«Ла-Посада» – прекраснейший отель. Роскошный, но облупившийся и выцветший самым утешительно подлинным образом. Там были хижины, и джунгли, и прекрасный старый мозаичный бассейн с резными дельфинами по краям, и великолепные большие плоские гамаки, висевшие между деревьев в тенистых уголках.

Имелся также изогнутый полумесяцем пляж с белым песком и непременной склонившейся над морем одинокой пальмой.

Днем я валялась на пляже и думала, как бы не испортить этот праздник. Праздники давали мне слишком много пространства для экзистенциальной тоски. Да, пожалуй, моя тоска была экзистенциальной.

Не уверена, что в точности означает слово «экзистенциальная». По-видимому, это слово имеет какое-то отношение к смыслу жизни. Очень непросто погружаться в смысл жизни, когда праздно валяешься на солнце и не различаешь в своей жизни ни единой цели.

Мой обычный способ провести отпуск – жадно глотать книги и теряться в них, пока не наступает время возвращаться домой. Я нашла в холле небольшой книжный шкаф, наполненный книгами с загнутыми страницами, – в основном любовными романами про врачей и медсестер. Подумав, что они могут вызвать болезненные ассоциации, я стала рыться в шкафу, пока не выкопала триллер, который и взяла с собой на пляж.

На пляже были большие белые деревянные лежаки, один из которых я оттащила под деревья. Если я слегка опускала книгу, передо мной открывалась ошеломительная гладь моря. В полумиле от берега из воды торчала горбатая скала, которая напоминала гигантскую черепаху, готовую двинуться к берегу.

Я обнаружила, что совершенно не могу здесь читать – не въезжаю ни в одно долбаное слово. Начинала в книге одно предложение, а заканчивала его чем-нибудь своим. Помехи на линии. Я попыталась глубоко вздохнуть и позволить мыслям плыть как облака. Какая-то надежда. Мои мысли напоминали лондонские облака. Густые. Стена к стене. И совершенно непреклонные.

Я думала о том, как должна быть счастлива. О том, что должна быть счастлива. То есть я могла придумать хорошую причину для счастья, но почему-то действительные чувства словно ускользали от меня. Я чувствовала возбуждение и интерес, чувствовала себя женщиной, чувствовала себя сильной, чувствовала испуг, чувствовала, что живу, и многое другое – но по-настоящему счастливой я себя не чувствовала.

Алекса рядом со мной не было. Алекс нашел какую-то неисправность в машине. Неисправность не казалась мне такой уж ужасной – что-то с трансмиссией. С трансмиссией? Или еще с чем-то. По-моему, проще всего было позвонить в бюро проката, но Алекс считал, что это приведет к новым сложностям, и ему как будто нравилась мысль починить машину самостоятельно. Я уже несколько раз ходила смотреть, чем он там занимается, а он восхитительно что-то портачил, сладострастно вытирая пальцы о замасленную ветошь. Как мальчишка, собирающий «Лего». Я ощущала его удовлетворение. Было просто сексуально – наблюдать за ним, но большую часть времени он держал голову под капотом, так что вскоре я перестала к нему ходить.

Мы уже провели в «Ла-Посаде» несколько дней, и когда я по-настоящему задумалась об этом, то поняла, что по какой-то странной причине мы с Алексом виделись в эти дни совсем немного. Он не любил валяться на пляже, а всегда выискивал возможность совершить какую-нибудь экскурсию, или посетить школу подводного плавания, или устроить поездку на велосипедах, или еще что-нибудь.

Как раз когда я задумалась над этим, в поле моего зрения попались мужчина и женщина на ярко-оранжевом и желтом виндсерферах. Женщина была высокая, пугающе крепкая, и у нее был такой вид, словно она всю жизнь провела на этом берегу – прямо-таки Урсула Андрес в мокром купальнике в фильме про Джеймса Бонда. Я узнала в ней девушку, организующую пляжные развлечения, Мари Клэр, но она любила, чтобы ее для краткости называли инициалами МК.

Через несколько секунд в мужчине рядом с ней я узнала Алекса. МК учила его виндсерфингу, к которому у него явно была природная склонность. Еще бы.

Я с гордостью наблюдала за ним. Ну, старалась, хотя на самом деле задумалась, с какой бы стати ему быть со мной, если он может проводить время с ней.

Конечно, я понимала, что это не самые умные мысли. Возможно, как раз она ему не нравилась. Возможно, он ей не нравился. Возможно, его чувства ко мне были глубже всяких мысленных измерений длины ног. Однако наверняка я этого не знала. А в отсутствие знания существует миллион мучительных возможностей, чтобы часами их обдумывать.

После чего я задумалась над тем, сбежал ли бы Алекс с Мари Клэр, случись она в его брачную ночь на соседнем балконе. Не оказалась ли я с ним исключительно благодаря совпадению. Не то чтобы я жаловалась или что-то такое. Счастливое совпадение все-таки лучше, чем несчастливое.

Но я и не питала сколь-либо серьезных злокозненных мыслей о намерениях Алекса в отношении Мари Клэр. Наоборот – знала, что все это мои собственные измышления.

И тут же поймала себя на том, что никогда не забивала себе голову подобной ерундой касательно Эда.

Здесь я должна добавить, что горжусь полным отсутствием во мне ревности. Видите ли, какая-то часть во мне твердо верит, что я – единственная женщина на земле. И поскольку сама я не представляю себе других женщин, мне трудно вообразить, что мой парень представляет себе их. Как трудно, допустим, вообразить себя мужчиной. Но все то время, когда мне трудно вообразить, что мой парень представляет себе других женщин, я думаю, что все женщины в мире привлекательнее меня. И если в этом слышится противоречие, могу лишь сказать, что мой ум – очень изощренная штука. Он способен на великие выкрутасы – раскатывая на одном колесе по натянутому канату.

Например, один из его излюбленных трюков – прогуливаясь по улице, смотреть на проходящих по другой стороне делового вида блондинок и убеждать себя, что мой парень, кто бы он в данный момент ни был, предпочел бы встречаться не со мной, а с кем-нибудь из них.

И все же меня никогда не охватывала ревность к бывшим подругам моих приятелей. Деллины парни с бешенством воспринимают любое упоминание о своих предшественниках – ей приходится прятать старые фотографии. Я же всегда жалею прежних подруг моих парней – они напоминают мне сценарии с загнутыми страницами, что валяются на полках в офисе у Мака, – сценарии так и не снятых фильмов.

С Эдом, как я сказала, ревность почти не занимала места в повестке дня (стриптизерша по имени Черри – подтверждающее правило исключение). Эд тешил себя безумной мыслью, что ему со мной повезло, как будто бы он не мог найти ничего лучше. Очевидно, он все еще злится на меня, но в основе его чувств лежит… Ну… Я бы назвала это… благодарностью.

И потому я никогда не думала, что Эд заглядывается на кого-то другого. Я чувствовала полную безопасность.

О-хо-хо.

Тяжелый вздох.

Ничего удивительного, что это не помогло.

Вечером, расположившись за столиком под звездами, мы поели креветок на гриле и севиче. В ресторане журчал маленький водопад, а в углу журчал небольшой оркестр. Гитары. Потом их сменяли маримбы. Когда мы сели, к нам подошел метрдотель и подарил мне прекрасный тропический цветок.

Алекс рассказывал про Лос-Анджелес, про свою жизнь там, про свои планы. Я поймала себя на том, что пытаюсь угадать, включена ли в эти планы я, и в конце концов, глубоко вдохнув, спросила:

– А что насчет нас?

– Ты, конечно, поедешь со мной, – ответил он. Я выдохнула.

– Правда? – Это должно было прозвучать с сарказмом: «Думаешь, я вот так возьму и угроблю всю свою жизнь ради тебя?» – но вышло довольно примирительно – вероятно, потому что я готова была угробить ради него всю свою жизнь.

– Конечно, – сказал он.

Я только глупо осклабилась. Не могла удержаться.

– Я не хочу больше здесь болтаться. Мне нужно назад, – сказал Алекс.

Я снова лишилась дыхания.

– Но ведь с Черил ты планировал двухнедельное свадебное путешествие? – спросила я, чувствуя, что тону.

Он наклонился через стол и, взяв меня за руку, проговорил:

– Мы будем вместе. А это главное.

Потом в постели я проделала в несметных подушках брешь для наших голов, обхватила ногами его стальные бедра и сказала:

– Нам надо поговорить об Эде и Черил.

– Ты так считаешь?

– Да, – сказала я. – Хочу прояснить обстановку.

– А нужно ли ее прояснять? – спросил он. Возможно, мне следовало сказать «взять быка за рога», или «посмотреть коню в зубы», или как там говорят.

– Что-то не так? – спросил Алекс. Я не ответила, и он добавил: – Не считая очевидного.

– А что очевидно? – спросила я.

– Ты вышла замуж не за меня. И я женился не на тебе. Это очевидно.

– Ничего страшного, – ответила я и попросила: – Расскажи мне про Черил.

– Что ты хочешь узнать?

– Почему ты влюбился в нее?

– Не знаю. – Он пожал плечами. – Спроси Черил.

– Ее здесь нет, – сказала я.

– Не знаю, – повторил он. – Когда я рядом с Черил, я думаю, что, возможно, Санта-Клаус существует. Вполне возможно, начальнику отдела разработок в «Юниверсал» пришла на ум причуда побеспокоиться о моих интересах. Не исключено, что я – образцовый парень, а не какой-нибудь степфордский пиджак, пустой внутри, как высохшая тыква.

– Ого, – сказала я. – Наверное, тебе ее не хватает.

– Да, – ответил он. – Я подумал, что она – мое спасение. Но это оказалось иллюзией. Санта-Клауса не существует. А начальник отдела разработок в «Юниверсал» думает лишь о фильмах для взрослых, и больше ни о чем.

– А ты – высохшая тыква? – спросила я.

– Не знаю, – ответил он.

– Ты любил Черил? – Я вдруг поверила ему, решила, что он честный.

Он по своему обыкновению думал целую вечность, а потом сказал:

– Не совсем.

– Так что же это было?

– Не знаю, – ответил он, еще немного подумав. – Она вроде как поднимает дух – исправляет все, как надо.

– Так что же… Ты думаешь, что не был бы с нею счастлив?

– Наоборот, – ответил он. – Думаю, что я-то как раз был бы с нею счастлив.

Ой!

– Скажем так, – продолжил Алекс, – я думаю, что она не была бы со мной счастлива. – Небольшая пауза. – Я не хочу делать ее несчастной. Не хочу жить таким образом.

– Понятно, – сказала я. А чуть погодя добавила: – А меня ты разве не можешь сделать несчастной? – Словно мне не хотелось оставаться вне игры в ставках на несчастье.

– Могу. Но это будет совсем по-другому.

– Почему?

– Потому что, когда наутро после свадьбы я проснулся с Черил, я совершенно ясно осознал: это не то, о чем я мечтал. Это не моя мечта.

Мне хотелось спросить: а это – твоя мечта? Но что-то меня остановило. К тому же он сам сменил тему, наклонившись и покрыв поцелуями мой живот.

После акта любви Алекс повернулся ко мне спиной и собрался спать. Мне хотелось, чтобы он обнял меня. Мне хотелось, чтобы мы всю ночь лежали, прильнув друг к другу, как ложки.

Я ничего не сказала. Но он услышал меня.

– Я всегда сплю на левом боку, – сказал он. Но дело было не в этом.

Я закрыла глаза. И не могла отвязаться от мысли, что наши тела, когда мы позволяем им, говорят лучше, чем может сознание. Или когда-либо сможет.

Только на следующий день, когда я снова оказалась на своем одиноком лежаке, глядя на ту странную черепашью скалу и не читая книжку, я осознала, что Эда мы вообще не касались.

И вот я лежала там и размышляла о предложении Алекса сократить наше пребывание в «Ла-Посаде» и вернуться в Лос-Анджелес, чтобы встретиться с реальностью. Всякий раз, когда я задумывалась над этим предложением, оно меня коробило. Коробило то, что Алексу хотелось поскорее завершить наш медовый месяц.

Медовый месяц! Я вздрогнула от этого слова. Я напомнила себе, что у нас медовый месяц. Но потом поняла то, что какой-то частью ощущала и так: что наш медовый месяц… несколько нетрадиционен. И все же это медовый месяц. А потом я почувствовала, что не смогу сказать Алексу, как меня ранит его мысль о завершении медового месяца: ведь если он сам не догадался об этом, то и не понял бы, почему она меня ранит.

Потом, сама не знаю почему, я предалась воспоминаниям о времени, когда мне было девять лет и папа взял меня с собой покупать мне пальто. Это был очень редкий и странный случай, и я до сих пор не могу взять в толк, почему он взял меня покупать пальто. Мы пошли в сверхсовременный магазин на Кингс-роуд с чудесными детскими шубками из искусственного меха. Я примерила две – одна была колючего верблюжьего цвета, другая – из потрясного черно-белого жеребка. Я видела, что папе больше нравится верблюжья, но сама хотела жеребка. Хотела, хотела, хотела.

Чем больше папа объяснял мне, почему разумнее выбрать верблюжью, тем больше мне хотелось жеребка. Потом вдруг он сдался – и мне достался жеребок.

Наверное, когда он платил за покупку, у меня возникли первые сомнения: теперь, когда шубка моя, действительно ли я ее хочу? Не тяжело ли будет ее носить? Что скажут подруги? Получалось так, что, когда она стала моей, что-то в ней стало не так.

И мне всегда было не по себе в этой шубке. Всегда. Потом я испытала облегчение, когда выросла из нее и увидела, как ее увозят в Оксфам, – я представляла, как кто-то из бедных детей в Африке голодает и парится в моей несчастной шубке.

Не знаю, почему у меня в голове всплыл тот случай, но он всплыл. Иногда мне кажется, что в верблюжьей шубке я была бы счастливее. Несмотря на то что сама клянчила жеребка. А может быть, именно поэтому.