.

Я осматриваю наше пристанище. Меблировка более чем скромная: две широкие кровати под москитной сеткой, небольшой стол у окна, два стула и таз на табуретке. Правда, в пристройке есть еще кухонька. Ночью оттуда доносилась крысиная возня. Пол перед сном забыл спрятать хлеб в шкафчик. Представители этого многочисленного вида грызунов пожирают здесь все, что плохо лежит.

В Опоа мы попали в руки китайца Фелу, который поместил нас в своем доме. Ловкий старик этот Фелу, Вообще-то у него два дома в городе. Тот, в котором мы находимся, предназначенный для приезжих, как раз пустовал. Когда Фелу узнал, что я знаком с директором «Браасери дю Пасифик Мануиа», он пригласил нас к себе. Перед этим в заднем помещении его магазинчика за несколько десятков франков мы съели по порции риса с мясом и соусом и выпили по кружке чая.

— Бонжур, месье, рано встали сегодня, — приветствует нас Фелу.

Мешки под его усталыми глазами, словно кошельки, набитые тайными воспоминаниями и разочарованиями, которые принесла ему жизнь.

— Вы, наверное, голодны? — продолжает он. — Прошу в мой магазин. Располагайтесь. Вахина подаст вам завтрак и уберет комнату.

Китайская семья держится с нами предупредительно вежливо, у всех на лицах застыла улыбка. Их манера вести себя абсолютно исключает грубость. Нам, европейцам, иногда трудно понять этих людей. Вот, например, улыбка на лице старого Фелу. Часто она появляется в совершенно неподходящий момент. Он улыбается, видя, как мы нервничаем или поступаем не совсем тактично. Как легко при этом возникают недоразумения! Люди, которые много лет провели на Востоке, знают, что там подобная улыбка имеет совсем иное значение, чем у нас, часто бывая отражением робости, растерянности, смущения.

Фелу хлопает в ладоши, вызывая кого-нибудь из своей многочисленной семьи. На этот раз является мальчик лет шести.

— Он отведет вас к дому таваны, — бросает китаец.

Сначала была Опоа-марае, теперь Олоа-деревня. Жара. Листья на деревьях безжизненно обвисли. Пусто, ес| ли не считать стаи уток, которые переваливаются гуськом вдоль дороги. Прямо у меня под ногами перебегает дорогу кошка. Чуть дальше возятся в луже два карапуза. Куда ни посмотришь — всюду красные и зеленые крыши деревенских фаре. Дома стоят на низких сваях, если они расположены на земле, и на высоких, если — на воде.

— Что это? — спрашиваю мальчика, указывая на крошечные домики на воде.

— Туалеты…

Почти у каждого построенного на воде фаре есть своя уборная, расположенная отдельно от дома, на собственных сваях. Этими будками застроена часть морского берега.

Со старостой мы встречаемся на окраине деревни, знакомимся. Я показываю таване «верительную грамоту», но этот мрачный тип и не думает улыбнуться. Он бесцеремонно сует письмо в карман, будто оно адресовано только ему одному.

Мое интервью с таваной кратко:

— Сколько жителей в деревне?

— Около тысячи.

Я едва сдерживаю улыбку. Куда бы я ни явился, почти в любом месте архипелага мне называют одну и ту же цифру. Совпадение? Честолюбие?

— Наверное, у вас есть ансамбль песни и танца?

— Да. Но в этом году он не будет выступать в Папеэте.

— Почему же?

— В прошлом году мы принимали участие в празднике тиураи, но нам не дали награды, хотя мы были лучшими.

— А, может, все-таки стоит попробовать?

— Нет, танцев не будет!

Господин староста чешет левую лопатку в знак того, что аудиенция окончена, и спустя мгновение его щуплая фигура скрывается вслед за удаляющимся грузовиком, груженным копрой.

На обратном пути перевожу Полу свою беседу со старостой.

— Плохой тавана, — вставляет маленький китаец, едва поспевая за нами.

— ?!

— Мой папа говорит, что месье Гюи развращает деревенских детей.

— Как это?

— Он дает нам папиросы и вино…

Из этого следует, что личная жизнь таваны (которая в действительности являет собой общественную, так как на островах ничего не скрыть от людей) отличается полным пренебрежением к условностям.

Затем мы наносим визиты двум другим представителям власти — пастору и директору школы, господину Мишелю.

На званый обед четы Мишель собираются сливки здешнего общества. Пришел заместитель директора школы, два духовника — швейцарец-миссионер, пребывающий здесь проездом, и местный пастор, с которым мы уже знакомы.

После обеда, обильно запитого вином (был подан настоящий схаб!), в доме французов воцаряется атмосфера сердечности. Жена директора школы включает проигрыватель, и звуки мазурок Шопена наполняют помещение. Когда вдобавок хозяйка сообщает, что они дали своему сыну имя Фредерик, я принимаю это как реверанс в мою сторону. Мне вспомнилась поездка на Новую Гвинею, дом одного французского учителя, который тоже был влюблен в Шопена.

Хозяин дома показывает нам свою коллекцию резьбы до дереву. Он купил изделия у одного жителя Раиатеа, в горах. Где его теперь отыщешь? Да, кажется, он больше не занимается резьбой. Резчики по дереву есть еще на Бора-Бора и на Маркизах. Именно жители Маркизских островов создали свой особый стиль резьбы и достигли в этой области значительно большего мастерства, чем где-либо в Полинезии. С ними могут сравниться только мастера Новой Зеландии и острова Пасхи.

— Вы не читали последний номер «Депеш»? — спрашивает Мишель. — Там сообщают, что один американец нелегально вывез очень старую скульптуру бога Тики. Губернатор уже начал расследование.

Часть общества возвращается к прерванным занятиям, а наша беседа переходит к довольно щекотливой теме. Пол, радуясь, что со швейцарцем можно досыта наговориться на языке сынов туманного Альбиона, после нескольких рюмок приходит в воинственное настроение и обрушивается на миссионеров прежних времен, которые бросались с топорами на скульптуры, начисто сносили святилища, а аборигенов заставляли закрывать тело по шею.

Это верно. Европейцы, поддавшись страсти обращать островитян в свою веру, не щадили предметов прежнего культа. Во имя догматов новой религии пылали на кострах скульптуры Тики и других полинезийских божеств. Европейцы явились сюда спасать души, насаждать истинную веру, воевать за всех со всеми. Они не могли выбрать более удобного момента. На месте ниспровергнутых Помаре II старых богов и авторитетов они воздвигли крепости новой веры. Островитяне ходили в церковь, чтобы не ссориться с миссионерами, которые владели своеобразными приемами, позволявшими им крепко держать паству в руках. Рьяные служители церкви убили душу этого народа, научили островитян показной добродетели. Многие века заносчивая Европа стремилась «осчастливить» нецивилизованные народы, даже против их воли, наперекор их желанию.

— Благодаря миссионерам островитяне перестали веровать в своих богов, отказались от обычая убивать людей, в том числе и детей, для жертвоприношений, забыты каннибальские пиры и сексуальные оргии на Туамоту и Маркизах, — возражает Полу швейцарский миссионер. — Миссионеры сделали много добра для здешнего народа. Освободили его от тирании ареоев, способствовали раскрепощению манахуне и отмене многих табу, отягощавших жизнь простых людей.

— Довольно! — воскликнул я. — А сейчас? Что вы хотите делать дальше?

— Церковь не должна останавливаться в своем развитии. Если это случится, она изменит своей миссии. Признавая это, мы тем не менее находимся в известной оппозиции к некоторым новшествам, внедряемым в жизнь архипелага. Например, мы против влияния европейского и американского стиля жизни. Обескультуривание парода ведет к его дехристианизации. Конечно, этого взгляда придерживаются не все священнослужители… Взять хотя бы мормонов…

Полинезия всегда была объектом энергичной деятельности всевозможных христианских течений и сект, особенно мормонов и адвентистов Седьмого дня. Многие годы все кому не лень стремились спасти души жителей архипелага. Во время моего пребывания у четы Малиновских однажды появились две элегантные дамы, представительницы секты мормонов, и принесли просветительную литературу на французском языке. Чарли принял их любезно и дал им немного мелочи, но как только закрылись двери за этими напористыми последовательницами преподобного Джозефа Смита, хозяин швырнул брошюрки в корзину. Я был поражен его выдержкой и терпимостью. Однако в таитянских условиях религиозная терпимость естественна и следует из сосуществования многих верований на архипелаге. В настоящее время на островах примерно пятьдесят пять процентов населения составляют протестанты, двадцать четыре процента — католики, двадцать один процент — приверженцы других религий.

Включаюсь в беседу:

— Хотя Таити и держит первенство как самое красивое место в Тихом океане, а возможно, и в мире, он несколько разочаровал меня. Мне кажется, что он много потерял в области народного творчества, в противоположность Индонезии и даже высокоиндустриальной Японии, не говоря уже о близлежащих островах Тонга или Самоа. Что вы на это скажете?

— Это вызвано несколькими причинами, — отзывается швейцарец. — Первые европейцы так долго и безжалостно раскачивали Полинезию, что она рухнула. Вторая причина связана с правлением европейцев, которые диктуют жизненный ритм этой стране. Французская колониальная система известна своей нетерпимостью к традиционным формам общественного устройства в отличие от английской системы. Черпая значительные материальные выгоды из своих доминионов и колоний, англичане не мешали им следовать прежним обычаям и не импортировали образцы культуры из Европы. Поэтому соседние архипелаги Тонга и Самоа сохранили преемственность своей культуры и вводят только те усовершенствования, которые им подходят, главным образом в экономике. Жители Самоа в противоположность таитянам гордятся своеобразием своей культуры и историческим наследием. Здесь же, к сожалению, не стремятся сохранить традиции, не препятствуют натиску нашей цивилизации. Конечно, в том, что народ утрачивает свои исконные черты, следует винить французов. Но лучше оставить эту тему. Были случаи, что с Таити удаляли миссионеров и солидарных с ними священнослужителей-иностранцев. Я сам знаю одного священнослужителя, который слишком много намудрил здесь, поехал в отпуск и больше не вернулся в рай…

Мы прощаемся с швейцарцем. Пол идет вздремнуть, а я отправляюсь осматривать местность. Меня сопровождает супруга директора школы.

После полудня в Опоа вновь кипит жизнь. Зной спал, люди взялись за работу. Посмотрим, что делают женщины позади магазинчика китайца. Работа кипит, смуглые спины полинезиек склоняются — все заняты кухонными делами. Угрюмые псы шатаются между столами. Кто-то поет, плачет грудной ребенок, женщины судачат.

— Добрый вечер, вахины! — здоровается с ними жена директора школы.

— Добрый вечер, мадам Мишель, — отвечают они.

Мадам Мишель ведет меня от одного стола к другому, показывает, объясняет. Я наблюдаю, как раиатеанки выколупывают «глаза» у устриц и смешивают их с кокосовой мукой. Потом накладывают серую массу в нарезанные кусками трубки бамбука, выполняющие роль упаковки. Деревенские жители поминутно подходят, платят и уносят с собой лакомство.

Еще одно рабочее место. Здесь-то я и увидел реликт давно минувшей эпохи.

— Пестик! — воплю я в лицо француженки. — Настоящий пестик!

Раиатеанка, удивленная моим криком, на минуту прерывает работу. В ее руке каменный пестик (пену) для растирания мучнистых плодов. Раньше таким орудием разбивали плоды хлебного дерева. Вот это находка! Однако женщина не хочет продавать! Я куплю ей новый, красивый, медный…

Но она привыкла к старому — и все. Вмешательство француженки не помогло. Женщина возвращается к прежнему занятию: в скорлупе кокоса растирает копру.

Обманутые в своих ожиданиях, мы собираемся уходить, как вдруг к нам подходит женщина.

— Если попаа хочет, у меня дома есть такой же пену. Он, правда, старый, немного выщербленный. Я только спрошу согласия v мужа…

— Жюльетта, сбегай за этим пену, — просит мадам Мишель.

Через некоторое время запыхавшаяся Жюльетта приносит огромный каменный пестик.

— Возьми, это тебе!

У меня разгорелись глаза. Такие пестики теперь встречаются редко.

— Сколько? — спрашиваю дрогнувшим голосом, в страхе, что на покупку не хватит денег.

— Мадам Наеи не желает денег. Это подарок, — вмешивается мадам.

— Но это невозможно, — бормочу я. — Женщина явно не знает ему цены…

— Не отказывайтесь, пену надо принять, иначе она обидится, — шепчет мне на ухо француженка.

Раиатеанка, шельма, всовывает мне в руку пену. Я сдаюсь, не могу противиться искушению. Однако не дает покоя мысль, что я присвоил себе вещь, с которой полинезийка не рассталась бы, не будь здесь жены директора школы.

— Я не уверен, что должен принять такой ценный подарок, — обращаюсь я к француженке.

— Вы не можете поступить иначе: отказ принять дар в понятии полинезийцев равносилен нанесению обиды. Однако вы счастливчик!

Я послал за Полом. Хочу хоть чем-то, хоть символически отблагодарить женщину. У американца фотоаппаратура лучше моей — с приспособлением для моментальной фотографии.

Крепко сжимаю в руке свою добычу. Подумать только, что это сокровище я нашел здесь, в Опоа, в бывшей столице полинезийского государства. Я внимательно рассматриваю пестик. Ручка с одной стороны слегка надломлена, нижняя часть зеленоватая, как бы покрыта патиной. Долго, очень долго лежал в тайнике пену. Несомненно, это редкость. Какую прекрасную форму придал ему старый мастер! Трудно поверить, что он сделан без токарного станка.

Пестики с Подветренных островов отличаются удлиненной, очень удобной для держания формой. Рукоятка широкая, поверхность полированная. Их производили на небольшом острове Маупити, и они долгое время составляли предмет меновой торговли с другими островами. В Папеэте мне сказали, чтобы я и не мечтал достать подлинный пестик. В магазинах продают имитации из коралла. У таваны из Теапоо был один, но он запросил за него мой фотоаппарат, который я не мог ему продать. Несколько старинных пестиков есть в музее Папеэте. Некоторые сделаны из базальта на Маркизских островах. В том же музее я видел много других интересных вещей: пурпурные плащи и головные уборы из птичьих перьев, тяжелые деревянные копья, нагрудники, предохраняющие грудь в бою, деревянные блюда и пироги, базальтовые топорики и другие примитивные орудия труда, королевские регалии, витрины с документами и гравюрами прошлого века.

Вернувшись на свою квартиру, я с удовлетворением подумал, что осмотрел в деревне почти все, что достойно внимания, но я ошибался. Вечером к нам зашел старый Фелу и спросил:

— Хотите посмотреть кино?

С раннего утра деревня жила ожиданием кино. Современные полинезийцы ощущают возрастающую потребность изменить старую модель жизни, и особенно досуга. После работы они все чаще берут в руки газету, слушают радио, ходят в кино.

Задолго до начала сеанса начинают стекаться толпы людей из ближних и дальних мест. На темной дороге там и сям мелькают огоньки моригазы. Деревенские жители идут, несмотря на дождь, — промокшие, но жаждущие развлечения. Вахины выжимают длинные волосы и вновь надевают на голову нарядные «короны» из листьев или искусственных цветов.

Кино в Опоа. У входа в магазинчик китайца женщины продают лимонад, лакомства. Входной билет — шестьдесят франков. За эту сумму можно смотреть кино с семи вечера до полуночи. Выручка пойдет на постройку протестантской школы второй ступени в Папеэте. Страна не знает голода, но на экономическое и социальное развитие никогда не хватает средств.

В просторном магазине китайца толкучка. Сюда сошлось не менее половины жителей Опоа. Расставлены десятки длинных лавок, в глубине вместо экрана висит мятая простыня. В воздухе стоит запах ванили, смешанный с сигаретным дымом. От одежды идет пар.

Начинается сеанс. Киножурнал сначала показывает президента Эйзенхауэра, потом демонстрацию мод в Париже. Свист в зрительном зале — реакция на обнаженные ноги парижских манекенщиц. Разве они не видят здесь белых женщин?

Наконец приходит очередь серии ковбойских фильмов сороковых годов. То, что надо! Полинезийцы вскакивают с лавок, словно подброшенные пружиной, вопят, хлопают от удовольствия. Временами в зале стоит адский шум. Здешним любителям кино ничуть не мешает, что вестерны идут на английском языке, что пленка то и дело рвется, а актеры говорят неестественно низкими голосами, словно в замедленной съемке. Главное, чтобы ковбои много стреляли и была погоня на лошадях. Психологические фильмы, излишняя болтовня на экране непопулярны, возможно, потому, что фильмы идут без перевода.

Полинезийцы не всегда понимают, что представления о жизни попаа, которые они получают благодаря кино, кассетной музыке и наблюдениям за туристами, либо ложны, либо карикатурны.

Выходим из помещения. С облегчением ловим дуновение свежего легкого ветерка. Дождь кончился. Слабый бриз с моря осторожно трогает мясистые листья деревьев, и они прикасаются друг к другу с едва слышным шелестом. Довольно впечатлений! Никогда не забуду этого вечера и ужасного сладковатого запаха ванили…